Kitobni o'qish: «Страницы прошлого листая… Очерки о русских писателях»

© Корнеев А.В., 2023

© ООО «Издательство «Вече», 2023

Несколько слов к читателям

– Вы доктор исторических наук или филологических? – такой вопрос впервые задали мне лет тридцать назад.

– Я историк литературы.

Отклоняя причастность к высокой ученой степени (как будто степень может прибавить знания!), могу сказать: история и литература влекли меня с детства. В восемь лет я услышал рассказ «Загадка Н.Ф.И.» с телеэкрана в исполнении Ираклия Андроникова, и хотя тогда мало что сумел понять, но несколько лет спустя у меня возникла мечта заниматься архивными разысканиями, где соединяются литература и история.

Эта мечта привела меня после окончания школы на филологический факультет – рыться в хронологической пыли архивов и библиотек. В студенческие годы начались мои первые архивные и библиографические разыскания. И продолжаются до сих пор.

Еще на первом курсе я выбрал тему, ставшую позднее курсовой и дипломной работами – творчество забытого русского поэта с двойной немецкой фамилией – Иван Гольц-Миллер, которым написана революционная песня «Как дело измены, как совесть тирана осенняя ночка черна…» – о неудавшемся побеге узника из тюрьмы. Спустя годы продолжавшиеся архивные разыскания привели к поистине фантастическому открытию – поэт-разночинец, участник освободительного движения 1860‑х годов, оказался двоюродным братом великого писателя Льва Толстого – его отец был внебрачным сыном графа Ильи Андреевича Толстого.

Любовь к XIX столетию сопутствует мне всю жизнь. Много лет я пишу о литературе этого века, вспоминая или незаслуженно забытые имена, или неизвестные подробности из жизни знаменитых писателей. Повествуя о том, что знают немногие, я стремлюсь, чтобы мой рассказ не был пресным, а напротив – стал живым и выразительным. Поделиться с другими тем, что знаешь сам, и не засушить материал, рассказать интересно и увлекательно – и открыть неизвестное.

В моей последней научной работе «Осужденный на вечное безбрачие» говорится о младшей дочери Пушкина Наталии и ее муже Михаиле Дубельте. Офицер, затем генерал, награжденный за храбрость золотым оружием, он имел несчастье полюбить дочь поэта. Изучив большое число материалов в архивах Москвы и Петербурга, я постарался разобраться в горестной истории и ответить на вопрос: отчего распалась семья, в которой было трое детей, и отчего приговорен к вечному безбрачию Михаил Дубельт.

Однако не следует забывать о людях, для которых недоступны архивы.

Им адресованы очерки, составившие эту книгу – о писателях XIX века, написанные в разном ключе – и в серьезном, и в юмористическом, но одинаково интересные, не заставляющие скучать и в то же время содержащие большое число малоизвестных фактов.

Сегодня нам трудно представить Пушкина, размышляющего об астрономии или геометрии, электричестве или теории вероятностей, беседующего с изобретателем электромагнитного телеграфа, стоящего на палубе плывущего по Неве или Финскому заливу парохода или редактирующего в своем кабинете на набережной Мойки статью о железных дорогах. Однако факты убедительно свидетельствуют о том, что все эти события действительно происходили.

Яркой и короткой, подобно комете, ненадолго озарившей серое петербургское небо, была жизнь Софьи Дмитриевны Пономаревой, салон которой, возникший в Петербурге в самом начале двадцатых годов XIX столетия, был первым литературным салоном России. Там собирались писатели разных поколений и направлений – от Крылова до выпускников Царскосельского лицея, Баратынского и Рылеева. Не было только Пушкина – он находился вдали от Петербурга, в южной ссылке.

Замысел «Ревизора» Гоголю подарил Пушкин. Во многом оказался похож на Хлестакова Павел Петрович Свиньин – дипломат, журналист, писатель, художник, путешественник, он был любителем прихвастнуть и приврать и потому сделался прототипом героя комедии.

С детских лет мы знаем сказочную поэму о коньке-горбунке. Однако что нам известно об авторе чудесной сказки? Создавший «Конька-Горбунка» в восемнадцать лет, Петр Павлович Ершов прожил долгую жизнь, и хотя не оставлял пера, все же остался в истории литературы как автор сказки, ставшей поистине народной, – такова надпись на его могильном памятнике.

Очерк «Необыкновенная история о том, как поссорился Иван Александрович с Иваном Сергеевичем» рассказывает о конфликте двух знаменитых романистов – мнительный Гончаров заподозрил, что сюжеты его произведений… похищает Тургенев!

Внимательнейшим читателем романа Льва Толстого «Война и мир» был князь Петр Андреевич Вяземский. События, описываемые в романе, не могли оставить его безучастным – ведь князь был не только свидетелем, но и участником описываемых в произведении событий, об этом свидетельствуют сделанные им пометы на полях («Князь Петр Вяземский против графа Льва Толстого»).

«Папаша, кто строил эту дорогу?» На вопрос, известный со школьной скамьи по эпиграфу Некрасова к стихотворению «Железная дорога», дает ответ историческая миниатюра Валентина Пикуля, посвященная подлинному строителю железной дороги, соединившей Петербург и Москву. «Проезжая мимо Любани, каждый заметит, что в сквере станции стоит памятник Павлу Петровичу Мельникову». К сожалению, писатель не обратил внимания на развалины по другую сторону железнодорожного полотна – это были останки храма, построенного Мельниковым как памятник строителям Петербурго-Московской дороги. Автору этих строк довелось первым поднять в печати вопрос о необходимости восстановления храма-памятника и дополнить новеллу Пикуля.

«До сих пор многие думают, что Чехов не испытал большого чувства. Так думал когда-то и я. Теперь же я твердо скажу: испытал! Испытал к Лидии Алексеевне Авиловой». Так писал И.А. Бунин, прочитав воспоминания писательницы Л.А. Авиловой «Чехов в моей жизни». Об этой любви никто не знал, хотя романические отношения продолжались десять лет…

Я назвал героев только нескольких очерков, вошедших в эту книгу. Раскройте ее, и вы узнаете еще много интересного и увлекательного.

А.В. Корнеев

И суша, и моря, и огнь тебе послушны!¹

Внимание к наукам

 
О, сколько нам открытий чудных
Готовит просвещенья дух —
И опыт, сын ошибок трудных,
И гений, парадоксов друг,
И случай, бог изобретатель, —
 

писал А.С. Пушкин. Это стихотворение в свое время высоко оценил президент Академии наук СССР выдающийся физик С.И. Вавилов, назвав «гениальным по своей глубине и значению для ученого» и отметив, что «каждая строка в нем свидетельствует о проникновенном понимании Пушкиным методов научного творчества».

Знаменитый историк литературы академик М.П. Алексеев писал об этом кратком произведении: «Несомненно, что мы имеем здесь дело с попыткой Пушкина дать обобщенное представление о научно-творческом процессе, об условиях, определяющих его успех, о предвидимых и неожиданных результатах научных исканий, о роли закономерностей и случайностей в истории научных открытий. И все же основной, определяющей мыслью всего стихотворения, удивительного по силе лаконизма, является вера в могущество разума, уверенность в том, что грядущие чудные открытия неисчислимы, обеспеченные умом и трудом».

В этих пушкинских строках как в зеркале отразился и глубокий интерес великого поэта к науке, ее развитию и новым открытиям. В высшей степени несправедливо было бы считать, что он интересовался лишь тем, что имело отношение к изящной словесности или искусству. Круг его интересов был поразительно широк. Не случайно друзья Пушкина восторгались его уникальными восприимчивостью и памятью, способными осознать и сохранить все то, что когда-либо попадало в диапазон внимания поэта. «Природа, кроме поэтического таланта, наградила его изумительной памятью и проницательностью, – писал П.А. Плетнев. – Ни одно чтение, ни один разговор, ни одна минута размышления не пропадали для него на целую жизнь».

В рукописных сборниках сохранилось любопытное стихотворение «Цель нашей жизни», приписываемое юному Пушкину и датированное 1814 годом (в том году учащиеся Царскосельского лицея по заданию профессора Н.Ф. Кошанского писали сочинения в прозе или стихах на тему «О цели жизни человеческой»). В стихотворении говорится о могуществе человека и его власти над стихиями:

 
…Природа вся тебе приносит дань:
И суша, и моря, и огнь тебе послушны,
Ты отражаешь гром, ты движешь океан,
Ныряешь в пропасти воздушны.
 

Годы жизни Пушкина были ознаменованы стремительным развитием научной мысли, ее замечательными достижениями в самых различных областях знаний. Все русские журналы того времени регулярно публиковали статьи о новых достижениях науки и техники. Пристальное внимание к наукам – не только гуманитарным, но и точным, и даже к их применению в технике сопутствовало поэту до самой смерти. Начав издавать в последний год жизни журнал «Современник», он уделял значительное внимание публикации на его страницах статей о различных областях знаний.

«Под каким созвездием?..»

Как известно, в Царскосельском лицее не преподавали даже основ астрономии. Далеко не каждый образованный человек того времени мог знать расположение планет Солнечной системы и помнить, что Меркурий близок к Солнцу, а Сатурн отдален от него.

Однако в незавершенном стихотворении, которое принято датировать 1825 годом, Пушкин, размышляя о судьбе лирического героя, писал:

 
Под каким созвездием,
Под какой планетою
Ты родился, юноша?
Ближнего Меркурия
Иль Сатурна дальнего?
 

В альманахе, названном именем музы астрономии – «Урания», вышедшем в преддверии 1826 года, увидела свет остроумная эпиграмма Пушкина:

Движение

 
«Движенья нет», – сказал мудрец брадатый.
Другой смолчал и стал пред ним ходить.
Сильнее бы не мог он возразить.
Хвалили все ответ замысловатый.
Но, господа, забавный случай сей
Другой ответ на память мне приводит:
Ведь каждый день пред нами солнце ходит,
Однако ж прав упрямый Галилей.
 

Столетие спустя в научном журнале «Мироведение» астроном Н. Кузнецов посвятил статью, озаглавленную «Вечерняя звезда в одном стихотворении Пушкина», пушкинской элегии, начинавшейся строками:

 
Редеет облаков летучая гряда.
Звезда печальная, вечерняя звезда,
Твой луч осеребрил увядшие равнины…
 

Поэт принимает вечернюю звезду за «знакомое светило» – Венеру, которая напомнила ему о пребывании в Крыму:

 
Я помню твой восход, знакомое светило,
Над мирною страной, где все так сердцу мило,
Где стройны тополи в долинах вознеслись,
Где дремлет нежный мирт и темный кипарис,
И сладостно шумят полуденные волны.
 

Как установил астроном, Пушкин ошибался: в имении Каменка будущего декабриста В.Л. Давыдова, где была написана элегия «Редеет облаков летучая гряда…», он не мог видеть на вечернем небе Венеру – она восходила над горизонтом там лишь в три часа ночи. Внимание поэта привлек Юпитер или Сатурн. «Таким образом, – заключает Н. Кузнецов в своей статье, – Пушкин хотя и ошибся, приняв одну из этих планет (вероятно, Юпитер, как более яркую) за Венеру, но все же проявил незаурядную наблюдательность, признав в случайно проглянувшей из-за облаков звезде планету».

«Вдохновение нужно в геометрии…»

Вспомнив изречение знаменитого французского математика и физика Б. Паскаля «Все, что превышает геометрию, превышает нас», Пушкин замечает: «Вдохновение нужно в геометрии, как и в поэзии». Незадолго до того, как эти пушкинские строки были напечатаны в альманахе «Северные цветы», вышедшем в Петербурге накануне 1828 года, в Казанском университете профессор Н.И. Лобачевский произнес речь (по сути дела научный доклад) о воображаемой геометрии, которую позднее назовут его именем.

Пушкин не был знаком с Лобачевским. Хотя в сентябре 1833 года, готовясь к написанию «Истории Пугачева», в поездке по пугачевским местам Александр Сергеевич и посетил Казань, но пробыл там лишь три дня и не виделся с великим геометром. (В книге М.С. Колесникова «Лобачевский» (ЖЗЛ) говорится о встрече и беседе Лобачевского с Пушкиным, в которой великий математик рассказывает великому поэту о воображаемой геометрии. Не желая вводить читателей в заблуждение, следует признать, что этот эпизод – авторский вымысел.) Но у них было немало общих знакомых, а поэт И.Е. Великопольский, с которым Пушкин обменивался стихотворными посланиями и который адресовал стихи Лобачевскому, был женат на сестре последнего. Бесспорно, знакомство двух гениев – поэзии и математики состоялось бы и было крайне интересно для обоих, если бы один из них пробыл бы подолее в Казани, где другой возглавлял университет.

Пушкин действительно интересовался геометрией. Об этом свидетельствует его рисунок, датированный 1835 годом, состоящий из геометрических фигур: треугольника, круга, внутри которого четырехугольник, разбитый на три треугольника. Этот рисунок связан со знаменитой задачей древности, названной квадратурой круга, – построить квадрат, равновеликий данному кругу, которую тщетно пытались решить на протяжении многих столетий. Согласно пушкинскому замыслу, найти решение этой задачи стремился ученый монах Бертольд – герой его незавершенной пьесы, названной позднейшими исследователями «Сцены из рыцарских времен» (подробнее о нем будет рассказано ниже).

Новый Калиостро и электромагнитный телеграф

В годы юности Пушкина слово «телеграф» уже знали в России, но означало оно совсем иное, чем мы понимаем теперь. Тогда имелся в виду оптический семафорный телеграф, изобретенный в 90‑е годы ХVIII века одновременно в России И.П. Кулибиным и во Франции Клодом Шаппом. В середине 20‑х годов ХIХ столетия слово «телеграф» получило широкое распространение в нашей стране благодаря журналу «Московский телеграф», который начал выходить в 1825 году и быстро обрел популярность. Однако его издатель Н.А. Полевой, давая название своему журналу, также имел в виду семафорный телеграф – на обложке первого журнального номера была помещена картинка, изображавшая башню с передающим семафорным устройством, стоящую на высоком холме на берегу озера.

Еще в лицее Пушкин узнал имя ученого и изобретателя Павла Львовича Шиллинга, который был дружен с В.А. Жуковским, К.Н. Батюшковым, П.А. Вяземским и другими писателями старшего поколения. Человек энциклопедических знаний и разносторонних интересов, Шиллинг уже при жизни заслужил славу нового Калиостро. Он первым осуществил электрическое взрывание подводных мин, проводил опыты по зажиганию пороха под землей на дальнем расстоянии, а до этого основал первую в России литографию, пробным изданием которой стала поэма «Опасный сосед», написанная Василием Львовичем Пушкиным – дядюшкой Александра Сергеевича.

С этим удивительным человеком познакомился в 1818 году Пушкин. 19 ноября они вместе с Н.И. Гнедичем, В.А. Жуковским, А.И. Тургеневым, будущим декабристом М.С. Луниным ездили в Царское Село, провожая уезжавшего в Италию К.Н. Батюшкова. Знакомство их возобновилось по возвращении Пушкина из ссылки в Петербург. Они встречались у Карамзиных, ездили в Кронштадт.

В конце 1829 года Шиллинг готовится к экспедиции в Восточную Сибирь и Китай. Вместе с ним ехать в дальние края мечтает и поэт:

 
Поедем, я готов; куда бы вы, друзья,
Куда б ни вздумали, готов за вами я
Повсюду следовать…
 

Однако на его просьбу участвовать в экспедиции Николай I отвечает отказом.

Возвратясь из дальних странствий в Петербург в марте 1832 года, Павел Львович продолжил работу над главным изобретением своей жизни. Еще в 1829 году один из его друзей писал: «Шиллинг изобрел новый образ телеграфа. Посредством электрического тока, проводимого по проволокам, растянутым между двумя пунктами, он производит знаки, коих комбинации составляют алфавит, слова, речения и так далее. Это кажется маловажным, но со временем и усовершенствованием оно заменит наши теперешние телеграфы, которые при туманной погоде или когда сон нападает на телеграфщиков, что так же часто, как туманы, делаются немыми».

9 октября 1832 года Шиллинг впервые испытал электромагнитный телеграфный аппарат в действии. Испытание проходило в доме, где жил Павел Львович – в Петербурге на Царицыном лугу, позднее названном Марсовым полем (ныне на этом доме установлена мемориальная доска). Пятикомнатная квартира изобретателя оказалась мала для испытания телеграфа, и Шиллинг нанял весь верхний этаж. Передающий аппарат находился в одном конце здания, в небольшом зале, где собрались приглашенные на испытание, а приемник – в другом, в рабочем кабинете Шиллинга. Протяженность телеграфной линии составляла 10 метров. Первая в мире телеграмма, состоявшая из десяти слов, была передана и принята моментально и точно.

Во время этого испытания Пушкина не было в Петербурге – он находился в Москве (куда ездил в поисках сотрудников и материалов для будущей газеты «Дневник», издание которой не состоялось) и вернулся в середине октября. Однако это вовсе не означает, что он не смог увидеть действие электромагнитного телеграфа. Интерес общества к новому изобретению был настолько велик, что повторные публичные показы работы телеграфа, о которых говорил весь Петербург, не прекращались до рождественских праздников. Ясно, что Пушкин не мог не заинтересоваться новым изобретением, автором которого был его близкий знакомый, тем более учитывая, что Александр Сергеевич готовился издавать газету, в которой наряду с другими известиями предполагалось сообщать и о новостях науки.

Вечный двигатель и электрическая цепь

Другим выдающимся изобретателем того времени был знаменитый физик и будущий академик Б.С. Якоби. В 1834 году в петербургских журналах под интригующим заглавием «Новая машина для беспрерывного кругообращения» появилось сообщение об изобретенном им первом в мире электродвигателе, названном склонными к сенсационным преувеличениям журналистами «электромагнитным реrpetuum mobilе». Пушкин не мог не знать об этом изобретении – хотя бы потому, что Б.С. Якоби был близко знаком с П.Л. Шиллингом, который одним из первых понял колоссальную важность электродвигателя и его значение для будущего.

В 1835 году Александром Сергеевичем была написана оставшаяся незавершенной пьеса, названная позднейшими исследователями «Сцены из рыцарских времен». В ней есть крайне интересный эпизод: разговор бескорыстного искателя истины ученого монаха Бертольда, занимающегося алхимией, и корыстолюбивого коммерсанта Мартына, финансирующего его исследования в надежде, что тот откроет способ делать золото. На вопрос Мартына: «Ну, а если опыт твой удастся, и у тебя будет и золота, и славы довольно, будешь ли ты спокойно наслаждаться жизнью?», Бертольд отвечает: «Займусь еще одним исследованием: мне кажется, есть средства открыть реrpetuum mobilе». (Согласно первоначальному варианту, Бертольд хотел решить знаменитую задачу древности, названную квадратурой круга.)

На полях листка, где написан первоначальный черновой вариант, рукой Пушкина набросаны любопытные рисунки, связанные с замыслом произведения. Один из них, бесспорно, связан с квадратурой круга и состоит из геометрических фигур (о нем мы уже говорили выше). Другой рисунок кажется более загадочным и представляет собой, по описаниям пушкинистов, «нечто вроде частей машины» – рядом пушкинской рукой написано «реrpetuum mobilе».

Загадку этого рисунка раскрыл академик М.П. Алексеев. Как он предположил, загадочный рисунок напоминает модель описанного в журнале электродвигателя, а расходящиеся от рисунка линии представляют собой схематическое изображение возникающих электрических разрядов.

Согласно другой сюжетной линии «Сцен из рыцарских времен», молодой поэт Франц поднимает восстание крестьян и попадает в темницу. Надменный граф Ротенфельд высокопарно заявляет: «Он до тех пор из нее не выйдет, пока стены замка моего не подымутся на воздух и не разлетятся». Однако, как свидетельствует план пьесы, именно так и происходит в дальнейшем. Бертольд, также заточенный в тюрьму, изобретает в заключении порох, от взрыва которого рушатся стены замка и темницы, а граф Ротенфельд погибает, сраженный пулей. Как полагают пушкинисты, под именем Бертольда Пушкин изобразил полулегендарного средневекового ученого Бертольда Шварца, которому предание приписывает изобретение пороха. Быть может, эпизод взрыва замка порохом был подсказан Пушкину тем обстоятельством, что в то время, когда он писал пьесу, его знакомец Шиллинг производил в Петербурге опыты взрыва пороха посредством электричества.

Электричество… Это слово прочно вошло в лексикон людей пушкинской эпохи. Яркой особенностью того времени стало употребление его людьми, весьма отдаленными от техники.

В одной из заметок, составивших большой цикл «Опровержение на критики», Пушкин, анализируя фразу «Я не могу вам позволить начать писать стихи», замечает: «Неужто электрическая сила отрицательной частицы должна пройти сквозь всю эту цепь глаголов и отозваться в существительном». Согласитесь, выражения «электрическая сила», «отрицательная частица», «пройти сквозь цепь», употребленные Пушкиным, вполне характерны для научного труда по электротехнике.

Паровые корабли

Ранее, чем в Европе, пароходы появились в Америке. Их изобретатель Р. Фультон, непонятый и непризнанный Наполеоном, покинул Францию и уехал в Северо-Американские Штаты. Одним из первых европейцев пароходы, плававшие по Гудзону и Миссисипи, увидел дипломат и писатель П.П. Свиньин и описал в своем очерке, напечатанном в 1814 году в журнале «Сын Отечества». Еще в юности Пушкин читал в журналах о строящихся паровых судах и видел на Неве первые пароходы. Правда, само слово «пароход» не сразу вошло в русский язык – сначала его заменяло английское «стимбот». В 1815 году журнал «Сын Отечества» писал: «Мы в нынешнем году увидим, может быть, стимбот, плавающий из Санкт-Петербурга в Кронштадт». В августе того же года на Неве появилось первое паровое судно – паровая машина была вделана в обычный деревянный бот. В том же году пароход «Елизавета» стал совершать рейсы между Петербургом и Кронштадтом.

Постепенно пароходное сообщение прочно вошло в жизнь петербуржцев. Когда Пушкин в 1827 году вернулся в Петербург после семилетнего отсутствия, «паровые корабли», о которых он читал в журналах в михайловской ссылке, во множестве бороздили воды Невы и Финского залива. Современник Пушкина литератор А.В. Никитенко писал в своем дневнике: «Изобретение парохода – одно из чудес нашего века. Стоя на палубе, спокойно сидя в каюте, вы с невероятною быстротою, почти незаметно переноситесь вдаль – так ровен ход судна, до такой степени двигающая его сила подавляет колебание волн. Один только шум колеса, которое быстро вращается под действием пара и как плуг взрывает водную равнину, нарушая тишину».

Другой литератор, Ф.В. Булгарин, в статье «Поездка в Кронштадт 1 мая 1826 года», написанной в форме письма поэту Н.И. Гнедичу, писал: «Догадаетесь ли вы, о чем я думал, стоя на пароходе и прислушиваясь к шуму паровой машины? Кто знает, как высоко поднимутся науки через сто лет, если они будут возвышаться в той же соразмерности, как доселе! Быть может, мои внуки будут на какой-нибудь машине скакать в галоп по волнам из Петербурга в Кронштадт и возвращаться по воздуху. Все это я вправе предполагать, сидя на машине, изобретенной в мое время, будучи отделен железною бляхою от огня, а доскою от воды; на машине, покорившей огнем две противоположные стихии: воду и воздух или ветер! Вот о чем я думал, прислушиваясь к шуму паровой машины».

На смену слову «стимбот» пришли два других, некоторое время употреблявшиеся наравне одно с другим: русское «пароход» и иностранное «пироскаф», встречавшееся в итальянском и французском языках. Оба эти слова можно встретить в дневнике Пушкина – в 20–30 е годы поэт не раз совершал поездки из Петербурга в Кронштадт, провожая знакомых, уезжавших за границу морем. Так, почти одновременно, с разницей в несколько дней, он записывал: «Еду на пироскафе провожать Вьельгорского» и «26 мая был я на пароходе и провожал Мещерских, отправлявшихся в Италию». А вот о каком интересном замысле мы узнаем из письма друга Пушкина П.А. Вяземского: «Смерть как хочется отправиться в Лондон на пироскафе! Вчера мы были у Жуковского и сговорились пуститься на этот европейский набег: Пушкин, Крылов, Грибоедов и я». Но шутливое намерение четырех поэтов отправиться «по балтическим волнам» в столицу Туманного Альбиона не осуществилось…

Слово «пироскаф» встречается у Пушкина и в незавершенном прозаическом отрывке, написанном в 1830 году и начинающемся словами «Участь моя решена. Я женюсь»: «Если мне откажут, думал я, поеду в чужие краи, – и уже воображал себя на пироскафе… Пироскаф тронулся – морской свежий воздух веет мне в лицо; я долго смотрю на убегающий берег».

Пушкин и железные дороги

Вскоре после того, как в России появились первые пароходы, в русском обществе стал оживленно обсуждаться вопрос о необходимости строительства железных дорог, которые соединят важнейшие промышленные и культурные центры страны.

За свою не очень долгую жизнь Пушкин много раз странствовал по необъятным просторам России и испытал все невзгоды российского бездорожья. Он страстно мечтал, что в будущем

 
…Дороги, верно,
У нас изменятся безмерно.
Шоссе Россию здесь и тут,
Соединив, пересекут.
Мосты чугунные чрез воды
Шагнут широкою дугой,
Раздвинем горы, под водой
Пророем дерзостные своды.
 

В тридцатые годы ХIХ века в русском обществе оживленно обсуждался вопрос: стоит ли строить железные дороги в России? В нескольких странах Европы и в Северной Америке они уже существовали. Но приемлемы ли стальные магистрали для России с ее необъятными просторами и суровыми морозами? Их строительство требовало огромных расходов, и было неизвестно, оправдаются ли колоссальные затраты.

Жаркие споры по этому актуальнейшему вопросу начала статья молодого талантливого ученого, профессора физики Петербургского университета Н.П. Щеглова, напечатанная в газете «Северный муравей» в начале 1830 года, которая так и называлась – «О железных дорогах». Такого яркого, решительного, убежденного призыва к строительству железных дорог в страдавшей от бездорожья огромной стране в русской печати еще не появлялось. За статьей Н.П. Щеглова последовали и публикации других авторов в защиту строительства стальных магистралей. Вопрос становился все более актуальным. О железных дорогах читались публичные лекции, в журналах и газетах печатались статьи, издавались книги и брошюры.

Однако находились не только сторонники, но и противники нового вида транспорта. Так в 1835 году вышла статья «Об устроении железных дорог в России». Ее автором был некий Наркиз Отрешков, считавший себя авторитетом в вопросах экономики, посредственный литератор и ловкий предприниматель, близкий к тайной полиции и связанный с реакционными журналистами Ф. Булгариным и Н. Гречем. Благодаря им его статья получила широкий резонанс – сначала она была опубликована в двух номерах издаваемого ими журнала «Сын Отечества и Северный архив», затем была напечатана отдельной брошюрой в типографии Греча и, наконец, в пяти номерах самой читаемой газеты того времени «Северная пчела», издаваемой, опять же, Булгариным и Гречем, появился ее обстоятельнейший и крайне благосклонный разбор.

Не желая прослыть ретроградом, в самом начале статьи автор заявлял: «Я более чем кто-либо признаю важность этого нового способа сообщения; более чем кто-либо благоговею пред оказываемыми им последствиями; одним словом, я пламенный поборник железных дорог. Притом я вполне сознаю полезность улучшения путей сообщения в России, искренно убежден в благотворности имеющих произойти от того последствий. Одним словом, я совершенно уверен, что употребление на этот предмет самых огромных капиталов принесет непосредственную и прямую пользу Отечеству».

Только что объявив себя «пламенным поборником железных дорог», Отрешков вопреки логике сразу же приходил к прямо противоположному суждению, выделив главную мысль статьи курсивом: «С тем вместе не могу не сознать, что предполагаемое ныне на великом пространстве устроение железных дорог в России совершенно невозможно, очевидно бесполезно и крайне невыгодно».

Обосновать свое мнение автор пытался экономическими расчетами, утверждая, что сооружение железной дороги между Петербургом и Москвой принесло бы «ежегодного чистого и непременного убытку до 23 300 000 рублей ассигнациями».

Завершалась статья таким итогом: «Изложив все сие в подробности и с числовыми доказательствами, кажется, можно сказать утвердительно, что устроение железной дороги между С.-Петербургом и Москвою совершенно невозможно, очевидно бесполезно и крайне невыгодно».

Пройдет шесть лет, и Отрешков горько пожалеет о своем категорическом выводе, ставшем достоянием широкой гласности – в начале февраля 1842 года будет опубликован высочайший указ о строительстве железной дороги, призванной соединить две столицы, полностью опровергавший все его доводы.

Неудивительно, что после рекламы самой читаемой газеты на сочинение Отрешкова обратили внимание. Развернутая рецензия в журнале «Библиотека для чтения» носила отрицательный характер и язвительно высмеивала Отрешкова: «Автор, по известным ему причинам, предписал себе бесконечно полезную цель – доказать совершенную невозможность существования железных дорог в России. В брошюре не находим ничего, кроме избитых возражений вечных противников предмета; возгласов, не помешавших ни одной дороге устроиться и приносить пользу; старых умствований тех мужей, которые во всем видят одни препятствия и не имеют ни той деятельности ума, ни той силы гения, которые, встретив преграды, создают вдруг новые пути к успеху, заставляют способы множиться под рукой и со славою преодолевают все сопротивления.

Чтобы доказывать невозможность железной дороги в данной местности, само приличие требует быть практическим инженером и механиком по этой части, видеть все железные дороги в подлиннике, изучить все способы применения их к различным местоположениям, обозреть трудности побежденные и непобежденные, и удостовериться, что за этими пределами нет уже поприща для гения механики, что здесь геркулесовы столбы изобретательности ума человеческого… Автор, без всяких данных опыта и тщательного изучения предмета… сочиняет себе мрачные предчувствия и с удивительною самонадеянностью подвергает их арифметической оценке… Смешно было бы даже опровергать подобные грезы, и если есть чему подивиться, так это важности, с которою почтенная брошюра приступает к вычислениям всех подробностей предмета, известного ей только понаслышке».

* * *

Год спустя после выхода сочинения «Об устроении железных дорог в России», когда А.С. Пушкин издавал журнал «Современник», В.Ф. Одоевский предложил ему для публикации в журнале критическую статью молодого профессора Института корпуса инженеров путей сообщения, энтузиаста технического прогресса М.С. Волкова. Тот высмеивал сочинение Отрешкова и полнейшую некомпетентность автора в вопросах, о которых он брался судить, – суть статьи выражал взятый к ней эпиграф, представлявший строку из басни «Щука и кот» И.А. Крылова: «Беда, коль пироги начнет печи сапожник».

Прочитанная в рукописи статья Волкова была высоко оценена Пушкиным. Он писал Одоевскому: «Статья г. Волкова в самом деле очень замечательна, дельно и умно написана и занимательна для всякого… Статья Волкова писана живо, остро. Отрешков отделан очень смешно…»

Об авторе статьи, которая вызвала живейший интерес Пушкина, следует сказать подробнее. Матвей Степанович Волков (1802–1878) окончил Институт корпуса путей сообщения в 1821 году, как лучший в выпуске был оставлен при институте и через несколько лет стал профессором этого института. Энтузиаст технического прогресса, придававший огромное значение развитию железных дорог, он в 1835–1836 учебном году включил в программу своего курса «Строительное искусство» большой раздел о железных дорогах. Позднее Волков напишет: «По моему мнению, в истории будут отныне две величайшие эпохи преобразования общества: это введение христианства и введение железных дорог». Волков был разносторонним ученым: в 1840‑е гг. он поместил в журнале «Отечественные записки» капитальный труд «О музыкальных гаммах» (интерес к музыке сближал его с В.Ф. Одоевским), а также ряд статей о физиологии человеческого мозга. Уже в ХХ веке он будет назван «замечательным русским экономистом ХIХ века» и «писателем, которому современность до сих пор не воздала должного».

Служебная деятельность Волкова проходила успешно – в 1843 году он был профессором строительного искусства в чине полковника. Подготовив новый курс строительного искусства, он предполагал выпустить его отдельным изданием. Однако назначение печально известного реакционного деятеля графа П.А. Клейнмихеля в августе 1842 г. новым начальником Главного управления путей сообщения помешало этому и привело к конфликту между ними, в результате чего Волков вынужден был подать в отставку.

* * *

Внимательное чтение статьи М.С. Волкова сделало Пушкина участником оживленного спора о железных дорогах России и привело его к ряду интересных соображений, высказанных в том же письме Одоевскому.

Первое суждение касалось экономических проблем: «Дорога (железная) из Москвы в Нижний Новгород еще была бы нужнее дороги из Москвы в Петербург, и мое мнение было бы – с нее и начать…» Высказывая эту мысль, Пушкин понимал, что подобным образом торговый и промышленный центр России – Москва соединилась бы с портом на Волге, где прибывшие по железной дороге грузы могли бы перемещаться на речные суда для дальнейшей перевозки по воде, что значительно ускорило бы их доставку.

Другое соображение Пушкина имело отношение к вопросам условий труда при будущей эксплуатации железных дорог: «Некоторые возражения противу проекта неоспоримы. Например: о заносе снега. Для сего должна быть выдумана новая машина… О высылке народа или о найме работников для сметания снега нечего и думать: это нелепость».

Следует отметить, что техническое приспособление, предназначенное для подобных целей, в то время уже было известно. Так, газета «Северная пчела» 29 июля 1836 года, извещая читателей о строительстве первой железной дороги России, призванной соединить Петербург с Царским Селом и Павловском, сообщала: «Каждая паровая машина будет снабжена снарядом для скалывания с шин намерзнувшего льда вместе с снегом с дороги. Этот снаряд, находящийся перед колесами передней машины, служит и к тому, чтобы устранять с дороги камни и другие предметы, которые могут попасть в шины».

(Поясним, что под «паровой машиной» здесь подразумевался локомотив, который еще совсем недавно в той же газете именовался «cухопутным пароходом», а вскоре на тех же страницах обретет название «паровоз», под которым и получит известность. Так, 25 апреля, сообщая о паровозе, построенном умельцами Черепановыми, «Северная пчела» писала: «У нас есть свои машинисты, на наших заводах строятся сухопутные пароходы». А 30 сентября та же газета напишет: «Немедленно по прибытии паровых машин (locomotives), которые для отличия от водяных пароходов можно было бы назвать паровозами, последуют опыты употребления их».)

Добавим, что название «паровоз» прижилось не сразу. Недаром несколько лет спустя поэт Н.В. Кукольник напишет в «Попутной песне», известной и теперь благодаря чудесной музыке М.И. Глинки:

 
Дым столбом, кипит, дымится пароход…
Веселится и ликует весь народ,
И быстрее, шибче воли,
Поезд мчится в чистом поле.
 

* * *

Но русские зимы, отличавшиеся метелями и обильными снегопадами, для борьбы со снежными заносами требовали, как и писал Пушкин, специальной мощной машины, которая возникнет позднее и получит название «снегоочиститель».

Без малого тридцать лет спустя после написания пушкинского письма Одоевскому, подготавливая его для опубликования в журнале «Русский архив», издатель последнего П.И. Бартенев попросит снабдить публикацию комментарием Ф.В. Чижова – литератора, автора воспоминаний о Н.В. Гоголе, бывшего видным специалистом в вопросах железнодорожного строительства. Чижов будет поражен суждением Пушкина и напишет в комментарии: «Когда Пушкин писал это письмо, железных дорог было еще весьма мало… – и, перечислив существовавшие уже тогда немногочисленные стальные магистрали в разных странах как Европы, так и Америки, подчеркнет: – Снегоочистителя тогда, когда писал Пушкин, не было и в помине, да и теперь он не на всех железных дорогах».

Письмо Пушкина Одоевскому впервые опубликовано в 1864 году; при этом фамилия Отрешкова сокращена до инициала О. по вполне понятной причине: ее обладатель был еще жив – в редакционном примечании он назван «сочинитель нелепой статьи против железных дорог».

* * *

Вполне возможно, что имя профессора Института путей сообщения М.С. Волкова Пушкин слышал и ранее, за несколько лет до чтения его статьи. Дело в том, что в начале 1830‑х годов лекции Волкова слушал молодой инженерный офицер Андрей Иванович Дельвиг (1813–1887) – двоюродный брат поэта, ближайшего друга Пушкина (впоследствии инженер-генерал, главный инспектор частных железных дорог, управляющий Министерством путей сообщения). Александр Сергеевич хорошо знал его, часто встречая в доме лицейского друга, где тот подолгу жил, и относился к нему с большой симпатией.

В своих мемуарах, написанных много десятилетий спустя, воскрешая в памяти дни молодости, А.И. Дельвиг описывает своих товарищей по офицерским классам института, сверстников и сокурсников, таких же молодых инженерных офицеров, их скромный быт и, в частности, игру в карты, приводившую порой к значительным проигрышам – эти воспоминания, воссоздающие атмосферу того времени, могли бы стать прекрасным комментарием к повести Пушкина «Пиковая дама». Изучение этих воспоминаний позволило известному пушкинисту академику М.П. Алексееву сделать вывод о главном герое повести: «Следует, по-видимому, прийти к заключению, что в лице Германа Пушкин изобразил… инженера Корпуса путей сообщения, или, что еще более вероятно, слушателя офицерских классов Института путей сообщения; между прочим, обучавшиеся в этих классах подпоручики и прапорщики имели право жить на частных квартирах и пользовались относительной свободой».

Приходится сожалеть, что Одоевским и Пушкиным осталась незамеченной книга «О железных дорогах», вышедшая в Петербурге через месяц после брошюры Отрешкова и написанная другим молодым профессором Института путей сообщения и энтузиастом технического прогресса, Павлом Петровичем Мельниковым (1804–1880). Не вступая в прямую полемику с Отрешковым, он убедительно доказывал в своей книге целесообразность и полезность нового вида транспорта.

«В 1835 году я издал небольшое сочинение “О железных дорогах”, – напишет Мельников много лет спустя, – первое об этом предмете на русском языке, так что вынужден был придумывать номенклатуру многих технических слов, которые и поныне сохранились в технике инженеров». Так, в частности, им был предложен хорошо известный и теперь не только специалистам термин «стрелка», означающий «устройство на рельсовых путях, служащее для перевода подвижного состава с одного пути на другой».

Забегая вперед, следует сказать: именно Мельникову предстоит в конце 1841 года стать оппонентом Отрешкова и в личной беседе убедить Николая I в возможности и целесообразности сооружения железной дороги, которая свяжет Петербург и Москву, потом быть ее строителем, а затем сделаться первым министром путей сообщения России и приложить много сил для прокладки новых железнодорожных магистралей в родном отечестве.

А потом Мельниковы породнятся с Пушкиными. Сам Павел Петрович Мельников детей не имел. Его любимая племянница Варвара Алексеевна, отец которой, также инженер корпуса путей сообщения, был строителем железной дороги Петербург – Вильно, станет женой сына поэта Григория Александровича Пушкина, Обвенчаются они в старинной церкви в Вильно, где за полтораста лет до этого крестил прадеда поэта Ганнибала Петр I, и будут жить в родовом имении Михайловском.

* * *

В 1836 году, когда Пушкин готовил статью Волкова для публикации в «Современнике», решено было построить первую в России железную дорогу между Петербургом, Царским Селом и Павловском – опыт ее эксплуатации должен был доказать, целесообразно ли строить подобные дороги в России. Возглавил строительство профессор Венского политехнического университета Ф.А. Герстнер, изучавший сооружение железных дорог в Англии. В своей брошюре, имевшей название «О выгодах построения железной дороги из Санкт-Петербурга в Царское Село и Павловск, высочайше привилегированною его императорским величеством компаниею», Герстнер расписывал, какие преимущества и удобства принесет для жителей Петербурга сооружение нового вида транспорта, которое позволит быстро и комфортабельно перенестись из душного города на лоно природы, в живописные дачные места.

Строительство первой в России железной дороги было начато 1 мая 1836 года, а в сентябре уже произведены первые опыты движения между Царским Селом и Павловском. Поначалу оно проводилось на конной тяге, так как доставка паровозов задерживалась. Интересно отметить, что, сообщая об этих поездках, газеты называли поезд «обозом», а вагоны «повозками». Эти поездки производились тогда, когда Пушкин читал рукопись статьи Волкова.

В первых числах января нового, 1837 года лошадей уже сменили паровозы.

* * *

Девять месяцев спустя после гибели Пушкина – 30 октября 1837 года (по старому стилю) – была открыта железная дорога между Петербургом, Царским Селом и Павловском. Составлявшая немногим более 20 километров, это была самая первая стальная магистраль в необъятной России.

В ее торжественном открытии приняли участие приглашенные сановники, дипломаты, ученые, писатели, художники. Не приходится сомневаться, что в их числе был бы и первый поэт России, если бы дожил до этого события. В 12 часов 30 минут поезд, которым управлял сам Герстнер, отошел от платформы Петербургской станции и преодолел расстояние до Царского Села в 21,5 версты за 35 минут, встреченный громкими аплодисментами и приветственными возгласами. После торжественного банкета поезд, который по-прежнему вел Герстнер, отправился в обратный путь и прошел его за 27 минут, развивая на отдельных участках небывалую по тем временам скорость.

«Шестьдесят верст в час – страшно подумать! По версте за минуту! – с восторгом писал корреспондент газеты “Санкт-Петербургские ведомости”, также принимавший участие в поездке. – Между тем вы сидите спокойно, вы не замечаете этой быстроты, ужасающей воображение, только ветер свистит, только конь пышет огненною пеною, оставляя за собою белое облако пара. Какая же сила несет все эти огромные экипажи с быстротою ветра в пустыне; какая сила уничтожает пространство, поглощает время? Эта сила – ум человеческий!»

А вот как описывал свое впечатление о поездке по первой железной дороге писатель И.Т. Калашников: «Часто езжу я в Царское Село, где мой сын учится в лицее, по железной дороге. Удивительное изобретение! Представьте 12 экипажей, из которых каждый соединен из трех карет – больших восьмиместных. Таким образом, в каждом экипаже сидит 24 человека, а во всех – 288 человек. Вся эта страшная масса – этот сухопутный корабль – летит до Царского Села (20 верст) едва полчаса. Вы едва успеваете сесть – уже на месте! Между тем огненный конь пускает клубами дым, который расстилается величественным бесконечным флюгером. В ночное время этот дым освещается пламенем машины, и часто сыплются искры. Удивительная картина! Никак не можешь к ней привыкнуть – совершенное волшебство!»

Приходится горько сожалеть о том, что Пушкину не суждено было увидеть это чудо технического прогресса, которым так восхищались его современники, и воспеть его в стихах. Это сделал позднее его друг П.А. Вяземский:

 
Сказку быль опередила
В наши опытные дни:
Огнедышащая сила
Силам адовым сродни,
Нас уносит беспрерывно
Сквозь ущелья и леса,
Совершая с нами дивно
Баснословья чудеса.
И меня мчит ночью темной
Змий – не змий и конь – не конь,
Зверь чудовищно огромный,
Весь он пар и весь огонь.
Он летит неукротимо.
Пролетит – и нет следа.
И как тени мчатся мимо
Горы, села, города.
От него как от пожара
Ночь вся заревом горит,
И сквозь мглу как Божья кара
Громоносный он летит.
Зверю бесконечной раскаленной снедью
Раскаленный уголь дан.
Грудь его обита медью,
Голова – кипучий чан.
Род кометы быстротечной
По пространностям земным,
Хвост его многоколечный
Длинно тянется за ним…
 

Всего несколько месяцев не дожил Пушкин до открытия первой железной дороги в России. Однако до последних дней жизни он продолжал интересоваться новым видом транспорта, предвидя его великое будущее. Вечером, накануне роковой дуэли, Александр Сергеевич просил П.А. Вяземского написать их общему знакомому – талантливому популяризатору науки П.Б. Козловскому, интереснейшая статья которого о теории вероятностей незадолго до этого была опубликована в «Современнике», и поторопить его с присылкой новой статьи для журнала. Называлась эта статья так: «Краткое начертание теории паровых машин».

Загадка «сказки о золотом петушке»

Из всех пушкинских творений едва ли не самое загадочное – «Сказка о золотом петушке». Даже происхождение ее сюжета долгое время оставалось загадкой. Напрасно было бы искать среди богатейшего разноцветья народных сказок такую, которая хотя бы отдаленно напоминала написанную Пушкиным. И хотя, как и положено в русских сказках, действие ее происходит

 
Негде, в тридевятом царстве,
В тридесятом государстве,
 

а среди ее героев есть и царь, и его сыновья-царевичи, других ее персонажей – мудреца-кудесника звездочета, и таинственную обитательницу шелкового шатра Шамаханскую царицу – скорее можно было бы встретить в своде восточных сказок «Тысячи и одной ночи». Однако и там мы не найдем мотивов, которые указывали бы на связь с небылицей о золотом петушке.

Только столетие спустя после создания пушкинской сказки удалось установить источник ее сюжета. Это посчастливилось сделать Анне Ахматовой. Оказывается, в основу своей небылицы Пушкин положил «Легенду об арабском звездочете» своего современника – американского писателя Вашингтона Ирвинга (1783–1859), вошедшую в его книгу «Альгамбра». Так звучно и красиво назывался старинный замок – крепость-дворец в испанском городе Гранаде, воздвигнутый в ХIII – ХIV веках, когда в стране властвовали мавры. Спустя столетия Ирвинг, путешествуя по Испании и описывая странствия в своей книге, включил в нее и связанные с замком Альгамброй древние предания. Изданная в 1832 году на французском языке в Париже, эта книга была в пушкинской библиотеке.

Герой легенды – мавританский султан Абен-Габуз провел жизнь в нападениях на соседние государства, а состарившись и одряхлев, возжаждал покоя. Однако столь желанного отдыха ему получить не удалось – теперь уже правители сопредельных стран нападали на него. На помощь султану пришел арабский звездочет, много странствовавший по свету и видевший в Египте чудо, о котором он и поведал престарелому владыке. На горе, возвышающейся над неким городом, стоит баран, а на нем петушок – оба из литой меди – и вращаются на одной оси. Всякий раз, когда городу угрожает опасность, баран поворачивается в сторону неприятеля, петушок кричит, предупреждая жителей об опасности и указывая, откуда она грозит. А для султана астролог изготовляет волшебного медного всадника, указывающего своим копьем в сторону приближающегося вражеского войска. Султан одерживает много побед, но затем сам терпит поражение, оказавшись во власти чар прекрасной готской принцессы, из-за которой и возникает у него спор со звездочетом…

Как выяснилось позднее, в основу изложенной Ирвингом арабской легенды легли предания о великом древнеримском поэте Вергилии, за которым молва упрочила славу мага и чародея. Легенды гласят, что Вергилий воздвиг в Риме роскошный дворец, где были установлены статуи, олицетворявшие все области, подвластные Риму, каждая с деревянным колоколом в руке. Когда в какой-нибудь из областей возникало возмущение, тотчас соответствующая статуя начинала звонить в колокол. Тогда же на вершине дворца появлялся медный всадник и, потрясая копьем, оборачивался в ту сторону, откуда грозила беда…

Богатейшая фантазия Пушкина искусно преобразила старинные легенды, создавая лукавую и причудливую небылицу о золотом петушке. Ее главным персонажем вместо мавританского султана сделался царь Дадон. Не случайно поэт назвал царя этим именем: слово «дадон» означает «неуклюжий, нескладный, несуразный человек»; оно встречается в народной речи и вошло в «Толковый словарь» В.И. Даля. Дадоном назвал Пушкин и злого, жестокого царя-деспота в сказочной поэме «Бова», написанной им еще в лицее:

 
Царь Дадон со славой царствовал
В Светомире, славном городе.
Царь Дадон венец со скипетром
Не прямой достал дорогою,
Но убив царя законного.
 

В «Сказке о золотом петушке» царь Дадон изображен ярко и колоритно. Саркастически именуемый «славным», а на деле ленивый и скудоумный, он проводит все время в сладостной дремоте, а с подданными разговаривает зевая.

Монарх, дремлющий на троне! Подобный сатирический образ встречается порой в произведениях русской литературы на рубеже ХVIII и ХIХ столетий.

 
Но есть безумцы и средь трона:
Сидят и царствуют дремля, —
 

писал Г.Р. Державин в первоначальной редакции оды «Властителям и судиям».

В «Путешествии из Петербурга в Москву» А.Н. Радищев с негодованием вывел на суд потомков самодержца, зевающего на троне, описанном в аллегорическом сне. А сатирик начала ХIХ века С.Н. Марин написал басню «Трон и постеля», которая завершается многозначительной строкой:

 
Но часто трон царям постелею бывает.
 

Самый загадочный из всех персонажей пушкинской сказки – Шамаханская царица. Почему именно так назвал свою героиню поэт?

Шамаха или Шемаха – древний город в современном Азербайджане, в прошлом столица Ширванского государства, а затем Шемаханского ханства. Издавна Шемаха славилась производством шелка. Современником ее присоединения к России в 1820 году был Пушкин. Однако, как полагают литературоведы, наименование восточной красавицы могло быть подсказано ему и другим источником.

Незадолго до создания «Сказки о золотом петушке» Пушкин получил от другого поэта, Павла Катенина, только что вышедшую из печати сказочную поэму последнего «Княжна Милуша», в которой мы встречаем и царицу Шемахи. Герой поэмы – русский витязь Всеслав, странствуя подобно пушкинскому Руслану в поисках своей невесты, также похищенной во время брачного пира колдуньей, помогает воинственной красавице Зюльфире обрести законную власть над Шамаханским царством.

…Как мы убедились, все персонажи пушкинской небылицы имели своих предшественников. Но где же найти прототип ее заглавного «героя» – золотого петушка? В «Легенде об арабском звездочете» Ирвинга упомянут петушок, но не золотой, а медный. А в русских народных сказках встречаются золотые и конь, и свинка, и котик – только не петушок.

Золотого петуха мы находим в основательно забытой сказочной повести немецкого писателя последней четверти ХVIII столетия Фридриха Максимилиана Клингера (1752–1831). В молодости бывший другом Гете, он переселился в 1780 году в Россию и стался в ней навсегда. Уже в ХIХ веке с ним были знакомы Н.М. Карамзин, И.И. Дмитриев, В.А. Жуковский, А.И. Тургенев, П.А. Вяземский. Лицейский друг Пушкина В.К. Кюхельбекер, путешествуя в 1820 году по Европе, привез Гете письмо от Клингера.

Как предположил академик М.П. Алексеев, Пушкин, знакомый с произведениями Клингера, мог знать и его «Историю о золотом петухе». Она была написана в 1783 году, вскоре после переезда автора в Россию. В некоей сказочной стране трон занимал бездумный и ленивый король; управляли же государством придворные во главе с властной и капризной королевой. Однако страна процветала, поскольку государыня имела своего покровителя – золотого петуха. Для него в королевском дворце были отведены покои, охраняемые стражей. Никто не видел этого петуха, но все знали о нем – защитнике королевства от внешних и внутренних врагов.

Перья у петуха были золотые, гребешок красный, а лапки серебряные. Один лишь недостаток портил его красоту – огромное перо мышиного цвета спускалось с гребня на клюв. От этого пера и зависело благополучие страны. Не ведая об этом, дочь короля юная принцесса Роза и влюбленный в нее паж проникают в дворцовые покои, где находился петух, и похищают его перо. Это открывает дорогу в королевство чужестранным завоевателям…

Неизвестно, как бы сложилась судьба Дадонова государства и самого царя Дадона, если бы на помощь к нему не пришел кудесник-звездочет, подаривший ему верного стража – волшебного золотого петушка. И теперь Дадон может упиваться покоем, отдыхая от ратных дел и повседневных забот, повелевать, возлежа на пуховой перине. Исполнилось его заветное желание, воплотившееся в крике петушка:

 
Царствуй, лежа на боку!
 

И невдомек скудоумному царю, что в этом возгласе кроется злая насмешка над ним – ведь петушок кричит так вовсе не тогда, когда безмятежие ничем не нарушается, а как раз тогда, когда желанному спокойствию угрожает опасность, и обленившийся властитель поневоле должен пробуждаться от сладостной дремоты и выполнять указания золотого петушка – ставленника кудесника, по существу говоря, осуществлять повеления мудреца.

В благодарность царь обещает звездочету исполнить первое же его желание как свое собственное. Обещание действительно щедрое: ведь до сих пор Дадон не выполнял ничьих желаний – напротив, выполнялись только его прихоти!

Однако недолго довелось царю наслаждаться покоем. Однажды войско во главе со старшим сыном, устремившееся по зову петушка на восток, навстречу неведомому противнику, бесследно исчезает:

 
Вот проходит восемь дней,
А от войска нет вестей:
Было ль, не было ль сраженья, —
Нет Дадону донесенья.
 

Вновь кричит петушок, и встревоженный царь посылает на восток новую рать, возглавляемую теперь уже младшим сыном:

 
Сына он теперь меньшого
Шлет на выручку большого.
Петушок опять утих.
Снова вести нет от них,
Снова восемь дней проходят…
 

Когда в третий раз верный страж призывает Дадона царствовать, лежа на боку, царь вынужден расстаться с пуховой постелью и сам вести рать на выручку сыновьям:

 
Войска идут день и ночь,
Им становится невмочь.
Ни побоища, ни стана,
Ни надгробного кургана
Не встречает царь Дадон.
«Что за чудо?» – мыслит он.
Вот осьмой уж день проходит…
 

Восемь дней идут навстречу неведомой опасности войска Дадоновых сыновей и самого царя Дадона. Трижды повторяется в сказке число восемь, обретая какое-то особенное, таинственное значение…

Долгое время для пушкинистов был загадкой найденный среди бумаг поэта незавершенный стихотворный фрагмент, представлявший собой очаровательную поэтическую миниатюру:

 
Царь увидел пред собою
Столик с шахматной доскою.
Вот на шахматную доску
Рать солдатиков из воску
Он поставил в стройный ряд.
Грозно куколки сидят,
Подбоченясь на лошадках,
В коленкоровых перчатках,
В оперенных шишачках,
С палашами на плечах.
 

Анна Ахматова установила, что этот незавершенный отрывок должен был войти в «Сказку о золотом петушке». Он напоминает один из эпизодов «Легенды об арабском звездочете» Ирвинга, в котором султан увидел шахматную доску с фигурками – магическими изображениями вражеских воинов. При прикосновении волшебного жезла они или обращались в бегство, или начинали сражаться друг с другом. То же самое происходило и наяву с вражеским войском.

Пушкин отказался от этого эпизода в своей сказке: он слишком усложнял ее сюжет. Однако «шахматный» мотив в небылице все же остался. Как установил пушкинист В.С. Непомнящий, восемь дней походов царя Дадона и его сыновей – это восемь шахматных клеток – такова протяженность шахматной доски, на которой развертывается сражение. И не подозревает Дадон, что он всего лишь фигурка в шахматной партии, искусно разыгранный звездочетом и Шамаханской царицей.

Движимый волей мудреца, царь вместе с войском повторяет путь пропавших сыновей, чтобы найти их убитыми возле таинственного шатра, скрытого в горном ущелье. Пространство возле шатра сделалось полем битвы, в которой погибли и оба царевича, и все их ратники.

 
Вдруг шатер
Распахнулся… и девица
Шамаханская царица,
Вся сияя, как заря,
Тихо встретила царя.
 

Таинственная обитательница шелкового шатра внезапно появляется перед изумленным Дадоном. Лицом к лицу встречается царь Дадон с Шамаханской царицей, даже не подозревая, что она и есть тот враг, против которого направлял его с войском золотой петушок. Оружие лучезарной незнакомки – ее ослепительная красота. Ранее она пленила своими чарами обоих царевичей, заставив их в братоубийственном поединке поразить друг друга, а теперь легко покоряет самого Дадона:

 
Как пред солнцем птица ночи
Царь умолк, ей глядя в очи,
И забыл он перед ней
Смерть обоих сыновей.
И она перед Дадоном
Улыбнулась – и с поклоном
Его за руку взяла
И в шатер свой увела.
 

Далее ясноокая красавица окончательно очаровывает старого царя, полностью подчиняя его своей воле – и без сражений завоевывает и его самого, и все его царство.

…После недельного пиршества Дадон вместе с очаровательной прелестницей отправляется в обратный путь в свое государство. И не догадывается одурманенный ее чарами царь, что он по-прежнему всего лишь жалкая фигурка в шахматной партии, которая все еще продолжается, только теперь им движет воля иноземной царицы. Дадон безмерно счастлив – как он полагает, поход завершился крайне успешно: вместо неведомого врага, против которого посылал его с войском петушок, царь повстречал красавицу-царицу, благосклонно принявшую предложение стать царицей и в его государстве. Привыкнувший к всеобщему рабскому повиновению, он испытывает неизведанное наслаждение, сам повинуясь ей во всем и исполняя все ее прихоти.

Шамаханская царица предстает подлинной победительницей, триумфально въезжая на колеснице вместе с порабощенным ею Дадоном в его столицу. Что для нее все ратные силы дряхлого царя! Они оказались беспомощны против всепобеждающей красоты! Отныне молодой царице принадлежит власть как над самим Дадоном, так и над всем его царством. Можно представить, что теперь она будет повелевать государством – ему останется лишь исполнять ее приказания. Полностью избавиться от всех государственных тягот и забот – это ли не заветная мечта «славного» царя Дадона!

Однако все планы нарушает появление звездочета. Напомнив о царском обещании исполнить его желание как свое собственное, он просит подарить ему Шамаханскую царицу. Мудрец, незримо правящий государством Дадона, видит в царице опасную соперницу, желающую взять власть в свои руки.

Напрасно Дадон пытается отговорить кудесника, предлагая ему взамен

 
Хоть казну, хоть чин боярский,
Хоть коня с конюшни царской,
Хоть полцарства моего.
 

Однако мудрецу не нужно полцарства – он и так с помощью золотого петушка управляет всем царством. Поэтому звездочет настаивает на своем. «Но с царями плохо вздорить», – замечает Пушкин в первоначальном варианте сказки. Понимая, что такие слова никогда не будут пропущены цензурой, поэт заменил их другими:

 
Ни с иным накладно вздорить.
 

Нарушение торжественного обещания не остается безнаказанным – следом за мудрецом, погибшим от руки Дадона, бездыханным падает и сам царь. А Шамаханская девица, не успевшая взойти на престол Дадонова государства и дождаться провозглашения ее царицей, исчезает.

Лукавую и затейливую небылицу Пушкин завершил многозначительной концовкой, также запрещенной цензурой при первой ее публикации:

 
Сказка ложь, да в ней намек —
Добрым молодцам урок.
 

Какой же тайный смысл вкладывал в свое творение поэт и на что намекал «добрым молодцам» – читателям?

«Сказка о золотом петушке» писалась осенью 1834 года – последней в жизни Пушкина Болдинской осенью. Вопреки обыкновению, ему не работалось в болдинском уединении. Вдохновение словно избегало его.

Незадолго до этого тайной полицией было вскрыто одно из писем поэта, адресованных жене. Внимание жандармов привлекли пронизанные горькой иронией строки: «Видел я трех царей: первый велел снять с меня картуз и пожурил за это мою няньку; второй меня не жаловал; третий хоть и упек меня в камер-пажи под старость лет, но променять его на четвертого не желаю: от добра добра не ищут».

Пушкину довелось видеть Павла I и двух его сыновей: Александра I и Николая I (совсем как в сказке, где действует царь Дадон и двое царевичей).

Первый из них оставил по себе печальную память как о деспоте и самодуре. Таким он предстал и при мимолетной встрече с Пушкиным: царь приказал снять картуз с головы ребенка, которому не было еще и года – перед самодержцем должны обнажать головы все!

Второй начал царствовать, переступив через труп своего отца. Так мог поступить и любой из сыновей Дадона, плененных чарами Шамаханской девицы и убивших друг друга – под воздействием этих чар царевич не остановился бы и перед тем, чтобы поднять меч на собственного отца и вступить на освободившийся престол самому вместе с красавицей-царицей… В последние годы своего царствования бездеятельный и слабовольный Александр I, как и Дадон, любой ценой жаждал покоя.

Третий из царей, Николай I, объявил, что предоставляет Пушкину свободу. Он обещал, что сам будет цензором первого поэта России. «Эта милость поставила Пушкина в самое затруднительное положение», – писал позднее В.А. Жуковский. Царская цензура оказалась гораздо более тягостной, чем обычная. Пять лет пролежал под спудом «Борис Годунов», прежде чем поэту удалось напечатать трагедию. Целый ряд пушкинских творений, в том числе «Медный всадник», представленных на высочайшее рассмотрение, так и не увидел свет при жизни автора.

Обещанной свободы не было. Даже возможности свободно передвигаться по стране Пушкин был лишен – о каждой своей поездке в Москву или деревню он должен был ставить в известность шефа жандармов графа А.Х. Бенкендорфа. О путешествии первого поэта России за границу не приходилось даже мечтать. Его письма вскрывались и прочитывались. Что же касается еще одной царской милости, пожалования придворного звания камер-юнкера, то она оскорбила Пушкина до глубины души.

Создавая свою лукавую небылицу, поэт давал понять, что и царя может постигнуть заслуженная кара за нарушение собственного обещания. Пушкину не довелось дожить до окончания царствования Николая I, который, подобно сказочному Дадону, много лет «наносил обиды смело» другим государствам, а затем втянул Россию в Крымскую войну и проиграл ее.

«Вы дядя мой и на Парнасе!»

«В письме вашем вы назвали меня братом, но я не осмелился назвать вас этим именем, слишком для меня лестным.

 
Я не совсем еще рассудок потерял,
От рифм бахических шатаясь на Пегасе!
Я знаю сам себя, хоть рад, хотя не рад,
Нет, нет, вы мне совсем не брат,
Вы дядя мой и на Парнасе».
 

Так писал в конце 1816 года Александр Пушкин своему дяде Пушкину Василию Львовичу.

С Василием Пушкиным связано детство Пушкина Александра. Дядя был первым стихотворцем, которого узнал Саша. Литературная атмосфера, приносимая в дом брата, чтение вслух стихов (в том числе собственных), которые Саша Пушкин заучил наизусть, совместная поездка в Петербург, поступление в Лицей – все это неотделимо от Василия Львовича. Юный племянник гордился дядюшкой – в свое время известным поэтом. Он скромно отклонил лестное звание, когда тот в письме назвал его «братом по Аполлону».

В пятой главе пушкинского романа «Евгений Онегин» в числе гостей, съехавшихся на именины Татьяны Лариной, появляется и персонаж, которого так характеризует автор:

 
Мой брат двоюродный Буянов
В пуху, в картузе с козырьком.
(Как вам, конечно, он знаком.)
 

Иной наивный читатель вправе удивиться – неужели у Пушкина был двоюродный брат со столь забавной фамилией? Читатель дотошный, обратившись к пушкинским примечаниям, сможет прочесть:

 
Буянов, мой сосед…
Пришел ко мне вчера с небритыми усами,
Растрепанный, в пуху, в картузе с козырьком.
 

(«Опасный сосед»)

Читателям того времени пушкинское примечание было понятно. Однако для читателей сегодняшних оно нуждается в комментариях.

Буянов – герой шуточной поэмы «Опасный сосед», написанной Василием Львовичем Пушкиным, что и позволило автору «Евгения Онегина» назвать Буянова двоюродным братом. Эта поэма была хорошо знакома в ХIХ веке, хотя вследствие фривольного содержания она распространялась в многочисленных списках и была впервые полностью опубликована в России только в следующем столетии. Буянов – колоритнейший персонаж, пьяница и скандалист, предшественник гоголевского Ноздрева, завлекает героя поэмы, от чьего имени ведется повествование, в дом к веселым девицам, откуда тому приходится спасаться бегством, расставшись впопыхах с часами и кошельком.

* * *

Однако следует рассказать об авторе поэмы подробнее.

Василий Львович Пушкин (1766–1830) получил хорошее домашнее образование – знание европейских языков (французским владел в совершенстве), большая начитанность, способность декламации. В 25 лет он поступил в лейб-гвардии Измайловский полк. Но служба его не привлекала и, выйдя в 1797 году в отставку, переселяется в Москву.

Иван Иванович Дмитриев стал литературным наставником Василия Львовича. Восхищаясь прекрасными стихами Дмитриева и Карамзина, Василий Пушкин обращался к ним:

 
И я хочу греметь на лире!
Лечу ко славе я, ваш дух во мне горит.
И я известен буду в мире!
О радость, о восторг – и я… и я пиит!
 

В стихах самого Василия Львовича – «К камину», «Вечер», «К лире» – воспевался идеал тихой и скромной жизни.

Значительнейшим событием в жизни нашего героя стало путешествие за границу – по примеру высоко чтимого им Карамзина: в Германию, Францию и Англию. В Париже он посещает литературные салоны, музеи, театры, берет уроки декламации у знаменитого трагика Тальма, приобретает ценную библиотеку, печатает переводы на французский язык четырех русских народных песен.

О пребывании Василия Львовича в столице Франции говорится в его письме Н.М. Карамзину, тогда же напечатанном в журнале «Вестник Европы»: «Желание мое исполнилось, любезный Николай Михайлович, я в Париже и живу приятно и весело. Каждый день вижу что-нибудь новое и каждый день наслаждаюсь… Вы знаете мою страсть к спектаклям и можете вообразить, с каким удовольствием бываю в парижских…» Довольно кратко Василий Львович говорит об аудиенции у Наполеона, тогда еще не императора, а первого консула: «Мы были в Сен-Клу представлены первому консулу. Физиономия его приятна, глаза полны огня – он говорит складно и вежлив. Аудиенция продолжалась около получаса».

«Парижем от него так и веяло, – не без юмора вспоминал П.А. Вяземский о возвращении приятеля из дальних странствий. – Одет он был с парижской иголочки с головы до ног… В простодушном самохвальстве давал он дамам обнюхивать свою голову».

Восторженные рассказы о заграничном вояже не прекращались до конца жизни. Восхищение было столь велико, что побудило Дмитриева написать от имени путешественника шутливую поэму «Путешествие NN в Париж и Лондон, написанное за три дня до путешествия» (указание «за три дня» было мистификацией, предназначенной усилить комический эффект – уже в наше время было принято всерьез и отмечено в издании сочинений В.Л. Пушкина).

В поэме от имени новоявленного путешественника описывались подробности вояжа:

 
Друзья! Сестрицы! – я в Париже!
Я начал жить, а не дышать!
Садитесь вы друг к другу ближе
Мой маленький журнал читать!
Я был в Лицее, в Пантеоне,
У Бонапарта на поклоне.
Стоял близехонько к нему,
Не веря счастью моему.
Все тропки знаю булеваров,
Все магазины новых мод.
Как весело! Какой народ!
Как счастлив я! итак, простите!
Простите, милые! и ждите
Из области наук, искусств
Вы с первой почтой продолженья
Истории без украшенья
Идей моих и чувств.
 

Покидая Лондон, путешественник предчувствует восторг, какой он вызовет, появившись в Москве одетым по последней заграничной моде:

 
Сегодня на корабль отдам
Все, все мои приобретенья
В двух знаменитейших странах!
Я вне себя от восхищенья!
В каких явлюсь я сапогах!
Какие фраки! панталоны!
Всему новейшие фасоны!
 

* * *

Добродушие и общительность Василия Львовича определили широкий круг его литературных и светских знакомств. Предметом дружеских насмешек были щегольство, страсть декламировать стихи (особенно собственные), экзальтированность поведения. Он непременный участник празднеств, вечеров, домашних спектаклей, для которых сочинял стихи и небольшие сценки.

В шутливом стихотворении «Люблю и не люблю» Василий Львович создал свой портрет:

 
Люблю я многое, конечно,
Люблю с друзьями я шутить,
Люблю любить я их сердечно,
Люблю шампанское я пить,
Люблю читать мои посланья,
Люблю я слушать и других,
Люблю я модные собранья,
Люблю красавиц молодых…
 
 
Люблю по моде одеваться
И в обществах приятных быть,
Люблю любезным я казаться,
Расина наизусть твердить,
Люблю Державина творенья,
Люблю я «Модную жену»,
Люблю для сердца утешенья
Хвалу я петь Карамзину.
 
 
В собраньях не люблю нахалов,
Подагрой не люблю страдать,
Я глупых не люблю журналов,
Я в карты не люблю играть.
 

* * *

Прием Василия Львовича в литературное общество «Арзамас» составил видную страницу в его истории. Доверчивого и легковерного поэта уверили, что «Арзамас» представляет собой нечто вроде литературного масонства и вступление в него сопровождается тяжелыми испытаниями, которые надлежит пройти.

Его облачили в роскошный хитон, черным платком завязали глаза, вручили посох странника и по крутой винтовой лестнице повели вниз. Под ноги ему летели хлопушки, но он бесстрашно шел вперед. Шествие с завязанными глазами символизировало блуждание читателей в лабиринтах бездарных творений «беседчиков», а сошествие вниз – погружение в бездну безвкусия и бессмыслицы.

Потом Василий Львович был завален шубами – у всех на памяти была ирои-комическая поэма Шаховского «Расхищенные шубы», над которой потешались арзамасцы. Однако испытания Пушкина на этом не кончились. Повязка спала с его глаз, и он увидел перед собой безобразное чучело с надписью на груди: «Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй», представлявшее собой фразу из «Телемахиды» Тредиаковского. Оно знаменовало дурной вкус сухопутного адмирала Шишкова, а вместе с тем напоминало о запрещенной книге А.Н. Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву», к которой было взято эпиграфом.

Василию Львовичу предстояло поразить чудище стрелой. Отважно взял он лук, натянул тетиву, стрела зазвенела и чучело упало. Вместе с ним упал и сам Василий Львович – от неожиданности: одновременно с другим раздался выстрел из пистолета. Затем он облобызал лиру и сову – символы славы и мудрости – и принял истинный символ «Арзамаса» – гуся.

* * *

Еще в 1812 году Василий Львович задумал издать свои произведения, рассыпанные по различным журналам и альманахам, отдельной книгой. Однако прошло более десяти лет, пока это намерение не было претворено в жизнь – в значительной степени благодаря заботам деятельного П.А. Плетнева. Подробности того, как оно воплощалось, мы узнаем из письма, не без юмора написанного им Вяземскому 6 января 1822 года: «Я обязан писать вам о деле занимательном – я должен дать вам отчет о ходе издания стихотворений того,

 
Кто нам «Опасного соседа»
Искусным написал пером —
Кого завидным мне венком
И Арзамасская беседа
Не отказалась наградить —
Дороже славы стихотворной —
И кто теперь, судьбе покорный,
Не покидая свой диван,
Глядит с подагрой выписною,
Как подают ему стакан
Или с лекарством, иль с водою.
 

Издание очень скоро кончится, если только начнется. Я с своей стороны все сделал. Объявление напечатано (хотя и с ошибками – но есть ли у нас без ошибок книги?) – типография приискана, бумага выбрана». Однако далее, сообщив, что «билетов (на приобретение книги. – А.К.) роздано очень много», Плетнев отмечал: «Все дело остановилось за безделицей:

 
Никто ни за один билет
Не шлет монеты мне ходячей,
А где наличных денег нет,
Удача будет неудачей».
 

Однако все же благодаря неустанным заботам Плетнева «Стихотворения Василия Пушкина» в конце того же года наконец увидели свет.

Приятель Василия Львовича П.И. Шаликов посвятил выходу стихотворений восторженную рецензию, напечатанную 23 декабря в газете «Московские ведомости», редактором которой был: «Сии стихотворения показывают автора европейского, напитанного чтением классических творений во всех тех родах, которым поэт наш посвятил лиру свою. Слог его выработан, вкус верен, тон важный или шутливый – всегда благороден, плавность, гармония и механизм стихов достойны подражания… Для славы литературы должно желать, чтобы гораздо чаще выходили у нас такие книжки, которые оцениваются знатоками не по числу листов, но по другому достоинству, и которые заслуживают известное преимущество быть в руках у каждого человека со вкусом и просвещением».

* * *

Если юного Александра Пушкина называли племянником Василия Львовича, то после окончания Лицея, начиная с 1819 года, последнего все чаще стали именовать дядей молодого поэта.

Вернувшись в сентябре 1826 года из михайловской ссылки в Москву, Александр Пушкин, после встречи с Николаем I в Кремле, поспешил в дом на Старой Басманной к дядюшке Василию Львовичу. К тому времени почти полностью была написана пятая глава «Евгения Онегина», в которой в числе гостей на именинах Татьяны появился и Буянов, которого автор шутливо именовал двоюродным братом, цитируя в примечаниях строки из «Опасного соседа» – поэмы Василия Львовича. Такой своеобразный подарок, без сомнения, был приятен старому поэту.

* * *

В 1829 году в «Московском телеграфе» было напечатано послание Василия Львовича «К А.С. Пушкину»:

 
Все, что умно, красноречиво,
Все, что написано с душой,
Мне нравится, меня пленяет.
Твои стихи, поверь, читает
С живым восторгом дядя твой…
Очарователь и счастливец,
Сердца ты наши полонил
Своим талантом превосходным,
Все мысли выражать способным.
«Руслан», «Кавказский пленник» твой,
«Фонтан», «Цыганы» и «Евгений»
Прекрасных полны вдохновений!
Они всегда передо мной,
И не для критики пустой,
Я их твержу – для наслажденья.
 

Василий Львович Пушкин вошел в сознание современников не только своими стихами, но прежде всего своей колоритной личностью. Не мысливший себя вне поэзии, постоянно общавшийся с собратьями по перу – и в литературных собраниях, и в узких дружеских кружках, и в своем доме на знаменитых обедах, славившихся во всей Москве (у Василия Львовича был лучший в Первопрестольной повар) – всюду разговор шел об изящной словесности. Без преувеличения можно сказать: в литературе он был как у себя дома.

Невольник лести

Более полувека на литературном поприще

Весь дом погрузился в тишину. Лакеи ходили на цыпочках и говорили шепотом. Приезжавших швейцар встречал словами: «Его сиятельство никого не принимает». И, понизив голос, многозначительно добавлял: «Сочиняют!»

Между тем хозяин дома уединился в кабинете, отрешенный от всяких забот. Его перо быстро скользило по бумаге:

«Благосклонный читатель! Ты зришь пред очами своими жизнеописание знаменитого в своем Отечестве мужа. Дела его и заслуги своему Отечеству столь были обширны, что совместить их в себе может одна лишь соразмерная им память. Посему мы при издании его жизнеописания решили дела его и заслуги Отечеству разделить на две части: предметом первой будут душевные его таланты и степень образованности, предметом же второй положили краткое описание гражданского его достоинства и знаменитости, которые он своими доблестями обрел в славном Российском государстве».

Столь высокоторжественным вступлением начинается биография – вернее сказать, автобиография графа Дмитрия Ивановича Хвостова – поскольку она, откроем секрет, написана им самим.

Имя Хвостова принадлежит к печально известным литературным именам – никто из писателей ХIХ столетия не был адресатом стольких эпиграмм, пародий и насмешек, как он.

Дмитрий Иванович с юности полюбил поэзию – в доме его родителей бывали А.П. Сумароков, В.И. Майков, а в 18–20 лет сам начал сочинять стихи. Позднее в своей автобиографии он писал: «Хотя граф Хвостов нескоро принялся за поэзию, но зато был постоянен в ней, ибо всю жизнь свою… он не оставлял беседовать с музами».

Судьба одарила его завидным долголетием – обратившись к поэзии во времена А.П. Сумарокова и М.М. Хераскова, он оставил перо, когда всей России стали известны имена А.С. Пушкина, Е.А. Баратынского, Н.М. Языкова. Более полувека подвизался Хвостов на литературном поприще. Одно поколение сменялось другим, а он все так же здравствовал и создавал новые творения.

Честный, умный и хорошо образованный человек, член Государственного совета, сенатор, академик, Дмитрий Иванович имел несчастье быть бесталанным поэтом и приобрел печальную славу графомана. Справедливости ради следует сказать, что до начала ХIХ столетия его творения были не хуже других появлявшихся в то время произведений. Однако он не замечал, что на смену классицизму, верность которому он хранил, приходят новые литературные веяния – сентиментализм, романтизм, реализм, что его стихи становятся более устаревшими и архаичными. Быть может, он со временем осознал бы это, если бы не одно обстоятельство – Дмитрий Иванович занимал высокие чины и должности, был богат и знатен. Среди литераторов нашлись льстецы, которые уверили сочинителя, что он – гениальный поэт, и каждое новое его творение приносит славу.

Гений поневоле

Простодушный и доверчивый по натуре, Хвостов поверил отнюдь не бескорыстным похвалам и постепенно сам уверовал в свою гениальность. Стоит ли удивляться тому, что он с еще большей охотой продолжал писать! Восхваляя творения «неувядающего гения», его почитатели просили затем кто протекции в сенате, кто поддержку своему журналу, кто денежного пособия, кто награждения орденом или производство в чин. И сановный сочинитель делал для них все, что мог.

Рассказывают, что А.В. Суворов, с которым Хвостов состоял в родстве, на смертном одре упрашивал его не писать стихов или по крайней мере не печатать их.

– Это к добру не приведет. Ты сделаешься посмешищем всех порядочных людей! – сказал Александр Васильевич.

Однако граф не внял этой просьбе. И неудивительно – иначе поступить человек, твердо верящий, что его творения приносят славу Отечеству, не мог.

С одинаковой легкостью Хвостов создавал творения всех стихотворных жанров, какие только существовали тогда в литературе: он писал стихи лирические, духовные, «о разных предметах», трагедии, драмы, оды, послания, басни, элегии, стансы, эпиграммы, эпитафии, надписи…

Хвостов с одинаковой легкостью сочинял стихи на все счастливые, несчастливые, прошедшие, настоящие и даже несостоявшиеся случаи. Так, узнав, что знакомый литератор посетил его имение и не застал там хозяина, он обратился к нему с такими стихами:

 
Мне жаль, что сам я не случился
В селе, источнике отрад,
На речку, островок и в сад.
Поил бы из ключа водою,
Стерляжьей лакомой ухою
Моих прудов бы угостил,
С зеленой ветви овощами.
Тебя моими бы стихами
Как друга, к ночи усыпил.
 

Так как сочинения Хвостова никто не покупал, он издавал их на свой счет. Великое множество раз в течение пяти десятилетий выходили в свет его творения – от увесистых томов до тонких брошюрок. Книги печатались на дорогой бумаге, переплетались в роскошные переплеты, украшались великолепными иллюстрациями и золотым тиснением. Трижды выпускал он полное собрание своих сочинений, каждый раз скупая нераспроданный тираж предыдущего. Титульные листы томов украшали эпиграфы, выражавшие убеждения автора: «Люблю писать стихи и отдавать в печать», «За труд не требую и не чуждаюсь славы».

На томе, включавшем басни, был такой эпиграф: «Все звери говорят, но сам поэт молчит». С персонажами басен по воле автора происходили самые невероятные метаморфозы: голубь, запутавшийся в сеть, разгрызал ее зубами, осел взбирался на рябину, уж становился на колени, у козла оказывалась свиная туша, а ворона роняла сыр из пасти. Подобные превращения Хвостов объяснял с самым серьезным видом: «Многие критиковали слово пасть, свойственное только людям. Автор знает, что у птиц рот называется клювом, однако он употребил сие речение в переносном смысле, ибо говорится и о человеке: “Он разинул пасть”» (Словарь Российской Академии).

Хвостов был знаменит не только тем, что писал бесталанные произведения, но и другим – с завидной настойчивостью распространял их. Останавливая знакомых на улице, он часами читал им свои творения, приглашая к себе в гости, потчевал отменными блюдами французской кухни и бездарными стихами собственного сочинения. Узнав о каком-нибудь званом обеде, являлся на него заблаговременно и раскладывал на столах рядом с приборами свои книги, затесавшись в толпе гостей на балу или рауте, украдкой рассовывал брошюрки по их карманам.

Никто его творений не читал и не покупал, однако автора нисколько это не смущало. С исключительной щедростью он дарил их знакомым и незнакомым, рассылал в библиотеки академий, университетов, гимназий, всевозможных ученых и литературных обществ, русских и иностранных, преподносил в подарок королям, министрам, знаменитым ученым и писателям. Заказывая переводы своих творений на иностранные языки, щедро оплачивал труд переводчиков. Направляясь в свое имение, на каждой почтовой станции Хвостов оставлял свои сочинения и портреты, чтобы проезжающие скрашивали досуг чтением его творений и знали знаменитого поэта в лицо. Иногда, впрочем, он не ограничивался портретами. Так, морской библиотеке Кронштадта сиятельный стихотворец подарил не только все тома своих сочинений, но и мраморный бюст, запечатлевший его персону, который должен был украшать читальный зал библиотеки.

«Поэт, любимый небесами»

В 1825 году А.С. Пушкин написал «Оду его сиятельству графу Дмитрию Ивановичу Хвостову» – великолепную пародию, в которой «герой» сравнивался с… Байроном:

 
Вам с Бейроном шипела злоба,
Гремела и правдива лесть.
Он лорд – граф ты! Поэты оба!
Се, мнится, явно сходство есть.
 

Однако между поэтами обнаруживалось не только сходство, но и различие:

 
Никак! Ты с верною супругой
Под бременем судьбы упругой
Живешь в любви – и наконец
Глубок он, но единообразен.
А ты глубок, игрив и разен,
И в шалостях ты впрямь певец.
 

Разумеется, такое событие, как наводнение в Петербурге осенью 1824 года, позднее изображенное Пушкиным в «Медном всаднике», Хвостов не мог оставить без внимания – он сочинил предлинное тяжеловесное творение «О наводнении Петрополя», из которого в памяти неблагодарных потомков остались лишь две строки:

 
По стогнам там валялось много крав (коров),
Кои лежали, ноги кверху вздрав.
 

Иллюстрируя в 1824 году пушкинскую поэму, А.Н. Бенуа не обошел вниманием этот эпизод – он изобразил стихотворца с пером в руке парящим на облаке, под которым видны крохотные фигурки коров, которые действительно лежат на земле, «ноги кверху вздрав».

В «Медном всаднике», описывая Петербург, возвращавшийся к жизни после страшного наводнения, Пушкин как один из моментов возрождения столицы упомянул:

 
Граф Хвостов,
Поэт, любимый небесами,
Уж пел бессмертными стихами
Несчастье невских берегов.
 

Любовь, достойная таланта

Хотя Хвостов был видным сановником и считал себя гениальным поэтом, он был чужд высокомерия и надменности. Скромный, доброжелательный, отзывчивый человек, Дмитрий Иванович хорошо знал свои слабости и сам первый смеялся над ними. В молодые годы, только вступив на поэтическую стезю, он сочинил «Эпиграмму на самого себя»:

 
Стихи писать
И их читать
Везде намерен.
В печать их никогда не буду выдавать,
Не будет и меня никто критиковать —
Я в том уверен.
Не может пострадать певца такого честь,
Которого нельзя расслушать и прочесть.
 

И не вина, а беда стихотворца, что он, уверовав в бесчисленные похвалы, сделался невольником лести и много лет спустя, публикуя «Эпиграмму на самого себя», дополнил ее примечанием: «Автор не сдержал своего обещания, сделанного в молодости, единственно потому, что впоследствии многочисленные друзья автора и тем вместе друзья российского слова заставили его изменить этому шутливому обету, и, напротив, всё, всё, всё печатать он стал, что доказывается семью томами полных его творений».

Своей страстной и бескорыстной влюбленностью в поэзию Хвостов снискал расположение знаменитых писателей. Н.М. Карамзин писал И.И. Дмитриеву: «Я с умилением смотрю на графа Хвостова за его постоянную любовь к стихотворству. Это редко и потому драгоценно в моих глазах… Увижу, услышу, что граф еще пишет стихи, и говорю себе с теплым чувством: «Вот любовь, достойная таланта. Он заслуживает иметь его, если и не имеет».

 
На закате лет Хвостов писал о себе так:
Восьмидесяти лет старик простосердечный,
Я памятник себе воздвигнул прочный, вечный.
Мой памятник, друзья, мой памятник – альбом.
Пишите, милые, и сердцем, и умом.
Я не прошу похвал, я жду любви, совета.
Хвостова помните, забудьте вы поэта.
 

Благодаря талантливым пародиям и эпиграммам современников Дмитрий Иванович Хвостов не был забыт. Сбылось предсказание, высказанное некогда К.Н. Батюшковым: «Хвостов своим бесславием славен будет и в позднейшем потомстве».

Кондитер литературы

В последний вечер уходящего 1831 года в Московском благородном собрании состоялся бал-маскарад. Аристократы, сановники, военная и статская молодежь, красавицы замужние и помолвленные, и только начавшие выезжать в свет, оставив лакеям шубы, шинели, салопы, надев домино, маски и полумаски, они входили в простор Колонного зала, блещущий хрусталем люстр, улыбками, нарядами, звездами, лентами, золотом мундиров, полный сверкающей музыки. И рассаживались за столами, расставленными в кулуарах и за колоннами. Загремевшие на хорах трубы возвестили о наступлении нового года.

В разгар праздника распорядитель объявил о появлении астролога. Вошел гость в маске, в причудливом костюме, с огромной книгой под мышкой. Раскрыл ее переплет, в котором к каждой странице наподобие каббалистических знаков были приклеены огромные китайские буквы, вырезанные из черной бумаги. Перелистывая страницы, прорицатель начал читать предсказания – это были остроумные эпиграммы и мадригалы, адресованные гостям.

В числе других была прочитана и такая эпиграмма:

 
Вы не знавали князь Петра?
Танцует, пишет он порою.
От ног его и от пера
Московским дурам нет покою.
Ему устать бы уж пора —
Ногами, но не головою.
 

Только немногие из гостей смогли угадать, что под маской астролога скрывался студент Михаил Лермонтов, в то время семнадцатилетний студент Московского университета. Зато адресата эпиграммы узнали многие – это был известный всей Первопрестольной стихотворец и журналист князь Петр Иванович Шаликов, издатель «Дамского журнала» и редактор газеты «Московские ведомости», последний на Москве сентименталист, адресат многочисленных насмешек и эпиграмм.

Потомок небогатого грузинского княжеского рода, Шаликов в молодые годы служил в гусарах, в 1799 году вышел в отставку и поселился в Москве. В свет вышли изящно изданные книжки «Плоды свободных чувствований» и «Цветы граций». Разыгрывая роль вдохновенного поэта, князь стремился быть в центре внимания. Толпа любопытствующих москвичей на почтительном расстоянии наблюдала прогулку Шаликова по Тверскому бульвару. Быстро шагая по аллее, он иногда останавливался, что-то записывал в памятную книжку и продолжал прогулку. «Вот Шаликов, – говорили в толпе шепотом, – и вот минуты его вдохновения».

 
Опять в твоих прохладных тенях,
О роща милая моя!
На мягких дёрновых постелях
Пришел вкусить спокойство я.
И тихо жалобы сердечны
Твоей глубокой тишине
Вверять опять! Ах! слезы вечны
Судьбой назначено лить мне.
 

В ранней юности младший современник нашего героя П.А. Вяземский сам испытал «шаликовские» настроения. В своих воспоминаниях он не без юмора рассказал о том, как однажды во время прогулки на Воробьевых горах повстречался с крестьянином: «Под сентиментальным наитием Шаликова начал я говорить крестьянину о прелестях природы, о счастии жить на материнском лоне ее и так далее. Собеседник мой, не вкусивший плодов, которыми я обкушался, пучил глаза свои на меня и ничего не отвечал. Наконец, спросил я его: доволен ли он участью своею. Отвечал: “Доволен”. Спросил я его: не хотел ли он быть барином? Отвечал он: “Нет, барство мне не нужно”. Тут я не выдержал, вынул из кармана пятирублевую синюю ассигнацию, единственный капитал, которым я владел в то время, и отдал ее крестьянину. Долго радовался я впечатлению, которое оставила во мне эта прогулка а lа Сhalikoff».

Крайне самолюбивый и тщеславный, князь Шаликов добивался популярности и своими странностями вскоре сделался известен всей Москве. Он старался быть оригинальным во всем, даже в одежде, и первое время вполне достигал цели, вызывая в простодушных москвичах чуть ли не благоговение к себе как поэту. Однако подобное восторженное отношение продолжалось недолго. Вскоре читателям стало ясно, что князь отнюдь не обладает таким талантом, как предполагали по первым его стихотворениям.

Между тем, упоенный первыми успехами, Шаликов жаждал славы. Видя, что «Письма русского путешественника» Н.М. Карамзина приобрели автору многочисленных поклонников, он тоже стал мечтать о путешествии. Судьба была к нему благосклонна, и вскоре страстное желание его исполнилось – он совершил две поездки на Украину или, как говорили тогда, в Малороссию. Они дали ему повод написать два сочинения, в которых Шаликов стремился подражать Карамзину. В этих «Путешествиях» нет ни описания местностей, по которым проезжал сочинитель, ни описания нравов и обычаев жителей, ни вообще чего-либо касающегося Украины. Зато они дают много материала, чтобы заключить, какое нежное, «чувствительное» сердце у автора! Шаликов упорно продолжал не замечать, что люди, идеи, даже самая жизнь, изменились вокруг него, что, если еще так недавно, в конце ХVIII столетия, общество приходило в восторг от чувствительных и сентиментальных произведений, то уже в начале ХIХ века появились новые идеи, новые веяния. Видя, что общество начинает к нему охладевать, что издатели уже неохотно принимают его стихотворения, Шаликов решил издавать свой собственный журнал под названием «Московский Зритель». В напечатанном по этому поводу объявлении он обещал своим будущим читателям, что «хороший вкус и чистота слога, тонкая разборчивость литераторов и нежное чувство женщин будут одним из главных предметов его внимания».

Но «Московский Зритель» просуществовал всего один год – журнал не имел успеха у читателей. Однако Шаликов не желал отказаться от издательской деятельности и вскоре печатно объявил, что в следующем году будет издавать новый журнал под названием «Аглая». Хотя и этот журнал князь по-прежнему большей частью наполнял своими произведениями, потерявшими уже для читателей всякий интерес, все же благодаря сотрудничеству в нем известных писателей В.В. Измайлова, И.А. Крылова, А.Ф. Мерзлякова, И.И. Лажечникова «Аглая» просуществовала четыре года.

Несмотря на княжеский титул, Шаликов был небогат и в небольшом домике на Пресне жил скромно. Об этом говорят посвященные ему строки И.И. Дмитриева:

К портрету князя Шаликова

 
Янтарная заря; румяный неба цвет;
Тень рощи; в ночь поток, сверкающий в долине;
Над печкой соловей; три грации в картине —
Вот все его добро – и счастлив! он поэт!
 

В 1813 году по протекции Дмитриева Шаликов получит должность редактора газеты «Московские ведомости». Хотя руководство князем большой политической газетой и продолжалось почти четверть века, но было неудачным. «Редактор “Московских ведомостей” есть известный князь Шаликов, который с давнего времени служит предметом насмешек для всех занимающихся литературой, – писал управляющий Третьим отделением М.Я. фон Фок генерал-адъютанту И.И. Дибичу. – В 50 лет он молодится, пишет любовные стихи и принимает эпиграммы за похвалы».

Однако благодаря этому он мог не только получать жалованье, позволявшее содержать семью, и занимать казенную квартиру в доме на Страстном бульваре, но и бывать в светском обществе, посещать спектакли и концерты.

Вот как изобразил в своих воспоминаниях литератор В.П. Бурнашев Шаликова:

«…В гостиную впорхнул небольшой человечек на высоких каблуках лакированных сапожков, очень смугло-желтоватый, с черным с проседью огромным хохлом над высоким лбом, от которого шел длинный, горбатый, попугайный нос. Худощавые, впалые щеки этого господина украшены были густыми, темными, тщательно приглаженными блинообразными бакенбардами, касавшимися самых оконечностей длинного рта, обнаруживавшего довольно хорошо сохранившиеся, а как злые люди говорили, будто бы искусственные ряды зубов. Костюм этого господина был довольно пестр и претенциозен: он состоял из модного того времени фрака светло-бронзового цвета с золотой искрой и металлическими миниатюрными пуговицами, оранжевого открытого жилета с шалевым бордюром и гриделеневых узких панталон с длинными штрипками, на шее был шелковый бирюзовый галстук с огромным бантом, и из галстука выдвигались воротнички, до неимоверности туго накрахмаленные, словно картонные. В левой петлице отложных отворотов фрака колыхалась пышная алая живая роза, под левой мышкой была шляпа-кляк, а правая рука, одетая в плотно натянутую соломенного цвета лайковую перчатку, держала двойной лорнет в золотой оправе. Новопоявившийся персонаж имел вид веселый, оживленный и был вертляв не по годам, так как ему тогда уже было около шестидесяти. Он с некоторою изысканностью прикладывал лорнет к своим черным глазам, осененным широкими черными бровями, казавшимися как бы нафабренными и насурмленными».

Не было литератора, который подвергался бы стольким насмешкам и нападкам своих собратьев по перу, как Шаликов. «Кондитер литературы», «вздыхалов», «князь вралей», «присяжный обер-волокита» – вот эпитеты, которыми сопровождалось его имя.

 
С собачкой, с посохом, с лорнеткой
И с миртовой от мошек веткой,
На шее с розовым платком,
В кармане с парой мадригалов
И с чуть звенящим кошельком
По свету белому Вздыхалов
Пустился странствовать пешком… —
 

так описал путешествие Шаликова П.А. Вяземский.

 
Дитя пастушеской натуры,
Писатель Нуликов так сладостно поет,
Что давно пора ему назваться без хлопот
Кондитером литературы, —
 

такую эпиграмму посвятил Шаликову поэт В.И. Туманский.

В стихотворение «Разговор книгопродавца с поэтом» при первой публикации А.С. Пушкин включил, по собственному его признанию, «мадригал князю Шаликову». Отказываясь воспевать «милых дам», поэт говорит:

 
Пускай их Шаликов поет,
Любезный баловень природы.
 

«Он милый поэт, человек, достойный уважения, и надеюсь, что искренняя и полная похвала с моей стороны не будет ему неприятна, – писал Пушкин Вяземскому. – Он именно поэт прекрасного пола».

С 1823 по 1833 год Шаликов издавал собственный журнал, уже по названию коего, «Дамский журнал», можно было понять, для кого он в первую очередь предназначен, который по сентиментализму и нежной чувствительности (вернее сказать, чувственности) был достойным продолжением прежних его изданий. Однако в последнем журнале нежная чувствительность странным образом сочеталась с полемикой, которую с большим основанием, пожалуй, можно было бы назвать грубой бранью.

Петр Иванович Шаликов прожил долгую жизнь и умер глубоким стариком, оставшись в истории литературы последним сентименталистом. Вполне возможно, что он стал прототипом старого князя в повести Ф.М. Достоевского «Дядюшкин сон» – не по летам молодящегося и влюбляющегося старца с искусственными зубами, в парике.

Две дочери Шаликова также оставили о себе память. Старшая из них – Наталия сделалась писательницей и первой в России журналисткой. Младшая София стала спутницей жизни известного консервативного публициста Михаила Каткова, снискавшего известность основоположника русской политической журналистики и, как ни удивительно, возглавившего газету «Московские ведомости», которая мало походила на ту, которую редактировал его тесть.

Признаньем страстным успокою

 
Вам дорог я, твердите вы,
Но лишний пленник вам дороже,
Вам очень мил я, но увы!
Вам и другие милы тоже.
 
 
С толпой соперников моих
Я состязаться не дерзаю
И превосходной силе их
Без битвы поле уступаю.
 

* * *

 
Сей поцелуй, дарованный тобой,
Преследует мое воображенье —
И в шуме дня, и в тишине ночной
Я чувствую его напечатленье!
Сойдет ли сон и взор сомкнет ли мой,
Мне снишься ты, мне снится наслажденье —
Обман исчез, нет счастья! И со мной
Одна любовь, одно изнеможенье.
 

* * *

 
Зачем нескромностью двусмысленных речей,
Руки всечасным пожиманьем,
Притворным пламенем коварных сих очей,
Для всех увлажненных желаньем,
Их обольщать надеждой счастья
И разжигать шутя в смятенной их крови
Бесплодный пламень сладострастья?
Он не знаком тебе, мятежный пламень сей —
Тебе неведомое чувство
Вливает в душу их, невольницу страстей,
Твое коварное искусство.
 

Однако цикл еще не был завершен. Его оканчивал эпилог, написанный полгода спустя после кончины Незабвенной:

 
Взгляни на звезды – много звезд
В безмолвии ночном
Горит, блестит кругом луны
На небе голубом.
 
 
Взгляни на звезды: между них
Милее всех одна!
За что же? ранее встает
Ярчей горит она.
 
 
Нет, утешает свет ее
Расставшихся друзей —
Их взоры в синей вышине
Встречаются на ней.
 
 
Она на небе чуть видна,
Но с думою глядит,
Но взору шлет ответный свет
И нежностью горит.
 
 
С нее в лазоревую ночь
Не сводим мы очес,
И провожаем мы ее
На небо и с небес.
………………………
Ту назови своей звездой,
Что с думою глядит
И взору шлет ответный взор,
И нежностью горит.
 

Сословие Друзей Просвещения

Софию Дмитриевну не удовлетворял кружок, получивший название «Вольное общество любителей Премудрости и Словесности». Она сознавала цену посвященным ей мадригалам. (Вспомним имя его основательницы – София, означавшее премудрость.) Ее занимали более серьезные проблемы. Кружок был создан по образцу уже действовавших в Петербурге обществ. Как и «Арзамас», общество начиналось с шутки, салонной игры. Однако вскоре общество было переименовано в «Сословие Друзей Просвещения». Начальные буквы словосочетания С.Д.П. составляли инициалы ее основательницы. Был разработан церемониал приема в общество, во многом повторявший «Арзамас». Шуточные псевдонимы членов общества были значившими – баснописец Измайлов имел прозвище Баснин, идиллик Панаев – Аркадин, Сомов – Арфин, муж Пономаревой – Беседин. Самое же название общества должно было заключать в себе имя хозяйки салона, и посему в нем было слово «Премудрость» (София); окончательное название – «Сословие Друзей Просвещения», начальные буквы которого составляли ее инициалы – С.Д.П., а сама основательница (попечитель) общества именовалась Мотыльковым. Решено было также считать началом нового года с 22 июня как со дня открытия общества. Этому была посвящена речь председателя общества, прочитанная на первом заседании:

НОВЫЙ ГОД

Речь по случаю открытия общества

Извините меня, почтенные члены общества Любителей Премудрости и Словесности, если, вступая на поприще литературы, буду оспоривать общее мнение, что Новый год счисляться должен не с 1‑го Генваря.

Будучи совершенно с сим не согласен и следуя правилам тех Обществ, которые вопреки истин, проповедывают свои собственные – я беру смелость утверждать не только пред лицом ученых, полуученых и неученых, но даже пред лицом вашим, милостивые государи, что Новый год собственно для нас должен отныне счисляться с 22 июня, как со дня открытия нашего общества.

Такова воля моя – да увенчает ее ваше согласие!

Попечитель Мотыльков».

Можно ли верить Панаеву?

Баратынский предчувствовал, что Софья Дмитриевна, ведущая опасную игру, может и сама оказаться жертвой:

 
Придется некогда изведать и тебе
Очарованье роковое!
Не опасаяся насмешливых сетей,
Быть может, избранный тобою
Уже не вверится огню любви твоей,
Не тронется ее тоскою.
 

Предсказание сбудется. Ее избранником станет поэт Владимир Панаев, приобретший известность как автор небольшого томика идиллий, награжденного Российской Академией золотой медалью, а от императрицы Елизаветы Алексеевны получившего в подарок золотые часы.

Однако далеко не всех восхищали идиллии Панаева. Так, А.С. Пушкин высмеял его в эпиграмме:

Русскому Геснеру

 
Куда ты холоден и сух!
Как слог твой чопорен и бледен
Как в изобретеньях ты беден!
Как утомляешь ты мой слух!
Твоя пастушка, твой пастух
Должны ходить в овчинной шубе:
Ты их морозишь налегке!
 

В альбоме Панаева обращает внимание такая запись:

 
Нет, нет! Панаев не поэт!
Скажу назло, наперекор всех мнений,
Нет, нет, он не поэт – он гений!
 

Под стихами подпись – Софья Пономарева.

Заметим, что даже друзья Панаева хотя бы в шутку не награждали его подобным званием. Но страсти не знают пределов.

Владимир Панаев был молодым красавцем, бездушным и бессердечным.

В 1867 году, когда ни самого Панаева, ни многих из тех, кто составлял общество «Сословие Друзей Просвещения» уже не было в живых, свет увидели его мемуары. Если верить им, то именно он оказался победителем поединка с роковой красавицей. Поначалу входивший в число ее воздыхателей, он, получив отказ, прекратил бывать в доме Пономаревых. Сделать это ему было не столь уж трудно, поскольку писавший о нежных чувствах в своих идиллиях поэт отличался бессердечием. «Спустя год, встретившись со мною на улице, она со слезами просила у меня прощения, умоляла возобновить знакомство. Я оставался тверд в моей решимости; наконец, уступил желанию ее видаться со мною в Летнем саду, в пять часов, когда почти никого там не бывало. Она приезжала туда четыре раза. Мы ходили, говорили о прежнем времени нашего знакомства – и я постепенно смягчался, даже – это было пред моим отъездом в Казань – согласился заехать с ней проститься, но только в одиннадцать часов утра, когда она могла быть одна. Прощание это было трогательно: она горько плакала, целовала мои руки, вышла провожать меня в переднюю, на двор, на улицу… Я уехал, совершенно с нею примиренным, но уже с погасшим чувством прежней любви».

Переживания Софьи Дмитриевны, описанные Панаевым, скорее принадлежат перу сочинителя, чем мемуариста. В то время, когда печатались его воспоминания, в живых не осталось почти никого, кто мог бы подтвердить или опровергнуть им написанное.

В Казани Панаев познакомился с вице-губернатором А.Я. Жмакиным и, как вспоминал позднее, «очень полюбил его за его необыкновенный ум, отличные по службе способности и очаровательную любезность».

«Отличные по службе способности» Жмакина настолько пришлись по душе Панаеву, что он сделал предложение руки и сердца его дочери, которая была «девицей замечательной красоты» и считалась первой невестой в городе. Разумеется, предложение столичного чиновника, который к тому же был и известным поэтом, было с радостью принято. Таким образом, из Казани Панаев уезжал уже женихом.

Можно ли верить Панаеву? Ведь он писал воспоминания уже тогда, когда почти никто не мог опровергнуть его утверждения о победе над С.Д.П. Опубликованы они были еще позднее, когда и автора воспоминаний не стало в живых.

Под псевдонимом Мотыльков

В первом номере журнала «Благонамеренный» 1824 года были напечатаны стихи Измайлова (разумеется, под псевдонимом):

Незабвенной

 
Как ты была вчера мила,
Когда нечаянно украдкой
Мне жаркий поцелуй дала…
Один… как быть! зато пресладкий!
А перед тем, нахмуря взор,
Как бы нарочно мне в укор,
Так сухо молвила: не нужно!
Коль хочешь жить со мною дружно,
Не говори мне никогда
И в шутках этого: не нужно;
Не нужно – для меня беда
Сказать ли тайне Незабвенной?
Люблю в тебе не красоту
(Поверь мне в этом, друг бесценный.)
Но ум, таланты, доброту.
 

Во втором, февральском номере журнала Измайлова была напечатана пронизанная иронией статья «Страждущий поэт к издателю “Благонамеренного”», подписанная Мотыльков. Написана она была от лица некоего молодого стихотворца, на долю которого выпали невероятные и в то же время нелепые превратности судьбы. С первых же дней юности он почувствовал склонность к поэзии; приехав же в столицу, «новые трогательные элегии и баллады» очаровали его. Полностью отдавшись поэзии, он позабыл обо всем на свете, сочиняя стихи в подражание своим кумирам, и в результате лишился имения. «Сей переворот игривой Фортуны оставил меня не только без имения, но и без возможности наслаждаться прелестями столицы. Я уложил бумаги и книги, бросил последний взгляд на гостеприимный кров и перенесся душою в любимый сердца край, к неоплаканной радости вечно памятных юных дней – златокрылых, мечтательных».

Ныне он обращался к издателю, прилагая свои элегии. Приведем отрывок одной из них:

 
Вдруг роща ветви растворила,
Открылся ряд родных домов…
И вот бывалый, верный кров,
Младенчества свидетель милый.
Вот скромных хижин красота,
Вот шум дубрав под тень зовущий,
И ручеек в тиши бегущий,
И лес, и леса пустота.
И вот поэт с душою мирной,
Спешит на голос наш призывный.
 

Это не столько пародия, сколько ироническая стилизация, полная шаблонных фраз, доказывающая, что любой подражатель может легко сочинить подобное – для этого не требовалось ни вдохновения, ни дарования. Хотя о литературном творчестве Софии Дмитриевны известно мало (ее архив не сохранился), но, бесспорно, она обладала талантом.

Памяти Незабвенной

Веселье и шутки, царившие в Обществе С.Д.П., прервались на полуслове. «В апреле 1824 года Софья Дмитриевна заболела горячкою и скончалась в величайших мучениях», – писал П.А. Плетнев Гаевскому. Следует уточнить – она ушла из жизни 4 апреля. Ее кончина опечалила многих. Но более всех скорбел Александр Ефимович Измайлов. Он не только не покидал дом уходящей из жизни, но почти не отходил от ее постели.

Последние его стихи, посвященные Пономаревой, написанные при ее жизни, озаглавлены «Молитва об исцелении души»:

 
Услыши, милосердный боже,
Моленье сердца моего;
Прошу я только одного
Спаси мне друга моего,
Который для меня всего
Всего, что в свете есть, дороже!
Да будет исцелен мой друг,
Пошли ему ты облегченье,
Скорее отведи недуг —
Услышь, услышь мое моленье.
 

Он надеялся на чудо. Однако искусство врачей и ее жизненные силы были истощены. Софья Дмитриевна Пономарева скончалась 4 мая 1824 года.

На Волковом кладбище стоял памятник темно-красного гранита с белыми мраморными фризами.

 
Нередко в тишине ночной
Сей скромный памятник камены окружают
И с грациями здесь рыдают
О милой их сестре родной.
 

Много слез было пролито Измайловым… Его строки, как поэтические, так и прозаические, посвящены памяти Незабвенной.

«Ты ли это, София? Где живой румянец, игравший на прелестных щеках твоих? Где пронзительные взоры, блиставшие веселием и остроумием? Где восхитительная улыбка? Лицо твое покрыто смертельною бледностью – глаза сомкнулись, сомкнулись навеки! Видна еще улыбка – но это не улыбка радости, а горести, страдания, смерти!»

 
Окончились твои несносные мученья!
Умолк болезненный твой стон!
Грудь не колеблется. Ни вздоха, ни движенья!
Как крепок твой, София, сон!
Нет, не дождаться нам Софии пробужденья!
Дни и недели,
Месяцы, годы,
Веки пройдут;
Но не прервется
Сон твой, София!
И не погибнет
Память твоя!
 

Память о С.Д.П

В 1854 году историк литературы В.П. Гаевский, изучавший биографию и творчество Дельвига, вспомнил о Софье Дмитриевне Пономаревой и ее литературном салоне. Он бережно собрал рассыпанные на страницах журналов и альманахов стихи, посвященные ей, прежде вписанные авторами в ее альбом.

«Не знаем, сохранился ли этот альбом и у кого, но мы не сомневаемся, что он принадлежит к числу замечательнейших русских альбомов. – писал Гаевский. – В нем встречались имена и произведения большей части литературных деятелей того времени и многих художников и любителей. Автору этой статьи не случалось видеть этого альбома, но, судя по стихотворениям, переходившем из него в альманахи и периодические издания, нетрудно составить себе некоторое понятие о его содержании».

Пройдут четыре десятилетия, и старинный альбом, страницы которого покрыты рисунками и стихами, будет найден. Под стихами стоят имена известных поэтов пушкинского времени. Есть и автограф самого Пушкина – сам он находился в южной ссылке, когда в салоне С.Д.П. собирались гости, и стихотворение «Черная шаль», присланное в журнал и подаренное Измайловым, было вклеено в альбом. Вставленный в переплет альбома миниатюрный портрет запечатлел черты Незабвенной в расцвете молодости и красоты.

Появятся статьи о дружеском литературном обществе – «Сословии Друзей Просвещения» – и об этом альбоме. Старательно собранные замечательным историком литературы Вадимом Эразмовичем Вацуро и изученные им материалы составят интереснейшую книгу «С.Д.П.», имеющую подзаголовок «Из истории литературного быта пушкинской поры». А имя Софьи Дмитриевны Пономаревой по праву войдет в фундаментальный биографический словарь «Русские писатели. 1800–1917».

Поэзия была для него ароматом жизни

«Как хороши, как свежи были розы…» Кому не памятна эта строка, столь изящная и печальная! Но из какого она произведения? Кто ее автор?

Этого не помнил и сам И.С. Тургенев, которого она вдохновила на создание прекрасного стихотворения в прозе: «Где-то, когда-то, давно-давно тому назад я прочел одно стихотворение. Оно скоро забылось мною, но первая строка осталась у меня в памяти: “Как хороши, как свежи были розы…”»

Ни разу в обширной тургеневской переписке не встречается имя автора. Между тем оно известно.

Иван Петрович Мятлев родился в 1796 году в Петербурге в знатной и богатой семье и был крестником Екатерины II. Отец – сенатор, тайный советник и камергер, мать – урожденная графиня Салтыкова, дочь и внучка двух генерал-фельдмаршалов. Как было принято в то время, в пять лет он был зачислен в Коллегию иностранных дел. Получив превосходное домашнее образование, семнадцати лет, в разгар «грозы двенадцатого года», будущий поэт вступил корнетом в лейб-гвардии Конный полк и участвовал в заграничных походах русской армии.

Мятлев мог сделать блистательную карьеру – военную, статскую или придворную, однако ни одна из них не прельщала его. И хотя в 1821 году он поступил на службу в Министерство финансов, которая продолжалась полтора десятилетия, дослужившись до чина действительного статского советника и звания камергера, он вышел в отставку и несколько лет путешествовал по Европе, побывав в Германии, Швейцарии, Италии и Франции. Несмотря на множество впечатлений от увиденного, Иван Петрович тосковал по России. Поэтому он так рад был снегу, неожиданно выпавшему в Париже и напомнившему о родном отечестве:

 
Здорово, русский снег, здорово!
Спасибо, что ты здесь напал,
Как будто бы родное слово
Ты сердцу русскому сказал…
Но ты растаешь, и с зарею
Тебе не устоять никак.
Нет, не житье нам здесь с тобою,
Житье на родине, земляк!
 

В 1834 и 1835 годах свет увидели два маленьких сборника Мятлева – по 14 стихотворений в каждом, без имени автора и с надписью «Уговорили выпустить». В них были элегии, послания, размышления, подражавшие В.А. Жуковскому и И.И. Козлову, стихи, посвященные различным семейным событиям.

По возвращении из заграничного путешествия Мятлев поселился в роскошном доме в самом центре Петербурга на Исаакиевской площади, в котором проходили музыкальные и литературные вечера, на которых выступали все заграничные и отечественные знаменитости.

Лирические стихи Мятлева печатались в «Современнике» и других журналах. Вот строки из его элегии «Лунная ночь»:

 
Как роскошь я люблю осенней лунной ночи,
Как мне при ней всегда отрадно и легко,
Как уношусь всегда мечтами далеко,
Когда луну мои встречают очи.
Как для меня красноречив,
Ее таинственный отлив,
Когда он светлой, длинной полосою
Лежит над спящею водою
И листия дерев как будто серебрит…
 

Однако было бы ошибкой считать Мятлева только лирическим поэтом. Иван Петрович был неистощимым весельчаком: даже в элегии – жанр, характерной чертой которого считалась грусть. он вносил элемент юмора. освобождая стихи от меланхолии.

Так, стихотворение «Маске в черном домино», начинающееся вполне серьезно:

 
Не искушай меня обманчивым приветом,
Не говори так ласково со мной,
Не примиряй с постылым светом
И не дразни несбыточной мечтой —
 

имеет неожиданный конец:

 
Не приставай – проговорюсь!
 

Невольно заставляет улыбнуться элегия «Разочарование»:

 
Я ошибся, я поверил
Небу на земле у нас,
Не расчислил, не измерил
Расстояния мой глаз.
И восторгу я предался,
Чашу радости вкусил,
Опьянел и разболтался,
Тайну всю проговорил!
 

Словосочетание «чаша радости» типично для лирики того времени. Однако выражения «вкусить чашу» и благодаря этому «опьянеть, разболтаться и проговорить тайну» – все это превращает лирическое стихотворение в юмористическое. Подобно этим и выражение «Не расчислил, не измерил расстояния мой глаз», из которого следует, что поэт ошибся, определяя «на глаз» расстояние от земли до неба.

Обращаясь к красавице, Мятлев восхищается не только ею, но и… пахитосом, который она курит; и даже сравнивает их:

 
Как пахитос хорош в устах
Твоих, красавица младая,
Ты в дыме, как виденье рая,
Ты точно ангел в облаках!..
Как я бы в этот дым желал
Хоть на минуту обратиться:
Я мог бы вкруг тебя увиться,
Я б тайну сердца рассказал.
Но нет! К чему? Меня пленив,
Ты о тоске моей не спросишь:
Меня, как пахитос, ты бросишь,
До половины докурив.
 

Даже деловые записки Мятлев писал стихами. П.А. Вяземский приводит в своих воспоминаниях такую записку, адресованную ему, бывшему тогда сослуживцем Ивана Петровича по Министерству финансов:

«По общем совещании, при общем желании вас в Знаменском видеть и никого лишением этого удовольствия не обидеть, мы сделали выбор, почтеннейший князь, для сего воскресного дня-с, ибо Тимирязева служение повело ехать в пятницу в Красное Село, и такова его служебная забота, что там его удержит и суббота, но я ручаюсь вам за этого бравома, что в воскресенье он точно будет дома, и могу на том ручаться и тем паче, что дом его теперь у нас, на даче…»

Пусть не смущает читателя непонятное слово: искаженное французское «brave home» означает «порядочный человек» – подобные вставки иноязычных слов, зачастую искаженных, в русскую речь обычны для лексики дворянского общества того времени. Вспомним роман А.С. Пушкина «Дубровский», персонаж которого помещик Спицын с грехом пополам объясняется с французом-гувернером и спрягает русский глагол «тушить» на французский лад: «Пуркуа ву туше?» Такие слова и выражения нередки в Мятлевских стихах.

Несколько дней Мятлев, Пушкин и Вяземский трудились над сочинением шуточного «поминания» – стихотворения, начинающегося словами:

 
Надо помянуть, непременно помянуть надо:
Трех Матрен,
Да Луку с Петром…
 

и составленного из перечисления рифмующихся фамилий:

 
Надо помянуть и тех, которые, например, между прочими:
Раба божьего Петрищева,
Известного автора Радищева,
Русского лексикографа Татищева,
Сенатора с жилою на лбу Ртищева,
Какого-то барина Станищева,
Пушкина, не Мусина, не Онегинского, а Бобрищева,
Ярославского актера Канищева,
Нашего славного поэта шурина Павлищева,
Сенатора Павла Ивановича Кутузова-Голенищева
И, ради Христа, всякого доброго нищего.
 

Вероятно, этим совместным сочинением навеяно и стихотворение Пушкина, обращенное, как полагают, к Мятлеву:

 
Сват Иван, как пить мы станем,
Непременно уж помянем
Трех Матрен, Луку с Петром,
А Пахомовну потом.
Мы живали с ними дружно,
Уж как хочешь, будь что будь,
Этих надо помянуть,
Помянуть нам этих нужно…
 

Отдельным изданием вышла юмористическая поэма Мятлева «Коммеражи», высмеивающая нелепые сплетни и их распространительниц:

 
Трещоточки, чечеточки,
Что разболтались вы?
Что лезет за нелепица
Из вашей головы!
 
 
Вот этот, дескать, женится,
А этому отказ;
Вот тот за той волочится,
Тому подбили глаз;
А этот, с бакенбардами,
Весь разорился в пух;
А этот, что в отставке-то,
С ума сошел, и вдруг!
 

На закономерный упрек:

 
И сами вы, трещоточки,
Узнали всё? Навряд! —
 

сплетницы неизменно отвечают:

 
«Узнать-то не узнали мы,
А только говорят!»
 

Широкую известность при жизни автора получило стихотворение «Фонарики». Хотя оно не было тогда напечатано, но распространялось во множестве списков:

 
Фонарики, сударики,
Скажите-ка вы мне:
Что слышали, что слышали
В ночной вы тишине?
Так чинно вы расставлены
По улицам у нас.
Ночные караульщики,
Ваш верен зоркий глаз!
 

Освещающие городские улицы фонарики становятся свидетелями многих сцен – больше печальных, чем радостных. Однако на все происходящее они взирают одинаково равнодушно.

 
Фонарики, сударики,
Горят себе, горят,
А видели ль, не видели ль —
Про то не говорят.
 

Стихотворение «Фонарики» было напечатано только после смерти Николая – в годы его царствования не могли быть пропущены цензурой такие строки:

 
Быть может, не приметили.
Да им и дела нет,
Гореть им только велено,
Покуда будет свет…
Фонарики, сударики —
Народ всё деловой:
Чиновники, сановники,
Всё люди с головой.
Они на то поставлены,
Чтоб видел их народ,
Чтоб величались, славились,
Но только без хлопот.
 
 
Им, дескать, не приказано
Вокруг себя смотреть.
Одна у них обязанность:
Стоять тут и гореть…
Так что же им тревожиться
О горестях людских!
 

Недаром «Фонарики» были включены в нелегальный сборник «Русская потаенная литература ХIХ столетия» – одно из лондонских изданий А.И. Герцена и Н.П. Огарева.

Сатира «Разговор барина с Афонькой» построена в форме диалога помещика и крепостного. На вопрос барина «Как мои мужики живут?» Афонька отвечает: «Зажиточно». Не удовлетворенный этим ответом помещик допытывается: «Да как же зажиточно?» Мужик выражается образно и метко:

 
А так зажиточно,
Что в семи дворах один топор.
Поутру дрова рубят,
А вечером в кулак трубят.
 

«Следовательно, мои мужики плотники и музыканты», – замечает барин глубокомысленно. Затем он интересуется, как уродился в его поместье хлеб, и слышит в ответ:

 
А так хорошо,
Что колос от колоса —
Не слыхать девичья голоса.
Сноп от снопа —
Столбовая верста;
А копна от копны —
Целый день езды.
 

Такой ответ также удовлетворяет барина: «Следовательно, хлеб мой хорошо уродился».

Буквально на разных языках ведется разговор приехавшей в свое имение помещицы Бурдюковой – героини сатирического стихотворения «Сельская быль на святой Руси» – с крестьянами: барыня изъясняется на французском, мужики, естественно, отвечают на простонародном русском. Где уж тут понять друг друга! На слова крестьян: «Мы яровое убрали и убрали траву… И нам теперь всем отдых дан, но аржаному срок… В продажу хлеб уже глядит, убрать бы поскорей… Как опоздаем, будет жаль, не довезем…» барыня отвечает: «Ступайте прочь! Черт подери! Мне наплевать!.. Мне это все равно. Вы дураки!»

В конце концов помещица велит прогнать надоевших мужиков, так и не поняв, что пришли-то они с выгодным для нее предложением – вовремя убрать созревшую господскую рожь.

 
Вот управляют как у нас!
Всё – минус, а не плюс, —
 

заключает автор.

Сродни Бурдюковой и Акулина Курдюкова – главная и заглавная героиня поэмы «Сенсации и замечания госпожи Курдюковой за границею…», написанной от имени тамбовской помещицы, рассказывающей про свой вояж и изъясняющейся на смеси французского с нижегородским, вернее с тамбовским, причем французские слова были набраны русскими буквами курсивом, а русские слова приобретали французские артикли:

 
Берег весь кипит народом
Перед нашим пароходом:
Де мамзель, де кавалье,
Де попы, дез офисье,
Де коляски, де кареты,
Де старушки, де кадеты…
 

Путешествовала Курдюкова по Германии, Швейцарии и Италии – тем же странам, в которых несколькими годами ранее побывал и сам автор. Поэма выходила в свет отдельными томами – каждой стране посвящен том – и была отпечатана в лучшей типографии Петербурга, однако местом издания значился Тамбов – ведь мадам Курдюкова была родом оттуда. Издание сопровождалось превосходными иллюстрациями знаменитого рисовальщика того времени В.Ф. Тимма, изобразившего дебелую помещицу то едущую в карете, то с помощью нескольких человек усаживавшуюся на мула, то начинающую на балу танец со столь же дородным иностранцем. А вот Курдюкова смотрится в зеркало, в котором отражается… Мятлев.

Приехавшие в Петербург стремились попасть в один из домов, где бывал Мятлев, и услышать, как он читает свою поэму. Обладавший великолепной памятью и замечательным артистическим талантом, Иван Петрович читал несколько тысяч строк наизусть.

«На одном из вечеров января месяца 1841 года, – читаем мы в воспоминаниях музыкального критика Ю.К. Арнольда, – Иван Петрович Мятлев читал только что оконченную, прелестную свою юмористическую поэму “Путевые впечатления мадам де-Курдюковой”. Сколько психологической правды в этой вещице, сколько тонких схваченных черт из нрава, из привычек и воззрений русской степной провинциалки с претензиями на аристократизм! И какая художественность в легкости тривиально-банального стиха!»

 
Вот дама Курдюкова,
Ее рассказ так мил,
Я от слова до слова
Его бы затвердил.
Мой ум скакал за нею,
И часто был готов
Я броситься на шею
К madame de Курдюков, —
 

писал М.Ю. Лермонтов.

«В 1841 году мы в первый раз приветствовали появление этой описательной поэмы, исполненной остроумия, неподдельной веселости, благородной шутливости и лучшего тона насмешливости. Вся мелочь избалованной барыни, все невежество… вся спесь помещицы, грубый ее язык – все это… мастерски схвачено, – писал в журнале “Современник” П.А. Плетнев в критической статье, соединенной с некрологом, посвященном памяти внезапно скончавшегося в феврале 1844 года Ивана Петровича Мятлева. – Он быстро ушел из нашего круга. Но память о нем никогда не померкнет между нами. Мы его любили как поэта и как человека. Его появление вносило радость в общество, его ум оживлял беседу, его разговор прогонял скуку. Поэзия была для него ароматом жизни».