Kitobni o'qish: «Юность. Сборник деревенских рассказов»

Бросок

Знойный, холодный ветер мешает идти, но это только начало. Сейчас одиннадцать часов утра. Лыжина в лыжину, натаптывая свежую, непрочную лыжню, мы идем почти в никуда. Вечером мы будем дома, в тепле, с кружкой горячего сладкого чая, а пока мы здесь, километрах в сорока от счастья. Не застекленная, полусгнившая, но все же еще теплая охотничья будка осталась позади, занесенная бураном. Малознакомые, но уже предтаежные лога пытаются сбить нас с пути. Трудно ориентироваться: дальше двухсот метров впереди ничего не видно. По логам ветер не так сильно режет лицо – красное, давно потерявшее остроту ощущений и горячее от морозного ветра. Мы сливаемся с метелью, которая делает нас незаметными и неслышными не только для зверя, но и для человека. Одежда легкая, но теплая, вышибает горячий пот – последнюю влагу. Сверху белые маскхалаты, сильно запачканные кровью на спине и немного забрызганные спереди: следы от убитой дичи. На голове маленькие черные шапочки, закрытые белым капюшоном. Они совсем не греют, а ветер продувает их насквозь. Но это ничего: привыкли. Идешь как робот, не чувствуешь боль и усталость, только иногда избитые в кровь ноги и обмороженные уши дают о себе знать, поднывая жгучей, острой болью, которую сразу же стараешься задавить: чаще успешно.

Нас трое. У друзей – двустволки двенадцатого и шестнадцатого, у меня -одностволка шестнадцатого калибра. На поясе ремни-патронтажи и широкие ножи-самоделки. Ружья за спиной, перекинутые через оба плеча. Мы постоянно идем. Отдыхаем редко, очень редко. Два, три глотка чая со льдом и искуренная сигарета, вряд ли, придают много сил, поэтому отдых не приносит много пользы, но усталость сразу же стараешься подавить, да, она и не так сильна, как впечатления от природы.

Кругом глушь. Поля, леса и ручьи, в ложбинах заметенные снегом. В логах он глубокий и мягкий, в полях – крепкий наст, на котором легко сломать лыжи. Так метет, что иногда не замечаешь свеженасыпанный бархан. Лыжи в него врезаются быстро – можно не устоять на ногах. Небо белое, как вата и очень низкое. На него тяжело смотреть.

Вот появился свежий след. Вообще, следов мало: их сразу переметает. След заячий: две задние лапы в одну линию, две передние с боков параллельно. В стволах картечь. Скатываемся по следу вниз, одновременно меняя ее на дробь. Ружья наготове: или через плечо, или в руках. Тихо, почти шепотом, обговариваем действия и рассыпаемся по следам. Меня выдает предательский кашель: задавливаю его в рукавичку. Справа – спереди выстрел. Бегу. На ходу снимаю варежку и взвожу курок – азарт. Вижу зайца – беляк, крупный, уходит в гору, но стрелять – далеко. Зайчишка убежал быстро, косо поглядывая назад. Я подбежал к Мишке, стрелял он, с картечи – дроби не было. Трудно попасть, да, и хорошо, что не попал – пускай живет. Идем дальше врассыпную, вдоль лога, по лесу. Следов от зайцев стало много – свежие, но так ни одного больше и не встретили. Лог кончился. Длинная гора-холм, поле, наст, сильный ветер – уши заворачивает, лицо обветренно, губы пересохли. Сильно хочется пить, но чай замерз. Ем снег – впервые в жизни. Он жжет рот, и с него не напиваешься. По телу пробежала холодная, но приятная истома.

Все чаще стали переходить холмы, в гору идти тяжело – я маленько отстал. В логах видели следы лося, козы, лисы, стреляли в тетеревов, выпрыгивавших из-под снега, но опять далеко: не попали. Они так быстро и неожиданно взлетают, что сразу теряешься и очень трудно попасть. Зато интересно наблюдать за ними. Ведь, до чего хитрые птицы: под снег прячутся, а там им и холод, и метель нипочем, да, и хищнику трудно достать.

Тетерева улетели, а мы снова спустились в лог. Повеяло каким-то густым незнакомым запахом, но его тут же сшиб ветер. Мишка обошел лог с другой стороны и подал нам знак. Присмотревшись, увидели свежий след. Раньше таких больших не видел. Леха молча переставил в один ствол пулю, в другой картечь. Я поставил пулю. Идем по следу. Я уже понял, что это лось. Убивать нам его не нужно, но, если кинется, надо быть готовыми. А у них скоро гон, значит опасные. След ушел дальше по логу – нам не по пути. Снова миновали гору и разглядели куропаток. Маленькие коричневые птички притаились рядом с копной сена и что-то клевали. Нас они заметили не сразу, а потом насторожились и улетели. Я безнадежно стрельнул вдогонку дробью – не попал. Выстрел было раскатился по ложбине, но тут же затих от ветра. Двинулись дальше со странным чувством, которое медленно стало угнетать. Это не усталость, что-то другое. Мы заблудились. Первым это заметил Мишка, потом и Леха, и я. Но чувство сдавленности не от этого. Оно гораздо ярче и острее. Нарастает. Наконец, причина выяснилась. Сзади, на косогоре, метрах в трехстах появились черные точки. Их слабо видно через буран, но в бинокль четко. Это волки. Видно только пятерых или шестерых, но их может быть гораздо больше. Они собираются в стаи до тридцати штук. В это время года волки наиболее опасны, если голодные, могут кинуться даже днем. Но страх у меня почему-то не появился – скорее жуть.

Я понял, они почти как мы: хитры, умны и жестоки. Это великолепные охотники. Они будут идти за нами логами, полями, лесами. Волки будут выслеживать нас, как дичь. Они окружат нас и нападут, когда мы устанем. Странно, но страх так и не проснулся.

Теперь совсем нельзя останавливаться. Мы устали, хотим есть, пить, отдохнуть. Скоро начнет темнеть. Вперед! Ты превращаешься в машину из плоти и костей. Ты не думаешь и не чувствуешь, а только идешь, но куда? Правильно ли? Я не охотник, я лишь делаю жалкие попытки им стать, но Мишаня с Лехой: они – да. Опыт и интуиция не подвели их, на горизонте видимости забрезжила заметенная, почти ровная с полем, дорога и столбы линии электропередач. Все: я понял, что не могу больше идти. Я уже не чувствовал замороженные уши, не ощущал кровавые мозоли на ногах. Снег, как кислота, разъедал рот. Губы потрескались и высохли от холода, но я устал не один. На привал согласились все, хотя дорога каждая минута. Выбрали небольшую согорку около дороги, скинули лыжи, вытоптали яму в снегу, и костер взвился в небо, приятно обжигая мерзлые пальцы. Из еды – только хлеб, сало, чай и сахар. Еще были две железные кружки и алюминиевые ложки. Чай заварили из снега. Безвкусная дистиллированная вода, сильно скрашенная заваркой и сахаром. Сало поджарили. Чая я выпил около литра, а сало почти не ел. На удивление, я получил такой приток бодрости и свежих сил, что разболтался и не заметил, как завечерело.

Мы просидели почти час, а идти еще километров пятнадцать. Нехотя собрались с силами и пошли к дороге. Уже совсем стемнело. Волков не видно, но они рядом. Они будут тропить нас сзади, с боков, а ночь придаст им сил, а нам страх и усталость. Они уже близко, я чувствую их аккуратную поступь. Где? За косогором? В логу? Впереди? А может быть у дороги? Не знаю, но – рядом. От них веет силой, бесстрашием и жестокостью. Ночью они видят зорче, чувствуют острей, двигаются быстрей. Ночь покрывает их и делает нас уязвимыми. Я вдруг неожиданно понял: мы уже не охотники, мы чья-то добыча – дичь. Теперь охотятся на нас, и мы не в силах устранить это. Поэтому главное – терпение и готовность.

Сбоку донесся еле слышный шорох, вернее его нельзя было услышать, просто интуиция подсказала о нем. Я небрежно бросил взгляд в сторону. Слабая, почти закрытая пургой, луна все же одаряла нас своим тусклым светом. Она сделала свое дело. Там, в стороне, метрах в шестидесяти блеснули глаза. Мне они почему-то показались красными, налитыми ярким, пронзительным блеском. Это волк. Он смотрит на меня, не знаю почему, но, мне кажется, что именно на меня. Волк изучает свою жертву, его взгляд, как сканер, пронизывает насквозь. В груди закололо. Мелкая дрожь прокатилась по телу и ушла куда-то далеко внутрь. Сердце бьется учащённей, и волк чувствует это. Я скинул ружье и взвел курок. Волк исчез – растворился в знобящей тишине ночи. Пришлось снова спустить курок.

Мы прибавили шаг. Лыжня ровной струйкой ложится за нами и, почти сразу же, тает в ночи, в бушующей стихии. Встреча с волком оставила яркое впечатление. Теперь я почувствовал его, понял, узнал…Я испугался, вернее нам всем страшно, но этот страх где-то далеко, он не острый, он задавленный, потому что не до него. Маленькая капелька пота упала с бровей на нос, затем потекла по щеке, свежий порыв ветра тут же заморозил ее. Я снова отключился, превратился в робота. Перед глазами появился теплый уютный дом. Я сижу на полу в кухне, около печки и пью свежий, горячий чай. Бабушка жарит пироги, отчего по дому летает аппетитный запах. Дед на кровати – опять читает какой-то детектив, напялив на нос очки. Кот Васька сидит под столом и лакает молоко, а пес Махно развалился на спине в дверном проеме и недовольно ворчит во сне. Наверно, ему сниться злая собака или чужая кошка.

Мне на секунду стало так хорошо и тепло, что я споткнулся и, чуть было, не упал. Тут я вернулся из мира грез в жестокую реальность и заметил, что мы спустились в какой-то лог. Почти сразу я врезался в Леху, идущего впереди меня, а затем поднял глаза. То, что я увидел, моментально привело меня в чувства. Леха стоял в пол-оборота со вскинутым ружьем. К нам на большой скорости, ловко перебирая лапами, быстро приближались волки. Два, затем, чуть сзади, третий. Большие серые звери, и никто, кажется даже ничто, не может их остановить. Семьдесят, пятьдесят, сорок, тридцать метров. Выстрел, второй, как глухие щелчки, прозвучали где-то справа, тут же заглушенные ветром. Один упал. Я тоже вскинул ружье. Двадцать, десять метров. Два выстрела слева – Мишаня: еще одним меньше. Пять метров – прыжок…

Эти глаза… Перед ними трудно устоять. Они горят, съедают тебя изнутри. Они чувствуют тебя. В них что-то странное, притягивающее. Снова выстрел – теперь уже мой. Громкий оглушающий выстрел почти в упор, в прыжке, и могучий, самый жестокий, кровавый и умный хищник у твоих ног. Какие-то пару метров, и он смотрел бы на меня сверху, но теперь он внизу: повержен. Лежит, словно беспомощная шавка, и корчится от боли. Мне даже стало его жаль.

Да, природа на свою голову создала человека. Она думала всем хватит места на необъятных просторах земли. Она хотела единения и любви между собой и человеком… Природа ошиблась – человек отделился, поставил себя выше и начал медленно убивать ее…

Я пошатнулся и упал в снег, но не от избытка чувств – это был резкий и сильный толчок в спину. И опять выстрел. Я соскочил и перезарядил ружье. Передо мной лежали уже два волка. Это Леха. Он первый стрелял и первый перезарядился, а сзади на нас кинулись еще два волка. Один сбил меня с ног и тут же поплатился за это жизнью, а второй кинулся бежать назад и теперь со скоростью пули улепетывал. Он скрылся в зарослях ивняка и, вероятно, оттуда следит за нами.

Я почувствовал, как сильно бьется сердце. Я весь вспотел, адреналин бурлит в крови. Как-то растерянно и неестественно поблагодарил Леху и принялся помогать ему и Мишке закапывать волков в снег, чтобы вернуться за ними завтра. Сегодня обдирать их и тащить шкуры, не было ни сил, ни времени.

Неожиданно сверху показался свет фар и глухой рык моторов. Но как, ведь дорога заметена?.. Если это машина, значит… значит мы почти вышли на чищенную трассу, а оттуда и до дома рукой подать – километров пять, да, и идти по трассе легче, чем на лыжах.

Вот уже замелькали впереди ровные крыши домов, тусклые огоньки фонарей. Показалась впереди черная кривая полоска замерзшей речки. Донесся слабый лай собак. Родная деревня приветствовала нас как могла – дымом и теплом, с уютом и любовью. Я почувствовал себя героем, перешагнувшим через смерть. Душа разрывалась на части от радости. Неужели мы дошли? Может это сон? Нет – не сон: бабушка встречает меня поцелуями и пирогами с чаем, значит точно не сон. Вот и дед снимает свои очки, счастливо обнимая меня, Васька путается под ногами, весело мурлыкая, и Махонька вертит своим пушистым хвостом, подпрыгивая на задних лапах…

Зимние каникулы в деревне у бабушки.

Январь 2001 года.

Дедушкина история

Деду моему уже 60 лет. Живут они вместе с бабушкой в деревне. Держат куриц, свинью и для души – двух котов и собачку. Живут они не богато, как и многие в деревне, но и голодные никогда не бывают.

В деревне деда все знают и уважительно называют Петровичем. Проработал он на заводе трактористом целых тридцать семь лет, а сейчас уже на пенсии, но все же с завода не ушел – устроился охранником в проходной. Работает одни сутки из четырех. И почему-то, как ни зайдешь, у него всегда полная проходная рабочих. Смеются, в карты играют, курят, а иногда и выпивают. Любят его люди. Никогда ничего плохого о нем не скажут. Он людей тоже любит, и ко всем относится с душой. Любит он также за грибами ходить, за ягодой, за дровами, в согору с тележкой и рыбачить в общем, от природы все в дом несет. Но из всего этого все же больше он любит рыбачить. Целыми днями может на пруду или на речке сидеть. Бывало, приедет с речки на велосипеде, привезет полную кошелку пескарей и начинает рассказывать, какой у него карась огромный сорвался, да как он его тащил, а бабушка его подзадоривает, мол, ври, ври больше, хоть бы раз ты нам этого карася показал. Но это она не со зла, а чтобы завести его еще больше. А дед в азарте не понимает, что над ним подшучивают, и еще больше начинает доказывать. Интересно на него в этот момент смотреть. Но больше всего я люблю, когда он истории из своей жизни рассказывает. Обычно это бывает зимой, в морозные вечера, когда все поужинают, бабушка садится вязать носки или варежки, сестра Танюшка – рисовать, а мы с ним – в карты играть. Вот тогда я и начинаю его упрашивать рассказать мне что-нибудь интересное.

– Вот когда оставишь меня дураком в картах, тогда и расскажу, – обычно отвечает он мне.

Но сделать это не так-то просто. Дед у меня игрок умелый и всегда играет с умом. И вот, когда мне это все-таки удается, он начинает какой-нибудь рассказ…

– Был я, значит, на сенокосе. Далеко от деревни – километрах в пятидесяти будет. Это около самой тайги – матушки. Сутра меня туда забросили. А косилка у меня хорошая на тракторе стояла – сено штабелями падало. Все бы ничего, только жара днем невыносимая и мухи донимают. Но мне привычно – не в первой. Так до обеда промучился и пошел полежать под березкой, передохнуть. А косил я в тот раз дяде Мише. Вот, значит, лежу и думаю, что-то он с обедом запаздывает. И тут вижу – едет. Подъехал к самой березке и остановился. Вылез, посмотрел на меня, потом на покос и говорит:

– Я, слышь, чё, говорю-то – хорошо косишь. Смотри, че, привез-то, – доставая трехлитровую банку с медовухой и улыбаясь во весь рот, похвастал дядя Миша, – у старухи своей выпросил, говорю ей, дай винца-то, человек ведь сутра уже старается!

Ну, значит, пообедали мы с дядей Мишей. Особенно пирожки с капустой вкусные были, до сих пор помню. Выпили по кружечке и закусили этими пирожками. Потом еще выпили. В общем, так мы всю банку допили и спать, значит, оба завалились – крепкая медовуха оказалась.

Проснулся я часов в пять вечера. Разбудил дядю Мишу, отправил домой, а сам опять косить начал. Круга два еще сделал и слышу, что-то в косилку попало. Вылез я из трактора, оглядел косилку, а на ней кровь и клочки шерсти. В общем, молодого зайца-бедняжку подкосил. Ну, раз уж убил, думаю, так возьму домой – бабка на ужин приготовит.

Весь день я и прокосил там. Уже вечереть начало, а мне еще один круг оставался. Все, думаю, надо домой собираться, и тут, как назло, трактор заглох. Заводил, заводил – бесполезно. Ну, значит, пока я с ним провозился, уже совсем стемнело. Решил я тогда заночевать там, утром все равно меня хватятся, и кто-нибудь приедет.

Натаскал я дров, банку из-под медовухи наполнил водой из родника и решил зайца зажарить. Содрал шкуру с него, выпотрошил, надел на вертел и подвесил на рогатулины, которые с обеих сторон костра в землю воткнул. От обеда еще остались соленые огурцы, пара пирогов, вареная картошка и соль. Ну, думаю, поем сейчас и спать лягу, настелил себе травы скошенной, которая уже за день подсохла и, устроившись на ней поудобней, начал зайца над костром вертеть. Ночка выдалась теплая, и без ветра. Небо звездное-звездное и тишина кругом, только изредка где-нибудь лось затрубит, да птички поют. Деревья в стороне чуть колышутся, словно убаюкивают меня. А искры от огня, влетая ввысь, взрываются на тысячи маленьких огоньков-звездочек и разлетаются по небу, снова потухая.

Пока я наслаждался всей этой красотой, заяц чуть было не подгорел, хорошо я вовремя спохватился. Заяц поджарился до румяной корочки, которая звонко похрустывала на зубах. А о запахе уже говорить нечего. Наевшись досыта, я прилег на мою травяную постель и решил попытаться заснуть. Но голова была перегружена разными мыслями. И как я ни старался, уснуть все равно не смог. Так, отгоняя надоедливых ночных мошек и комаров, я пролежал примерно с час, а потом все же уснул. Сон мой был беспокойным и страшным. Проснулся я часа в три ночи в холодном поту. Но наяву меня ожидало, можно сказать, продолжение моего сна. В нескольких метрах от меня, напротив леса, копошился Михаил Потапыч и пристально смотрел на меня, по-видимому, боясь подойти из-за рубиновых огоньков горячих углей.

– Так, только этого мне и не хватало, – подумал я, – до леса мне точно не добежать, так что лучше, наверно, на трактор залезть. Около костра ножик есть, надо его с собой прихватить, – продолжал размышлять я.

И тут мне в голову пришла другая идея: "А может, лучше переждать все, притворившись спящим, или хворосту в костер накидать, может, медведь испугается". Но мишка вовсе и не думал пугаться. Угли уже почти все потухли, и он, словно подслушав мои мысли, и почувствовав страх, сделала еще один шаг в мою сторону. Это подтолкнуло меня к действиям. Я резко встал и, подскочив к костру, накидал в него хвороста. Затем подобрал нож и, приготовившись к бою, встал напротив медведя. Но это ничуть не смутило его, и он твердым, уверенным шагом направился ко мне, принимая вызов. "Да, таким ножом как этот, только сало резать, – подумал я, – надо убегать, пока не задрал". Но убегать было некуда, оставалось только залезть на крышу трактора и ждать, что будет. Так я и сделал. Мишка медленно, ступая осторожно, мягко переставляя лапы, обошел вокруг моего видавшего виды "Белоруса". Его шерсть переливалась под светом луны. На лапах были видны мощные и длинные кривоватые когти. Жир и мускулы, сотрясаясь от движений, напоминали о силе медведя, а две маленькие черные горошины на морде злобно сверкали в темноте. Вдруг он остановился, встал на задние лапы и злобно, пронзительно заорал. Тут я вспомнил, что медведи любят слушать песни, и решил спеть что-нибудь, чтобы успокоить эту ходячую тушу. Я запел то единственное, что пришло мне в голову:

Союз нерушимый республик свободных

Сплотила навеки Великая Русь…

Медведь оторопел и сел на землю. Чуткие коричневые ушки навострились, а глаза проявляли уже интерес ко мне, а не злобу. Тогда я еще громче продолжил:

Да здравствует созданный волей народов

Единый, могучий Советский Союз!..

Допев гимн до конца, я начал "В лесу родилась елочка…". Так с каждой песней мишка расслаблялся все больше и больше. Теперь он уже лежал, положив огромную морду между лап. Казалось, что он уже спит, но стоило мне прекратить петь, как он снова поднимался и вопросительно глядел на меня.

Так я пел ему песни до самого утра, а потом он просто встал и ушел, и я остался один. Часа через два приехали мужики на " ЗИЛах" и с трактором-стогометом. Мы быстро нашли причину неисправности моего трактора, и я уехал домой отдыхать и отсыпаться. В историю мою с медведем мало кто поверил. Но зато сам я с этих пор медведей не боюсь. Ведь они почти как люди – скажи им доброе слово, и можно считать – подружились.

Тут он заканчивает свой рассказ и пристально смотрит в мои сонные глаза, а затем отсылает меня спать. А мне потом всю ночь снятся добрые и вежливые медведи, которые охраняют меня и поют:

Союз нерушимый республик свободных…

1999г.

Лесной Житель

Кроваво – бардовый закат, оттеняя набухшее над землей лилово – серое небо, не предвещал хорошей погоды. Бурный, порывистый ветер, разметая по полю снежную лавину, угрожающе завывал в логах. На краю поля почти не видимый сквозь снежную завесу, приютился маленький стожок, слегка потрепанный ветром и заметенный снегом Он простоял здесь всю зиму и уже готов был встретить приближающую весну. Вероятно, про него просто забыли или же специально оставили для животных. А животные, нуждающиеся в пище и тепле, появлялись здесь не раз. Зима выдалась морозная и суровая. Снег, пушистый и мягкий, с добротой и любовью, окутал высокими дюнами лога, леса поля и холмы, но лютые холода сделали его твердым, холодным настом, острым, как бритва, и хрупким, как стекло. Не раз это блестящее полотно багровело кровью животных, сочащейся из порезанных лап. Но, несмотря на это, в поисках пищи, звери, терпя острую, жгучую боль, все же пересекали поле, в конце которого некоторые из них находили приют у гостеприимного стожка.

Вот и сейчас: здесь нашел себе ночлег молодой лось, который аккуратно разрыл снег около стога и устроил себе лежанку. Лось сладко посапывал, но сон его был тревожным. Чуткие ушки то и дело подергивались, после чего он незамедлительно открывал глаза и всматривался в сумерки, не предвещающие спокойной ночи.

Лось, несмотря на свою молодость, был большой и крепкий, но огромные добрые глаза обнажали всю широту его души. Могучая грудь широко вздыбливалась при вздохе, а длинная жесткая щетина согревала в любую погоду. В эту злобную зиму она не раз спасала его от мороза. Вообще, зима для него выдалась тяжелая. Лось часто голодал, а несколько раз чудом избегал смерти. Удача, по-видимому, была на его стороне, когда он встретился со стаей волков. Лосю даже удалось убить одного из великих серых хищников. Мощное острое копыто размозжило ему череп, а от остальных лосю удалось спастись бегством. После этого случая он стал более осторожным и подозрительным.

Так лось, находясь в полусне, полудреме, незаметно скоротал ночь. Солнце еще не взошло, но яркие огоньки вселенских светил уже успели растаять в утренней неге. Лось медленно, величаво, как подобает его статной фигуре, поднялся во весь рост своих стройных ног. Голод уже давал о себе знать, и поэтому он решил полакомиться запашистым сеном. Сушеное ароматное разнотравье для него было настоящим деликатесом, и он, стараясь растянуть удовольствие, пережевывал его медленно. Но вскоре ему все же пришлось покинуть это уютное местечко и двигаться дальше навстречу судьбе. Лось уже вышел из жестокой зимней тайги и теперь мигрировал по полям, стараясь найти более легкой, отдающей весной жизни. В полях можно было легче отыскать пищу и уйти от опасности.

Так, думая о своей не легкой жизни, он незаметно для себя вышел к небольшому лесу, который почти насквозь можно было просмотреть. На первый взгляд ничего не предвещало опасность, и он двинулся дальше. Впереди, на опушке леса резвилась счастливая заячья чета, весело подпрыгивая и гоняясь друг за другом. Молоденькие беляки изрешетили всю поляну следами и, увлекшись друг другом, не заметили приближающегося лесного исполина. Только в последний момент они испуганно затрусили проч. Лось даже позавидовал их беззаботности и, на секунду замешкавшись, хотел было продолжить свой путь дальше, но почувствовал резкую боль в спине. От неожиданности он подпрыгнул и повалился на бок. А причиной этой боли оказалось ни что иное, как рысь. Она давно наблюдала за неосторожными попрыгунчиками и уже всерьез намеревалась полакомиться зайчатиной, как неизвестно откуда выплыла эта груда мяса и все испортила. От обиды рысь перестала думать. В порыве ярости и желания отомстить мгновенно кинулась на шею лосю, но, не рассчитав расстояния, угодила ему на спину. В этот самый момент он подпрыгнул и повалился на бок. Рысь, не удержавшись, окарябала ему всю спину и оказалась как раз с этого самого бока, на который он и упал. Сильно пострадав от такого не лучшего для нее варианта развития событий, она не сразу пришла в себя. А лось, вообще, испуганный и ошалелый внезапной атакой, быстро вскочил на ноги и понесся улепетывать, но, опомнившись через несколько метров, он все же развернулся посмотреть на причину своего страха, Увидев рысь, он опустил рога и даже сделал несколько шагов в ее сторону, но затем все же остановился. Рысь же, поняв, что дальнейшая борьба для нее может быть опасной, решила не искушать судьбу и вяло полезла назад на дерево. Вот так животные с травмами, полученными безрезультатно, разошлись в разные стороны. Бедного лося, еще не отошедшего от пережитой стычки с волками, встреча с рысью совсем расстроила. Теперь он двигался с особой осторожностью, то и дело, с опаской поглядывая по сторонам и улавливая даже самый незначительный запах, приносимый легким ветерком. Душевное волнение у него никак не проходило, но зато давало повод задуматься. Лось постоянно шел. Острые копыта разрезали снег так, что в одном месте он провалился в него по самую грудь, но тут же вскочил и выбрался из глубокого лога, в котором снег был более мягкий и рыхлый. Солнце уже совсем взошло, но видимость от этого только ухудшилась. Миллионы кружевных снежинок так умело играли его лучами, что вокруг сияло ярким серебряным блеском. Лось, не зная, как вылить из себя накопившиеся эмоции, беспомощно огляделся и задрал голову кверху. Мощный, раскатистый звук звонким эхо разнесся далеко вокруг. Опытным охотникам удается подделать лосиный стон, но они все же изображают лишь жалкое его подобие. В реальности же его нельзя сравнить ни с чем: настолько он силен и могущественен, разве только что со львиным рыком. Вот и сейчас лось протрубил еще и еще раз, и вся долина замерла в страхе и ожидании. Это молчание длилось несколько минут, и лось хотел было идти дальше, но вдруг где-то вдалеке раскатился ответный клич, а затем еще раз. Не поверив своим ушам, он оживленно кинулся в сторону звука. Он бежал и бежал, лишь изредка останавливаясь и повторяя свой призыв, а, дождавшись ответа, бежал снова. Лось совсем уже выбился из сил, но, не отчаиваясь, продолжал свой путь, предвкушая радость встречи с себе подобным. В голове вертелась лишь одна мысль об этой встрече. По издаваемым сигналам и вибрациям голоса он уже понимал, что там, вдалеке, его ожидает лосиха. Но станет ли она ему верной подругой, понравятся ли они друг другу? На эти вопросы он пока не мог ответить. И вот, поднявшись на очередной холм, он, наконец, увидел свою цель! Да, это была она – та, которую он так долго и тщетно искал, и к его величайшему удивлению, а может быть и восторгу, она стояла у того самого стожка, который стал для него уютным и теплым домом прошедшей ночью. Оказывается лось, сам того не понимая, сделал витиеватый круг и вновь оказался там, откуда вышел. И вот, когда он увидел свою принцессу, силы совсем покинули его. Лось, издав хриплое мычание, изнеможенный и загнанный, рухнул на снег. Весь мир провалился в какую-то бездну, в глазах потемнело, и замелькали мелкие искорки, где-то впереди поплыло смазанное темное пятно, и оно все плыло и плыло, как кораблик, постоянно отбрасываемый волнами назад. А затем он почувствовал горячее дыхание, и его кто-то лизнул большим шершавым языком. Уже не понимая, что происходит, он сделал попытку открыть глаза, и его взору представилось самое прекрасное из того, что он видел в своей многострадальной жизни. Лосиха смотрела на него с любовью, а по ее широким добрым глазам текли слезы. И с этой самой минуты он понял, что ничто их теперь не разлучит, разве только смерть…

Лоси, вообще, очень верные и чуткие животные. При опасности самец всегда защитит грудью свою подругу, а мать обязательно закроет собой ребенка. Поэтому в благородстве во всей сибирской тайге не найдется им равных. Вот и сейчас, только обменявшись молчаливым взглядом, они уже дали друг другу клятву верности.

Через час лоси лежали под заснеженным стожком и счастливо заигрывали друг с другом. Лось лежал на животе, гордо задрав голову, а лосиха, прижимаясь к нему, ласково терлась об грудь. День подходил к концу, и уходить с теплого и сытного гнездышка было бы неразумно. Так парочка провлюблялась всю ночь и день, и следующую ночь, а на утро лосиха пронзительно посмотрела на своего избранника, и по ее взгляду он понял, что у них будет потомство. Рослый, статный сохатый обрадовался, как ребенок, и начал прыгать, бегать вокруг стога, барахтаться в снегу и кататься через спину, что совсем не соответствовало его внешнему виду. Это так завело лосиху, что она последовала его примеру и тоже начала беситься, чтобы унять свой пыл. Они танцевали и радовались друг другу, и не было в этот момент в тайге зверей счастливее их. А потом, вдоволь наигравшись, решили отправиться на озеро, мимо которого намедни проходила лосиха. Но только тогда она еще не подозревала о том, что скоро на нее свалится такое огромное счастье и о том, что ей еще придется вернуться назад к этому маленькому озерку. Озеро раскинулось среди трех холмов, между которыми к нему тянулись два длинных, густо заросших ивняком, лога. Но лоси появились с четвертой стороны, прямо из кудрявого березняка, и сразу же направились к единственному вытекающему из водоема ручью. Они очень устали и хотели пить. Ручей же не перемерзал даже в лютые морозы и всегда приветствовал любого гостя своим веселым, озорным журчанием. Вода в нем была кристально чистая, так как озеро пополнялось только за счет подземных ключей. Они пили и пили и никак не могли оторваться, хотя ледяная вода ломила зубы. Жажда взяла вверх, и снова, уже не раз наученный жизненным опытом, лось, потеряв осторожность, не почуял опасность. Нечто сильное и страшное просвистело над самым ухом и глубоко врезалось в снег рядом с ним. Он поднял голову и увидел впереди, метрах в пятидесяти, черную точку, а затем маленькую точку у самого носа, а затем почувствовал острую, жгучую боль в груди и только потом услышал глухой, но громкий щелчок. В глазах потемнело; понеслись какие-то силуэты; промелькнула мать, загрызенная волками; отец, давно потерявшийся в тайге; зайцы, встреченные им накануне; маленький неуклюжий лосенок – его родное дитя и последняя тусклая, но все же еще осознанная мысль: «Господи, что же будет с ней». Прозвучали еще два выстрела, но боли уже не было, одно лишь удивление и неизвестность. Могучий грозный сохатый медленно и тихо осел на снег, глаза его вновь открылись и, увидев напуганный и изумленный взгляд своей подруги, лось послал ей последний импульс: «Уходи, ты должна жить, ты мать нашего сына, береги его, а мне уже не помочь.... Я любил тебя!» А потом веки его отяжелели и уже больше никогда не открывались. Лось запрокинул голову и, издав еле слышный хрип, умер…

Лосиха, ошарашенная происходящем, тщетно пыталась понять, что же все-таки происходит. Как так получилось, что в несколько секунд тот, кого она так сильно любила, покинул ее, покинул навсегда. Все чувства были разбиты, месть переполняла лосиху. Она забычила голову, угрожающе замычала и двинулась в сторону щелчков, погасивших жизнь ее возлюбленного, но, почувствовав неладное, отпрыгнула в сторону и в снег, на том месте, где она стояла, что-то врезалось, а за тем снова послышался щелчок, только он был звонче других, так как стреляли дуплетом. Лосиха поняла, что стоит на волосок от смерти, и ей вспомнилось последнее напутствие друга. Она резко повернула назад и скрылась в березняке…

Наступила ночь. Яркая полная луна засветилась мутной морозной дымкой. Со стороны поля показался матерый серый хищник, за ним еще один и еще трое. Первый пробежал несколько метров и сел на задние лапы около небольшого стожка. Остальные волки остановились сзади и, задрав головы, протяжно завыли, затем смолкли, и завыл первый. Внезапно недалеко от них раскатился ужасающий лосиный рык, от беспомощности перетекающий в стон. Он был одновременно и жалким, и пугающим, но что-то все же в нем было такого, что заставило самых кровавых и жестоких таежных хищников встать и уйти в другую сторону…

Январь 2002г.

Домашняя любимица

Много у наших дедушки с бабушкой, которые живут в деревне, домашних любимцев было. Это и кошки, и собаки, и даже маленькая черепашка, которую мы им из города привезли. Но этот случаи особый. Держат они свинью, которая весной поросится и приносит потомство. Одну маленькую свинку бабушка оставляет себе, а остальных поросят продает. Большую свинью осенью зарезают на мясо, а маленькая остается одна. За зиму она вырастает, а весной поросится, и снова все повторяется каждый год. Но вот в один год свинья принесла всего два поросенка и оба боровки. Одного бабушка продала, а другого закололи осенью. И остались мои дедушка с бабушкой одни без чушки. Делать нечего, пришлось Деду Саше садиться за руль своего «Москвича» и ехать покупать поросенка. Вот так и по явилась у них эта чушка-поросюшка. Назвали ее Тошкой.

Сначала она была совсем маленькой. Сидит на крылечке рядом с дедушкой, одно ушко торчком, а другое упало. Слушает внимательно, что дед говорит. Глазки преданные, внимательные. Рыльце розовое и хвостик крючком. Смотришь на нее и погладить хочется, как собачку. Кормила ее бабушка молочком, да хлебушком с картошкой. Так и росла у них Тошка: как «сыр в масле» каталась.

Все ее любили, только Махонька, собачка ихняя, ревновал Тошку к деду поначалу. Уж больно много дед ей внимания оказывал. Бывало, увидит Махонька, что дед с Тошкой разговаривает, подкрадется сзади и куснет Тошку, как бы невзначай. Тошка завизжит с перепугу, подскочит и за деда скорей прячется. А дед на Махоньку поругается, поругается и опять с Тошкой разговаривает. Вот и обижался Махонька на него. Но потом привык он к Тошке, подружились они и за дедом ходили попятам уже вместе.

Однажды вечером кушала Тошка из своего корытца в ограде: в сарае она почти не жила, только по ночам дед её туда запирал, а в это время кот черный соседский из-под крыльца как выскочит, как зашипит на Тошку и лапой на нее как замахнется. Испугалась Тошка грозного кота, отскочила в сторону. Смотрит на него удивленными глазами, а сделать ничего не может. Кот понял, что она испугалась и давай молоко лакать. Тут-то и пришел наш Махонька ей на помощь. В два прыжка он подскочил к коту, набросился на него с лаем. Выгнул кот спину, зашипел, но не испугался Махонька, прогнал кота. Тут и дед на помощь подоспел, только спасать уже некого было. Погладил он Махоньку и похвалил. Так и жили они вместе дружно.

Осень пролетела – наступила зима. Подросла Тошка, сильная стала. Лежит в своем сарае, и никакие морозы ей нипочем. Знай себе, только сено пожевывает, да куриц гоняет ради развлечения. Но и поиграть с Махонькой любила. А как деда увидит, так сразу на бок падает и брюхо ему подставляет, чтобы почесал. С возрастом она совсем ручная стала: не боится никого, гладится, ко всем подходит. Прямо настоящая домашняя любимица. Смотрят люди – надивиться не могут: дед на лыжах в согору за дровами идет, а Тошка с Махонькой за ним бегут. В снегу проваливаются по самое пузо, но все равно не отстают; он в проходную – завод охранять, а они за ним.

Так однажды пошел дед за сеном к знакомым, чтобы Тошке его подстелить в сарае. Взял санки, веревку и мешок и побрел потихоньку. Махонька с Тошкой за ним, как всегда. Набил дед полный мешок сена, завязал его веревкой, чтобы не рассыпалось по дороге и привязал его другой веревкой к санкам. Махонька хитрый, он заскочил на санки и рядом с мешком уселся, а дед, ничего не подозревая, тащит санки и не оборачивается. Обидно стало Тошке, решила она отомстить Махоньке. Подбежала сзади и ухватилась рыльцем за веревку. Развязалась веревка и упал мешок с санок. Махонька – то все видел, а сказать деду не смог. Увидела, Тошка, что мешок упал, испугалась и побежала коротким путем к сараю, чтобы дед не наругал. Прибежала, открыла рыльцем дверь и притаилась на сене, как провинившийся ребенок. Дед пришел к сараю, открыл дверь, глядь, а Тошка его уже дожидается.

– Как же ты вперед нас – то пришла?

Обернулся назад, а мешка – то нет на санках, тут он все понял, но ругаться на Тошку не стал, уж очень он ее любил.

Так и зима прошла. Совсем большой стала Тошка. И тут в начале мая опоросилась она целых двенадцать поросят принесла. Счастливые дед с бабушкой, ухаживают за поросятами: не нарадуются. Тошка важной сразу после этого сделалась. Поросят гулять ведет, а сама голову вверх, хвост крючком и на соседских свиней даже рылом не ведёт. Но только стоит им приблизиться к поросятам, Тошка сразу голову опустит, захрюкает, рот раскроет, того и гляди укусить норовит.

А поросятки на ее важность внимания не обращают. Бегают, резвятся на солнышке, да травку пощипывают. А один поросенок совсем на Тошку похож. Его – то и оставила бабушка себе, а других соседям продала, как только подросли.

Так и остались две Тошки вдвоем. Мама – Тошка погрустнела, когда поросят не стало. За дедом совсем ходить перестала. Лежит себе только в сарае, да ушами хлопает и видеть никого не хочет. Но через неделю оклемалась, снова повеселела.

      Дед в огороде допоздна картошку окучит да тяпает, а Тошки около огорода на траве пасутся. А как время придет кормить их, так большая Тошка просунет пятачок между штакетника и хрюкает – деда зовет.

Привык дед к Тошке, совсем полюбил ее, но делать нечего пришла пора расставаться, ведь если Тошку не зарезать, то сами зимой голодные останутся. Вот уж октябрь на исходе, холода дожди сменяют, а дед все медлит, не решается Тошку зарезать. Прямо душа у него болит из-за нее. Пришлось звать знакомых, чтобы Тошку убить помогли. Отправился он вечером к брату, и на утро пошли они Тошку колоть. Открыл дед сарай, увидел Тошку, и комок к горлу подступил. Смотрит он в ее глаза, а она, кажется, все понимает, только что сказать не может, да и говорить то ей нечего. Попрощался дед с ней последний раз, забрал маленькую Тошку и вышел из сарая.

Раздался первый выстрел, затем второй… Дед закрыл глаза, и по его щеке покатилась скупая мужская слеза.

1999г.

Ёжик

Стояла обычная июньская ночь. Воздух веял легкой ночной прохладой. Все небо было усыпано мелькающими звездочками, что придавало ему завораживающий вид: как будто миллионы маленьких фонариков то одновременно загорались, то снова потухали, переливаясь различными цветами радуги. Иногда на этом мерцающем куполе звезд пролетала комета, обнажая свой яркий хвост, или показывался спутник, похожий на синюю звездочку, медленно двигающуюся сквозь это сияющее море. Стояла ночную тишину, все чаще нарушали соловьи, бесперебойно затягивающие свои завлекающие трели. Вся наша крохотная деревенька, притаившаяся под горкой, потонула в глубоком сне. Кое-где через темноту пробивались фонари, освещавшие дорогу. Издалека они напоминали светлячков, не справлявшихся со своей работой, а вблизи были похожи на блеклые солнца. Вокруг фонарей кружились кучки мошкары, чувствующие тепло и пытающиеся своими тельцами разбить толстое стекло фонаря. А луна, надкушенная с одного боку, тем временем обхаживала свои владения и посмеивалась над фонариками, опустившими перед ней свои головки.

Вот с дороги послышались шаги и разговор деревенских мальчишек и девчонок, которые уверенным шагом направлялись к лавочке. Лавочка, приветливо растянувшись в улыбке, обещала поместить всех, за что и получила шишкой по лбу от раскинувшей над ней свои ветви ели, недовольно ворчавшей себе под нос. Ель не любила этой веселой компании за то, что она нарушала ночную тишину и мешала ей слушать соловья, прилетавшего каждую ночь, чтобы спеть своей елочке серенаду. Ребята, ничего не подозревавшие о мыслях ворчливой ели, уже поудобнее устраивались на деревянной, зеленой лавочке. Сразу же зазвучали веселые, оживленные разговоры молодежи, которая приходила сюда каждую ночь после закрытия сельского клуба. Вначале все было как обычно: восторженные и удивленные взгляды, смех, визги девчонок, – но вдруг все это оборвалось криком Насти, сидевшей на краю скамейки:

– Смотрите! Смотрите! Что это?

И, испугавшись, она отскочила от скамейки. Все взгляды сразу же обратились влево. Там что-то странное, пыхтящее, как паровоз черным пятнышком пробиралось по траве вдоль забора. Что это за зверь сразу нельзя было разобрать. И тут я вспомнил, что у нас недавно потерялась черепаха, и сообщил об этом всем. Но это черное пятно вело себя совсем не так, как моя спокойная и безобидная черепушка. Подойдя поближе, я хотел было взять "это" на руки, но тут же отдернул их, так как зверек, настроенный очень враждебно, свернулся в клубок и подпрыгнул на несколько сантиметров вверх, обнажая свои колючие иголки. К счастью, моя реакция не подвела, и я остался без травм. Сомнений больше не оставалось – это был еж. Ежик, оставаясь в положении клубка, замер и прислушивался, неподвижно лежа в тени ели под забором. Я снял «джинсовку» и попытался накинуть ее на зверька. У меня это подучилось, и я, поймав его в свою ловушку, перенес под свет фонаря. Все радостно обступили ежа, который по-прежнему оставался в положений шара» Кто-то предложил дать ему молока или яблок, и девчонки разбежались по домам за едой. Но когда его обложили различными продуктами, он к ним не притронулся и попытался убежать,

Через час все наигрались с ежом и начали расходиться по домам, я снова завернул его в «джинсовку» и отнес к себе. Конечно, в избу ежа брать не стоило, так как ночью ежи ведут себя довольно беспокойно и шумно, и по – этому я отнес его в "летнюю кухню". Посадив ежика под стол и поставив рядом чашку с молоком и спелое яблоко, я закрыл дверь на вертушку, чтобы ежик не смог сбежать и пошел спать в дом. Размышления о нем не давали мне покоя, и я долго не мог уснуть, передумав все варианты и решив все же отпустить его, я крепко заснул.

На летние каникулы я всегда уезжаю в деревню. Дед у меня встает в пять утра, а бабушка в девять, но дед в эту ночь был на работе, и в это утро я встал первым. Было ровно восемь часов. Заправив кровать и надев шорты, я отправился в летнюю кухню умываться, и тут вдруг вспомнил про ежика.

– Интересно, что он сейчас делает и как провел ночь? – думал я, обувая свои шлепанцы.

Солнце ослепило меня своими первыми лучиками, от чего я невольно сощурился. Утренний воздух был пропитан свежестью и влагой, а на травке еще виднелись маленькие капельки росы, не успевшие раствориться и напоминающие об уведшей ночи.

Я пересек зеленую лужайку и открыл дверь летней кухни. Яблока на полу не было, а миска из-под молока стояла пустая. Прямо посередине кухни лежала убитая, изуродованная мышь. Ежика же нигде не было видно. Я заглянул под стол, под кровать, под холодильник, – везде было пусто. Единственным местом, где он мог спрятаться, оставалась печка. Я не ошибся, ежик сидел за печкой. Он обнюхивал дырку в стенке, через которую, по-видимому, проникла мышь. На спине у него, одетое на длинные иглы, красовалось спелое яблоко – то самое, которое я оставил ему вчера рядом с миской.

Увидев меня, ежик свернулся в клубок. Я аккуратно достал его и положил в железный садок для рыбы. Умывшись и выкинув в помойную канаву дохлую мышь, я перекусил двумя бутербродами, и решил отвезти ежа в лес, хотя на душе у меня было грустно. Мне совсем не хотелось расставаться с ним. Но когда я обнаружил, что это ежиха, да еще беременная, я сразу понял, что ее немедленно нужно доставить в лес. Через пять минут я уже несся на мотоцикле, рассекая еще прохладный утренний воздух. Вот, наконец, мы доехали до леса, и я заглушил мотор. Ежиха сильно испугалась быстрой езды и, довольная тем, что ее отпустили, она, громко пыхтя, побежала в лес, а мне ничего не оставалось, как вернуться назад домой.

…Прошел год. Я снова приехал в деревню на летние каникулы. Про ежа все давно забыли. Случилось так, что я со своим другом Мишкой ездил в соседнюю деревню за покупками на ярмарку. Когда мы с ним возвращались назад, то сильно устали и остановились отдохнуть около того самого леса, в котором я прошлым летом отпустил ежиху. Мы прилегли в тень березки, спасающую от палящего солнца, и начали рассматривать покупки, сделанные нами на ярмарке. Мишка купил себе штаны защитного цвета, специально для охоты. Мне они тоже нравились, но, к сожалению, я не навел своего размера, зато я купил себе щитки для рук и ног, которые собирался прикрепить к мотоциклу.

Вдоволь отдохнув и наглядевшись на свои покупки, мы собрались идти дальше. Я уже хотел встать с травы, как вдруг увидел в двух метрах от себя гадюку. Она медленно и почти бесшумно ползла в мою сторону. Я с ужасом притаился. Мишка, ни о чем не подозревающий, встал и сказал:

– Пошли!

      Я, боясь пошевелиться, предупредил его об опасности взглядом. Он тоже замер. Змея продолжала подползать. Она чувствовала наш страх. По-видимому, у нее где-то поблизости было гнездо, и она просто пыталась защитить его. Уже через мгновение она была всего в двадцати сантиметрах от моей руки. Я замер, стараясь даже не дышать. Вдруг совсем близко в траве что-то запыхтело и, шурша, начало приближаться. Гадюка затихла и прислушалась. Это был ежик. Он вылез из высокой травы и набросился на змею, пытаясь укусить ее за хвост. Между ними завязалась ожесточенная борьба. Гадюка пыталась укусить ежа, но каждый раз при этом натыкалась на его иголки, и тем самым ранила сама себя. Обессилив от борьбы, она быстро поползла в густую, высокую траву. Ежик побежал за ней.

Все произошло так внезапно и быстро, что я не успел опомниться. Не когда я пришел в себя, у меня промелькнула мысль, что это была та самая ежиха, и что она спасла мне жизнь за то, что я отпустил ее на волю год назад.

Теперь, когда уже прошло три года с того времени, я до сих пор все вспоминаю эту историю с ежихой, которая спасла мне жизнь, и по-прежнему верю в то, что она помнит меня так же, как я ее!

09.01.1999г.

Фотка

Вот уже травка зазеленела, листочки распустились, одуванчики подняли свои желтые головки к солнцу, и зацвела сирень, яблони, черемуха, отчего воздух наполнился весенним ароматом.

– Совсем еже лето наступило, скорей бы последний экзамен сдать, да, в деревню на все лето, – думал я, глядя на эту красоту через окно, – ну, ладно пойду билеты учить, а то так можно весь день простоять.

Но сколько я не пытался, билеты почему-то никак не запоминались, да, еще к тому же голова разболелась, и я решил бросить это бесполезное занятие.

– Наверно весна голову вскружила. Ничего запомнить не могу. Лучше книжку почитаю.

Но на это занятие надолго меня тоже не хватило. Строчки расплывались перед глазами, мысли были далеки от книги: я ничего не понимал, и приходилось перечитывать одно и тоже по десять раз. Неожиданно взгляд мой упал на фото альбомчик, и я сразу же решил удариться в ностальгию. Передо мной замелькали праздники, города, бабушкина деревня, походы, мотоциклы, девчонки, зверюшки… и вдруг я наткнулся на очень интересную и необычную фотографию. Это была рыжая лиса…

Зима. Легкий морозец румянит лицо. Солнце почти не греет, но светит очень ярко, а снег слепит глаза. Но мне все нипочем. Натянув посильнее барсучью шапку и оправив пуховик с болоньевыми штанами, я медленно шлепаю к Мишке. Снег смачно хрустит под ногами, заглушая почти все другие звуки, но вот расчищенная тропинка кончается, и мне приходится пробираться по колено в снегу. Невдалеке слышится приглушенное тарахтение «семьдесятпятки» (гусеничный трактор), которая не справляется с проказами нашалившей ночью метели. Я уже почти добрался до огромного тополя, угрюмо разлапившего во все стороны свои толстые ветви. Без листьев он выглядел очень старым и даже немного страшным. Его уже давно хотели спилить, но боялись, что он упадет на провода. От тополя начиналась прочищенная трактором дорога, и до Мишкиного дома осталось «рукой подать». Через пять минут я уже пытался поднять с постели этого засоню.

Вставай давай, а то так можно всю жизнь проспать, вставай уже полдень. Мы же договаривались, – уговаривал я его.

Но Мишка лишь повернулся на другой бок и, сладко посапывая, снова закрыл глаза.

– Ну, хорошо, – подумал я, – сам напросился.

И, зачерпнув ковшиком холодной воды из ведра, плеснул ее на Мишку. Тот сразу вскочил и заорал:

– Ты что очумел, угробить меня решил. Вот сейчас заболею и никуда не пойду. Сам же вчера меня в клубе допоздна продержал, а сейчас хочешь, чтобы я так рано встал. Может я не выспался!

– Ну, ладно, кончай орать. Собираться пора. Я лыжи взял, а в рюкзаке: хлеб, соль, сало, вода, спички и бабушкины пирожки – еще горячие. А ты возьми варенья, заварки и кружку нашу охотничью, в которой мы чай завариваем. Ну, если хочешь, можешь еще семечек жаренных взять.

– А фотоаппарат ты не забыл?

– Вот он на ремне висит, только, я думаю, он опять не пригодится. Когда не беру его, дак, такие кадры попадаются, а когда беру – ничего не подвертывается.

Пока я грузил Мишку своими рассуждениями, он успел одеться, умыться, заправить кровать, собрать рюкзак и уже натягивал валенки.

– Так! Лыжи я вчера смазал. Собак брать не буду – через поле идти придется, а там наст, как стекло – лапы порежут. Ружье тоже не возьму – егерей много развелось, поймают еще, – рассуждал он вслух, беседуя сам с собой, – Ну вот, вроде и все. Я готов. Пошли.

Мы вышли на улицу.

– У-у-у, да тут, наверно, градусов тридцать будет. Ну, ничего, у костра, поди, не замерзнем.

За забором мы сразу надели лыжи, так как идти нужно было в сторону речки по глубоким сугробам. У Мишки лыжи были не очень широкие и с заводскими креплениями. А у меня – самодельные и крепления тоже. Это их дед мой себе сделал, чтобы удобнее было в согору (маленький лес) за дровами ходить. Крепления все время спадывали, и мне часто приходилось поправлять их. Мишка, заметив это, предложил поменяться лыжами.

– Ладно уж, на своих дойду, – отмахнулся я от него рукой.

Дорогу мы хорошо знали, потому что ходили по ней не первый раз. У нас с ним сложилось что-то вроде традиции: в последний день перед моим отъездом из деревни домой ходить в поход на одно наше секретное место, чтобы вдоволь насладиться природой и наговориться перед расставанием. Итак, вот уже четвертый год, мы следовали этому нашему обычаю.

Так, почти не разговаривая, мы перебрались через замерзшую речку и двигались по полю, покрытому белым, блестящим одеялом. Лыжня ровной полоской тянулась впереди до самого карьера, где раньше добывали щебенку для отсыпки дорог, но вот уже пятый год карьер был закрыт, и большинство оборудования выведено из строя, а оставшиеся три гусеничных трактора и экскаватор взяли под охрану. Добравшись до карьера, мы поздоровались со знакомым сторожем, который, увидев нас, вышел проверить все ли в порядке.

– Здорово пацаны, куда это вы направились, на охоту что ли?

– Да нет. В поход собрались.

– Холодно же, обалдели что ли. Ну, ладно, я пошел в будку. Смотрите, чтобы все в порядке было.

И мы, перебравшись через карьер, стали потихоньку карабкаться в гору. Оставалось уже совсем не далеко, когда Мишка внезапно метнулся в сторону.

– Смотри, от лося следы! – крикнул он мне.

Я подошел поближе и увидел следы от огромных копыт, тянувшихся ровной полоской до самого горизонта. Нам, конечно, попадались по дороге следы от лис, зайцев, птиц и мышей, а иногда и от бобра или колонка, хорька, норки, но от лося я увидел в первый раз. Однажды мне доводилось видеть на снегу следы от волка, но даже они вряд ли смогли бы сравниться по величине с лосиными.

– Свежий след, наверно, этой ночью проходил, – сделал заключение Мишка, прощупав пальцем след, – вот бы такого завалить – на год бы мяса хватило.

– Да, тушка приличная и рога, скорей всего, тоже.

Так, заговорившись про охоту, мы незаметно для себя пришли к нашему месту, которое находилось почти на макушке горы. Это был перелесок, из которого в три стороны проглядывалась вся местность километра на четыре, пять вперед, а с четвертой стороны была макушка холма. Нас же в этом леске заметить никто не мог, кроме как из бинокля, хотя и из него это сделать было бы очень трудно.

– Ну, вот и пришли, давай сразу дров наломаем и костер запалим, а то холодно, – поежился я.

Через пять минут мы уже сидели у небольшого, трещавшего на морозе, огонька, который постепенно набирал размер. Дыма почти не было. Мишка, сидя на корточках, грел свои озябшие руки, а я расположился рядом с костром на старом сухом бревне и потихоньку подбрасывал в него мелкие сухие сучья, чтобы нагорело побольше углей.

– Ну, вот Лёха, последний денёк ты ещё в деревне будешь. Уедешь завтра и только летом вернёшься. А я летом может быть уже в армию уйду, а ты через год в университет поступишь, дак, и не знаю, когда теперь свидимся. Ты самое главное до лета на права на мотоцикл выучись, да, летом сюда уже на нём приезжай. А я тебе из армии писать буду. Рассказывай мне в письмах, как ты здесь охотиться будешь.

– Ладно тебе планы строить, может ещё не заберут тебя этим летом. А на права я обязательно сдам. На вот лучше чаю завари. У тебя это хорошо получается, а я пока огляжусь, может охотник какой поблизости ходит, а может и зверя какого увижу.

Пока Мишка принялся за чай, я пошёл к краю леса. Без лыж идти было не удобно – я почти по колено проваливался в снег. Сучки от деревьев загораживали путь, и их приходилось сламывать. Но, добравшись до цели, ничего интересного я не увидел. Только бескрайние, покрытые белым пушистым одеялом поля расстилались далеко вокруг. Я хотел было идти назад, но обнаружил, что рядом со мной почти вся полянка усыпана маленькими следами. Я нагнулся и внимательно рассмотрел их.

– Это от колонка (пушной зверёк), точно от колонка, – подумал я, – надо будет Мишке сказать. Пусть капканы поставит, может выловит хоть одного.

Когда я вернулся к костру, чай Мишка уже заварил.

– Иди горяченького хапни, чтоб не замёрзнуть, да, у костра погрейся.

– Я там от колонка следы нашёл, можешь потом капканы расставить, если хочешь.

– Ладно посмотрю потом. А зверюшек – то никаких не видно?

– Да нет, всё чисто до самого горизонта. Ну, давай чай свой, а то я уже замерз.

Отхлебнув довольно большой глоток свежего горячего чаю, я почувствовал, как кровь разливается по венам.

– Крепкий заварил, аж, до самого нутра продирает: душу греет, – похвалил я Мишку.

Так мы проговорили с ним до вечера. Уже начинало смеркаться, но было ещё светло. Мы затушили костёр, закопали в снег все остатки от еды и стали собираться домой.

– Ну, давай хоть сфотографируемся на память, – предложил Мишаня.

И я достал фотоаппарат, установил его на сучке от дерева, как на штативе, подождал, пока зарядится вспышка, и нажал на автоспуск, после чего встал рядом с Мишкой. Через десять секунд нас ослепило, и кадрик перещёлкнулся на следующий.

– Ну, вот и всё, готово. Теперь можно идти.

Но не успел я положить фотоаппарат назад в чехол, как увидел на краю леска какое-то рыжее пятнышко.

– Тихо, Лёха, спокойно. Я тоже вижу. Это лиса. Давай подкрадёмся поближе так, чтобы она нас не увидела, а там держи фотоаппарат наготове, – прошептал мне Мишка.

Пригнувшись, мы стали подкрадываться.

– Только бы не заметила. Такой кадр может получиться, – думал я, ловя её в объектив.

Вдруг лисица привстала из своего логова и стала принюхиваться. Мишка тотчас же подал мне знак рукой, чтобы я лёг, что я и сделал. Нам повезло, что ветер дул в нашу сторону, и лиса не могла учуять нас. Её заострённая чёрная мордочка кружилась в разные стороны, тщательно нюхая воздух, а торчащие вверх ушки, казалось, слышали каждый звук. Но мы лежали, затаив дыханье.

Оглядевшись, прислушавшись и обнюхавшись, она снова легла, а мы поползли. Так в напряжении мы проползли минут десять, которые показались нам часом. Наконец, до лисы оставалось метров пять. Мишаня снова подал мне знак, и я, открыв объектив, поймал лису в кадр, в тот самый момент, когда она обернулась к нам, нажал на кнопку и щёлкнул.

Лиса, испуганная и ослеплённая вспышкой, тут же соскочила, и, что есть мочи, пустилась удирать. Я сфотографировал её ещё раз.

– Во, даёт, только хвост видно, смотри, как чешет. Улю–лю–ууу, – крикнул ей вслед Мишка, – вот будет тебе теперь память. Смотри, только плёнку не засвети.

– Да, повезло нам сегодня, такой кадр получился.

Так, довольные удачей, мы пошли домой знакомой дорогой.

И вот теперь, ещё раз разглядев эту фотографию и всё вспомнив, в голову невольно приходят мысли, как жалко, что не все такие интересные случаи у меня есть на фотографиях.

25.05.1999г.

Горе-охотники

В этот вечер, как и во все летние вечера, которые я всегда провожу в деревне, я пошел в сельский клуб. Дискотеки там проводились совершенно бесплатно. Клуб был очень старый. Его уже давно списали и отдали деревенской молодежи, которая сама заботилась о нём. Внутри всегда было чисто и комфортно. Стены и потолок аккуратно выбелены слегка голубоватой извёсткой. Деревянный пол покрашен коричнево-красной краской. В клубе находились четыре комнаты. Самая большая из них предназначалась для танцев. В конце её располагалась небольшая сцена, на которой по праздникам проводились выступления. На противоположном конце комнаты стоял небольшой бильярдный стол, около которого постоянно скапливалась толпа, и все с интересом наблюдали за игроками. Рядом с этим столом располагался вход в другую комнатку или, как её называли, каморку. С одной стороны она была забита хламом, а с другой разместились несколько шкафчиков с книгами. Книжки были довольно старые, но все же их с интересом брали домой почитать. Брать их мог каждый, кто хотел. Все доверяли друг другу и по – этому случаев связанных с пропажей книг не было. Другие две комнаты тоже называли каморками. В одной из них собирались мальчишки, а в другой – девчонки.

Мальчишеская каморка служила раньше кинобудкой, из которой показывали фильмы, а у девчонок хранили костюмы, и она служила гримёрной на представлениях. В мальчишеской каморке в углу стояла печка, которая зимой заменяла батареи. Посередине комнаты разместился деревянный стол, украшенный рисунками, выжженными по дереву. На стенах красовались различные фотографии и плакаты популярных кинозвезд и целая коллекция пустых баночек из-под пива. Вдоль стен проходили ровные ряды стульев, обтянутых зелёным и коричневым коже заменителем.

У девчонок в каморке прямо при входе висело зеркальце, украшенное искусственными цветками розы. Вдоль стен так же стояли стулья. Столик находился около окна, на котором висели белоснежные занавески. У них в комнате всегда стояла чистота и порядок, в отличие от мальчишек.

Деревня у нас маленькая, по – этому я быстро пересёк её и добрался до клуба. На крыльце столпились несколько знакомых мальчишек. Я поздоровался с ними за руку и вошёл в клуб. В помещении тихо играла какая-то медленная музыка. Около биллиарда уже скопилась толпа, среди которой я быстро нашёл Мишку. Он играл в бильярд с Максом. Его удары, как всегда, были точные, и шары один за другим влетали в лузы.

Доглядев игру до конца, я отозвал его, чтобы поговорить.

– Ну, чё на охоту-то сёдня подём? – спросил я.

У меня все готово, собаки уже рвутся, видно чуют. Ножик наточил, только еду не собрал ещё, а ты готов?

– Переодеться осталось, а нож с фонарем наготове лежат.

– Сейчас ровно девять. Я думаю, ещё часок поиграем да пойдём. Как раз темнеть уже начнёт.

И закончив на этом разговор, мы пошли дожидаться своей очереди, чтобы сыграть в бильярд. Час пролетел совсем незаметно. Мишка довёз меня до дома на своём мотоцикле и подождал, пока я переоденусь. Я быстро надел охотничью одежду, обул резиновые сапоги, застегнул на поясе солдатский ремень с бляхой морского пехотинца, на котором была прикреплена кобура с ножом, и перекинул через плечо шахтерский фонарик. Всё было готово. Бабушку я предупредил заранее, что ухожу на всю ночь охотиться. Доехав до Мишкиного дома, мы загнали мотоцикл в ограду. Он так же быстро переоделся и выпустил собак из вольера. Они радостно залаяли и завиляли хвостами, чувствуя приближение охоты. На охоту они ходили не в первой, и были хорошо натасканы на барсуков. Старшего звали Крисом. Это был кобель рыжей окраски, сантиметров семьдесят в высоту. Будучи Европейской овчаркой, он выглядел довольно мощно. Второго звали Сынкой. Он был чуть ниже, на год моложе и очень походил на молодого волка, только хвост, поднятый кверху и свернувшийся в калач, как и у всех Сибирских лаек, сразу выдавал его. Собаки хорошо знали меня и, как я думаю, любили тоже не меньше. Мишка дал мне один поводок, сплетённый косичкой из грубой верёвки, и я одел его на Сынку. Он даже не вырывался, зная, что когда придёт время, я сам отпущу его. Пока Мишка собирался, я заглянул в его охотничий рюкзак. Там был: коробок с солью, кусок сала, пол булки домашнего хлеба, банка тушенки, коробок спичек, пол пачки заварки жестяная баночка из-под кофе, в которой можно было заварить чай. Воду мы брать не стали, потому что знали, что почти в каждом логу можно найти ручей или родник с чистой питьевой водой. Вышли мы в половину одиннадцатого. Уже начинало темнеть. Чтобы уйти в лес нам предстояло пересечь речку. До моста было далеко, и мы решили перейти её бродом. Для этого пришлось разуться и засучить штаны. Вода, не успевшая остыть после жаркого дня, приятно гладила ноги, а мелкие камушки на дне массажировали ступни. В этой части брода вода в реке просматривалась до самого дна, так как она доходила всего до колен. Я мог даже увидеть, как стайки писканов, испуганные нашими шагами, расплывались по водорослям прямо у нас из-под ног. Раньше на этом месте находился мост, но он стал старым и ненужным, так как построили новый, более крепкий и большой мост, примерно в пяти километрах ниже по течению. За ним перестали следить, и дерево быстро сгнило, а мост снесло течением. Теперь это место называли «Похомый мост».

Перейдя через реку, мы ускорили шаг, чтобы к наступлению ночи уйти подальше от деревни, потому что рядом всех барсуков уже выловили.

Всего существует три способа охоты на барсуков. Во-первых, нужно найти их норы. Затем на них ставят петли или капканы, которые нужно через день – другой приходить проверять. Но такой способ охоты не очень эффективный и менее интересный, так как барсук – умное животное и редко попадает в капкан. Еще можно брать с собой лопату и маленькую собаку, которая легко может пролезть в нору барсука, например фокстерьера. Собаку запускают в нору, чтобы барсук не мог из неё убежать, и начинают раскапывать её, а затем убивают обречённую жертву. Но этот способ требует большого физического труда и выносливости, ведь работать обычно приходится под палящим солнцем. Этими двумя способами барсуков добывают днем. Мы с Мишкой предпочитаем третий способ, то – есть мы берём сильных, здоровых собак, вилажки, ножи, дубинку и фонарик и идем охотиться ночью. Ночью барсуки вылезают кормиться и уходят далеко из своих нор, а днём они по большей части сидят в норах или выходят недалеко от них. Именно по – этому ночью их легче поймать. Собаки бегают вокруг нас, примерно в диаметре одного километра и ищут барсуков самостоятельно, как только раздаётся их лай, мы сразу бежим в то место, затем остается только приколоть барсука вилажками к земле и ударить дубинкой по носу. И после этого охоту можно считать удачной. Правда, иногда собаки не могут удержать барсука. Если он большой сильный, то он легко даёт отпор собакам и старается убежать. Этот способ нам нравиться ещё и потому, что очень интересно гулять ночью вдали от деревни. Бывает и такое, что вокруг за десять километров ни одной деревни. Это может показаться страшным, но на самом деле вдвоём совсем не страшно, тем более что рядом всегда находятся собаки.

Когда мы дошли до Уксунайских логов, уже совсем стемнело. Леса, луга, овраги, ложбины – всё потонуло в ночной темноте. Лишь одна луна ярко отражала солнечные лучи. Было довольно светло, но звёзд на небе практически не было. Это казалось очень странным, так как, насколько я помню, на Алтае всегда небо усыпано звёздами. Леса стояли угрюмые и мрачные. В основном это были берёзовые рощи, возвышавшиеся на холмах. В оврагах же больше виднелись заросли ивы, через которые иногда протекал ручей.

Мы с Мишкой почти не разговаривали, а лишь иногда перебрасывались короткими фразами. Ни один из нас не боялся и шёл уверенным шагом. Местность мы хорошо знали, и заблудиться практически не могли. Хотя мы прошли уже километров десять от нашей деревни, собаки ни разу не обнадёжили нас своим лаем.

– А давай рванём в незнакомые места, ближе к тайге. Там места ещё не тронутые, дичи много, а то в наших логах охотников больше, чем дичи развелось. Совсем барсуки исчезли. Бывало, раньше выйдешь, не успеешь и километра пройти, как собаки уже лают. Прибежишь к ним, а они барсука поймали, да жирного, большого, не то, что сейчас – одни прошлогодние ловятся. Совсем с них толку нету: одна шкура да кости. Пошли к тайге, я там – в Каптелке жил когда, дак мы с пацанами за ночь по четыре барсука брали. А если бы собаки не уставали, так и всех десять бы приносили. Места я там хорошие знаю, не раз охотился, – предложил Мишка.

– Да я, вообще-то, не против, мне уже надоело поблизости ходить, охота чего-нибудь новенького, разнообразного, а эти места я уже как свои пять пальцев знаю. Уже и интерес к ним пропал.

Так, решив продлить наш маршрут, мы направились дальше. Холм сменялся другим холмом, березовые рощи превращались в ельник, а луга переходили в поляны. Воздух стал прохладнее и свежее. Появился резкий запах хвойных деревьев. Но мы с Мишкой продолжали идти и оживленно разговаривать. Вдруг где-то далеко послышался лай собак. Сначала мы даже не обратили на него внимания. Мишка первый спохватился и буквально сорвался с места. Я включил фонарь и побежал за ним. Бежали мы быстро. Не хотелось упустить добычу, из-за которой мы проделали такой путь.

Яркий луч фонаря, который я держал в руке, мелькал у нас перед ногами. Лес превратился в сплошные заросли кустарников, которые доходили до головы в вышину. Бежать стало очень трудно. Я постоянно спотыкался и запутывался между сросшимися ветками. Мишки уже не было видно, но я слышал впереди треск сучьев, ломавшихся под его ногами, и знал, что он недалеко. Мы всё бежали и бежали, а лай почти не приближался, а затем совсем смолк. Я догнал Мишку, и мы, остановившись, стали прислушиваться. Слух настолько обострился, что стало слышно, как бьётся сердце. Минуты ожидания оказались очень напряжёнными. Я старался уловить каждый звук, каждый шорох, но в лесу царила полная тишина. Казалось, даже сам лес замер и прислушивался вместе с нами. Тут я услышал недалеко от нас тяжёлое дыханье собак. Под кустами, совсем рядом со мной, что-то захрюкало. Я посветил под ноги фонарём и тотчас же отпрыгнул в сторону. Прямо около меня, неуклюже переставляя лапки, пробежал барсук.

– Мишка, Мишка! – закричал я с удивлением, – смотри, вот он, здесь, прямо у меня под ногами! Смотри, такого большого мы ещё не лови-и-и …, -но я не успел договорить, так как собаки сбили меня с ног. Между барсуком и ними завязалась ожесточённая схватка. Собаки кружились вокруг барсука кольцом, не давая ему убежать, и старательно лаяли. Крис пытался схватить его за горло. Тут подбежал Мишка и приколол барсука вилажками к земле.

– Лёха, оттаскивай собак, а то дубинкой нечаянно по ним попаду закричал он.

Я сразу начал оттаскивать Криса, но это было не так-то просто. Его никак нельзя было успокоить. Я просто не мог с ним справиться. Но, наконец, когда мне удалось оттащить его. Мишка со всей силы ударил барсуку дубинкой по носу, затем ещё и ещё раз. Убедившись, что наша жертва мертва, он стал надевать поводки на собак. Их надо было сдержать, иначе они просто бы разорвали барсука на части. Пока Мишка успокаивал собак, я надел на барсука целлофановый пакет, чтобы не замарать рюкзак кровью, затем положил его в рюкзак, который вскинул себе на плечи. Откровенно говоря, мне было жалко барсука, не сделавшего нам ничего плохого, но азарт охоты взял вверх над моими чувствами.

– Ты смотри, килограммов на двадцать наверно будет. Не зря мы сюда пошли, говорил я тебе, что здесь мы все равно что-нибудь поймаем. Тут места ещё не тронутые. Знал бы я раньше, что мы сюда пойдем, я бы ружьё с собой захватил. Тогда бы мы ещё и подстрелили кого-нибудь, – оживленно затараторил Мишка, довольный такой удачей.

– Да, барсук хороший, теперь и домой можно возвращаться.

И мы стали выбираться из лесу. Рюкзак мы договорились нести по очереди, как только кто-то устанет, другой должен был сменить его. Мы снова стали пробираться через знакомые кустарники. Собаки, уставшие от борьбы, бежали рядом с нами. Миновав кустарники, мы вышли на поляну. Кругом виднелись одни ёлки, сосны, пихтушки и кедры. Большая пёстрая сова упала с ёлки почти рядом с нами и, схватив маленькую мышку, тотчас же взмыла вверх. Я даже отшатнулся от неожиданности. Мишка шёл впереди и освещал фонариком дорогу. Места были совсем незнакомые, но, думая, что Мишка их знает, я не волновался. Выйдя на поляну, он остановился, повернулся ко мне и спросил:

– Ты не устал, а то давай я понесу, рюкзак-то наверно тяжелый.

– Да я-то не устал, смотри, только ты не заблудись. Надеюсь, ты хорошо эти места знаешь.

– Ну не то, чтобы хорошо, но, по-моему, за этой горкой начнутся наши лога.

– Дак, ты не знаешь, где мы находимся?

– Вообще-то нет, если честно, я сам уже беспокоиться начинаю. Уже пора бы и дороге появиться.

– Ты хочешь сказать, что мы заблудились?

– Да не бойся ты, найдём мы дорогу. Нам лучше на юг идти. Деревня наша в южной стороне. Самое главное на луга выйти, а там уже дорогу найдем. На лугах ни в тайге, не потеряешься. И как это меня, дурака, дорогу потерять угораздило. Никогда раньше не терялся. Бывало, возьмёт меня отец маленького в тайгу за шишками, приедем мы на место, залезет он на кедр и трясёт ветки, а шишки так и летят. А я внизу бегаю и в мешок их собираю, а когда спать мы с ним ложимся, он меня всегда учил. Если, говорит, потеряешься ты, сынок, в тайге-то, дак ты, самое главное не бойся и не отчаивайся. Безвыходных положений не бывает, говорит. Ты сначала найди, где юг, да где север находятся. А для этого лучше всего найти муравейник, если компаса нет, то это самый верный способ, чтобы определить-то. Как найдёшь муравейник-то, так погляди, с какой стороны муравьев больше увидишь, так, стало быть, там и находится юг, с той стороны, где муравьев совсем мало, и где дерево рядом с муравейником стоит, так значит, с той стороны север будет. Ещё, сынок, ночью-то, можешь по звезде, по северной, определить, но лучше по муравейнику, говорит, по нему надёжнее.

И мы стали искать муравейник. Прочесав всю округу, мы наконец-то нашли огромную кучу муравейника. Ночью муравьев на ней, конечно, не увидишь, но зато с одной стороны, прямо рядом с кучей, стояла большущая сосна, значит там был север. Мы пошли в противоположную сторону, так как нам идти нужно было на юг. Мы всё шли и шли, а лес всё не кончался. Казалось, он давил на нас сверху своими огромными ветвями. Стало очень жутко. Каждый пенёк напоминал призрака, вытянувшего свои длинные ветви-руки навстречу. В темноте мелькали сотни теней, придающих лесу ещё большую угрюмость. Каждая травинка смотрела на нас с издёвкой. Всё это тёмное мрачное царство смеялось над нами. Даже собаки испуганно жались к ногам, чувствуя опасность и страх. Только Мишка не отчаивался.

– Ничего, ещё ни в такие переделки попадали, – говорил он, видя мой безнадёжный вид, – Сейчас выйдем на дорогу, вот только пройдём ещё метров сто, двести и выйдем. Обязательно выйдем, ещё не всё потеряно, – говорил он, как бы успокаивая самого себя.

Миновав ещё один косогор, мы спустились вниз и увидели ручей, в который втекал родничок. Вода в роднике была прозрачная и чистая. Нам очень хотелось пить.

– Привал, – скомандовал Мишка, – Давай отдохнём и дождёмся, пока рассветёт, а то совсем заблудимся.

Я полностью согласился с ним. Сняв рюкзак со спины, я, первым делом, достал из него пустую баночку из-под кофе, служившую нам кружкой, в которой мы заваривали чай. Зачерпнув полную кружку родниковой воды, я с жадностью утолил жажду, затем отдал кружку Мишке. И только сейчас я почувствовал, как устал за эту ночь. Ноги подкашивались, спина болела от тяжести рюкзака, в животе урчало,

так как очень хотелось есть. Место мы выбрали неплохое. Вокруг было много сухих дров, и я быстро развёл костёр. Пламя ровной струйкой взвилось вверх. Что-то успокаивающее, обнадёживающее виднелось мне в пламени. На душе у меня стало спокойно и тепло. Огонь костра, как бы передавался мне и разгонял мою кровь по жилам. Сердце успокоилось после быстрой ходьбы и забилось спокойно, ровно: тук-тук, тук-тук.

Мишка, видя, что я расслабился и улёгся на траве около костра, взял инициативу на себя. Он достал из рюкзака тушёнку и открыл её своим ножом. Затем нарезал хлеб и сало. Баночку из-под кофе он наполнил водой, насыпал в неё заварки и поставил с краю костра, на горячие угли.

– Ну, чё, Лёха, есть-то будешь, проголодался небось, это тебе не по дискотекам шляться, тут выносливость нужна. Отдыхаешь, ну, отдыхай. На, вот, поешь.

Он протянул мне банку с тушёнкой и кусок хлеба, а ломтики сала надел на прутик и начал жарить их над костром. Я смотрел на него и потихоньку жевал хлеб. Мишка выглядел совсем спокойно. С первого взгляда можно было подумать, что он знал, куда идти. Глядя на него, я совсем забыл, что мы заблудились и начал дремать. Мишка увидел это и, пока я не заснул, сказал мне:

– Ты пока поспи, а я с фонариком вдоль берега пройдусь. Обычно в таёжных ручьях рыба большая вырастает, а ночью она около берегов на отмелях спит, может заколю вилажками хоть одну.

И он, взяв фонарик и вилажки, отправился вдоль по ручью. Собакам он приказал остаться со мной. Глядя на костёр, я стал прислушиваться к ночной тишине. Только звук журчащего ручья доносился отчетливо, да потрескивание сучьев в огне. Так я и уснул. Снилась мне всякая чушь. То я бежал по лесу, преследуемый каким-то страшным зверем, а ветви и кустарники не давали мне проходу, то тонул в болоте, засасывающим меня в свою трясину. Я отчаянно двигал руками и ногами, но ничего не помогало, вдруг это болото сменилось ледяной водой, и я начинал замерзать в ней.

Проснулся я весь мокрый от холодного пота. Утро выдалось холодное. Август давал о себе знать. Кругом стоял туман, и ничего не было видно, хотя уже совсем рассвело. Мишка с собаками лежал рядом. Он свернулся в клубок, по-видимому, от холода, и сладко сопел во сне. Наверное, ему, в отличие от меня снились сны о доме, о родных. Он даже улыбался. Собаки тоже свернулись калачиком и не услышали, как я встал. Костер почти затух, но все еще дымился. Я подкинул в него дров и пошёл умываться на ручей. Умывшись чистой водой, я сразу очнулся от сна. Я даже почувствовал прилив новой энергии и сил. Мишку было жалко будить. Он так сладко спал. Но надо было выбираться отсюда, и я начал потихоньку толкать его. Мишка открыл глаза.

– Вставай давай засоня, а то так до обеда проспишь. Идти надо.

Он недовольно встал и тоже пошел умываться, а я достал тушёнку, остатки хлеба и очень удивился, не обнаружив у барсука одной ноги. «Может, собаки съели, – подумал я, но тут же откинул эту версию, так как собаки никогда ничего не трогали, пока Мишка сам им ни давал, то, что они хотели. Тогда, может, волки утащили, но и это звучало не правдиво, ведь звери бы утащили всю тушку, да и собаки бы не подпустили их к нашей стоянке». Но тут пришёл Мишка и рассеял мои сомнения.

– Мишка, ты куда барсучью лапу дел? – спросил я.

– Я её отрезал ещё ночью и решил из неё приготовить наш завтрак. А если хочешь знать, где она, то перенеси костёр в другое место и разгреби под ним ямку.

Я так и сделал, и когда выгреб ямку, то увидел горячую запечённую ногу барсука, а рядом с ней примерно килограммового карпа. Я чуть не присвистнул от удивления.

– Неужели в ручье таково выловил?

Мишка ничего не ответил, а лишь отдал остатки тушёнки и одну часть от ноги барсука собакам, которые с жадностью набросились на еду. Ещё один кусок он протянул мне, а остатки забрал себе. Карпа мы тоже поделили на три части, и все приступили к еде. Барсучье мясо оказалось очень вкусное, только хлеба и соли было маловато. Карп мне тоже понравился, хотя я и не люблю рыбу. Я больше люблю ловить её, чем есть. Утолив голод, мы приступили к сборам. Собравши все объедки и банку из-под тушёнки в кучу, мы все это закопали в ямку, а костёр залили водой. На этот раз рюкзак понёс Мишка. Мне было очень легко идти без него.

Не успели мы пройти и пол километра, как собаки взяли след, но мы не обращали на них внимание. Сейчас для нас главным было выбраться отсюда. Вдруг впереди раздался звонкий лай собак. Мы побежали к ним, достав ножи. Мишка держал наготове вилажки, ведь кругом была тайга, а в тайге собаки могли и не на барсука лаять. Фонарь нам больше не требовался, потому что совсем рассвело. Прибежав к собакам, мы увидели, что они кружились вокруг дерева, задрав голову к верху и лаяли на него. Мы тоже поглядели наверх и очень испугались. На дереве сидела большая, рыжая рысь, размером с Криса. Мишка сразу понял, что нужно убегать, потому что ружья у нас не было, а с ножами и собаками, с рысью не справиться. Мишка закричал собакам:

– Ко мне, цыть, ко мне, – и мы бросились бежать в том направлении, в каком шли.

Отбежав подальше, мы остановились, чтобы перевести дыхание, и тут я увидел слева от нас лесное озеро. Оно было не очень большое. Вокруг него стелился все тот же таёжный лес. Но когда мы подошли к нему ближе, то Мишка радостно закричал:

– Есть, есть! Мы вышли! Всё теперь не заблудимся!

Я стоял и смотрел на него, ничего не понимая, но внутри у меня всё волновалось, я тоже заразился его радостью.

– Лёха, ты ничего не понимаешь! Всё мы нашли дорогу, – кричал Мишка. Я знаю это озеро. Когда я в Каптелке жил, мы с пацанами рыбачить сюда ходили. Теперь мы точно найдём дорогу!

Пошли скорей, нам нужно перейти на ту сторону, там есть тропинка в деревню. Но, обогнув озеро, никакой тропинки мы не обнаружили. Перед нами стоял все тот же лес, только теперь он казался ещё гуще и непроходимее.

– Как же так, я ведь точно знаю: это озеро. Неужели я ошибся. Нет, вон смотри, вон в лесу! – и он показал рукой в лес. Промеж деревьев виднелся деревянный домик.

«Это охотничья будка, – сказал Мишка, – тропинка, наверное, заросла, но будка всё ещё стоит». Значит, я не ошибся. Пошли скорей посмотрим, может в ней даже охотник какой-нибудь ночует. И Мишка кинулся бежать к будке. Домик был ухоженный. Рядом с ним лежала кучка свеже нарубленных дров, половина из которых была аккуратно сложена в поленницу. Справа от поленницы стоял мотоцикл с люлькой. Это был старый черный «Днепр». Мишка дёрнул дверь, ведущую внутрь домика, но она не поддалась. Он дёрнул ещё и ещё раз, но опять безрезультатно.

– Значит, кто-то закрыл её изнутри. Я постучал в дверь, но её никто не открыл. Тогда Мишка затарабанил в окно. За дверью послышалось недовольное ворчание.

– Кого там ещё черт принёс, – донеслось из-за двери.

Дверь распахнулась, и из дома показался бородатый мужчина. На вид ему было около сорока лет. Черноволосый, с карими глазами, высокого роста, и мощного телосложения. Высокие чёрные ботинки на шнурках, камуфляжные штаны защитного цвета, точно такие же, как у Мишки, расстёгнутая клетчатая рубашка и зелёная кепка, делали его похожими на настоящего егеря. Но я ошибся. Это был обычный охотник.

– О, Мишка, а тебя-то как сюда занесло? – спросил он.

– Здрасти, дядь Вань, мы тут с Лёхой на охоту пошли на барсуков, и заблудились в тайге, а потом вот на будку, на охотничью вышли.

– Так ты же вроде сейчас в Льнозаводе живёшь, а не в Каптелке, неужели из Льнозавода сюда пришли, тут ведь если по дороге идти, то километров тридцать будет?

– Ну, мы же не по дороге шли, по дороге не заблудились бы, но, ваша правда, километров тридцать мы точно за ночь намотали.

– Ну, вы даёте. Ладно, заходите в домик, а то замерзли, наверно. Утро сегодня холодное, а собак лучше на улице оставьте, у меня в избушке кобель сидит, передерутся ещё. Внутри избушки царила чистота и тепло. Около печки лежал огромный лохматый кобель черного цвета. Он лениво приподнял голову и, увидев нас, зарычал.

– Цыть, это свои, – скомандовал ему дядя Ваня, и кобель сразу опустил голову на место, – Чай будете? Я сейчас вам свежий заварю из дикой смородины и мяты. У меня чай вкусный получается. И, не дожидаясь ответа, он пошёл к чайнику, поставил его на печку и подкинул в нее Дров.

– Ну, рассказываете, как вы заблудились-то в трех елках. Мишка ведь тут жил, места-то знакомые должны быть. Тебя ведь батька часто в лес с собой брал. Хороший человек у тебя батька был. Как его угораздило на мотоцикле разбиться. Он ведь лучше меня с ним управлялся. Ну да ладно, царство ему небесное.

И Мишка рассказал ему, как мы заблудились. Дядя Ваня внимательно выслушал его.

– Значит так, – сказал он, – часов в девять я поеду в Тогул за патронами и за продуктами, а заодно и вас до деревни довезу. Только кому-то придётся вместе с собаками в люльке ехать. Вот вам ружье, а вот пять патронов. Я пока посплю до девяти, а вы можете на озеро уток диких пострелять сходить. Если хотите, конечно. Смотрите только не заблудитесь опять. Дверь я закрывать не буду. Если что нужно будет, так берите, не стесняйтесь. А еду и барсука можете в погреб положить.

Я снял рюкзак, вынул из него целлофановый пакет с барсуком и сложил в другой пакет остатки еды, а потом спустил все это в погребок. Пока я возился с едой. Мишка зарядил ружье патронами с дробью, и взял у дяди Вани ещё пару целлофановых пакетов, которые кинул в рюкзак, затем вскинул ружью на плечо, и мы пошли к озеру.

– Хороший мужик этот дядя Ваня, – похвалил его Мишка, – Он другом моего отца был, когда я в Каптелке жил, тогда мы и познакомились. Смотри, какое у него ружье классное. Это была «вертикалка» двенадцатого калибра штучной работы. Приклад у неё был деревянный, пролакированный и отделан серебряным каркасом, что придавало ему изумительный вид.

Когда мы дошли до озера. Мишка насюкал собак на густые заросли камыша, а сам взвел курки и прицелился. Собаки пулей влетели в камыши и залаяли там, тут же взлетело десятка полтора уток. Раздались два оглушающих выстрела, подхваченные и разнесенные эхом по всей округе. Три кряквы сразу же упали в воду, и были схвачены собаками, а ещё одна выбилась из стаи и летела, махая крылом почти над самой водой. Из других камышей все утки тоже взлетели испуганные выстрелами. Мишка отдал мне ружьё и оставшиеся три патрона.

– На, добивай эту утку. Других я уже спугнул.

Я зарядил ружьё, и мы обошли озеро. Утка, по-видимому, решила скрыться в камышах.

– Ксь, ксь, ксь, – подгонял я собак, которые уже итак бежали в камыши, учуяв подстреленную утку. Утка, испугавшись собак, выплыла из укрытия. Я взвел курок. Прицелился и, затаив дыхание, выстрелил, но утка продолжала плыть, лишь попытавшись взлететь, а в нескольких сантиметрах от неё показались всплески от дроби. Я снова выстрелил, и на этот раз уже попал. Крис притащил утку первым, а Сынка остался ни с чем. Это была моя первая убитая утка. Теперь нам предстояло ощипать их. Утки были очень жирные и большие. На то, чтобы ощипать их и освободить от внутренностей, у нас ушел почти час. До девяти оставалось всего полчаса. И мы поспешили назад к домику. Дядя Ваня уже встал и наливал в мотоцикл бензин.

– Ну что, горе-охотники, подстрелили хоть одну- то? – спросил он с улыбкой.

– Четыре выстрела – четыре утки! – радостно доложил я ему, – И даже ощипать успели!

– Ишь, молодцы какие! – похвалил он нас с Мишкой, – Ну ладно собирайтесь, у меня уже все готово. Довезу я вас до дому.

Мишка скидал пакеты с утками и рюкзак с барсуком в багажник мотоцикла и сел на заднее сидение. Я вместе с собаками удобно устроился в люльке. Мотор загудел, и мы помчались по лесной дороге, которая быстро сменилась полевой.

Кругом мелькали поля, луга, небольшие рощи, деревни, кустарники, но я уже не видел всего этого. Уставший от сегодняшней ночи, я крепко забылся сном. И снились мне теперь уже не всякие кошмары, а родная деревня, наш дом, речка и дедушка с бабушкой, весело встречающие меня с такой огромной добычей!!!

19.04.1999г.

После праздников

Это была обычная городская квартира, такая же, как у большинства наших российских граждан. Отличалась она, пожалуй, только своей аккуратностью и прибранностью. В светлом, но несколько обделенном размерами зале в глаза сразу же бросался внушительных размеров шкаф, занимавший немалую его часть. Шкаф стоял у стенки и довольно умело играл солнечными бликами, которые бегали по лакированному покрытию красного дерева. Весеннее обеденное солнышко припекало даже через стекло так, что некоторые места шкафа слегка нагревались от ярких лучей.

– Ой, ой, ой! Не хватало мне еще загореть. Это испортит мою беленькую нежную кожицу, – пропищала длинная высокая открытка, покрытая сверху до низу белоснежными нарциссами.

На верху открытки, в желтом бантике красовалась ярко-малиновая надпись: «Любимой мамочке в день 8 марта», а один из боков был подрезан легкой волнистой линией.

– Как сегодня жарко! Просто возмутительно, что никто не закрыл шторки! – снова пропела она.

– Ха, ха, ха, – заголосил такой же худощавый, подстать нарциссовой, открыт, – ха, ха, ха! Шторки ей не закрыли.

Он просто заливался от смеха, так что из серо-фиолетового живота чуть было не вылетела кривая записюлька: «С ПРАЗДНИКОМ!» Его щупленькая головка то и дело подергивалась.

– А вы знаете, милые мои, что пятнадцать минут, пускай даже беспричинного, смеха заменяют по пользе стакан сметаны. Так что я ему, например, основательно завидую. Не всякий может так заразительно смеяться. Я вот, наверное, уже целую неделю не хохотала, – пробалаболила низенькая и слегка пухленькая «Внучку от бабушки», забавно подвязывая ромашковый фартук, – как говорится, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало.

– И все же я не понимаю, над чем он смеется. Мне подозрительно кажется, что именно надо мной. Где только таких воспитывают? Понаделают тут всяких хохотунчиков, лишь бы с людей деньги содрать, куда только эти люди смотрят? Я бы вот такого никогда не купила…

Гвоздичку на нем нарисовали, видите ли, – разгорячившись, напала на него беленькая.

Личико ее покраснело в гневе, а из больших глаз, густо опушенных длинными ресницами, уже навертывались слезинки. А тот, который всегда «С ПРАЗДНИКОМ», продолжал захлебываться, – Ха, ха, ха, понаделали, ха, ха, ха, не купила.

Неожиданно нарцисснутую подхватил за талию бравый солдатик, через плечо у которого, прямо на российском флаге, на том, что в полосочку, красовалась надпись: «С 23 февраля».

– Щас мы щербатого этого маленечко поубавим, а то без посторонней помощи никак не успокоится.

Праздничный сразу поблек и перестал смеяться.

– А это нельзя. Права никакого не имеете. По закону не положено, – он попятился назад, прячась за толстого открыта, – только посмейте меня тронуть, я на вас живо управу найду. Я вас всех пересажаю. Только посмейте!

И он угрожающе поднял кулак. Толстый открыт неожиданно тоже забасил на солдата:

– Рядовой, Полоскин, отставить безобразничать! Немедленно в строй и три наряда вне очереди.

Солдатик сразу выровнял руки по швам и безропотно скрылся с глаз. Видно, пузатый был поважней:

– Никакой дисциплины, понимаете.

– Ха, ха, ха, никакой дисциплины, – снова закатился праздничный.

– Не сметь смеяться надо мной! Я здесь самый важный. Никто надо мной смеяться не может! – разозлился толстый.

Надувшись, он стал очень похож на большой круглый пузырь.

– Зато я самый веселый, ха, ха, ха, понимать надо, ха, ха, ха.

– И я его поддерживаю. Смейся, смейся – это полезно, а когда отпустит, пойдем, я тебя пирожками горяченькими покормлю, – опять вмешалась в разговор пухленькая. – Понимать надо, – повторила она слова худощавого.

– А ты не вмешивайся защитница, и, вообще, пойдем, лучше меня пирожками покормишь, я важней.

– Нет, я важней, – вмешался в разговор зеленый, с серыми полосками, конверт в прозрачной, полиэтиленовой оболочке, – я самый важный и самый богатый. У меня в животе пятьсот рублей лежит – подарочных, и никто их не вынул еще.

С конвертом после этого стали флиртовать две молоденькие открыточки: Светочка и Настенька. Они весело хихикали и улыбались. Так он и ушел, взяв их под ручки.

– Скукота, ни одного приличного собеседника. И зачем меня только поставили на полку рядом с этими! Какие вы все не далекие. Даже поговорить не с кем. А что это за наряды – штамповки какие-то. То ли дело мое платье из алых роз, мои золотые буковки, – гордо, ровным, властным тоном пропела самая большая и самая красивая открытка, во всю величину которой действительно просматривалась золотая надпись: «С ДНЕМ 8 МАРТА!!!»

– Ха, ха, ха, – дама светская нашлась, и откуда ты взялась? – Ха, ха, ха.

– Прекратить смеяться, а то я всерьез на тебя солдата натравлю.

– Я здесь, господин генерал. Прикажите исполнить, – откуда ни возьмись снова выпрыгнул солдат и опять нахально обнял беленькую, от чего она сразу засуетилась и повеселела.

– Кто сказал «господин»? – обрадовано обернулась светская дама, – где тут генерал?.. О, наконец-то, я нашла себе равного кавалера. Не будете ли вы так любезны, сопроводить меня на прогулку?

Генерал сразу вытянулся, расправил живот и почти выровнялся с пупком своей дамы. Они медленно удалились на другую полку. Солдат с нарциссовой тоже удалились. Зато прибежали две открытульки, которые уходили с конвертом:

– Нет, это просто неслыханная наглость! Это просто возмутительно! Представьте себе, какой он обманщик! Перед всеми хвастал, что у него в брюхе пятьсот рублей! Какая наглая ложь! Кто бы знал? – затараторили они в один голос. – Кому только теперь верить можно?

– Вот и я говорю, ха, ха, только себе в наше время верить можно, ха, ха, ха, каждый солдафон уже ударить норовит, ха, ха, ха.

– Эх, бес меня в ребро, так уж и быть, пойдемте я вас всех тогда уж пирожками угощу, все равно лишние останутся.

Так все и разбежались с полки, а осталась на ней только одна маленькая, незаметная открыточка. На обложке у нее красовался букетик синеньких васильков и простенькая надпись: «Любимому сыночку в день рождения». Открытка стояла полураскрыто, и каждый мог прочитать в ней нежно-розовую надпись, но она была предназначена не для всех…

Открытка провела еще час в одиночестве, а потом в двери послышался скрежет ключа, и на полку тотчас же влетели все разбежавшиеся открытки. Каждая встала на свое место, обмерла и прислушалась. Все движение прекратилось. Над квартирой повисла прежняя тишина.

Вскоре в зал зашел мальчик и убрал все открытки в толстую папку, которую положил в темное отделение шкафа. А маленькая невзрачная открыточка осталась стоять на той же полке…

16. 03. 2000г.