Kitobni o'qish: «Призраки на верфи»

Глава 1. Весть из Адмиралтейства

Ветер с залива гнал по крышам Портсмута осеннюю сырость, вползавшую в каждую щель, в каждую кость. В коттедже на окраине Порси-Айленда Джеймс Фолкнер, отставной капитан королевского флота, сидел у потрескивающего камина и пытался читать. Безуспешно. Слова в книге расплывались, уступая место другим картинам: вспышкам пушечных залпов, клубам едкого порохового дыма, пронзительному крику рвущихся снастей. И всегда – холодные, темные воды, поглотившие «Медузу».

Боль в бедре, где засела французская шрапнель, ныла в такт завыванию ветра в трубе. Фолкнер отложил книгу, потянулся к графину с виски на грубом дубовом столе. Золотистая жидкость на секунду задержалась в стакане, отражая прыгающий огонь, а затем отправилась исполнять свою единственную обязанность – притуплять остроту памяти.

Его уединение нарушил стук в дверь. Негромкий, но настойчивый, не похожий на почтальона или соседа. Фолкнер нахмурился. Гости были ему не нужны. Он медленно поднялся, опираясь на трость, и открыл дверь.

На пороге стоял сухой, подтянутый человек в темном сюртуке и безупречно белом галстуке. Его лицо было лишено какого-либо выражения, а в руках он держал не простой конверт, а плотный пакет из пергамента с красной сургучной печатью.

– Капитан Джеймс Фолкнер? – Голос был ровным, лишенным интонаций, как чтение строевого устава.

– Бывший капитан, – поправил Фолкнер. – Чем обязан?

– Приказ от лордов Адмиралтейства, – произнес посланец, протягивая пакет. – Вам надлежит немедленно явиться к главному смотрителю королевской верфи. Вопрос требует вашего личного участия и относится к делам чрезвычайной важности.

Сердце Фолкнера судорожно сжалось. Адмиралтейство. Верфь. Эти слова были крючьями, вытаскивающими его из тихой, пусть и отравленной скорбью, заводной жизни обратно в шум, грохот и запах смолы – в самое сердце его прошлых кошмаров.

– Я отставлен по состоянию здоровья, – отрезал Фолкнер, не принимая пакет. – В моих услугах более не нуждаются.

– Приказ содержит прямое указание, капитан, – голос курьера стал чуть жестче. – Отказ будет расценен как неподчинение в военное время. Ситуация на верфи… деликатна. Требуется человек с вашим опытом и… – посыльный едва заметно замялся, – …и с вашим пониманием цены ошибки.

Последняя фраза ударила точно в цель. Фолкнер почувствовал, как подступает знакомая тошнота. Они знали. Знают о «Медузе», о его вине, которую он носил в себе тяжелее любого якоря. Они предлагали не просто задание. Они предлагали искупление. Или новую ловушку.

Он молча взял пакет. Сургуч под его большим пальцем был холодным и гладким. Печать – якорь и корона.

– Когда? – спросил Фолкнер, глядя сквозь посыльного в серую пелену начинающегося дождя.

– Завтра, на рассвете. Вас ожидают в конторе смотрителя. – Курьер кивнул, повернулся на каблуках и растворился в сгущающихся сумерках.

Фолкнер закрыл дверь, прислонился к ней спиной. Тишина в доме стала иной – тяжелой, звенящей. Он разорвал печать. Внутри был лаконичный приказ за подписью высокопоставленного чиновника и краткая сопроводительная записка: «На верфи «Тандерер». Саботаж. Смерть. Молчание обязательно».

Он медленно подошел к камину и бросил записку в огонь. Бумага вспыхнула, осветив его изможденное, покрытое шрамами лицо. «Тандерер» – громовержец. Ирония судьбы. Его корабль носил имя мифического чудовища, а теперь ему предстояло идти к кораблю-громовержцу, в самое логово.

Фолкнер допил виски. Завтра он снова ступит на верфь. Место, где рождались и умирали корабли. Место, где, как он надеялся, навсегда осталась часть его души. Теперь ему предстояло найти там призраков. И, возможно, встретить своих собственных.

Глава 2. «Тандерер» на стапеле

Рассвет застал Фолкнера на набережной, откуда открывался вид на королевскую верфь. Это был отдельный мир, город в городе, ощетинившийся лесами мачт, переплетением канатов и угрюмыми корпусами кораблей на всех стадиях рождения. Воздух, насыщенный запахом смолы, влажного дерева и ржавого железа, ударил его в ноздри, как дуновение из прошлой жизни.

Его пропустили через ворота под бдительными взглядами часовых морской пехоты. Грохот был оглушительным: стук сотен молотков, скрежет пил, рёв лебедок, крики бригадиров. Казалось, сама Англия, стиснув зубы, ковала здесь свой стальной кулак против Наполеона.

У конторы смотрителя его уже ждал тот самый мистер Харрис – тщедушный, суетливый человек в испачканном мелом сюртуке. Его глаза бегали, не останавливаясь ни на чем.

– Капитан Фолкнер! Благодарю, что прибыли столь поспешно. Ситуация, право, невыносимая… – он тут же понизил голос до шёпота, – …подрывает дисциплину. Идёмте, вам нужно увидеть всё своими глазами.

Харрис повёл его вглубь верфи, к самому большому крытому эллингу. И там, в полумраке, под сводами, затянутыми паутиной теней и строительной пылью, Фолкнер его увидел.

«Тандерер».

Он ещё не был кораблём. Он был его устрашающим скелетом. Гигантский киль, как хребет левиафана, покоился на стапелях. К нему, словно рёбра, крепились шпангоуты, уходя вверх, к недостроенным палубам. Масштаб сооружения подавлял, заставляя чувствовать себя букашкой. Но Фолкнер, моряк старой закалки, увидел нечто большее: в линиях этого остова угадывалась необычная стройность, некий математический изгиб, обещавший невиданную для 74-пушечника скорость.

– Неслыханные пропорции, – пробормотал он себе под нос.

– Инженер Максвелл, – вздохнул Харрис, словно это имя объясняло всё. – Говорит, его расчёты изменят всё кораблестроение. Но из-за них же и беда.

Харрис быстро представил «действующих лиц», собравшихся у подножия лесов:

● Эдгар Максвелл, главный инженер. Сухопарый, с пронзительным взглядом из-под седых бровей и чертами, заострёнными постоянной мыслью. Его рука, когда он пожимал руку Фолкнеру, была цепкой и нервной. Он смотрел на «Тандерера» не как на работу, а как на дитя.

● Джонатан Клейв, его помощник. Молодой, щеголеватый, с аккуратным пробором. Его улыбка была слишком отточенной, а глаза оценивающими. В его манере чувствовалось стремление не столько строить, сколько управлять.

● Билл «Старина» Роджерс, мастер-такелажник. Гора мяса и мышц, с лицом, выветренным всеми океанскими штормами, и руками, размером с окорок, которые, казалось, знали узел, неизвестный остальному человечеству. Его молчаливое кивание значило больше, чем десяток речей Харриса.

● Сайлас Брюстер, надсмотрщик. Лицо цвета сырого мяса, маленькие глазки-щёлочки. Он стоял по стойке «смирно», но его взгляд, скользнувший по рабочим, был полон тупой, хищной подозрительности.

– Расскажите о саботаже, – потребовал Фолкнер, отводя взгляд от гипнотизирующего зрелища корабля-скелета.

Харрис затараторил о мелких, но досадных происшествиях: ночью были перерезаны десятки отмеренных и осмолённых канатов; в механизме новой паровой пилорамы найден песок; кто-то подпилил опоры на лесах верхнего дека.

– Бунтовщики-луддиты! – прошипел Брюстер. – Ненавидят машины. Мечтают вернуть нас во времена парусных игл!

– Или французские шпионы, – добавил Клейв, стараясь выглядеть значительным. – Им позарез нужны чертежи мистера Максвелла.

– А может, просто недовольные жалованьем и условиями, – глухо проронил Роджерс, не глядя ни на кого.

Максвелл до сих пор молчал, его взгляд был прикован к какому-то стыку киля. Наконец он обернулся к Фолкнеру.

– Капитан, – его голос был тихим, но резал шум верфи, как пила. – Эти дикости – детские шалости. Симптом, а не болезнь. Настоящая опасность… – он сделал паузу, бросая быстрый взгляд на Клейва и Харриса, – …в предательстве разума. В краже идей. Кто-то здесь боится будущего. Или слишком жаждет его присвоить.

Последние слова он произнёс, глядя прямо в глаза Фолкнеру, как бы передавая ему незримый груз. Потом, не прощаясь, развернулся и скрылся в лабиринте лесов, словно призрак своего собственного корабля.

Фолкнер остался стоять под холодной тенью «Тандерера». Он слышал ложь в словах Харриса, скрытую злобу в глазах Брюстера, амбиции Клейва и немую правду Роджерса. А слова Максвелла висели в воздухе, как запах грозы. Это было не просто расследование. Это была охота в самом сердце английской мощи. И первой добычей, как он смутно чувствовал, станет не саботажник, а сам гениальный инженер.

Глава 3. Тень «Медузы»

Комната, которую выделили Фолкнеру в служебном флигеле на территории верфи, была казённой и безликой: голая койка, грубый стол, стул да печка-буржуйка, от которой веяло запахом холодной золы. Но главное – она была на удивление тихой. Тяжёлые стены заглушали грохот верфи, и эта внезапная тишина после дня, наполненного рёвом железа и леса, оказалась губительной.

Она давила на уши, заставляя прислушиваться к внутреннему шуму. А внутри поднималось то, что Фолкнер так старательно топил в виски.

Он не стал разжигать огонь. Сидел в темноте, курил трубку, наблюдая, как красная точка в полумраке то разгорается, то угасает в такт его мыслям. Образ «Тандерера» на стапеле, этого костяного гиганта, смешивался с другими образами. С обшивкой «Медузы», вспученной от попавшего в пороховой погреб ядра. С её мачтами, ломающимися и падающими в воду, опутанные паутиной снастей, в которой бились, как мухи, его люди.

«Предательство разума», – сказал Максвелл. Какая чушь. Настоящее предательство – это предательство долга. Когда ты, капитан, остаёшься жив, а твой корабль и двести семьдесят душ уходят на дно в кромешном аду огня и ледяной воды. Разум здесь ни при чём. Только страх. И вина. Всепоглощающая, как тот водоворот, что затянул обломки.

Он погасил трубку, лёг, уставившись в потолок, где танцевали отблески единственного фонаря снаружи. Усталость валила с ног, но сон был похож на минное поле. Он боялся закрыть глаза.

И всё же сон пришёл. И принёс с собой не забытьё, а воспоминание в чистом, обжигающем виде.

Он снова на квартердеке «Медузы». Воздух вырван из лёгок грохотом залпа собственных бортовых орудий. Сквозь дым он видит силуэт французского фрегата. Потом – ослепительную вспышку у его ватерлинии. Не взрыв – нет. Тихий, почти изящный удар, который заставляет всё огромное судно содрогнуться, как живое существо, от невыносимой боли. Глухой удар изнутри. И затем – огонь. Он вырывается не из палуб, а из самого нутра корабля, из пушечных портов, из люков. «Медуза» взрывается из середины. Это не честный бой. Это казнь. Скрип ломающихся шпангоутов сливается в один непрерывный стон…

Фолкнер сел на кровати, обливаясь холодным потом. Сердце колотилось, будя старую боль в рёбрах. Он тяжело дышал, вглядываясь в темноту. Кошмар отступил, но его отголоски остались в реальной комнате. Тот самый скрип. Тихий, настойчивый.