Kitobni o'qish: «Комсомолец в палеолите. Новое мышление»

Пролог

— Пхай-пхай, — сказало существо.

— Ты кто? — спросил ошалевший от вида существа археолог.

— Я — Шаха, — сказало существо с сильным акцентом.

В ровном гуле археологов установилась внезапная тишина — словно кто-то выключил звук у телевизора. Ветер колыхал листья деревьев неподалёку, и птичье чириканье доносилось из их крон. Стало слышно ровное гудение линии электропередач неподалёку. Вдали на шоссе проехал автомобиль. Археологи подняли головы и смотрели на удивительное существо, стоявшее на краю раскопа. Это был примат непонятного пола, впрочем, скорее, самка — волосатое, страшненькое, но с пронзительными глазами, настороженно осматривающими всех их по очереди. Тело обезьяны было обёрнуто в шкуру мехом наружу. С правой стороны на груди что-то краснело.

Валера — археолог, который первым обменялся фразами с существом, — выбрался из ямы и, немного опасаясь, подошёл к обезьяне поближе.

— Похожа на гориллу… — несмело сказал он. — Но морда, вроде, отличается…

— У горилл шерсть чёрная, — сказали ему снизу.

Это был Сашка — мальчишка, студент, увязавшийся на раскопки, потому что был родом из Тамбова, здесь жили его родители. Участие в раскопках сулило зачёт по полевой практике автоматом.

— …а это — рыжее, — закончил Сашка.

— Орангутанг? — спросил Валера. — Орангутанги же, вроде рыжие, да?

Андрей Степанович, руководитель раскопа, подошёл к существу с другой стороны.

— Не укусит, как думаешь? — спросил он, глядя на Валеру.

— Да вроде неагрессивное, — ответил тот. — Непонятно, кто и с какой целью нарядил его в эту шкуру.

Он протянул руку и коснулся груди существа.

— Супрушеский толк? — спросило оно, сделав полшага назад, и рука Валерия повисла в воздухе.

Снова стало тихо. Валера застыл с открытым ртом, от неожиданности потеряв дар речи. Остальные археологи, которые все сгрудились внизу поблизости, замолчали, а потом хмыкнул один, затем второй. А после второго закатились все. Археологи падали на колени, держались за животы, вытирали слёзы, текущие из глаз.

— А-ха-ха… Валерка, да ты у нас жених, оказывается!

— Не жених! Супруг! — сквозь смех простонал кто-то.

— Девок к себе в палатку каждый вечер водит! А тут законная жена нагрянула!

— Да комсомолка, глянь! Ух! Пропесочим Валерка тебя на собрании!

Глаза археологов блестели, кто-то вытирал слёзы, кто-то хлопал соседа по плечу — ну и умора эта обезьянка!

— Я Шаха, — повторила обезьянка громче.

Снова раздался взрыв хохота.

— Шаха! — простонал кто-то. — Шестёрка… Ну и фантазия у хозяев…

— Валерка… ты в каком… слое… её откопал? — спросил кто-то, давясь от смеха.

Валера достал пачку «Космоса» и, стукнув по ладони, выбил одну сигарету.

— Моршанский? — спросил Сашка. — Дядь Валер, угости, пожалуйста.

Валера молча протянул ему сигарету и прикурил. Шаха поморщилась от запаха табачного дыма и отошла ещё на полметра. Затем она подняла руку и указала на тлеющий кончик сигареты.

— Огонь, — сказала она. — Махс поджигает.

— Она вышла из леса, — ответил археолог, не улыбаясь, вопрошавшему из ямы. — И на обезьяну она всё-таки непохожа. Разве что какая-то необычная обезьяна.

— Она сказала «Махс»? — спросил Андрей Степанович. — «Махс поджигает».

Валера посмотрел прямо в лицо Шахе и спросил:

— Макс? Кто такой Макс?

— Макс — мой муж, — сказала Шаха, но на этот раз почему-то никто не засмеялся.

На этот раз молчание было неловким. Наконец, кто-то сказал:

— Зоофилия какая-то… и ведь говорит как гладко. Как будто понимает, что спрашивают, знает, что отвечать…

— Вроде, не агрессивное, — сказал Андрей Степанович. — Может, голодное?

— Правильно, — сказал Валера. — Покормить надо… что у нас обезьяны едят? Бананы? Где бы их взять…

— Вчера возле «Авангарда» продавали по два рубля за кэгэ, — сказал Сашка. — Я купил…

— Вкусные? — спросил археолог маленького роста, поправив на носу очки в роговой оправе и прищурился, смешно сморщив нос.

Сашка кивнул.

— Наверное, вкусные… только они почему-то зелёные.

— Может они и должны быть зелёными? — спросил археолог в очках.

— Мама позвала тётю Клаву — это наша соседка… — начал рассказывать Сашка. — У неё дед лет двадцать назад ездил в Африку зачем-то. Она пришла, посмотрела. Сказала, что сорта бананов бывают разные, надо на вкус пробовать. Съела один банан. Сказала, что сорт хороший, но чуть-чуть не доспел.

— Под кровать их, — вмешался бородатый дядька из ямы. — Мы так помидоры доводим, когда фитофтора… Положи, дозреют.

Сашка вздохнул.

— Нечего класть… по килограмму в руки давали. Всего пять бананов получилось. Один тётя Клава съела, — он загнул палец. — По одному мы с мамой. И Лиска три штуки, даже отцу не осталось.

— А сегодня бананы продают? — спросил Валера, и Сашка пожал плечами.

— Надо посмотреть…

— Далеко отсюда?

— Ну как… мост через Цну помните? Там минут десять…

Шаха стояла и смотрела на них. Она мало что понимала, но очевидно было, что эти, так похожие на её любимого Махса люди говорят о ней. Они постоянно косились на неё, показывали на неё руками и пальцами, а некоторые подходили и зачем-то приподнимали шкуру.

— Короче так, — скомандовал Андрей Степанович. — Обезьянку в вагончик, только следите, чтобы она там не разгромила всё. — Валера, Сашка и… — он обвёл глазами археологов и остановился на маленьком в очках, — …и ты, Андрюха — дуйте за бананами, возьмёте ей три кэгэ.

Затем он посмотрел на пожилого археолога в яме.

— А ты, Василий Петрович, езжай в местный пединститут, у них, вроде, биохим есть. Зови сюда специалиста.

— Так лето, отпуска… — сказал Василий Петрович. — Кого найдёшь-то?

— Ну найди кого-нибудь, — кивнул Андрей Степанович. — Надо пристроить животное куда-нибудь.

Затем он оглядел присутствующих и скомандовал:

— Остальные — продолжаем. Сегодня нужно с этой стороны слой просеять, перебрать.

Шаху отвели в вагончик и оставили с ней двух местных мужчин, охранявших периметр раскопок от любопытных.

— Что за зверь интересно? — спросил один, с внешностью пьющего мужчины.

Второй, выглядевший как интеллигент, ответил:

— Говорят обезьяна.

— Нееее… — протянул первый. — В прошлом году зверинец приезжал, я с дочкой ходил. Были там обезьяны. Во-первых, они меньше…

— Так они разные бывают, — сказал второй. — Макаки, например, маленькие. А гориллы — те большие…

— И что, по-твоему, это горилла? — первый недоумённо с усмешкой уставился на него.

Тот пожал плечами.

— Гориллы, вроде покрепче…

— Именно! — сказал первый. — И ещё у них рожи другие. «В мире животных» смотришь? Там показывали горилл в том месяце. Непохоже.

Он подошёл к Шахе и взяв её за руки, поднял на ноги.

— Ну смотри сам — какая это горилла? Ты кто? — спросил он саркастически, глядя ей в глаза.

— Я Шаха, — ответила Шаха так же прямо глядя на вопрошающего, и тот с перепугу шарахнулся от неё так, что свалил ведро, стоявшее на столике у входа. Вода залила пол и второй — с интеллигентной внешностью — смачно выругался.

— Серый… мать твою… ты сам как горилла!

— Да ты слыхал? Она говорит!

— Ну и фигли? — равнодушно сказал тот. — Нынче учёные кого хошь говорить научат. А обезьяны-то — они сообразительные твари. Я в цирке видел…

Серый тем временем открыл дверь вагончика и шваброй выталкивал пролившуюся воду наружу. Она стекала по ступенькам вагончика и устраивала под ней небольшое болотце.

— А вот интересно, Бес… — сказал Серый, закончив работу. — Она самец или самка?

— Да посмотри, — сказал Бес.

— Как тут посмотришь? — оно под шкуру всё прячет.

— Да подними…

— А вдруг пнёт? Ты глянь ножищи какие…

— Тогда не поднимай.

Серый замолчал. Молча сидели они минут десять, а Шаха всё это время осматривала вагончик.

— Хроши шлаш, — сказала она наконец. — Хрепки.

— Чего оно бормочет? — спросил интеллигентный Бес.

— Рычит чего-то, — ответил Серый-алкоголик.

В это время в вагончик ввалились Валера, Сашка и Андрюха с бананами в руках.

— Это что? — спросил Серый.

— Бананы, не видишь, что ли?

— Бананы? — удивился Бес. — А я никогда не видал. А ну дай-ка глянуть.

Сашка оторвал от связки один банан и протянул Бесу. Тот немедленно впился в зелёный плод зубами.

— Чистить надо, — сказал Сашка. — Вот, смотри.

Он тремя движениями отогнул кожуру банана и протянул его Шахе. Та взяла, понюхала и, откусив кусочек, отложила недозревший плод на полку рядом с ведром.

— Гля… — неодобрительно сказал Серый. — Бананами брезгует.

— А чего же ей? — удивился Бес, который, кривясь, пережёвывал терпкий и невкусный банан. — Ананасы что ли?

— Ешь ананасы, рябчиков жуй, день твой последний приходит, буржуй, — ни к селу ни к городу оттарабанил Серый.

— Хм… странно, — почему она от банана отказывается? — задал риторический вопрос Валера.

— Она? — спросил Серый. — Точно она? Вы проверяли?

Валера недоумённо посмотрел на него.

— Ты о чём?

— Ну точно самка?

— Да я не знаю… а тебе зачем?

— Интересно… — сказал Серый. — По роже-то у неё не понять…

— Чем же кормить её? — спросил Валера, тут же позабыв о нездоровом интересе Серого к полу необычного животного.

— Мяшо, корешок… — проговорила Шаха.

— Чего оно бормочет опять? — спросил Валера, обернувшись к Андрюхе.

— Да какая разница? — махнул тот рукой. — Рычит оно и рычит себе. Главное — не злить. Интереснее, что это за зверь такой. Я таких ни по телеку, ни в книжках не видел… хотя… — он вдруг задумался.

— Чего ты? — спросил Валера.

Тот посмотрел на него.

— На неандертальца похоже.

— На неандертальца? — Валера перевёл глаза на Шаху. — Ну вообще-то… надбровные дуги, строение челюсти, форма черепа, грудь… ты знаешь, действительно!

Он с интересом обшаривал Шаху взглядом.

— А ну-ка снимите с неё эти шкуры, — скомандовал он, и Серый с Бесом, подняв Шаху на ноги, принялись разбираться с её одеянием.

Через две минуты Шаха была раздета и Серый с интересом опустил взгляд на её промежность.

— Баба, — хмыкнул он. — Ничего так… только волосатая очень. Но у моей жены тоже…

— Ты дурак, что ли? — спросил Бес, и Серый обиженно засопел.

— Может ей колбасы дать? — спросил Валера, глядя на Андрюху. — Обезьяны — они же всеядные.

— Или яблочко, — Сашка залез в стол и, достав оттуда два красных яблока, протянул их Шахе.

Та взяла яблоко и немедленно откусила половину. Челюсти её задвигались, и она пробормотала:

— Шпащипо.

Андрюха перевёл взгляд с Сашки на Валеру, потом опять на Сашку и на обоих сторожей:

— Вы слышали? Нет, вы слышали? Она поблагодарила!

— Чудеса дрессировки, — кивнул Валера. — Она из цирка, наверное, сбежала.

Андрюха снова сморщил нос и поглядел на него из-под очков.

— Из цирка? А здесь кто-то гастролирует?

— На «Динамо» шапито стоит, — сказал Сашка.

— Там и обезьяны есть, — вмешался Серый. — Я с дочкой в прошлое воскресенье…

Шаха тем временем доела оба яблока и принялась озираться. Она вцепилась руками в шкуру и втягивала ноздрями воздух, чувствуя в нём оттенки, которых не было у неё дома.

— Еду ищет, — сказал Бес.

— Может, ей колбасы отрезать?

Андрюха подошёл к маленькому холодильнику, стоявшему на столе в углу вагончика и, открыв, достал небольшой батон «Любительской». Он оглянулся в поисках ножа, но Шаха, почувствовав запах, одним прыжком оказалась рядом и выхватила у него из рук колбасу. Мгновенно запихнув её в рот, она принялась сосредоточенно работать челюстями.

— Ни хрена себе… — только и сказал Андрюха, наблюдая, как «Любительская» исчезает во рту самки.

— На колбасу у нас только один талон остался, — угрюмо сказал Валера. — До конца месяца ещё неделя, а тут орава такая…

В вагончик вошли Василий Петрович и с ним молодой человек.

— Вот вам специалист, — сказал Василий Петрович, указывая на юношу. — Профессура вся в отпусках, это студент-третьекурсник. Валентин Краснянский. Говорят, на хорошем счету.

Валентин наклонил голову, подтверждая сказанное.

— Ну… эээ… — начал он. — Где тут у вас экземпляр… Вот это, да? — он уставился на Шаху.

Затем он подошёл к ней ближе и огляделся:

— Не кусается? Не агрессивное?

— Спокойная, пока никого не укусила, — ответил Валера.

Валентин осторожно коснулся лица Шахи, провёл пальцами, ощупывая рельеф черепа. Затем он отошёл на шаг назад, задумчиво поднял правую руку к своему лицу и принялся осматривать необычное животное. Так, в тишине, прошло несколько минут. Наконец, Василий Петрович не выдержал:

— Ну что скажете… коллега?

Тот смешался и неуверенно посмотрел на археологов.

— Понимаете… я ведь пока только учусь.

— Не волшебник, это мы понимаем, — кивнул Валера. — И всё же? Вот мы, например, пришли к выводу, что будь это на сотню тысяч лет пораньше, нам пришлось бы констатировать, что это неандерталец. А современная биология что скажет?

— Ну это-о… Это явно из гоминид, — сказал Краснянский. — Смотрите — низкий покатый лоб, массивные надбровные дуги, тяжёлая нижняя челюсть со скошенным подбородком, выступающее вперёд лицо с широким носом, коренастое телосложение, мощные и короткие конечности… это всё признаки человекообразных обезьян.

— Это мы и сами видим, — сказал Серый. — Что это обезьяна, никто не сомневается. Но какая?

Валентин покраснел и сжал пальцами столешницу так, что побелели ногти.

— Вы понимаете… — сказал он. — Мне зачёт… я в семестре не успел сдать…

— Хвосты, что ли сдаёшь? — насмешливо спросил Валера. — Так что за обезьяна-то?

— Зверское обезьяноподобное лицо позволяет идентифицировать это животное как шимпанзе, — выпалил Краснянский и снова покраснел.

Шаха подняла на него взгляд:

— Ты Щимпансе? — она протянула ему руку и изобразила подобие улыбки. — Шаха!

Археологи переглянулись. Бес хихикнул, Серый усмехнулся и восторженно качнул головой. А Валентин побледнел и наверняка упал бы, если бы с двух сторон его не поддержали Валера и Бес. Они аккуратно посадили его на табуретку и сочувственно посмотрели на лицо студента.

— Поплохело? — спросил Серый. — Воды налить?

— Оно разговаривает… — прошептал Краснянский.

— Ну и что? — спросил Бес. — Да кто только не разговаривает. Вон — попугаи. Скворцы.

— Во́роны, — кивнул Сашка. — Ты чего перепугался-то? Ну научили обезьянку подражать человеческой речи. Она же цирковая…

— Цирковая? — спросил ошалевший студент.

— Видишь — комсомольский значок у неё? — Валера поднял с постели шкуру и показал студенту. — Цирковой номер. Дрессировщики надели, чтобы народ смешить.

— Комсомолом смешить?! — Краснянский даже рот открыл, слегка ужаснувшись кощунственности такого номера.

— Год какой на дворе? — сказал Бес. — Восемьсят восьмой. Нынче хоть про Ленина шути, только похвалят. Народу полную волю дали.

— Перестройка, гласность, — кивнул Серый. — Всё позволено. Дрессировка.

Шаха подняла голову. Слово «дрессировка» она знала. Макс пару раз рассказывал ей о дрессированных… не волках, а приручённых волках. Она покачала головой.

— Не дрессировка, — сказала она. — Я человек. Шаха.

— Вишь — человек, говорит, — улыбнулся Бес. — Ну хороший дрессировщик с ней работает. Ты посмотри, как она всё в тему отвечает.

— Она и паузы ставит правильно, — с сомнением сказал Валера. — Осознанно.

Шаха увидела в глазах окружающих сомнение, но причины его не понимала. Ей стало неспокойно. Она собрала свои шкуры и принялась напяливать на себя.

— Ну ты смотри, — с уважением сказал Андрюха. — Они её даже одеваться научили.

— Высший класс, — кивнул Сашка.

В вагончик вошёл Андрей Степанович.

— Ну что тут? — он вопросительно посмотрел на Валеру.

— Специалист, — он покосился на Краснянского, — говорит — шимпанзе. Цирковая, похоже. Колбасу сожрала…

И он печально посмотрел на жирную крафтовую обёртку светло-бурого цвета — всё, что осталось от колбасы.

— И знаешь, Степаныч, что я вспомнил? — Валера понизил голос. — Тут пару недель назад двое ребят пропали. Милиция всё ищет… может есть связь?

— Какая ж тут связь? — он выпучил глаза на Валеру. — В общем так. Берите «буханку» и везите её в цирк, — сказал Андрей Степанович. — Их, не их — в любом случае, пусть сами разбираются.

Шаха несмело коснулась пальцем комсомольского значка и сказала:

— Я комшомолка… — она уже поняла, что её куда-то повезут, и ей стало немного неуютно.

— Вот молодцы циркачи! — сказал Андрей Степанович. — А то вы — только водку жрать. Третью неделю фрагмент слоя не разберёте.

— Пхай-пхай, — сказала Шаха.

— Что за пхай-пхай? — удивился начальник раскопа. — Это же, вроде, что-то на хинди?

— Друг, кажется, — неуверенно сказал Сашка. — В «Старике Хоттабыче» Женьке так индусы кричат… или он им…

— Хрущёв это… — сказал Василий Петрович. — В Индии говорил — хинди, руси, бхай-бхай… Как-то так.

Андрей Степанович задумался, а потом пожал плечами:

— При чём тут Хрущёв? Циркачи и до него добрались? — он хмыкнул и скомандовал: — Всё, увозите.

Дневник Макса

Прол*т*рии вс*х ст*ан со*диняйтесь!

Я — М*ксим Ерох*н, комс*молец из 1988 год*. Перемест*лся в палеол*т из-за преступной халатн*сти к*кого-то ответстве*ного р*ботника, ост*вившего п*ртал в рабочем со*тоянии. Вм*сте со м*ой переместилась Ека*ерина Анохина, к**орая с*ала вождём дру*ого пл*мени за холм*ми.

Я н*чинаю писать э*от дн*в*ик, чтобы люди, строящие комм*низм, уз**ли, что тут пр*исходит у нас в к**енном век*. Буду делиться здесь свои*и набл**ениями. Рис**ать я не умею, но м*жет быть что-н*будь пол*чи*ся.

Орехи зд*сь громад**е. Водятся экз**ические животные — палео… в общ*м гиг*нтск*е слоны (точно не м*монты), но*ороги, львы и гро*адные п*щерные медведи. Люди з*есь хоть и незн*комы с марк*истско-ленинской теор*ей, но не злые и кл*ссово нам близкие. Хотя и не зн*ют, кто т*кой Маркс. Но я им объ*сню потом.

Две н*дели наз*д мы с Катю*ой пытались п*реместиться обратно в наше время, но Шаха ушла вме**о нас. Шаха это моя жена — вт*рая. То есть у м*ня одна ж*на — Айра, а Шаха — это ещё о*на, но он* мне не совсем жена.

P.S. Сег*дня Айра уб*ла оленя с тр*дцати ш*гов. Я горжусь! Ск*чаю по Шахе…

P.P.S. Непл*хо я приду*ал с эт*ми глиня*ыми та*личк*ми. Вер*ее придумал-то, ко**чно, не я, пр*дум*ли… кто там — шумеры или вав*лоняне? Но я-то ж*ву на сто с лиш*им тыс*ч лет ран*ше, значит, при*ритет за мн*й. И за уламр*ми!

Глава 1. Нож из кремня

Макс закончил писать и положил глиняную табличку сушиться на солнце. Заострённую палочку, которую он отточил перочинным ножом на манер древнегреческих стилусов, он очистил от глины и положил в особый карман, подвешенный им специально для разных мелочей на внутренней стенке их с Айрой шалаша.

Сама Айра с Нао и Рашем были на охоте. После вчерашней удачи, Айра была полна воодушевления и азарта — она была готова носиться по лесу часами.

— Нужно сделать запас вяленого мяса на зиму, — сказала она вчера вечером, когда они готовились к приятным ночным шалостям.

Ноги Суха торчали из шалаша — он отсыпался перед ночным караулом. После того, как кзаммы неожиданно ночью атаковали уламров, Макс ввёл обязательное дежурство. Поскольку мужчин у уламров не хватало, в караул ходили один мужчина и две женщины. Ган с двумя уламрянками сегодня с утра нарезал круги вокруг лагеря, отходя от него на пару сотен метров, а иногда даже переходя через ручей, чтобы заметить приближение иноплеменников с юга. Нашествия с севера Макс не боялся — там живут кзаммы, и Катюха пообещала в течение года их не трогать. Почему-то Макс ей верил и считал свой северный фланг безопасным.

Макс окинул взглядом пространство вокруг лагеря. Лес окружал поляну довольно плотной стеной. Это был одновременно и плюс и минус. Плюс состоял в том, что атаковать их из леса из луков или копьями было сложно — деревья не дали бы неприятелю свободно расстреливать лагерь. Но эти же деревья создавали и уязвимость — враги, если бы они пожелали напасть на уламров, могли подойти к лагерю под прикрытием леса и были бы обнаружены только в момент нападения.

Макс вспомнил «Робинзона Крузо», встал на ноги и, положив на пояс ладони, сказал:

— Частокол нужен. В два ряда.

Принять решение было просто. Несколько дней назад Макс даже приступил к воплощению этого решения в жизнь. Однако перочинный нож был плохим помощником при изготовлении кольев, а топоров у него не было. За три дня Макс сумел выстругать два длинных кола и вкопал их с двух сторон лагеря, обозначив стороны света — восток и запад — как колонны в храме Соломона. Незадолго до роковой прогулки с Катюхой Макс читал статью про строительство этого храма и даже помнил названия тех колонн — Яхин на востоке и Боаз на западе.

А строительство частокола пришлось отложить до изобретения топора.

— Хоть каменный сделать бы… — бормотал Макс, идя в сторону ручья, где он нашёл выход глины на поверхность. — Невозможно же ничего делать без средств производства. И потом — как их вести к коммунизму без развития производительных сил?

Макс тупой палкой разрыхлил сырую глину и стал складывать комья на специально захваченное с собой подобие доски — расщеплённого и высохшего куска ствола дерева. Набрав килограммов семь–восемь, он положил доску на плечо и отправился в обратный путь. Из глины он сегодня начал лепить прямоугольные таблички для записей. Первая из них уже превратилась в запись в дневнике — первом дневнике в истории человечества! Теперь она сохла посреди поляны, после чего Макс собирался обжечь её на костре.

Вернувшись в лагерь, Макс отделил комок глины и раскатал его толстым суком, как тесто скалкой. Затем он достал из кармана перочинный нож и разрезал получившийся блин на четыре части, аккуратно подровняв края. Затем он полил глину водой из бурдюка и размазал взвесь по блину, сделав поверхность почти идеально гладкой. После просушки он сделает то же и с обратной стороны. После этого на глине можно будет писать заточенным стилусом или птичьим пером, просто слегка смочив её водой. Правда вчерашняя табличка почему-то потрескалась — возможно, кто-то из уламров неаккуратно повредил её, пока она сохла, но Макс привёл её в порядок тем же способом — водой.

Женщины у костра с интересом следили за его занятиями. За полтора месяца Макс научился различать их — сначала-то они все показались ему на одно лицо. Но теперь он знал: вон та, почти лишённая волос на теле — Хора, она считается уродиной, а мужчин в племени всего пятеро, включая Макса, поэтому у Хоры до сих пор нет детей. Высокая и широкобёдрая Сана, с грудью, полностью скрытой волосами, наоборот, чрезвычайно популярна у уламров — все четверо успели подарить ей по ребёнку, и эта малышня устраивала вокруг матери круговерть, при этом самый маленький сидел у неё на спине вцепившись маленькими ладошками в волосы на голове, а ногами обхватив бока. Ступни малыша были чрезвычайно подвижны, и он умудрялся пальчиками хвататься за волосы на теле Саны. Он непрерывно урчал и, когда не сосал грудь матери, совал в рот грязный палец.

Макс перенёс свои таблички сохнуть на освещённое солнцем место поляны и взял в руки оставшийся большой ком глины. Он хотел посуду — варить мясо, варить кашу, и теперь ему предстояло вылепить горшок. Сначала он хотел так же точно раскатать глину и слепить горшок из получившегося блина, но у него не было достаточно большой поверхности для такого блина. Тогда Макс просто скатал глину в большой шар и сделал в нём углубление кулаками. Осмотрев своё первое изделие, он, как мог, подравнял пальцами края и с удовлетворением окинул взглядом результат своих трудов.

— Ты смотри, Ерохин, — сказал он сам себе, — да ты гончар.

— Хочар, — Хора, до которой донеслись его слова, кивнула и повернула к нему голову. — Махс и хочар.

Макс улыбнулся ей, и Хора сделала несмелое движение в его сторону. Остановившись в трёх метрах, она показала вытянутым пальцем на горшок:

— Хочар? Зачем? Пустой камень будет.

Макс набрал в грудь воздуха. Переходя на язык уламров, он всегда сначала хорошенько откашливался — гортанные звуки, которыми они изъяснялись, вызывали в горле сильное першение.

— Вкусную еду будем делать, — проурчал Макс.

— Из этого? — на лице уламрянки застыло недоумение, переходящее в удивление.

Она подошла к горшку, отщипнула от края кусочек глины и положила в рот. Пожевав немного, Хора скривилась, выплюнула глину и уставилась на Макса. Он не спеша загладил край горшка и взял Хору за руку.

— Сюда нальём воду, — сказал он, показывая внутрь горшка, — положим мясо и поставим на огонь.

Макс закашлялся — его гортань снова не выдержала соприкосновения со словами уламров.

— Сюда воду?! — изумлению Хоры не было границ. — Камень сломается.

— Не сломается, — угрюмо сказал Макс, который не знал, как этим неграмотным людям объяснить, что такое керамика.

Хора постояла рядом с открытым ртом и вдруг, неестественно задрав голову, изобразила смех. Она не раз видела, как Макс смеётся и теперь нелепым хрюканьем подражала ему.

Макс внимательно посмотрел на неё. Она явно хотела понравиться. Видимо, Хора поняла, что её нагота — в том смысле, что по сравнению с другими уламрянками она намного менее волосата — является для Макса не изъяном, как для остальных мужчин, а скорее преимуществом. Макс действительно несколько раз присматривался к этой по-своему обаятельной девушке, которая вполне могла бы стать для него второй женой, заменив Шаху. Шаха была некрасивой, но доброй и преданной. Но в отличие от Шахи, которая вызывала у Макса только дружеские чувства, Хора, наверное, могла бы стать полноценной женой.

Макс поймал себя на том, что сравнивает Хору с Шахой, и почувствовал себя неуютно.

Хора тем временем закончила своё хрюканье и снова показала на горшок:

— Шлира размокнет от воды, и камень сломается. Хочар не будет.

— Будет! — упрямо сказал Макс и понёс своё изделие сушить.

Устанавливая кривой горшок рядом с сохнущими табличками, он бросил взгляд на самую первую — на которой он сегодня сделал первую запись в дневнике. Табличка сохла уже часа два и поверхность её теперь пересекли трещины, удалив из записи несколько букв. Интересно… глина сохнет и трескается. Выходит, это не уламры виноваты…

— Да уж… — пробормотал он. — Хренотень какая-то…

— Хренотень, — услышал он за спиной. — Хочар не будет.

Это была Хора. Она шла за ним следом и теперь во весь рот улыбалась, указывая на треснувший дневник Макса. Его вдруг охватило раздражение.

— Хора! — прикрикнул он на неё. — Займись своим делом!

И Макс указал девушке на костёр. Хора не обиделась. Она повернулась к Максу спиной и пошла к костру, виляя гладкими ягодицами, почти не скрытыми шкурой.

В лесу неподалёку послышались голоса — это Нао, Раш и Айра возвращались в лагерь. Спускались сумерки, и пламя костра становилось всё более контрастным на фоне темнеющего леса. Чётко выделились силуэты охотников, появившихся из-за деревьев. В руках они несли несколько мелких зверьков, угодивших в расставленные на тропах силки. Айра с улыбкой протянула Максу птицу, вроде куропатки:

— Айра застрелила! — похвасталась она.

Макс взял куропатку одной рукой, а другой обнял Айру, прижав её к себе и поцеловав в губы. Та охотно отозвалась на его нежность и коснулась рукой плеча Макса.

— Хренотень! — послышалось с другой стороны костра.

Они оглянулись. Хора снова задрала голову и хрюкала.

— Вель — хренотень, — сказала она. — Грух — хорошо!

— Вель? — спросил Макс, глядя на Айру.

— Это вель, — ответила она, нахмурившись и показывая на куропатку.

Затем она, глядя на Хору, прорычала что-то неразборчивое, и та снова захрюкала. Айра подняла с земли камень и бросила его в Хору, угодив в грудь. Та перестала хрюкать и отвернулась.

— Ну зачем ты? — спросил Макс. — Хора просто шутит.

Айра недовольно посмотрела на него и, выхватив из его руки куропатку, обошла костёр и вложила её в руки Хоры.

— Готовь! — приказала она коротко. — Я голодна.

Хора обиженно отвернулась, но подчинилась. Она присела и начала ощипывать куропатку. Ветерок подхватывал перья и нёс к костру. По поляне распространился запах палёного. Айра вернулась к Максу и сказала по-русски:

— Она надо мной смеялась. Не защищай её.

И настороженно посмотрела в его глаза. Макс хотел было возразить, но тут на другой стороне поляны раздались резкие голоса, почти крики. Все обернулись в сторону шума.

Это Ган возвращался с дозора. Но рядом с ним было не две женские фигуры, а три, причём, третью он толкал впереди себя. Макс прищурился, чтобы лучше разглядеть — это была незнакомая ему женщина, похожая на Хору и сложением и почти полным отсутствием волос на теле. На её лице была запёкшаяся кровь, бедро пересекала глубокая рана, шкура была порвана и болталась на одном плече. Руки у неё были выкручены и связаны за спиной грубыми верёвками, которые уламры научились плести из коры ивы.

Женщины у костра переглянулись. Хора скривилась, а Сана притянула к себе детей. Чужачка идёт. В воздухе повисло напряжение.

Когда Ган втолкнул женщину в освещённый костром круг, Макс увидел в её глазах тревогу. А ещё — упрямство и непреклонность. Она смотрела на Макса, не отводя взгляд, и ему вдруг стало немного не по себе.

— Твоя работа? — спросил он у Гана, показывая на раны и кровь женщины.

Тот мотнул головой:

— Нет. Она всегда такая была.

«Всегда» у уламров означало не только собственно всегда, но и с момента появления.

— Где ты её нашёл? — Макс вопросительно посмотрел на Гана.

— Охотилась за ручьём, — пояснил Ган.

— Охотилась?

— На нас, — добавил дозорный. — Пряталась за деревом и собиралась напасть.

— Почему ты думаешь, что собиралась напасть?

— А зачем пряталась? — сказал Ган, считая, что вопрос исчерпан.

Макс кивнул:

— Поешь и отдыхай. Пусть Сух идёт в караул.

Ган ушёл. Айра подняла голову пленницы и, заглянув ей в глаза, что-то прорычала. Та перевела взгляд с лица Макса на Айру, что-то проурчала в ответ. Макс с трудом понимал даже своих уламров, а эта чужеземная женщина, возможно вообще говорила на другом наречии.

Айра расспрашивала пленницу довольно агрессивно, с напором. Та отвечала неохотно, но глаз не отводила и, похоже, Айре это не нравилось. Она развернула пойманную женщину и повела её к краю поляны. Макс последовал следом. Он подошёл к пойманной женщине, взял её под руку и мягко, но настойчиво посадил под деревом, чтобы она могла прислониться к стволу. Затем в его руках блеснуло лезвие перочинного ножа, и он заметил в глазах пленницы интерес — от её внимания не ускользнула необычность материала, из которого был сделан нож.

Макс перерезал верёвки, которыми были связаны как запястья, так и руки девушки выше локтя, но поднять их сразу она не смогла — похоже, что руки затекли и онемели. Они висели как плети, и Макс принялся разминать пленнице мышцы рук, чтобы восстановить кровообращение.

Айра с неудовольствием следила за его манипуляциями. Макс улыбнулся ей и сказал:

— Ган — зверь. Зачем он связал её так туго?

— Чтобы она не ударила кого-нибудь по голове, — резко ответила Айра, и Макс вынужден был согласиться — после недавнего нападения кзаммов он и сам призывал к бдительности.

Наконец девушка смогла шевелить пальцами, а затем и всей рукой. Взгляд у неё был настороженным, но бежать она не пыталась.

— Ты кто? — спросил Макс гортанным неандертальским голосом и закашлялся.

Та удивлённо посмотрела на него и, показав на него, что-то спросила у Айры. Айра стрельнула глазами в сторону Макса и хихикнула.

— Спрашивает — не дикий ли ты. Говорить-то не умеешь, — пояснила Айра.

Макс вздохнул. Это не было новостью — неандертальцы с их лужёными глотками все как один считали его неполноценным.

— Кто она? — спросил он у Айры.

— Лин, — сказала пленница, не дожидаясь, пока Айра ответит. — Я Лин, дочь Вина, величайшего воина на той стороне ручья — победителя пещерного медведя. Он придёт сюда и убьёт всех вас, если вы причините мне вред.

Макс вопросительно посмотрел на Айру, а та пожала плечами — не понимаю, мол, о ком она говорит.

— Мы не ходим на ту сторону ручья, — сказал Макс по-русски и сделал паузу, пока Айра переводила. — Это ты пришла к нам.

Лин замерла. Она поняла его слова как угрозу — припёрлась, дескать, в наш райончик, чем ответишь? Макс понял безмолвный язык её глаз и торопливо поправился:

— Да нет, я не в том смысле. Мы никого с других районов не трогаем. Тьфу, с той стороны ручья. Ты как к нам попала?

Лин выслушала его, окинула недоверчивым взглядом его и Айру и вдруг торопливо и сбивчиво начала рычать. Рычала она долго, Айра внимательно её слушала и кивала головой, иногда перебивая и переспрашивая. Максу стало скучно, и он лёг на траву, устремив взгляд в высокие кроны, между которых пробивался свет звёзд. Речь Лин была спокойной, и Макс даже вздремнул под её мелодичный рык.

Наконец их гостья замолчала, и говорить стала Айра.

— Она из племени, которое живёт на той стороне ручья в двух днях пути отсюда. Их племя никогда ни на кого не нападало, но неподалёку живёт второе племя. Мужчины этого племени несколько лун назад напали на неё в лесу и пытались увести силой, но она по пути сбежала от них. Её отец Вах ходил разговаривать с воинами того племени и они снова пытались забрать Лин, но Вах не отдал. Тогда, спустя две или три луны они напали на племя Лин ночью. Это было… — Айра что-то переспросила у Лин. — Это было два дня назад. Многих мужчин её племени убили сразу, остальные стали сражаться. Но напавших было больше, и племени Лин пришлось скрыться в лесу. Многих женщин её племени враги угнали с собой. Лин была в их числе, но бежала. Эти раны, — Айра указала на рассечённое бедро и кровь на лице, — она получила, когда мужчины пытались её задержать. Кому-то из них в схватке она откусила ухо и даже не заметила это — только в лесу, разжав зубы, она его выплюнула.

Айра снова задала вопрос Лин. Та что-то проурчала и обхватила лицо ладонями.

— Нет, рана на бедре не от врагов. Вчера на неё напал… — она задумалась и, подняв лицо вверх, завыла: — Грооу…

— Волк? — не поверил Макс.

— Грооу, — повторила Айра. — Это след его когтей, —она указала на рану на бедре.

— И как же она? На дерево залезла?

— Она убила его, — спокойно ответила Айра.

— Убила? — не поверил Макс. — Чем?

Он вспомнил схватку с леопардом. Но у него был нож. Здешние племена ничего подобного не знали.

Айра вопросительно посмотрела на Лин и перевела вопрос. Та неохотно залезла куда-то под шкуру и достала кремнёвый нож. На его поверхности засохла кровь. Макс взвесил его на ладони — довольно тяжёлый, и тут только понял, как это важно. Он посмотрел на Лин, но её лицо не выражало ни гордости, ни вызова — эта штука была для неё сама собой разумеющейся.

Они умеют делать ножи из кремня!

Глава 2. Сопромат палеолита

Нож из кремня! Это именно то, что ему нужно. Глины будет нужно много — и для табличек, и для посуды, и для кирпичей, да в конце концов просто для обмазки дурацких уламрских шалашей, для которых любой дождик становился стихийным бедствием. Копать глину руками… Макс посмотрел на свои ладони — отросшие ногти обломались, глина въелась в кожу, забралась под заусенцы, отложилась в линиях, расцветив руки желтовато-бурыми полосами. Нужна была лопата.

Но лопату здесь сделать не из чего. А вот приспособить для копания крепкую палку было бы неплохо.

Макс посмотрел на женщин, сидящих напротив. Айра, кажется, была чем-то недовольна. У Лин вид был слегка встревоженный — неудивительно, учитывая переделки, в которых она побывала в последние дни. Обе смотрели на него — Айра исподлобья, а Лин открытым взглядом ультрамариновых глаз.

Макс провёл пальцем по кромке кремнёвого ножа и отдёрнул руку. На пальце выступила кровь — острое, как бритва, лезвие оставило порез.

— Ничего себе! — вырвалось у него. — Острый какой!

Лин усмехнулась и в выражении её лица появилось некоторое снисхождение — попала к варварам каким-то, которые о ножах представления не имеют. Айра же схватила руку Макса, поднесла её к лицу, языком слизнула выступившую кровь и слегка всосала из ранки. Затем она протянула руку назад, не глядя сорвала лист подорожника, разжевала его до мелкой кашицы и обильно обложила ей порез. Вся эта процедура заняла у Айры не больше минуты. После этого она сорвала ещё один лист, ловко обмотала им палец Макса и закрепила его крепким стеблем.

— До сватьпы жаживёт, — сказала Айра, точно воспроизведя его приговорку.

Макс удивлялся её памяти и острому уму. Айра мгновенно улавливала смысл любых выражений, которые он использовал, с первого раза запоминала их и даже научилась материться, всегда очень точно используя нецензурную лексику.

Лин наблюдала за всем этим с видом человека, которому всё равно, что происходит вокруг.

— Умеешь делать такие? — вдруг спросил Макс, возвращая ей её оружие.

Айра встревоженно посмотрела на него — зачем же возвращать столь смертоносную штуку чужачке, от которой неизвестно чего ждать? Но Макс видел, что Лин настроена не агрессивно. Мало того — она явно устала и хотела спать. Ей точно было не до бунтов.

Лин покрутила в руках свой нож, кивнула и вернула его Максу, что-то пробормотав.

— Говорит, что отдаёт это тебе, раз ты такой неумелый, — сказала Айра и засмеялась. — Но просит показать тот блестящий зуб, которым ты перерезал её верёвки.

Макс достал из кармана перочинный нож и открыл лезвие. Нож был полезен, но сейчас, когда он хотел вырезать подходящее орудие для копки, он был бесполезен: Макс пробовал отрезать им ветку граба — крепкого, почти железного дерева — и безуспешно, только несколько царапин осталось на стволе.

Лин взяла протянутый ей нож и со знанием дела ощупала его пальцами. Затем она повернулась так, чтобы на него лучи взошедшей луны лучше освещали нож, цокнула несколько раз языком, осматривая, потом попробовала лезвие на зуб и провела по нему пальцем. На этом её инспекция не закончилась, она подняла с земли небольшой камень и провела им по лезвию, внимательно рассмотрев результат. Убедившись, что камень царапин не оставил, Лин провела лезвием по камню и рассмотрела светлый след, протянувшийся по поверхности. Потом она плюнула на палец и провела им по образовавшейся на камне дорожке. Удовлетворённо кивнув, она вернула нож Максу.

— Крепкий, но тупой, — резюмировала она, и Макс это понял без перевода.

Айра протянула руку, и Макс вложил ей в руку нож.

— Ты обещал, помнишь? — сказала она лукаво, и Макс понял, что нож ему не вернут.

Он вспомнил опрометчивое обещание, данное Айре. Макс надеялся, что она об этом не вспомнит и старался не доставать нож из кармана лишний раз. Но деваться некуда: дал слово — держись… Он вздохнул и посмотрел на кремнёвое орудие, которым с ним поделилась Лин. Та, увидев в глазах Макса промелькнувшее сожаление, мгновенно поняла суть происходящего и сказала:

— Отдай. Мой лучше.

Айра бросила на чужачку взгляд, полный угрозы — что она тут командует? Лин встретила этот взгляд со спокойной уверенностью, а Макс, увидев, что между женщинами вот-вот вспыхнет ссора, поднялся с травы и сказал, обращаясь к Айре:

— Покорми её и давайте спать.

Айра с неохотой встала и пошла к костру, где уже осталась только дежурная женщина. Лин тоже поднялась и, проходя мимо Макса на секунду задержалась, повернувшись к нему и заглянув к нему в глаза.

— Ты сильный, — сказала она, окинув его фигуру с головы до ног и пошла вслед за Айрой.

Макс ушёл в свой шалаш и погрузился в раздумья. Нож Лины, пожалуй, действительно был более предпочтителен — прежде всего из-за размеров «клинка» Будь металлический нож побольше, разумеется, каменный с ним не сравнился бы. Но маленький перочинный ножик годился только для обработки тонких веток. Он намучился, даже работая со сравнительно гибкой и мягкой древесиной для луков. Прочное дерево для рытья земли его ножу вообще не поддавалось.

Мысли его были прерваны зашедшей в шалаш Айрой. Она прямо в дверях сбросила с себя шкуры, которые прикрывали её тело скорее символически, и тут же упала на Макса, обхватив его и руками и ногами.

Когда страсть пошла на убыль, Айра легла на бок, опершись локтем на шкуру, и положила вторую руку на грудь Макса.

— Не смотри на неё так, — сказала она, и в голосе её прозвучала сталь. — Убью.

Макс удивился резкому переходу от нежности к угрозам.

— Кого убьёшь? Меня или её?

Айра помолчала с полминуты, а затем сказала:

— Ты не спросил, о ком я говорю. Значит я поняла правильно.

Она повернулась к нему спиной и пробормотала, засыпая:

— Обоих убью.

Несмотря на спокойный и даже равнодушный голос женщины, слова эти прозвучали зловеще. Макс подумал, что открывает эту кроманьонку с новой для себя стороны — присутствие Шахи в их брачном чертоге тоже не вызывало в ней восторгов, но к сестре она относилась сдержанно. Появление же чужачки, которая вызвала у Макса всего лишь симпатию, вызвало мгновенную ревность и даже ярость.

Он растолкал Айру.

— А ты куда её устроила спать?

Та повернулась к нему, и в глазах, сверкнувших в свете луны, проникавшем сквозь дыры в крыше и стенах, Макс увидел недоумение.

— Кого?

— Ну Лин же…

— А-а-а, — протянула Айра. — Беспокоишься? Тут она, — Айра постучала по стене. — Я ей бросила шкуру на землю, она спит рядом.

Макс был поражён. Ночи пока стояли тёплые, и замёрзнуть их невольная гостья не могла. Но какая оказывается Айра коварная — специально положила предполагаемую соперницу рядом, чтобы та услышала, как они предаются плотским утехам.

Он улыбнулся своим мыслям, обнял Айру и уснул.

Когда утром Макс проснулся, Айры рядом не было. Он выглянул из шалаша — она сидела, опершись на ствол, и что-то вырезала ножиком, который накануне забрала у него. Макс на четвереньках подполз к ней, чтобы рассмотреть, чем она занимается. Айра выломала из старого пня некое подобие дощечки и усердно вырезала на его поверхности какой-то рисунок. Увидев Макса, она быстро перевернула дощечку и показала ему язык. Этому жесту она научилась у него же, Айра вообще всё впитывала как губка.

Макс взял её за руку и потащил к ручью. Айра забежала в шалаш и мигом выскочила из него уже без дощечки.

«Спрятала куда-то», — подумал Макс и решил позже забраться в их жилище и посмотреть, что там вырезает Айра — он знал все её тайники в шалаше и был уверен, что спрятать от него что-либо там невозможно.

У ручья они увидели Лин, которая сидела на корточках почти по пояс в воде и умывалась. Услышав за спиной движение, она резко обернулась и замахнулась, но увидев Макса с Айрой, опустила руку. Айра, увидев её движение, мгновенно присела, но Макс, как человек из двадцатого века, остался абсолютно беззащитен.

— Ты мёртв, — сказала Лин, проходя мимо на своём рычащем языке. — Я перерезала тебе горло.

Она раскрыла ладонь, и Макс увидел небольшую, сантиметров шести длиной, ракушку — вроде беззубки. Створки её сходились и образовывали подобие острого лезвия. Действительно, вонзись она ему в горло, он бы быстро истёк кровью. «Скорой» здесь нет, он бы и часа не прожил.

Айра достала из складок своей шкуры перочинный нож и, раскрыв его, метнула его в ближайшее дерево. Нож, пролетев в паре сантиметров от уха Лин, со свистом рассёк воздух и вошёл в ствол на два пальца. Лин даже не шевельнулась. Она посмотрела на Айру и сказала с улыбкой:

— Ты тоже опасная! Пхай!

Айра подошла к дереву, качнув нож, расшатала его, вынула и повернулась к Лин:

— Ты и вскрикнуть не успела.

Та усмехнулась и пошла к лагерю.

Они умылись и пошли вдоль берега в поисках подходящего дерева. Перебрав несколько десятков стволов, Макс, наконец, остановился и положил руку на крепкую ветку.

— Вот этот граб годится.

Кремнёвым ножом Лин он примерно за полчаса отрубил ветку и принялся очищать её от веток. Дело шло медленно, Макс устал. Положив сук на плечо, он сделал Айре жест, и они направились к стойбищу. Пока он возился с деревом, Айра набрала полный бурдюк орехов и теперь они грызли их, утоляя чувство голода.

Всего два месяца назад эти орехи были основным блюдом уламров, думал Макс, жуя орехи. Охотиться они толком не умели, да и боялись, потому что любое животное, даже сравнительно небольшой леопард — тут Макс вспомнил собственную схватку с этой дикой кошкой — представляло для них угрозу.

Придя в лагерь, они быстро перекусили предложенным им женщинами завтраком — запечённым мясом и мелко нарубленными кореньями, — и Айра отправилась с мужчинами на охоту, а Макс продолжил обтачивать ветку. Увидев его мучения, Лин, сидевшая в одиночестве под деревом неподалёку, забрала у него сук и каменный нож и ловкими движениями за каких-нибудь три–четыре минуты освободила сук от всего лишнего. Протянув назад палку, она насмешливо посмотрела на Макса.

— Ты сильный, — повторила она вчерашние слова. — Но совсем ничего не умеешь.

Макс поднял на неё взгляд. Лин была коротконогая, как все неандертальцы, и лицо её имело такое же, слегка туповатое выражение. Но на её теле, как и у Хоры, почти полностью отсутствовали волосы. Увидев, что Макс осматривает её, Лин сказала, стараясь, чтобы её слова звучали как можно разборчивее:

— Мужчины выбирают других женщин, — она махнула в сторону волосатых неандерталок, суетившихся у костра. — Но твоя жена такая же.

И она провела руками вдоль своего тела.

— Я приду жить к тебе, — бесстыдно заявила она. — Если хочешь, можем прямо сейчас туда пойти.

Этого ещё не хватало. Макс был не прочь покувыркаться разок-другой с симпатичной неандерталкой, но Айра… Она ведь и вправду убьёт эту привлекательную женщину. А если нет… если нет, то Лин убьёт её.

Нет, такого допустить было нельзя. Он сделал как можно более дружелюбное лицо и улыбнулся Лин:

— Я слабый мужчина, — сказал он. — Я могу жить только с одной женщиной. На двух у меня нет сил.

Лин недоверчиво посмотрела на него.

— А эти, — она снова показала в сторону костра, — говорят, что ты жил с двумя, пока одна не ушла в какую-то пещеру и не пропала в ней.

— Шаха была моим другом, — буркнул Макс и, чтобы прекратить этот разговор, принялся осматривать обработанный сук.

Он выбрал хорошее дерево — сучков почти не было, ствол был ровный и прямой, диаметр его был около семи сантиметров. Оставалось стесать у основания лишнее, чтобы получилась плоскость и заострить её. Получилось бы некое подобие лопаты.

Но Лин была настойчивой. Она забрала у него палку и села рядом на корточки, обнажив гладкие бёдра и открыв его взору женские тайны. Макс отвёл взгляд.

— Палка-копалка, — задумчиво сказал он по-русски, вспомнив слово из учебника истории, и потянул палку на себя. Лин уступила.

— Како палка? — переспросила она, и Макс хмуро кивнул, жестом изобразив, что копает палкой землю.

Как бы избавиться от этой хоть и привлекательной, но нагловатой и столь явно себя предлагающей женщины? Айра вспыльчива и эмоциональна, и конфликт в племени ему был не нужен. Лин потянула на себя ветку, быстро очистила её от коры и несколькими точными движениями заострила палку внизу. Макс с восхищением наблюдал за её работой — её жесты были лаконичными и эффективными, она явно не впервые выполняла такую работу.

Он повернулся к Лин.

— Ты можешь сделать такие ножи и такие копалки?

Она кивнула и показала на стёсанную острую кромку орудия.

— Нужно обжечь.

Точно, вспомнил Макс. Первобытные люди обжигали кончики, чтобы сделать их твёрже. Он представил копьё, которым Айра ткнула его под рёбра при их знакомстве, копья Нао и Гана — их кончики были серыми, и теперь Макс понял, почему.

Лин слегка подтолкнула его в спину, и они подошли к огню. Лин отгребла из костра угли и положила в них кончик палки-копалки, присыпав его сверху.

— При обжиге удаляются смолы, структура дерева меняется, и оно становится жёстче, — задумчиво сказал Макс, и Лин, услышав непонятные звуки, недоумённо подняла на него голову. — А закалка металла вообще даёт ему новые свойства! — торжественно закончил Макс, глядя ей в глаза, и снова посмотрел вниз, на процесс.

Проследив направление его взгляда, Лин кивнула:

— Дух огня выгоняет слабых духов из палки, — сказала она. — В палке остаются только сильные духи, которые не боятся духа огня. Эти сильные духи могут бить, копать, протыкать и резать. Они твёрдые и не дают палке стираться.

Макс с удовольствием прослушал эту лекцию по сопромату каменного века и открыл было рот, чтобы объяснить, что духи тут не при чём, а рулит физика, но… её объяснение вдруг показалось ему более убедительным, чем то, которое он мог дать сам.

Минут через десять Лин вынула палку из-под углей, вытерла её о траву, чтобы остановить поднимавшийся от кончика дымок, и ткнула в землю. Палка легко вошла на десяток сантиметров.

— Новые технологии… — заворожённо сказал Макс, вспомнив, как соседский парень рассказывал ему про компьютеры, которые завезли на завод подшипников скольжения.

Он решил опробовать свою новую «лопату» немедленно. Почти бегом он добрался до ручья и всего за пару минут накопал килограммов пятнадцать глины. Палка работала безукоризненно. Кончик был прочным и твёрдым — Макс не заметил небольшой валун, который лежал под слоем дёрна, и копалка с лёгкостью выковырнула его из земли, обнажив гнездо каких-то насекомых, суетливо забегавших под солнечным светом. Хм… а палка-то получилась хороша — такой и драться можно.

Но эта мысль мелькнула и ускользнула. Он сел и уставился на кучу глины. Здесь минимум три–четыре горшка или десятка два табличек, или один кирпич… Кстати!

Макс приставил палку-копалку к дереву и рванул назад в лагерь. Там он подбежал к своим вчерашним гончарным поделкам и обречённо опустил руки — стенки его горшков пошли трещинами, ещё сильнее перекосились, а некоторые, образовавшиеся в стенках дырки, были такого размера, что сквозь них впору было направлять стрелу. Он взял один из них в руки и осмотрел. В детстве они с Диманом как-то раз забрели на глиняный карьер, набрали глины и потом, сидя во дворе дома его бабушки с упоением лепили кружки.

И тогда кружки тоже потрескались, но к тому времени они уже были увлечены строительством кордовой модели самолёта и про горшки тут же забыли.

— Хочар не будет, — услышал он за спиной и оглянулся.

Там стояла Хора и, улыбаясь показывала на горшки.

— Хренотень, — добавила она, повернулась к Лин, стоявшей чуть в отдалении, словно хотела поделиться с ней этим великим открытием.

Затем Хора задрала голову и захрюкала.

Лин посмотрела на неё, на Макса, потом на горшки.

— Хренотень? — повторила она с интересом.

Макс поймал себя на мысли, что это слово лучше всего описывает результат его трудов, за что бы он ни брался.

Глава 3. Цирк да и только

— Кто это? — флегматичный служащий цирка окинул взглядом Шаху и перевёл взгляд на Сашку и Валентина. — Зачем это?

— Так это… эээ… это же ваше, — сбивчиво принялся объяснять Сашка. — Мы там на раскопках… а оно вышло — пхай-пхай, пхай-пхай…

Шаха с интересом посмотрела на него:

— Пхай-пхай, — и протянула ему руку.

Сашка осторожно увернулся.

— Оно… то есть она — умная. Сами видите.

— Да вижу, вижу, — хмуро сообщил служащий. — Но мне-то что с того? Ну умная… И? Умных зверей полно.

— Так ваша же, — вставил Валентин. — Вы от своего-то не отказывайтесь.

— У нас такого зверя не было, — покачал головой служащий. — Я своих всех наперечёт знаю, как никак тридцать с лишком годов уже с этим цирком езжу… только в вашем Липецке уже в четвёртый раз…

— В Тамбове, — поправил Сашка.

— В Тамбов мы на следующей неделе едем, — сказал служащий.

— Извините, а вы кто? — спросил Валентин.

— Я администратор этого цирка, парни. Ватрухин Владимир Владимирович. Давайте, идите уже со своей обезьянкой, не отвлекайте от дел.

— Владимир Владимирович, — с достоинством начал Краснянский. — Во-первых, вы в Тамбове. Да-да-да — в том самом городе, тамбовских волков. Во-вторых, заявляю вам официально: мы уполномочены передать вам один экземпляр очень ценного для науки и культуры животного, обнаруженного археологической группой в лесу. Если вы отказываетесь принять, извольте дать нам письменный отказ.

Сашка ошарашенно уставился на него, а Ватрухин оторопел.

— А ты, парень, ушлый… — протянул он, глядя на Валентина.

Тот приосанился, подтянул брюки и перестегнул ремень на одну дырочку. Ватрухин постоял с минуту, раздумывая.

— Значит, слушай сюда, ушлый… — начал он, меряя взглядом Краснянского. — Животного такого у нас не было и ни на кого из наших обезьян оно не похоже.

Валентин открыл было рот, чтобы возразить, но Ватрухин поднял руку, показывая, что ещё не закончил.

— …но мы примем это чудо местных лесов по составлении акта о приёмке. Для составления акта нужна комиссия — три человека с вашей стороны, три с нашей.

— Бюрократия! — возмутился Сашка. — Хватит писанину разводить!

Ватрухин покосился на него и развёл руками.

— Ну хватит, так хватит — идите и не отвлекайте, — он повернулся к Сашке. — Ну скажи мне, дорогой — как я её без акта на довольствие поставлю? Ты знаешь, сколько жрёт шимпанзе? Одного мяса три кило в месяц подавай… а эта-то покрупнее, чем шимпанзе. Хм… — он коснулся плеча Шахи, оглядел её спереди и сзади. — Килограмм на шестьдесят потянет. Для гориллы мелковата, для шимпанзе крупновата…

Наконец, он встал прямо перед Шахой.

— А глаза-то умненькие, — заключил он. — Эй, животная, — в его голосе появилась игривость. — Ты кто?

— Я Шаха, — быстро ответила Шаха, и администратор от неожиданности отпрыгнул.

— Ни хрена себе… — пробормотал он и посмотрел на Сашку с Валентином. Те кивнули:

— А вы как думали? Мы вам нормальное дрессированное животное привезли.

— Так-так-та-а-ак… — протянул Ватрухин и приложил ладонь к подбородку. — Ну что ж, Горбунову такая подойдёт… — он повернулся к ребятам: — А пары-то у вас к ней нет случайно?

Сашка развёл руками.

— Так, — в голосе администратора появилась сталь. — Животное — в клетку, — он показал жестом кому-то из подсобных рабочих. — А вы — айда за мной, будем акт составлять.

Он сделал несколько шагов и обернулся:

— Третьего-то у вас нет?

— Пашка… — сказал Сашка и показал рукой на улицу. — Шофёр.

— Дуй за ним и потом вот так мимо арены ко мне в закуток, — Ватрухин показал Сашке, куда идти.

Через полчаса акт был составлен, подписан, скреплён гербовой печатью цирка и даже подшит в папочку. Ватрухин пожал всем троим руки, Пашка тут же убежал, а Валентин с Сашкой, проходя к выходу мимо клетки с обезьянами, вдруг услышали:

— Сашшка-а! — и обернулись. Шаха сделала приветливый жест правой рукой.

Валентин усмехнулся и пошёл на выход, а Сашка вдруг остановился и подошёл к клетке.

— Шаха, — начал он, запинаясь и теребя в руке кепку. — Ты не думай, мы тебя не бросили. Тут тебе будет хорошо — корм, уход… новым фокусам тебя научат. Будешь на сцене… то есть на арене выступать… аплодисменты, цветы…

Шаха молча просунула сквозь прутья клетки волосатую руку и дотронулась до Сашкиного плеча.

— Пхай-пхай! — сказала она. — Махс там, я здесь.

Слеза скатилась по её мохнатому лицу.

— Я буду тебя навещать, Шаха, — сказал Сашка и, не оглядываясь больше, пошёл к выходу, где его уже ждал Краснянский.

Шаха осталась в клетке с двумя макаками. Те кривлялись, лазали по стенкам клетки, поминутно ссорились и разбегались по углам, отворачиваясь друг от друга. Наконец, одна из макак несмело подошла к Шахе, сидевшей на полу, и, положив руку ей на колено, заглянула в глаза. Шаха прикоснулась к её голове и, вспомнив Макса, провела ладонью по шерсти. Макака моментально откликнулась на ласку и, усевшись рядом, принялась что-то довольно урчать. Вторая, увидев, что её собрат пристроился к новенькой, немедленно подбежала и уселась с другой стороны. Шаха обняла обоих за плечи и стала прислушиваться к их бормотанию.

Похожие животные, только немного покрупнее, жили в её лесу. Случалось, они устраивали опустошительные набеги на их лагерь, опрокидывая шалаши и воруя еду. Пару раз уламры пытались отогнать их подальше от лагеря, но макаки были многочисленны, в ответ на любую атаку десятки их сбегались со всех сторон и забрасывали уламров орехами, шишками, а случалось и камнями, после чего им приходилось отступать.

Поэтому уламрам приходилось терпеть их выходки. Впрочем, как любые животные, макаки держались подальше от огня. А теперь это были существа, которые связывали Шаху с её старым миром. Она мягко прижала к себе обезьянок и даже ткнулась губами в макушку одной из них.

— Ну и что мне с ней делать? — услышала Шаха позади и оглянулась. У клетки стояли Ватрухин и ещё один человек — стройный, высокий, в тренировочном костюме. С наружных сторон его брюк были пришиты ярко-красные лампасы. — Это же даже не шимпанзе, что за зверь-то вообще?

— Николай, ты не торопись, — несколько суетливо начал говорить администратор. — Ты бы видел, какие она номера откалывает… обучаемая — вот что важно. А шимпанзе, не шимпанзе — тебе какая разница? Лишь бы работала…

— А в афишах её как будут печатать?

Ватрухин отмахнулся.

— Афиши-дуриши… это вообще дело десятое. Вот смотри, — он обратился к Шахе: — Ты кто?

Шаха отвернулась. Но Ватрухин был настойчив. Он протянул сквозь прутья руку и начал трясти Шаху за плечо, та отодвинулась.

— Эй, ты, — прикрикнул он. — А ну повернись и отвечай. Ты кто?

И он схватил Шаху за загривок. Шаха пересела к другой стене.

— Упрямая, — сказал администратор, покосившись на Горбунова, который застыл с усмешкой на губах. — Вот упрямая. А час назад отвечала.

— Ну ладно, Владимир Владимирович, — сказал дрессировщик. — Когда она у тебя заговорит — зови. А пока извини, дела.

Дрессировщик ушёл, а Ватрухин сердито посмотрел на Шаху.

— Тебе что — трудно было ответить? — он выругался. — А мне теперь из-за тебя обоснование писать, справки, объяснительные. Жрать-то хочешь?

— Жрать хочу, — ответила Шаха, и Ватрухин немедленно возбудился.

— Горбуно-ов! — заорал он на весь цирк. — Николай! А ну быстро найдите мне Горбунова!

Пока искали дрессировщика, Ватрухин говорил, глядя на Шаху сквозь прутья клетки:

— Ты пойми, зверюга… тебя кормить надо. А как? Если ты отказываешься сотрудничать, как я тебя оформлю? Мне ещё и по шапке прилетит за то, что я тебя принял. Заберут в какой-нибудь зоопарк, будешь там детвору, сидя в клетке, потешать. А то ещё — в НИИ какой-нибудь — внешность-то у тебя больно странная. И будут опыты над тобой ставить. Понимаешь, зверюга?

Шаха отрицательно покрутила головой.

— Опыты?

Ватрухин подтвердил:

— Опыты, да. Дрянное это дело — опыты, моя дорогая. Трубочки в тебя всовывать будут, проводами опутывать… Я, ты знаешь, тридцать пять лет назад в таком работал лаборантом. Так не поверишь — два месяца не выдержал. Каждый день какую-нибудь зверюгу мучили…

Шаха моргнула.

— Во-от. Так что ты того — давай-ка сотрудничай.

В этот момент к клетке снова подошёл Горбунов.

— Ну что, Владимирыч, опять чудесатыми чудесами будешь пугать?

— Я буду сотруднищать, — вдруг сказала Шаха, и у Горбунова отвисла челюсть, а Ватрухин победоносно посмотрел на него.

Когда к Горбунову вернулся дар речи, он ткнул пальцем в сторону Шахи и сказал:

— Этого не может быть. У обезьян гортань устроена по-другому. Они не могут говорить. Там где-то динамик.

И он смело вошёл в клетку.

Оглядев Шаху со всех сторон, он принялся сдёргивать с неё шкуры. Шаха, вспомнив, что Макс рассказывал о приличиях, закрыла ладонью промежность, и для Горбунова это стало новым шоком.

— Она стыдится, что ли? — и сам себе ответил: — Нет, стыдиться она не может. Это дрессировка. Она точно цирковая. Откуда она взялась, говоришь, Владимирыч?

— Я не взялась, — сказала Шаха. — Я пришла от Махса.

— От какого ещё Макса? — нервно переспросил Горбунов и тут же опомнился: — Она что же — на вопросы отвечает? Да ну-у… не верю.

Он оглянулся на Ватрухина в поисках поддержки. Тот поднял большой палец вверх:

— Ну? Убедился? А что я тебе говорил! Это чудо дрессировки!

Затем он помолчал полминуты и продолжил:

— Археологи привели. Говорят — из леса вышла к ним на раскоп. Больше ничего не знают.

— Я из лиолита, — сказала Шаха, — так Катюха сказала.

— Из ЛИОЛИТа? — переспросил Горбунов. — Похоже на какую-то аббревиатуру. Например… Липецкий институт опытно-лабораторных исследований и технологий.

— В Липецке такого нет, вроде… — усомнился Ватрухин.

— В газете напишут — будет, — отмахнулся дрессировщик. — Ну пусть будет Ленинградский… Сбежало животное из какого-нибудь НИИ. И вот оно у нас. А если узнают? — Он поглядел на администратора. — На хищение не потянет? А то секир-башка и лет семь на лесоповале… А? Как тебе такое?

Ватрухин смешался.

— Говорю же — пацаны привели. Коль, чего ты дёргаешься? Ты лучше разберись, какой номер можно с ней сделать. Она же говорит — да мы цирк Никулина за пояс заткнём с таким номером. Финансирование…

— Динамика точно нет, — сказал Горбунов. — И похоже, что она, действительно, говорит.

Он втащил в клетку табуретку и сел перед Шахой.

— Макак отсюда уведите, — скомандовал он и обратился к неандерталке: — Поверить не могу, что ты говоришь. Но раз уж так, давай, рассказывай — кто ты, что ты…

Шаха собрала с пола свои шкуры и принялась напяливать их на себя.

— Ну это у меня даже собачки умеют, — сказал Николай. — Ты рассказывай.

Шаха оделась и села на пол.

— Я Шаха, — сказала она. — Я из лиолита.

— Это я уже слышал. Что за ЛИОЛИТ? Что ты там делала? Имена помнишь? Кто с тобой работал?

Шаха кивнула.

— Махс, Айра, Урх, Нао… — стала перечислять она, загибая пальцы, как это делал Макс.

— Постой, — прервал её Николай, увидев этот жест. — Ты что — считать умеешь?

— Считать? — она недоумённо уставилась на него.

— Ну вот это — раз, два, три… дважды два четыре, пятью пять двадцать пять… Умеешь?

Шаха промолчала. Она не понимала его, и ей было стыдно и страшно.

— Я буду сотруднищать… — сказала она.

Горбунов вздохнул.

— Ладно. Ты несколько раз упоминала какого-то Макса. Кто это? Начальник лаборатории? Или института?

Шаха моргнула.

— Махс — мой муж, — сказала она.

— Час от часу не легче… — пробормотал Горбунов. — В каком смысле муж? У тебя не может быть мужа, у тебя даже паспорта нет. И вообще — животные браков не регистрируют.

— Махс — мой муж, — упрямо повторила Шаха. — Мой и Айры.

— Этот Макс ещё и многожёнец? — прищурился дрессировщик. — Так, проехали Макса. Кто такая Айра? Может, Ира?

— Айра — жена Махса, — сказала Шаха. — Она такая…

Шаха задумалась и попыталась жестами изобразить Айру. В это время мимо клетки проходила эквилибристка в купальнике.

— Такая! — сказала Шаха, указывая на неё. — А Махс такой, — и Шаха показала на Горбунова.

Через полчаса у Горбунова заболела голова. Он распорядился накормить Шаху и вышел, заперев клетку.

Кабинет директора располагался в администрации стадиона, на котором раскинули шапито. Это была спешно переоборудованная под кабинет одна из раздевалок футболистов. Вдоль обшарпанных стен, которых лет двадцать не касалась малярная кисть, стояли деревянные шкафчики, а перед окном громоздился видавший виды письменный стол с дубовой столешницей, который, судя по виду, был ровесником директора. Геннадий Петрович Аржаковский, начинавший карьеру в цирке воздушным гимнастом, был невысокого роста, приземистый, коренастый. Из-за громадного стола выглядывала только его кепка, а под кепкой очки.

— Не знаю я, что делать, Геннадий Петрович, — сокрушался Горбунов, сидевший на стуле у стены. — Ведь привлекут, понимаешь, привлекут… Там явно какая-то государственная тайна, научная разработка. Тут специальный допуск нужен, подписка…

— Ну допуск — это если тебя допускают к государственной тайне, друг мой, — покровительственным тоном ответил директор. — А тебя-то ни к какой тайне не допускают. В твои руки случайно попал некая особь с необычными способностями. Ну и что?

Горбунов махнул гривой волос.

— Да то! Если что — меня будут по отделам таскать. Как, да что, да откуда… А мне даже ответить нечего! Муж у неё понимаете ли — у обезьяны муж! Да я пока с ней говорил — c обезьяной говорил! чуть не чокнулся. Нет, Геннадий Петрович… избавь меня от этого. Я рисковать не хочу. Тут органы привлекать нужно, и даже не уговаривайте.

— Ну хорошо, хорошо… — Геннадий Петрович поднялся и, обойдя стол, подошёл к расстроенному дрессировщику и положил руку ему на плечу. — Но Ватрухин говорит — там чудо. Ты давай-ка, поработай с этим чудом. Нам нужно с финансированием на следующий год решать, а у нас крепкого номера нет, заполняемость семьдесят процентов. Вот расформируют, куда пойдёшь?

Горбунов промолчал, и директор, достав из одного ящика стола лимон, а из другого нож, принялся нарезать цитрус, складывая дольки на блюдце. Он ещё не дорезал, когда Горбунов добавил:

— Я у неё динамик… не нашёл. А если бы нашёл? Ведь там и микрофон может быть!

— Да ты не волнуйся, Коля. Мы тебя прикроем по нашей линии, по административной, по профсоюзной в конце концов, — продолжал директор, проигнорировав последнюю фразу, — доставая из первого шкафчика бутылку коньяка и ставя на стол два невысоких бокала. — На-ка вот амброзии отпробуй, — он протянул Горбунову бокал с плескавшейся на дне бурой жидкостью. — «Коурвойзер» на бутылке написано… это тебе не баран чихнул. Знаешь откуда? Оттуда!

Он показал указательным пальцем вверх.

— Друг училищный привёз из Франции. На гастролях были весной.

Директор чокнулся с Горбуновым и, опрокинув в рот содержимое бокала, закатил глаза, наслаждаясь вкусом. Затем он снова сфокусировался на лице дрессировщика:

— Хочешь, Коля, на гастроли во Францию, а? Тогда работай, Коля, работай! Вот будет номер — выпустят. А нет — сиди в Тамбове, друг мой.

Он посыпал дольку лимона кофейным напитком «Арктика» и протянул её Горбунову:

— На-ка, мой хороший, закуси, чтобы не буянить. И вперёд — к Шахе!

«Какой-то многожёнец Макс из леса, говорящая обезьяна… — думал Горбунов, направляясь к раскинувшемуся посреди футбольного поля шатру. — Если кому сказать — в психушку отправят».

Проходя мимо клетки с Шахой, он увидел, как она отстегнула от шкуры комсомольский значок и показывает его макаке, сидящей у неё на коленях, что-то терпеливо объясняя.

— Значок этот ещё… — вслух сказал Горбунов. — Как бы за кощунство не привлекли. Обезьяна-комсомолка — попахивает исключением из партии. А исключат — какие гастроли? В дворники!..

Он постоял немного, наблюдая за Шахой, затем махнул рукой и пошёл заниматься с собачками.

Дневник Макса

Р*бочие руки и гончарный круг с*роят новую жизнь!

Разобрался с гл*ной. Рецепт был простым как глиняная т*бличка. Но уламры оказались ретроградами — они устро*ли мне бунт. Правы были классики марксизма-ленинизма — внедрение новых материалов или более удобных товаров мгновенно обесценивает старый труд. Развивающиеся произв*дительные силы неизбежно вступают в противоречие со старыми производственными *тношениями. Эти палеол**ические лудиты-мракобесы не понимают, что живут в каменном веке и всячески сопрот*вляются научно-техническому прогрессу…

Шаха бы поняла. Она училась быстрее всех. Х*рошо хоть Айра есть. А у Айры будет дочь… почему она у*ерена, что дочь?

И ещё дипломатия. Хочешь не хо*ешь, а против империи поможет только импер*я. Придётся… [лакуна вследствие скола]

Глава 4. Катюхина шлира

Рано утром Макс проснулся от ощущения, что за ним наблюдают. Он осторожно приоткрыл левый глаз и уставился в светлеющий небом входной проём, в который кто-то просунул лицо, раздвинув входные шкуры. Этот кто-то стоял на четвереньках и держал что-то в одной руке.

Макс аккуратно вытащил руку из-под головы Айры — она использовала её как подушку — и принялся разминать затёкшую и потерявшую чувствительность руку, энергично сжимая и разжимая кулак.

Человек в проёме тут же юркнул назад, на улицу, задвинул шкуры и снаружи раздалось знакомое хрюканье — это Хора занималась вуайеризмом.

Макс резким движением поднял тело и сел. Айра протестующе застонала и вцепилась в него сильными пальцами, притягивая к себе. Он наклонился к ней и услышал, как Айра шепчет ему на ухо:

— Махс, ты нужен маме своей дочери.

— У меня нет дочери, — сказал Макс, и тут до него дошёл смысл её слов.

Он мгновенно повернулся к Айре и вопросительно посмотрел на неё. Айра кивнула и улыбнулась так, как неандертальцы улыбаться не умели.

— Откуда знаешь? — сурово спросил он, не зная — радоваться ему или огорчаться. Однако тут же подумал, что в этом мире беременность женщины — не причина для эмоций, а совершенно выживальческое событие — чем больше в племени людей, тем легче им выжить.

— Духи сказали, — сказала Айра и, схватив его за шею, повалила на себя. — Сегодня ночью.

— Какие ещё духи? — Макс никак не мог привыкнуть к анимизму этого общества. — У тебя что — задержка?

Айра недоумённо уставилась на него.

— Сатершка? — она явно не понимала о чём речь, а Макс не знал, как объяснить.

— Ну с чего ты взяла, что дочь?

— Когда сын — другие духи приходят, — объяснила она, устраиваясь под ним поудобнее.

— Хора сидит под дверью, — предупредил он, когда увидел на лице Айры выражение, после которого обычно следовал громкий стон, а то и крик.

— Хора под дверью! — раздался снаружи голос и опять хрюканье.

Айра коротко вскрикнула, потянулась всем телом и обмякла. Следом упал и расслабился и Макс. Он перевернулся на спину и спешно накрылся шкурой — в проёме снова появилось немного глуповатое лицо Хоры.

— Хора принесла Махсу… — она замолчала и, подумав, закончила: — Вот!

С этими словами она бросила что-то на живот Макса и исчезла. Затихающее хрюканье говорило о том, что Хора удаляется.

Макс нащупал у себя на животе брошенный ей предмет и поднёс к лицу. В сумраке шалаша он ощупью раньше, чем зрением, определил, что она принесла — это была глиняная табличка — вроде тех, что делал он сам. Чтобы рассмотреть получше, он снова сел, раздвинул полог и поднёс табличку к свету. Она была темнее, чем те, что пытался делать он, но главное было не в этом — на этой, вполне просохшей табличке было всего несколько мелких трещинок. Через неё не шли громадные разломы, как в его экспериментах.

— Хм… — буркнул Макс.

Производительные силы развивались просто на глазах. Как она это сделала?

— Что там? — по-русски спросила его Айра, приподнявшаяся на шкурах и пытавшаяся выглянуть из-за спины Макса, чтобы рассмотреть предмет в его руках. Он молча протянул ей табличку.

Айра молча покрутила её в руках и сказала:

— Хора подсмотрела, как делаешь ты и сделала лучше.

Макс повернулся:

— Это другая глина — видишь? Она темнее моей.

— Такая земля есть в сторону холмов, — сказала Айра. — А ты берёшь у ручья.

Она немного помолчала и продолжила:

— Уламры не понимают, зачем ты делаешь из земли камни. Камней и так полно вокруг.

— Зато эти камни мы можем делать любой формы, — попытался объяснить Макс, но Айра тут же возразила:

— Зачем нам камни разной формы? Камни вообще не нужны.

— Ты помнишь, у кзаммов были пустые камни?

Айра кивнула.

— Они готовили в них еду, — пояснил Макс, и Айра пожала плечами.

— Еду можно готовить над костром.

Макс натянул джинсы, которые он недавно постирал в ручье — вопреки его опасениям, они практически не полиняли.

— Пойду поговорю с ней, — сказал он, и Айра недовольно нахмурилась.

На поляне было почти пусто. Племя просыпалось. До Макса доносились негромкие звуки из шалашей уламров — в одном Нао что-то бубнил Сане, которая отзывалась ему низким гортанным голосом, в другом кто-то из ребятишек что-то визгливо требовал, в третьем раздавалось ритмичное мужское хрипение и женские вскрики — уламры старательно умножали численность племени. У костра дежурила дремавшая женщина, ответственная за огонь, а рядом с ней, скрестив ноги, сидела Хора.

Лицо Нао высунулось из шалаша Саны. Увидев Макса, он весело помахал ему рукой.

Макс подошёл к костру и сел справа от Хоры. Та повернула к нему лицо и хотела было хрюкнуть, но Макс поморщился и поднял руку:

— Как ты это сделала? — спросил он, показывая на табличку.

— Хора подсмотрела Махса, — пояснила та. — Потом пошла, набрала красной шлиры и сделала, как Макс. — Она повернулась к нему. — Хочар, да?

Тот кивнул.

— Похоже на хочар. Покажешь, где ты взяла эту шлиру? — Макс закашлялся.

— Там, — Хора махнула рукой в сторону холма. — Откуда пришли кзаммы. Где прошла Катюха, там шлира особенная.

Макс задумался. Уламры, как и кзаммы, были убеждены в сверхъестественных способностях Катюхи. Даже Айра, которая видела в Катюхе соперницу, уважительно называла её «лахутрой», а остальные считали её то ли богиней, то ли могущественным духом. Особенное впечатление на всех произвело то, что Катюха ездила на гигантском слоне — палеолоксодоне. Палеолоксодон был для уламров богом лесов и степных пространств — небольшие, из трёх–четырёх особей стада этих животных вызывали священный ужас, если же обнаруживалось, что по тропе прошло более пяти животных, уламры каждый раз откочёвывали от священных мест на километр-другой. Столкнувшись с этим сакральным трепетом, Макс понял, почему и кзаммы немедленно признали власть Катюхи и никогда не усомнились в её праве вершить их судьбы.

— …в разных местах брала, — услышал он голос Хоры. — Но шлира везде хренотень, только там, где прошла Катюха…

— Где прошла Катюха… — задумчиво повторил Макс вслед за Хорой.

— Уламры говорят, что после снега и тепла Катюха вернётся, — сказала Хора, и в голосе её Макс услышал опасение. — Уламрам придётся бежать.

— Не придётся, — сказал Макс, но в голосе его не было уверенности, и Хора моментально это уловила.

Она с сомнением посмотрела на него:

— Катюха сильная. Махс не такой сильный.

Айра подошла и села с другой стороны от Хоры.

— Лахутра сильная, — сказала она. — Но Махс сильнее.

В её голосе Макс услышал убеждённость и с благодарностью посмотрел на неё.

— Белый грушт не слушается Махса, — возразила Хора. — А лахутру слушается!

— Когда лахутра сходит с белого грушта, любая женщина из уламров собьёт её с ног, — сказала Айра, и Макс вспомнил, как её копьё опиралось в Катюхину грудь.

Хора открыла рот, чтобы что-то сказать, но Макс остановил её:

— Отведёшь меня туда, где ты взяла эту шлиру?

Хора обрадованно захлопала глазами:

— Хора отведёт Махса, куда он скажет, — и тут же поразила его своей откровенностью: — Хора хочет сына от Махса.

Почему-то нахлынули воспоминания о Шахе, а Айра нахмурилась:

— Я сама отведу тебя, — сказала она. — Я знаю эту шлиру.

Из шалаша у края поляны вышла Лин. Она уже вполне пришла в себя и только несколько ссадин напоминали о том, что она перенесла непростое путешествие. Шалаш был поставлен вчера специально для неё — ветхий и едва прикрытый шкурами, которых у уламров была сильная нехватка. Тут же к Лин подбежал Нао, который уже забыл о Сане, но к его разочарованию следом за Лин из шалаша выбрался Ган — тот самый уламр, который и взял её в плен, приведя к уламрам.

Ган вооружился копьём и вместе с Лин ушёл в лес, следом за ними рванул и Нао. Из остальных шалашей выбрались женщины и принялись отгребать от костра угли. На длинные жерди они нанизали освобождённые от шкур тушки зайцев и каких-то грызунов, пойманных вчера, уложили жерди на рогатины над углями. Над поляной моментально разнёсся аппетитный запах печёного мяса.

— Катюха, действительно, вернётся через год, — сказал Макс Айре через час, когда они делили на двоих одну заячью тушку. — Нам пока нечем защититься от кзаммов. И даже если будет, чем — их слишком много, тут и огнестрел не поможет…

— Огнестрел? — спросила Айра.

— Такая штука, которая убивает на расстоянии, — пояснил Макс.

— Как лук?

— Ну… да, вроде лука, только с огнём.

— Лук, который стреляет огнём? — уточнила Айра.

Макс усмехнулся — это, между прочим, идея. Если здесь добыть что-то хорошо горючее… он посмотрел на сосны и кивнул своим мыслям.

Лин сидела неподалёку и жевала мясо. С куска, который она откусывала, капала кровь. Мясо Макса и Айры было запечено лучше — они оба не обладали столь сильными челюстями и острыми зубами, как у неандерталки. Макс подозвал её:

— Лин!

Та посмотрела в его сторону, но не сдвинулась с места. Макс сделал Айре знак, и они сами пересели вплотную к Лин. Та равнодушно взглянула на них и ничего не сказала.

— Лин, ты сказала, что твоё племя живёт отсюда в двух днях пути? — спросил Макс, сделав Айре знак переводить.

Лин молча кивнула, затем, поколебавшись, добавила:

— Враги выгнали нас с нашей земли. Где теперь мои люди, я не знаю.

— Подлые гуроны… — пробормотал Макс, и Лин с интересом посмотрела в его сторону. Макс заметил это и повторил так, чтобы она слышала: — Подлые гуроны напали на прославленное племя апачей.

Айра что-то сказала Лин, и та засмеялась.

— Я сказала ей, что ты любишь давать имена, — пояснила Айра.

— Как Адам, — буркнул Макс.

— Адам? — удивилась Айра. — Это вождь в твоём мире?

Макс замялся.

— Невежественные люди считают, что Адам — это первый человек, от которого произошли все люди, — пояснил, наконец, он. — Когда бог сотворил его из… из шлиры, он давал имена всем животным.

— И грушту? — уточнила Айра.

— И грушту, — кивнул Макс.

Айра повернулась к Лин и рассказала ей про Адама. Та кивнула:

— Мой отец говорил, что имя грушту дал отец отца его отца, но никогда не называл его имя, потому что оно забыто. Значит его звали Адам. А жена его пришла к нему из-за гор.

— Лин, — сказал Макс, немного растерявшийся из-за неожиданной интерпретации ветхозаветной истории, — ты должна отвести двух моих воинов к твоему племени.

Она заинтересованно посмотрела на Макса:

— Зачем?

— Мы спасём твоих людей от гуронов, — пояснил Макс. — За это твои люди помогут нам защититься от кзаммов.

— Вы спасёте? — Лин поджала губы. — Да вы даже нож не научились делать. У вас всего пять воинов, и один из них вместо того, чтобы охотиться, каждый день копается в земле как червяк.

Она презрительно посмотрела на Макса.

— Я убью тебя раньше, чем ты поднимешь руку, — продолжала она. — Чем вы можете помочь моему племени?

— Сейчас я тебе покажу, — сказал Макс.

Он вышел на хорошо освещённое солнцем место, сел на колени, сгрёб в кучу сухую траву и мелкие сучки и, искусно спрятав между большим пальцем и ладонью лупу, которую незаметно вынул из кармана, сфокусировал свет на кучке. Не прошло и минуты, как пламя охватило подготовленные им травинки и деревяшки, и усмешка мгновенно исчезла с лица Лин. Она попятилась, рука легла на рукоять кремнёвого ножа. Она следила, как пламя обнимает травинки, и глаза её медленно округлялись.

— Ты… достал огонь прямо из руки? — заворожённо спросила она.

— Вроде того, — ответил Макс, пряча в карман лупу и поднимаясь с земли. — Ну что — отведёшь моих людей к своим?

Та молча кивнула всё ещё не сводя взгляда с правой ладони Макса. В её глазах отражалось что-то, вроде страха, но это не был страх. Она явно ставила руку Макса на один уровень со стихией — молниями, ударявшими в землю, ветром, валившим крепкие столетние деревья, реками, выходящими из берегов. Охваченная благоговением, она упала на колени и, схватив Макса за руку, приложила её к своей голове.

— Почему же ты сразу не сказал мне, что ты могущественный дух огня? — спросила Лин, глядя на него глазами, полными священного ужаса.

— Да просто я не дух огня… — начал Макс.

— Он сын духа Огня, — перебила его Айра, которая испытывала смешанные чувства от лицезрения унижения женщины, которую она интуитивно воспринимала как соперницу. — И я жена его. Я владею искусством доставать огонь из двух деревяшек. Теперь ты можешь встать и отправляться выполнять то, что повелел тебе сын духа Огня.

Лин поднялась на ноги и молча уставилась на обоих. Её самоуверенность была поколеблена увиденным — она испытывала одновременно потрясение и тот странный восторг, который поражал её несколько раз, когда молнии били в землю неподалёку.