Kitobni o'qish: ««Я не попутчик…». Томас Манн и Советский Союз»

© Баскаков А. И., 2021

© Издательство «Нестор-История», 2021

Предисловие

После рассекречивания архивных материалов широкая публика не без изумления узнала, что ФБР, Государственный департамент и военная разведка США вели непрерывное наблюдение за немецкими политическими иммигрантами. Томас Манн (1875–1955), живший в Америке с 1938 по 1952 год, и члены его семьи входили в их число. В таком надзоре не было, однако, ничего необычного: Томас Манн, лично знакомый с президентом Рузвельтом и вхожий в высшие круги американского общества, был заметной и влиятельной фигурой. Оставался он ею и во время холодной войны между США и СССР.

Неожиданным представляется скорее тот факт, что задолго до прихода к власти Гитлера и начала эмиграции за Томасом Манном так же внимательно наблюдали и компетентные службы Советского Союза. Обстоятельства его жизни и творчества были им хорошо известны еще с двадцатых годов. Не позднее 1946 года в учетном секторе отдела ЦК ВКП(б) на него было заведено личное дело. Томас Манн не был ни ученым, ни политиком, ни промышленником. В чем причина столь пристального интереса Советов к «буржуазному» писателю-модернисту, ни разу не бывавшему ни в России, ни в СССР и – в отличие от Шоу, Фейхтвангера и своего брата Генриха Манна – избегавшему слишком явно петь дифирамбы коммунистическому режиму и его вождям?

Интерес был обоюдным. Отношение Томаса Манна к стране Ленина-Сталина во многом определяло его взгляды. Оно прошло долгий путь развития – с 1918 года, когда патриот и монархист, потрясенный поражением Германии в войне, вдруг ощутил начало новой исторической эпохи, – и до 1955 года, когда всемирно известный литературный мэтр едва не стал лауреатом Сталинской премии мира. В чем причина неизменной, хотя и сдержанной симпатии к СССР со стороны западного интеллектуала, не увлекавшегося, в отличие

от многих своих собратьев, ни марксизмом-ленинизмом, ни персонально Лениным или Сталиным?

Задача данной книги – в частности, на основе малоизвестных архивных материалов выявить причины и мотивы «платонической», но неразрывной связи между автором «Волшебной горы» и Советским государством.

1918–1933
«Новый мир» и «славянская Монголия»

<…> представь, что это ты сам возводишь здание судьбы человеческой с целью в финале осчастливить людей, дать им наконец мир и покой, но для этого необходимо и неминуемо предстояло бы замучить всего лишь одно крохотное созданьице, вот того самого ребеночка <…>, и на неотмщенных слезках его основать это здание, согласился ли бы ты быть архитектором на этих условиях, скажи и не лги! – Нет, не согласился бы, – тихо проговорил Алеша.

Ф. Достоевский. Братья Карамазовы¹.

В Российском государственном архиве литературы и искусства хранится письмо Томаса Манна к Ивану Наживину от 18 апреля 1926 года.

Уважаемый господин Наживин, – писал Томас Манн, – Ваши любезные строки и роман «Распутин» доставили мне большую радость. Наверное, Вы знаете о глубокой симпатии и почтении, которые я издавна испытывал к литературе Вашей страны. Поэтому мне было особенно приятно познакомиться с русским автором Вашего ранга, который до сих пор каким-то необъяснимым образом оставался мне неизвестным. Ваш «Распутин» – монументальное произведение, я прочел его с большой для себя пользой в историческом, культурном и художественном отношении. Надеюсь, что Вы довольны немецким переводом и что на нашу публику Вы произведете такое же глубокое впечатление, какое Ваш роман, без сомнения, произвел у Вас на родине.

Я приветствую Вас с выражением неподдельного восхищения.

Преданный Томас Манн².

Кем был Иван Наживин? И насколько серьезно следует относиться к комплиментам Томаса Манна по его адресу?

Иван Федорович Наживин, родившийся в Москве в 1874 году, был представителем того же поколения, что и два других русских писателя, которых Томас Манн знал лично: Иван Бунин и Иван Шмелев. Тому же поколению принадлежал и сам Томас Манн. Как и Манн, Наживин был сыном коммерсанта. В отрочестве он, подобно своему немецкому собрату по перу, не отличался прилежанием и на седьмом году обучения был исключен из школы. В литературе оба писателя дебютировали примерно в одном и том же возрасте. На этом сходство их биографий заканчивается. Роман «Будденброки» (1901) принес молодому Томасу Манну общенациональную известность, тогда как рассказы Наживина о жизни простого народа еще долго оставались на периферии литературного ландшафта. В начале XX века Наживин, по его словам, придерживался «очень левых» политических взглядов и находился под влиянием модного тогда социально-религиозного учения Льва Толстого. Он переписывался со своим кумиром и не раз приезжал к нему в Ясную Поляну. 11 октября 1910 года, за полтора месяца до смерти Толстого, его последний секретарь Валентин Булгаков записал в дневнике:

[Наживин] поразил меня своей нетерпимостью и какой-то слепой ненавистью ко всему, что не сходится с его мировоззрением. Социал-демократов он ненавидит, «не пустил бы их в дом», – писал он в одном письме. Из-за двух-трех не нравящихся ему стихотворений готов проглядеть Пушкина. О новейшей литературе слышать равнодушно не может, и тут дело, кажется, не обходится без пристрастия: помилуйте, книги каких-нибудь Андреевых, Арцыбашевых расходятся прекрасно, тогда как его, Наживина, произведения безнадежно залеживаются на полках книжных магазинов!..³

В последующие годы политические взгляды Наживина стали более консервативными, но их идейная основа, как и прежде, оставалась эклектичной. С началом Гражданской войны, в 1918 году он примкнул к Добровольческой армии А. И. Деникина и участвовал в деятельности Отдела агитации и пропаганды при Особом совещании. В 1920 году он с семьей уехал из Советской России и жил попеременно в разных европейских странах. Его последним прибежищем стала Бельгия, где он поселился в 1924 году.

В эмиграции взгляды Наживина так и не обрели идейной цельности и полноты. Разочарованный в Западе и неспособный ужиться с русской диаспорой, он в 1926 году подал заявление на репатриацию через советское представительство в Париже. Тремя годами раньше Алексею Толстому, с которым Томас Манн был лично знаком, удалось «вернуться» из парижской эмиграции в СССР. Впоследствии он сделал там блестящую карьеру, вершиной которой стали дружеские отношения со Сталиным. В том же 1923 году из Берлина в Москву вернулся и Андрей Белый. Наживину в репатриации было отказано. Возможно, его имя было недостаточно громким для очередного пропагандного успеха Советов. Свою отрицательную роль могла играть и его слишком явная репутация «реакционера». Вплоть до смерти в 1940 году он жил в Брюсселе. В двадцатые и тридцатые годы он опубликовал в эмигрантских издательствах многочисленные романы, рассказы и публицистические сочинения, но широкой известности так и не достиг. Его роман «Распутин» (1923) вышел в немецком переводе в 1925 году. Германская пресса, в частности газета «Мюнхенер Нойесте Нахрихтен», чьим читателем был Томас Манн, посвятила этой книге несколько положительных рецензий.

Издатели и редакторы регулярно снабжали Томаса Манна литературными новинками. Писатели – в их числе Бунин и Шмелев – также нередко присылали ему свои сочинения. Ничего необычного не было в том, что и Наживин отправил ему свой недавно переведенный роман. Томас Манн в таких случаях редко писал рецензии. Его ответы ограничивались, как правило, общими словами признательности и благодарности. В этом смысле не было исключением и его письмо к Наживину. Однако в контексте двадцатых годов и ситуации, в которой находился тогда Томас Манн, это письмо представляется немаловажным документом.

Окончание Первой мировой войны в 1918 году обозначило начало новой исторической эпохи. Одним из ее символов стала Россия, где воплощалась популярная еще в XIX веке социалистическая мечта. Западная Европа наблюдала за событиями в России с живым интересом, к которому примешивались беспокойство и страх.

Идея социальной революции традиционно привлекала либеральных интеллектуалов своей «прогрессивностью». Чудовищный террор, о котором рассказывали русские беженцы и другие очевидцы, внушал им ужас и вызывал растерянность.

Поражение Германии осенью 1918 года Томас Манн – патриот и монархист – пережил как личную трагедию. Строй и миропорядок, с которыми он себя отождествлял, рухнули. Преодолев первый шок, он начал постепенно выстраивать для себя новую идеологическую конструкцию, чтобы адаптироваться к новой реальности. Тема революции в России неминуемо должна была стать одним из краеугольных камней этой конструкции.

Поначалу ему представлялась, что послевоенная Германия может стать республикой, но она должна сохранить свою культурнополитическую «позицию середины» между агрессивным, опьяненным своей победой Западом и обезумевшим от кровавой диктатуры Востоком. К 1922 году новая идеологическая конструкция Томаса Манна была в целом построена. Он признал ценности либеральной демократии, в том числе ее благожелательный интерес к социалистической идее, и предпочел сместить столь дорогое ему германское «равновесие» в сторону Запада.

Одновременно, после победы красных в Гражданской войне и образования СССР в 1922 году, возросла актуальность темы Востока и революции. Чтобы придать устойчивость своей новой идеологической конструкции, Томасу Манну пришлось так или иначе сгладить резкое несоответствие между лучезарным образом социализма и массовым террором, сопровождавшим его построение в Советской стране. Писатель не стал утруждать себя долгими размышлениями и в качестве аргумента воспользовался одним из классических европейских мифов – мифом угрозы с Востока. Массовый террор он обосновал «русским» азиатизмом, читай: дикостью и склонностью к анархии. Сама же социалистическая идея неизменно представлялась ему устремленной в будущее и потому глубоко позитивной. Впечатления от мира русской литературы XIX века, которую Томас Манн в 1921 году назвал «возлюбленной сферой»⁴, придавали этой схеме некоторый диссонанс. Ибо русские писатели – от Пушкина до Чехова, столь ценимые Манном, при всей критической направленности отдельных их произведений, были поборниками гуманности и носителями высокой культуры.

На этом фоне особого внимания заслуживают контакты Томаса Манна с русскими писателями-эмигрантами и его отзывы об их сочинениях. В октябре 1918 года, подавленный вестями с фронтов, он читал только что вышедший в переводе сборник статей Дмитрия Мережковского.⁵ Этого автора Томас Манн открыл для себя еще в начале XX века, и с тех пор книги Мережковского входили в число его любимых. Мережковский эмигрировал в 1919 году и жил сначала в Варшаве, а затем в Париже. В его новой книге были собраны очерки о русских писателях: Льве Толстом, Тургеневе, Тютчеве, Горьком, и о последних событиях в России⁶. В тот же период Томас Манн ознакомился со статьей Сергия Булгакова, изгнанного из своего Отечества в 1922 году, «Героизм и подвижничество».

Вскоре, зимой и весной 1919 года, Томасу Манну – жителю Мюнхена – суждено было стать свидетелем взлета и падения Баварской советской республики, основанной по образцу большевицкой России. Этот опыт, судя по всему, дал его версии «русского азиатизма» решающий импульс, так как в последующее время она лейтмотивом определяла его отношение к Советской стране. 20 апреля 1919 года, за десять дней до падения Баварской советской республики, он возобновил работу над романом «Волшебная гора», в котором тема «азиатского варварства» и подобных ему стереотипов играет немаловажную роль. За несколько дней до этого он встречался за чаем с Эрнстом Бертрамом, который, как зафиксировал Манн, «со здоровой энергией и бюргерским чувством говорил против азиатской сущности большевиков». В начале мая 1919 года в дневнике писателя отмечается беспокойство в связи с «киргизской идеей нивелирования и уничтожения». В конце мая он переживает из-за «монголов». «Следует отметить, – пишет он в заметке для берлинской газеты, – что французский старец, чей закат жизни скрашивается эти миром [имеется в виду премьер-министр Франции Клемансо и Версальский мирный договор. – А. Б.] имеет раскосые глаза. Может быть, у него есть какое-то право крови на то, чтобы покончить с европейской культурой и расчистить путь славянской Монголии»⁷. Сеттембрини, герою «Волшебной горы» и борцу за европейские ценности, кругом виделись татарские лица.

На основе «киргизской идеи нивелирования» и «славянской Монголии» фантазия Томаса Манна создала обобщенный собирательный образ. Это была «по-монгольски нивелирующая культуру <…>, антиевропейская <…> сущность большевизма». В июне 1919 года он сообщал в частном письме, что им «овладело гуманистическое отвращение к этой сущности»⁸. В марте 1920 года он хвалил Ленина за жесткость в делах внешней политики и называл этого воспитанника немецкой философии и политэкономии «Чингиз-ханом»⁹. Окончательное, «геополитическое» обрамление манновская версия теории «азиатизма» получила в 1921 году в его очерке «Гете и Толстой». Падение царя, писал Томас Манн, «расчистило перед русским народом путь не в Европу, а возвратный путь в Азию»¹⁰¹¹.

Литература Русского Зарубежья по-прежнему интересовала Томаса Манна. Весной 1920 года он читал новеллы Алексея Толстого¹¹. Предположительно в конце 1922 года он познакомился в Берлине с их автором и с другим писателем, бежавшим от террора большевиков, Алексеем Ремизовым¹². О них, а также об Андрее Белом и Бунине он с коллегиальной симпатией писал в краткой рецензии для сборника «Галерея портретов русской литературы»¹³. Сильное впечатление произвела на него книга Шмелева «Солнце мертвых», перевод которой вышел в Германии в 1925 году¹⁴. В январе

следующего года он лично познакомился со Шмелевым в Париже. Там же он общался с Мережковским, Буниным и философом Львом Шестовым. В 1925 году в статье «Германия и демократия» Томас Манн все еще придерживался своей «геополитически» обобщенной теории «азиатизма»¹⁵, но к этому времени его толкование революции в России стало уже более сдержанным. Заочная полемика со Шмелевым в очерке «Парижский отчет» свидетельствует о том, что миф социализма, т. е. позитивная, рационально «устремленная в будущее» идея, все более привлекала его. Атрибуты, которые хотя бы как-то смогли бы скомпрометировать ее, в том числе и «азиатская» жестокость, отходили для него на задний план. Германское общество начала двадцатых годов с интересом открывало для себя националистическую, «обращенную вспять» мистику – культы, которые восходили к германскому язычеству и были взяты на вооружение НСДАП, основанной в 1920 году. Томас Манн воспринимал эту темную мистику как угрозу своей новой идеологической конструкции. В этих условиях миф социализма казался ему светлым и стабилизирующим началом. О советской действительности он старался высказываться отстраненно и дипломатично.

Весной 1926 года, после богатой впечатлениями поездки во французскую столицу, Томас Манн работал над «Парижским отчетом». К этому времени относится его письмо к Наживину, датированное восемнадцатым апреля. Григорий Распутин, чьим именем озаглавлен трехтомный роман Наживина, был благочестивым сибирским крестьянином и богословом-самоучкой. В 1905 году он прибыл в Санкт-Петербург, где риторическим даром вскоре обратил на себя внимание аристократии и архиереев Православной церкви. Через некоторое время он был представлен Николаю II. В 1907 году он временно излечил больного гемофилией наследника престола, которому тогда было три года. Распутину и впоследствии удавалось облегчить его страдания, в результате чего он снискал репутацию целителя-чудотворца и приватного друга Царской фамилии. Иногда его мнение спрашивали и в связи с политическими делами. Его имя было окружено слухами и домыслами, в частности ему приписывали не подобающее его статусу влияние на ответственные решения во время Первой мировой войны. В 1916 году несколько высших аристократов заманили его в ловушку и убили. Многочисленные публикации и кинофильмы свидетельствуют о том, что миф Распутина живет и по сей день.

Произведение Наживина не было романом о Распутине. Автор скорее создал панораму общественной жизни России в период примерно с 1913 по 1920 год. Артур Лютер, филолог и знаток русской литературы, писал в предисловии к «Распутину»: «Итак, глубокий пессимизм определяет настроение этой книги». По мнению Лютера, Наживин, изображая революцию, не принимает сторону «белых» или «красных». «Добро и зло он видит равномерно распределенными между обеими сторонами; его герои, по большому счету, “беспутны”, растеряны, они не знают, куда им идти и что с ними будет»¹⁶.

Лютер, однако, не собирался представить читателю безнадежно пессимистический роман. В конце предисловия он отметил, что в этой книге, несмотря ни на что, есть что-то утверждающее, вера и надежда, любовь к человеку. Что касается взглядов Наживина на будущее России, то Лютер цитирует письмо писателя к переводчику романа Эдуарду Зиверту: «Наше спасение состоит в том, чтобы освободиться от грязного кошмара прошлого, не попадая при этом в когти к большевикам»¹⁷. Какую конкретную политическую и духовную форму должно иметь это «спасение», Наживин – что для него характерно – не сообщает. Воззрения его героев – безразлично, консерваторы они, либералы или революционеры, – производят впечатление удручающей банальности.

Насколько же серьезно следует воспринимать комплименты Томаса Манна по адресу Наживина? Может быть, они были только вежливой фразой? Заключительные слова письма создают впечатление, что он либо читал роман Наживина очень поверхностно, либо к тому моменту еще не дочитал до конца. «Надеюсь, – писал Томас Манн, – что Вы довольны немецким переводом и что на нашу публику Вы произведете такое же глубокое впечатление, какое Ваш роман, без сомнения, произвел у Вас на родине».

Описание зверств большевиков в конце третьего тома «Распутина» сделало бы публикацию романа в Советском Союзе невозможной. Более того, если бы рукопись попала к властям, то автор был бы неминуемо арестован и обвинен в контрреволюционной деятельности. Мог ли Томас Манн не знать об этом? Его высказывание в данном случае никак нельзя объяснить тривиальной неосведомленностью европейца. Еще в 1919 году он писал о ситуации в Советской стране: «Интеллектуалы, которые отказываются присягать коммунизму, вынуждены голодать, бежать: Мережковский, Андреев. Тирания должна быть страшной»¹⁸¹⁹. В «Парижском отчете» он выразился о терроре в Советском Союзе еще яснее. Те, кто представляет несравненную эпическую традицию и культуру России, писал он, считаются «там сегодня контрреволюционерами, буржуа, антипролетарскими элементами, политическими преступ-19 никами», им приходится «эмигрировать, если удается спастись». Может быть, Томас Манн ко времени написания письма Наживину прочитал его роман не полностью, только отрывками?

Некоторые обстоятельства говорят о том, что он не только вежливо полистал книгу, которую ему прислал русский коллега. Встреча с эмигрантами в Париже зимой 1926 года стала самым интенсивным личным соприкосновением Томаса Манна с «русской сферой». Подробнее всего он рассказывает в «Парижском отчете» о своем «неформальном» визите к Шмелеву, чья трагическая эпопея «Солнце мертвых» глубоко его взволновала и вызвала у него смешанные чувства²⁰. Письмо к Наживину было, как уже упоминалось, написано в тот же период, особенно тесно связанный для Томаса Манна с «русской» темой.

И в «Солнце мертвых», и частично в «Распутине» жизнь людей при советской власти показана совершенно невыносимой, но в социальном романе Наживина поставлены иные акценты, чем в эпопее Шмелева. В «Солнце мертвых» проведена четкая разграничительная линия между Правдой и Ложью, Свободой и Угнетением, Добром и Злом. Добро в широком смысле ассоциируется с прошлым, т. е. с дореволюционной Россией, которую Шмелев тем не менее не идеализирует. Зло – хаос и смерть – живет в настоящем. В романе Наживина добро и зло «равномерно распределены» между обеими сторонами: в настоящем огромная страна задыхается от слез и крови, а прошлое – «грязный кошмар», от которого надо освободиться. Доктор, один из главных героев «Солнца мертвых», осмысляя происшедшее со страной, сознает, что революционная идея, которой бредила интеллигенция, – обман. Он вспоминает Достоевского, предвидевшего миллионные жертвы социального эксперимента, и напоминает о моральной ответственности Западной Европы, которая наблюдает за муками России с любопытством студента-медика.

Главные герои Наживина тоже осмысляют происшедшее, но не приходят к однозначному пониманию вины и ответственности. Так или иначе им кажется, что все бессмысленно, что люди никуда не годятся и ни во что не верят. Так, Андрей Иванович, вместе с другими арестованными ожидающий в сенном сарае расстрела, восклицает: «Страшно не то, что старая княгиня на воротах болтается, а страшно то, что в душе у него [человека из народа] ничего не осталось. В душе у него нуль, такой nihil <…>»²¹ Так же нигилистически высказывается о настоящем дореволюционной России и Распутин в разговоре с графом Саломатиным. Сам граф был, как не без сарказма сообщает автор, «не только очень образованный, но даже почти ученый человек». Его взгляд на судьбы своего Отечества не мог не напомнить Томасу Манну его собственную теорию «азиатизма», ибо, по мнению Саломатина, «основное несчастие России в том, что, дочь азиатского Хаоса и Анархии, она не имеет, как другие европейские государства, под собой прочного фундамента греко-римской культуры». В ее будущее граф не верил²².

Объективно «Солнце мертвых» ставило под вопрос ту идеологическую конструкцию, над которой Томас Манн неустанно трудился с 1918–1919 годов. В книге Шмелева содержалась принципиально важная мысль: «устремленная в будущее» идея была ложной, а дореволюционная – Томас Манн называл ее «бюргерской» или буржуазной – форма жизни была нормальной и естественной. Шмелев показал, что мода на идею социализма, которой с восторгом следовали многие «буржуазные» интеллектуалы, безнравственна перед лицом массового революционного террора. В этом вопросе Томас Манн, взявший курс на исторический оптимизм и устремленность в будущее, не мог не почувствовать себя задетым. В «Парижском отчете», заочно полемизируя со Шмелевым, он вступился за «идею». Несмотря на всю пролитую кровь, «идея», по мнению Манна, на стороне Советов, а не одряхлевшего Запада. Буржуазная форма жизни и буржуазный интеллектуализм не являются более устремленными в будущее. В пылу полемики он искажал мотивы Шмелева, приписывая ему точку зрения «буржуазии», и выдвигал аргументы против положений, которых в «Солнце мертвых» не было вовсе²³.

Роман Наживина «Распутин», напротив, объективно подтверждал штампы и мифы, на которых основывался манновский образ России. Он поддерживал иллюзию, что террор и насилие были лишь неким «русско-азиатским» явлением, и таким образом реабилитировал саму по себе «идею», столь дорогую Томасу Манну. В романе Наживина выразилась и другая близкая Томасу Манну мысль: буржуазная (в широком смысле) форма жизни окончательно изжила себя еще до революции. Эти обстоятельства позволяют предположить, что комплименты роману Наживина не были дежурной любезностью со стороны Томаса Манна. Наживин и Шмелев по-разному видели сочетание революционной идеи и ее воплощения в советской действительности. Томасу Манну взгляд Наживина был, безусловно, ближе и понятнее.

Вера и надежда, о которых Артур Лютер писал в предисловии к «Распутину», проявляются в финале романа. Вечером Светлого Воскресения к отцу Феодору, священнику в провинциальном Окшинске, неожиданно приходит известный в городе чекистский комиссар – палач и истязатель – и рыдая молит спасти его окаянную душу… В конце этой сцены, напоминающей романы Достоевского, отец Феодор обращается к образу Спасителя:

– Так. Я понял, Господи… Но не распаянные, торжествующие, наглые? Понять их можно. Простить – за себя – можно. Можно даже признать себя виноватым пред ними. Но – любить… Где же найти силы, Господи?

Христос молчал, но четко выделялись его слова из удивительной Книги: Бог есть любовь и пребывающий в любви пребывает в Боге и Бог в нем.

– Все-таки любить? – тихо сказал священник. – Опять принимаю с покорностию, Господи, хотя и нет полной ясности сердцу моему…²⁴

Значил ли этот символический финал, что спасение Отечества не было вопросом идеологии и политики, а находилось в области Духовного? Через двадцать один год, в январе 1947 года, Томас Манн завершил роман «Доктор Фаустус» схожим по звучанию открытым вопросом: «Скоро ли из мрака последней безнадежности забрезжит луч надежды и – вопреки вере! – свершится чудо? Одинокий человек молитвенно складывает руки: Боже, смилуйся над бедной душой моего друга, моей отчизны!»²⁵

Роман «Распутин» был не единственным произведением Наживина, попавшим в поле зрения Томаса Манна. В 1929 году журнал «Ди шёне литератур» опубликовал отзыв о его новом романе «Ненасытные души» (нем. «Unersattliche Seelen»). Автор публикации, Адольф фон Грольман, писал:

Все русские романы похожи один на другой, как две капли воды, так и здесь: экстравагантности, необузданный реализм и эсхатологическое мистицирование, только в данном случае из вторых рук, с опорой на Достоевского, но, к счастью, более сдержанно, чем у того. Не было ни малейшей причины переводить эту книгу; немецкий автор с этой рукописью не нашел бы издателя; но на переводы деньги есть всегда; конечно, позаботились и о том, чтобы Томас Манн прислал письмо со стереотипным похвальным словом – все это в конце концов уже не выдерживает никакой критики. Русофилы будут довольны: как всегда, тут неизменно одно и то же: наполовину тургеневские «Отцы и дети», наполовину Достоевский – все это можно еще расценить как курьез. Необходимо указать в очередной раз на эти сомнительные стороны, хотя нельзя не признать, что Наживин умелый рассказчик и что он нашел хорошего переводчика²⁶.

Был ли роман Наживина действительно так плох, или пером фон Грольмана водили ревность к моде на русских авторов и личная неприязнь к Томасу Манну?

Немецкий перевод этого романа вышел в 1928 году. В оригинале он появился лишь в 1933 году под названием «Женщина» в одном из русских эмигрантских издательств в Югославии²⁷. Его главными героями были богемные художники и интеллектуалы, занятые поисками идентичности и эротическими переживаниями. Первая мировая война и революция возвращают их в грубо-реальный мир. Местами герои Наживина полемизируют с идеями «Крейцеровой сонаты» и «Братьев Карамазовых». Веры и надежды в этом его романе так же мало, как и в «Распутине».

Новый роман Наживина создавал впечатление, что российское общество накануне революции 1917 года находилось в лихорадочном идейном дурмане. При этом идеи были в основном разрушительными, но не имели ничего общего с «классовыми интересами» и социальным происхождением их носителей. Так, крупные промышленники – вопреки всяческой марксистской классовой логике – финансировали революционеров-террористов, что, как дает понять Наживин, было признаком тяжелой болезни общества.

Похвальное слово Томаса Манна в рекламном анонсе было не чем иным, как цитатой из его письма к Наживину от 18 апреля 1926 года. Оно была напечатано в альманахе «Нойе рундшау» и звучало следующим образом: «Томас Манн пишет автору: “Наверное, Вы знаете о глубокой симпатии и почтении, которые я издавна испытывал к литературе Вашей страны. Поэтому мне было особенно приятно познакомиться с русским автором Вашего ранга”»²⁸.

Цитата не относилась непосредственно к новому роману Наживина, поэтому остается открытым вопрос, прочитал ли Томас Манн «Ненасытные души» или только воспользовался своим письмом трехлетней давности, чтобы по просьбе издательства поддержать их автора. Пути Томаса Манна и Наживина с этого времени больше не пересекались.

Нестабильность Веймарской республики побуждала Томаса Манна к новым публицистическим выступлениям. Буржуазная форма жизни, как он полагал, отживала свое; искусственно возрожденное и вошедшее в моду древнегерманское язычество, которое питало национал-социализм, он считал обращенным вспять, варварским и опасным. Демократ умом и консерватор душой, он продолжал неустанно трудиться над идеологической конструкцией, которая обосновала бы прежде всего его собственное место в новой реальности. В 1928 году он предложил синтез немецкой культурной традиции и «устремленной в будущее» идеи социализма. В статье «Культура и социализм» он писал:

Что было бы необходимо, что могло бы быть окончательно немецким, так это союз и соглашение между консервативной идеей культуры и революционной общественной мыслью, точнее говоря, между Грецией и Москвой – однажды я уже пытался поставить этот вопрос во главу угла. Я говорил, что дела в Германии наладятся, а сама она обретет себя лишь тогда, когда Карл Маркс прочтет Фридриха Гельдерлина, – встреча, которая, кстати, уже находится на пути к осуществлению²⁹.

Как, по его мнению, эту идею можно воплотить политически, какую форму она должна была бы иметь на практике, Томас Манн, однако, не указал. В этом смысле его выступление напоминает абстрактно-теоретические дискуссии героев Наживина.

Правители Советского Союза умело пользовались великой русской литературой. Произведения классиков XIX века, снабженные соответствующими комментариями, издавались в СССР крупными тиражами. Советские комментаторы делали акцент на критике общества в отдельных произведениях и стремились загнать их идеи в прокрустово ложе марксизма-ленинизма. То, что не устраивало советских идеологов, либо замалчивалось, либо подвергалось цензуре. Жертвами этого однобокого подхода становились прежде всего такие комплексные авторы, как Достоевский и Лев Толстой. В его русле намечалось празднование столетнего юбилея Толстого в 1928 году. Как отрицатель всех российских институтов власти поздний Толстой объективно был союзником большевиков, и эта его роль активно разрабатывалась советской пропагандой. Пацифизм и непротивленчесство Толстого, напротив, затушевывались.

Но уже при подготовке юбилейных торжеств в Москве не все пошло по плану оранизаторов. Во-первых, еще не было полного списка западноевропейских и американских писателей, которые могли бы считаться симпатизантами советского строя. Ответственные службы СССР, вероятно, не были уверены в благонадежности того или иного автора и весомости его слова в политической полемике на Западе. Об этом свидетельствует бессистемность в выборе приглашаемых гостей: как представитель Германии – в последний момент – был приглашен Бернгард Келлерман; Австрию доверили представлять Стефану Цвейгу, который также получил «легитимацию» незадолго до начала торжеств. От Великобритании, Франции и США не было никого. Несколькими годами позже эта неловкость была исправлена. Советские специалисты составили компетентную «табель о рангах», в которой, помимо прочих, значилось и имя Томаса Манна. О ней речь будет позже.

Во-вторых, Александре Толстой, дочери великого писателя, удалось сместить акцент торжественных мероприятий на пацифизм в творчестве Толстого. К моменту юбилея Александра Толстая уже имела за плечами специфический опыт общения с советской властью. В 1920 году она была арестована ВЧК по подозрению в антисоветской деятельности и приговорена к трем годам заключения. Через год она была досрочно освобождена и назначена хранительницей музея ее отца в Ясной Поляне. В 1929 году Александра Толстая воспользовалась поездкой с лекциями в Японию, чтобы навсегда покинуть Советский Союз и переехать в США. В 1939 году Томас Манн познакомился с ней в Нью-Йорке.

Толстовские торжества в Москве в 1928 году были плохо организованы и слабо подготовлены идеологически. Вопреки ожиданиям властей, они не стали для СССР громким пропагандным успехом. Примерно за неделю до их начала Томас Манн писал Стефану Цвейгу: «В Москву? Поезжайте с Богом! Меня вообще не пригласили, что меня не удивляет, ибо с тех пор как “Волшебную гору" не пропустили из-за буржуазной идеологии, я знаю, что я у них лицо нежелательное»³⁰.

На Стефана Цвейга Советский Союз произвел колоссальное впечатление. Впрочем, во время его пребывания в СССР был эпизод, о котором он поведал лишь в 1942 году. Этот эпизод слегка отрезвил писателя, опьяненного сверкающими картинами советской жизни. Вернувшись в гостиницу после встречи с московскими студентами, Цвейг обнаружил в кармане не подписанное письмо на французском языке. «Верьте не всему, – писал незнакомец, – что Вам говорят. При всем, что Вам показывают, не забывайте, что многое Вам не показывают. Помните, что люди, которые с Вами разговаривают, в большинстве случаев говорят не то, что хотят сказать, а лишь то, что им позволено сказать. За всеми нами следят, и за Вами – не меньше. Ваша переводчица передает каждое слово. Ваш телефон прослушивается, каждый шаг контролируется»³¹.

В конце 1928 года Томасу Манну довелось ближе познакомиться с практикой Советского государства. В октябре Шмелев направил ему открытое письмо с просьбой обратить внимание на предстоявший аукцион берлинского аукционного дома Лепке. На продажу были выставлены произведения искусства и антиквариат из российских музеев и частных собраний, которые Советское государство присвоило и собиралось обратить в иностранную валюту. Этот аукцион не был ни первым, ни единственным в своем роде. Советы регулярно продавали на Западе конфискованные ими произведения. Так, уникальные драгоценности продавались в феврале 1927 года на аукционе у Кристи в Лондоне, называвшемся «Russian State Jewels». Европейские и американские деловые люди охотно пополняли свои коллекции ценнейшими объектами искусства, которые они, нередко по заниженным ценам, покупали у Советов. Предметы церковного обихода и сакрального искусства, вывозимые большевиками из разрушенных или разграбленных храмов, экспортировались на Запад оптом и в розницу. В 1933 году по личному указанию Сталина в Англию был продан так называемый Codex Sinaiticus, древнейший из известных списков Нового Завета.

Так как очередной аукцион должен был состояться в Берлине, Шмелев апеллировал к публичному авторитету и нравственной совести Томаса Манна. «На глазах всего мира Германию хотят сделать местом распродажи украденного у целого народа духовного богатства, укрывательницей награбленного, попутчицей разбою, посредником грабителей и воров <…>, – писал Шмелев. – Скажите же, прикажите же, дорогой Томас Манн – и Вас услышат в Германии. Услышат и в целом мире, – а это очень теперь не лишне. Скажите громко и властно, и Ваш голос останется в нашем сердце, как голос чести, как голос долга, как знамение великой духовной связи между народами»³².

Томас Манн ответил 16 ноября 1928 корректным и вместе с тем очень теплым письмом. Он сообщал, что получил призыв Шмелева непосредственно перед отъездом в лекционное турне, когда предотвратить распродажу ценностей было бы уже невозможно. Но задним числом ему как немцу стыдно за этот аукцион. «Какая бессмыслица и какое неприличное отсутствие логики с обеих сторон! – резюмировал Томас Манн. – Коммунистическая Россия продает экспроприированные ценности иностранному капиталу, а Германия, где понятие частной собственности еще очень священно, позволяет, несмотря на это, продавать экспроприированные ценности на своей территории»³³.

Своим открытым письмом Шмелев взывал не только к защите права и чести, но и говорил от лица всего Русского Изгнания – стороны, проигравшей в борьбе за историческое будущее, но остававшейся тем не менее на моральной высоте. Отзывчивый и правосознательный человек, издавна испытывавший симпатию к жертвам и проигравшим, Томас Манн нашел для ответа Шмелеву правильные слова. Его представление об «обращенной в будущее» идее в очередной раз столкнулось с жестокостью ее исполнителей.

Но доверие Томаса Манна к этой идее оставалось непоколебимым. Разрыв между нею и реальными фактами советской действительности он, как и прежде, пытался оправдать с помощью абстрактно-теоретических построений. В декабре 1928 года он писал в частном письме: «Хоть я как “немецкий писатель” и начинающий в социализме, но мне ясно, что всякий живой человек сегодня должен быть социалистом и – в прямом смысле слова – социал-демократом <…>.»³⁴ Логика этого высказывания своеобразна: Томас Манн признает свою неосведомленность в некоей доктрине и одновременно утверждает, что всякий живой человек должен эту доктрину исповедывать. Очевидно, он имеет в виду два различных понятия социализма: традиционное, в котором он действительно не разбирался, и свое личное, которое он вольно сконструировал на основе собственных «идеалистических» представлений.

Перед Рождеством 1928 года юрист и политик Эрих Кох-Везер подарил Томасу Манну свою только что вышедшую книгу «Россия сегодня». Автор провел долгое время в СССР, его книга была широким обзором советской жизни во второй половине двадцатых годов. Кох-Везер комментировал хозяйственное и социальное развитие, литературу и искусство, рассуждал о политике и внутрипартийной борьбе за власть. О народе огромной страны он отзывался в основном с сочувствием и симпатией.

Репрессивную практику большевиков Кох-Везер автоматически выводил из условий императорской России и всего хода российской истории. Так, например, уже в первой главе его книги говорилось следующее: «С тех пор, как революция сверху, осуществленная Петром Великим, преобразовала азиатскую варварскую Россию в абсолютистское европейское государство, началась реакция. <…> Несчастная страна оказывалась закрытой для всякого дуновения свежего воздуха развития. Теперь котел лопнул, и все летит в безумном круговороте». В другой главе Кох-Везер писал, что «правление старого режима опиралось на насилие» – и ничтоже сумняшеся приравнивал царскую службу безопасности к большевицкой ЧК. Еще один характерный пассаж из книги Кох-Везера звучит так: «Действительно, немецкое понимание ценности человеческой жизни, личной свободы, права личности на скромное, обустроенное и благопристойное существование невозможно сравнивать с русским. Следует четко иметь в виду, что русская история есть многовековая история кровопролития <…>».

Попытка осмысления советской действительности обернулась в книге Кох-Везера торжеством подобных общих мест. Схожую картину российской истории распространяла и советская пропаганда, однако в ее задачи входило и одновременное прославление коммунистического настоящего и будущего. В глазах же Кох-Везера настоящее этой страны было не менее безнадежно, чем ее прошлое.

На письмо Кох-Везера, приложенное к книге и датированное 13 декабря 1928 года, Томас Манн ответил уже 18 декабря. Сомнительно, чтобы он за несколько дней полностью прочитал «Россию сегодня». Но тенденция этого опуса должна была показаться ему знакомой. Размышления и выводы его автора перекликались с теорией «русского азиатизма», последователем которой сам Томас Манн был всего несколько лет назад и от которой впоследствии постепенно отмежевался. Он написал Кох-Везеру, что согласен с «реализмом» его книги, хотя и испытывает некоторую слабость к «ужасной красоте русского самопожертвования» и считает «большевизм в качестве коррективного принципа важным для мира и определяющим мировое развитие»³⁵³⁶. Революционную действительность он, как видно, уже не хотел однозначно ассоциировать с хаосом и анархией.

Как политик Кох-Везер участвовал в дискуссии вокруг идеи «Пан-Европы», продолжавшейся с начала двадцатых годов. Подобно основателю «Пан-европейского союза» графу Рихарду Куденхове-Калерги, он видел будущую объединенную Европу без СССР³⁷. Томас Манн, входивший в число членов этого союза, высказался в сентябре 1929 года в венской газете «Нойе фрайе прессе» против такого ограничения. Его аргументы еще раз показывают, что к этому времени теория «азиатизма» была окончательно сдана им в архив. Сначала он заверил читателей, что осознаёт ужасы и опасность большевизма, который требует от русского народа максимума страдания. Немецкой и другим нациям Западной и Центральной Европы большевизм, по мнению писателя, не угрожает, ибо – как он пишет – «наш народ и наши народы слишком умны, слишком индивидуалисты, если угодно, слишком культурны, чтобы допустить над собой большевицкие эксперименты».

После политкорректной по тем временам преамбулы он перешел к сути вопроса. Большевизм в России имеет все же свою историческую функцию – «он обостряет социальную совесть нашей эпохи». Французская революция не победила, но она покорила мир. «Может быть, – подводил итог Томас Манн, – и после краха большевизма в России какая-то часть его идеи разойдется по миру»³⁸. Какой ему видится объединенная Европа, включающая Советский Союз, писатель не уточнил.

Несколько лет назад Томас Манн стремился обелить коммунистическую идею саму по себе и списать террор, которого требовало ее воплощение, на «русский азиатизм». Теперь же ему было не столь важно отделять идею от практики, сколь сделать из существования Советского Союза практические выводы для Германии. Речь шла об обострении социальной совести. В той же публикации он заметил: «Мы стали чутки к социальным вопросам»³⁹.

В интеллектуальной дискуссии Бунин и Шмелев, возможно, сочли бы аргументы Томаса Манна по-своему резонными. Но как люди, лишившиеся близких и родины из-за прихода к власти большевиков, они определенно не смогли бы с ними согласиться. Дискуссий такого рода не возникло, так как даже именитым русским писателям-эмигрантам приходилось прежде всего бороться за выживание. Как правило, они не имели прочных социальных и коммерческих связей в западноевропейском обществе. Знакомство с Томасом Манном было для них в первую очередь возможностью установить ценные контакты. В открытой полемике с ним они на тот момент едва ли были заинтересованы.

Эпистолярная связь между Парижем, где жил Шмелев, и Грассом, где обосновался Бунин, с одной стороны, и Мюнхеном с другой не прерывалась, хотя и не была регулярной. Оба русских писателя время от времени посылали Томасу Манну свои новые произведения. На их письма он отвечал с теплом и сочувствием. Его отношение к Бунину было более официальным, к Шмелеву – более личным. В лице Бунина и Шмелева Томасу Манну снова и снова напоминало о себе специфическое явление литературы в изгнании и, в частности, тема жертв революции в России.

До начала тридцатых годов на немецкий язык были переведены только несколько рассказов Бунина. Два их них – «Митина любовь» и «Господин из Сан-Франциско» в свое время очень понравились Томасу Манну. Вероятно, на исходе 1929 года – Манну только что была присуждена Нобелевская премия по литературе – Бунин послал ему сборник своих новелл во французском переводе. Ответ из Мюнхена, датированный 11 февраля 1930 года, был полон комплиментов и выражений симпатии. Томас Манн писал, что ему трудно отдать предпочтение какой-либо одной из них, но «Un crime» произвела на него особенное впечатление, «видимо, как раз из-за того, что она настолько русская, что французская форма для нее странна и поэтому особенно пикантно идет ей»⁴⁰.

Рассказ Бунина «Ермил», носящий во французском переводе название «Un crime» («Преступление»), был написан в 1912 году, то есть еще в России. Его главный герой – невзрачный, трусливый и одинокий лесной сторож Ермил – планирует и совершает убийство, чтобы избавиться от комплекса неполноценности. В двадцатые годы французский язык по-прежнему был языком международного общения, и Бунин, благодаря встрече в Париже, знал, что Томас Манн умел на этом языке объясниться. Однако сомнительно, чтобы он утрудил себя внимательным чтением по-французски этого рассказа из крестьянской жизни, заполненного труднопереводимыми просторечными словами и выражениями. Поэтому похвала нобелевского лауреата при ближайшем рассмотрении представляется скорее формальной, чем глубокой.

Отправка Томасу Манну романа «Жизнь Арсеньева» в итальянском переводе была лишь символической акцией со стороны Бунина, так как ни он, ни его мюнхенский адресат не владели этим языком. В ответ на нее Бунин получил 30 декабря 1930 года «Смерть в Венеции» также на итальянском, с любезной дарственной надписью⁴¹, что следует понимать либо как сверхкорректный «симметричный» жест, либо как дипломатичный намек на обоюдное незнание итальянского. Впрочем, Томасу Манну, скорее всего, не было известно, что «Жизнь Арсеньева» еще не была переведена на языки, на которых он мог бы ее читать: немецкий и французский.

Практически одновременно, к Рождеству 1930 года, Лев Шестов, по просьбе Бунина, предложил Томасу Манну выдвинуть кандидатуру Бунина на Нобелевскую премию по литературе⁴². С философом-эмигрантом и членом Общества Ницше Шестовым Томас Манн, как уже упоминалось, познакомился за пять лет до этого в Париже. 31 декабря 1930 года он отвечал Шестову: «Бунин – очень сильный рассказчик, а “Господин из Сан-Франциско” остается незабываемым шедевром. Он по-прежнему остается мастером, наделенным всеми славными традициями великолепного русского повествовательного искусства, но – если сказать честно – его вещи, которые я прочитал позже, не вызвали у меня такого художественного восторга, как то произведение <…>»⁴³. И если уж выдвигать на Нобелевскую премию непременно русского писателя, продолжал Томас Манн, то Шмелев заслуживает ее не менее, чем Бунин. Он искренне желал бы, чтобы Шмелев получил ее, но думает еще и о Зигмунде Фрейде и вообще-то не совсем уверен, что лауреаты Нобелевской премии имеют право выдвигать кандидатов в международном масштабе.

Не совсем понятно, какие именно «вещи» Бунина разочаровали Томаса Манна. Речь могла бы идти только о его ранних рассказах, вышедших в немецком переводе еще в 1903 году. Или Томас Манн имел в виду все-таки сборник новелл, переведенных на французский, которые он хвалил в личном письме к их автору?

Добрые слова о Шмелеве были нечто большее, чем формальное признание его таланта. За ними последовали конкретные действия. Выяснив правила выдвижения кандидатов на Нобелевскую премию, Манн уже 23 января 1931 года официально предложил кандидатуры Шмелева и Германа Гессе. «Политическое обстоятельство, – писал он о русском коллеге, – что он, будучи убежденным антибольшевиком, относится к живущим в Париже эмигрантам, можно не учитывать и в крайнем случае только упомянуть в том смысле, что он живет во французской столице в глубокой бедности. Его литературные заслуги, по моему убеждению, настолько значительны, что он представляется достойным кандидатом на премию»⁴⁴.

Еще один писатель-эмигрант, Марк Алданов, лично знакомый и с Буниным, и с Томасом Манном, также попытался убедить Манна предложить кандидатуру Бунина. В мае 1931 года Манн сообщил Алданову, что как немец он чувствует себя обязанным выдвинуть на Нобелевскую премию немецкого писателя ⁴⁵. Таким образом, вопрос о том, будет ли он вообще выступать за какого-либо русского автора, был окончательно закрыт. После этого личные контакты между Томасом Манном и Буниным прекратились. Переписка поддерживалась только со Шмелевым. Он остался единственной фигурой в эпистолярном окружении Манна, которая напоминала ему о жертвах «устремленного в будущее» советского эксперимента.

Экономический кризиз 1929–1930 годов усилил радикальные настроения в Германии. Сенсационный успех партии Гитлера НСДАП на выборах в рейхстаг в сентябре 1930 года (18,3 % голосов против 2,6 % в 1928 году) побудил Томаса Манна выступить с «Немецкой речью». Древнегерманские культы, питавшие национал-социализм, он с самого начала расценивал как атавистический рецидив, направленный против веры в разум. «Немецкая речь» была призывом к разуму в области политики.

Писатель собирался избавить немецкое бюргерство от «первобытного» страха перед словами «марксизм» и «социализм», которые, по его мнению, неправильно используются. Параллельно он поспешил дистанцироваться от «ортодоксального марксизма московско-коммунистической чеканки» и предложил публике другой «марксизм», собственного изобретения, который отождествил с демократическим, социально ориентированным государством. Аналогично Томас Манн переформатировал и слово «социализм». Термины из области, в которой он, по собственному признанию, был дилетантом, он переносил в свою систему понятий, а затем использовал в политическом дискурсе. Его мотивы – борьба с идеологией нацистов – были в данном случае вполне благородными, но его аргументация не могла не разочаровывать тех, кто ждал от него однозначных ответов на конкретные вопросы. Тринадцатью годами позже Серенус Цейтблом, герой романа «Доктор Фаустус», напишет примечательные слова: «Мне не по душе, когда один хочет захватить все, когда он заимствует слово у противника, переиначивает его и перепутывает все понятия»⁴⁶.

Внимательному читателю Томаса Манна противопоставление двух марксизмов – изобретенного писателем и ортодоксального «московского» – могло показаться не совсем искренним, так как именно в это время из публицистики Томаса Манна исчезает осуждение террора в СССР. Именно этот террор, казалось бы, так невыгодно отличал советскую реальность от политических фантазий писателя. Однако Томас Манн был все менее склонен обращать на него внимание. В ноябре 1931 года он писал молодому литератору, разделявшему взгляды национал-социалистов: «[национальная идея] является сегодня буржуазно-реакционной противо-идеей социализма и имеет все признаки мертвого и ущербного: жестокость, анти-интеллектуализм, необузданную страсть к нападкам, глубокий, исполненный ненависти инстинкт убийцы – ultima ratio обреченных сил. По-настоящему молодое, революционное, устремленное в будущее так не ненавидит»⁴⁷.

В этом отрывке Томас Манн имел в виду прежде всего кампанию травли, развязанную против него в националистических и нацистских газетах. Не в последнюю очередь из произведений Шмелева и Наживина он должен был знать, что ненависть, жестокость и беспощадное преследование тех, кого власть назначала врагом, были не только теорией, но и обыденной практикой Советского государства. И в этом государстве воплощалась отнюдь не буржуазнореакционная, а вполне революционная, «устремленная в будущее» идея. Но чем более угрожающей становилась активность нацистов в его отечестве, тем менее он желал комментировать факты массового террора в СССР. В новом издании очерка «Гете и Толстой» в 1932 году он вычеркнул из рукописи пассаж, в котором революция в России сравнивалась с «азиатским» хаосом. Теория «азиатизма» навсегда ушла в прошлое.

Символической вехой в эволюции взглядов Томаса Манна можно считать его последнее письмо Шмелеву, датированное 13 ноября 1932 года. Он благодарил русского собрата за новую замечательную книгу (рассказ «На пеньках», в немецком переводе). Заканчивалось письмо трогательными словами сочувствия и восхищения. Томас Манн уверял Шмелева, что его слава как писателя обоснована не только отражением страдания. Эта слава, писал Томас Манн, освещена счастьем первой половины его жизни, и «память об этом счастье будет всегда достаточно сильна», чтобы осветить эту славу изнутри. Затем Томас Манн сообщал, что скоро снова будет в Париже, и был бы рад встретиться там со Шмелевым⁴⁸.

Средняя часть письма содержала совсем другое послание. «Как человек нерусский <…>, – писал Томас Манн,

я не могу и не имею права судить о нынешней России и том насильственном социальном эксперименте, который эта страна предприняла. Время покажет или опровергнет жизнеспособность и право на будущее этого нового общественного и государственного строя. Мы должны также посмотреть, каковы будут те культурные, художественные и литературные достижения, которые создаст этот новый мир. Во всяком случае, несомненно, что то человеческое и духовное горе, которые принесло с собой это обновление, имеют полное право быть выраженными, и в Ваших <…> произведениях мы всегда будем находить истинное и пронзительное выражение этого горя⁴⁹.

Шмелев не был случайной жертвой революции. Его антикоммунистические взгляды были результатом долгого развития. В своей счастливой юности он, как многие современники, тоже увлекался революционной идеей. После событий 1917 года он стал свидетелем массового террора и разорения. Его единственного сына расстреляли красные. Этот опыт привел Шмелева к убеждению, что не «плохие» исполнители извратили «чудесную» революционную идею, а идея сама по себе с самого начала была ложной. Трагедия России провела в мировоззрении Шмелева четкую границу между Добром и Злом, которая так определенно прослеживается в книге «Солнце мертвых». Область Зла включала в себя революцию со всеми ее идеями и лозунгами. Уклончивое заявление Томаса Манна о том, что он не имеет права судить о насильственном социальном эксперименте большевиков, должно было вызвать у Шмелева неприятный осадок.

Материалом произведений Шмелева, созданных в эмиграции, служили воспоминания о дореволюционном прошлом. Но подобно многим русским эмигрантам он жил надеждой, что его страна когда-нибудь освободится от диктатуры. Сухое замечание Томаса Манна о том, что только время подтвердит или опровергнет ее жизнеспособность, должно было оскорбить эту надежду. Не совсем уместно в контексте его письма к Шмелеву звучали слова о культурных достижениях, которые, вероятно, создаст новый, т. е. советский мир. На фоне осторожных, но однозначных уступок «новому миру» Томас Манн предоставлял Шмелеву право в художественной форме выражать горе, которое этот мир принес, – в сущности, неотъемлемое право любого художника, не нуждающееся в доказательстве.

Письмо от 13 ноября 1932 года было его последним контактом с русским коллегой. Оно было написано за три месяца до отъезда Томаса Манна из Мюнхена, который стал началом многолетней эмиграции. Средняя часть письма звучала прощальным аккордом: писатель расставался с миром «белых», «консерваторов» и противников «прогрессивной идеи», а вместе с ним вытеснял из памяти и вопрос о моральных последствиях большевицкой революции. При всем искреннем сочувствии к отдельным ее жертвам, он уже не желал полемизировать с их антисоветскими взглядами. Его интерес к СССР становился все более открытым, антипатия к «московской» реальности – все менее явной.

30 января 1933 года Адольф Гитлер был назначен имперским канцлером. 11 февраля Томас Манн с легким багажом отправился в лекционное турне за границу. Поначалу он не принял всерьез приход к власти нацистов и рассчитывал через несколько недель вернуться домой в Мюнхен. 18 февраля он выступал в Париже с докладом о Рихарде Вагнере. Встретиться со Шмелевым ему не удалось. С этого времени контакты Томаса Манна с представителями русской эмиграции ограничивались несколькими эпизодическими знакомствами.

Когда после поджога рейхстага в конце февраля ему стало ясно, что возвращение на родину откладывается на неопределенный срок, он пережил самый тяжелый с 1918 года кризис в своей жизни. Случаю было угодно, чтобы в жизни Бунина в том же году произошло одно из самых знаменательных событий: в ноябре 1933 года ему была присуждена Нобелевская премия по литературе. Бунин вспоминал:

Наряду со всем тем обычным, что ежегодно происходит вокруг каждого нобелевского лауреата, со мной, в силу необычности моего положения, то есть моей принадлежности к той странной России, которая сейчас рассеяна по всему свету, происходило нечто такое, чего никогда не испытывал ни один лауреат в мире: решение Стокгольма стало для всей этой России, столь униженной и оскорбленной во всех своих чувствах, событием истинно национальным…⁵⁰

Немецкий перевод «Жизни Арсеньева» вышел в Берлине в 1934 году⁵¹. Это произведение Бунина, как и последующие переводы его книг на немецкий язык, Томасу Манну не суждено было прочитать.

1933–1939
«Диктатура во имя человека и будущего». Симпатия на расстоянии

Я отправляюсь в путь как «симпатизирующий». Да, я с самого начала симпатизирую эксперименту по построению гигантской империи единственно на основе разума и я поехал в Москву с пожеланием, чтобы этот эксперимент увенчался успехом.

Лион Фейхтвангер. Москва 1937¹

При встрече с Буниным в 1926 году Томас Манн испытал «что-то вроде эвентуального товарищества»⁵²⁵³. В Германии, по его мнению, «до такого еще не дошло», но не исключено, что когда-нибудь и ему придется разделить судьбу русского писателя и стать эмигрантом. В 1933 году пророчество сбылось, но товарищеских чувств к Бунину Томас Манн никак не проявил. Русские были в его глазах заслуживающими сочувствия, но неизбежными жертвами революции, в основе которой лежала «устремленная в будущее», «прогрессивная» идея. Он же ощущал себя теперь жертвой идеи варварской и обращенной вспять.

С началом эмиграции тема Русского Зарубежья перестала хоть сколько-нибудь серьезно занимать Томаса Манна. Ни в его письмах, ни в публицистике ей отныне не уделялось никакого значительного места. Неупомянутым остался и факт присуждения Нобелевской премии Бунину. Единственное ностальгическое воспоминание о русском собрате по перу было закреплено в дневниковой записи, которую Манн сделал на пути из Америки летом 1934 года. На борту океанского парохода он читал «прекрасный роман Бунина о юности», пленяющий «своим полным поэзии здоровьем и классической русскостью». Речь шла о рассказе «Митина любовь». В конце записи Томас Манн констатировал: «Изгнанничество Бунина походит на мое. Предсказано в “Щарижском] О[тчете]”»⁵⁴.

За развитием событий в Западной Европе, в частности в Германии, внимательно наблюдали компетентные инстанции Советского Союза. Из неудачи с празднованием толстовского юбилея 1928 года были сделаны конструктивные выводы. Стратегия работы с западными литераторами подверглась глубокой модернизации. Важным шагом в этом направлении было постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «О перестройке литературно-художественных организаций» от 23 апреля 1932 года. Политбюро констатировало, что пролетарские литературно-художественные организации, которые партия поддерживала несколько лет назад, становятся узкими, они рискуют замкнуться в себе и оторваться от политических задач современности. По этой причине ЦК ВКП(б) постановило ликвидировать ассоциацию пролетарских писателей. Все авторы, поддерживающие платформу советской власти, отныне объединялись «в единый союз советских писателей с коммунистической фракцией в нем». В переводе с партийного новояза это означало, что система избавлялась от ставших бесполезными крикунов и устанавливала прямой централизованный контроль над литературой и искусством. Эта новая стратегия подняла на более высокий уровень и работу с международной писательской элитой.

Следующей вехой в модернизации контактов СССР с западными писателями объективно стал приход к власти Гитлера. Верящие в прогресс либеральные интеллектуалы принципиально не испытывали никакого сочувствия к идеологии национал-социализма. Построение «общества будущего» в Советском Союзе, напротив, с самого начала вызывало в их кругах живой интерес и симпатию. Уже из-за одного этого громкая антикоммунистическая риторика Гитлера воспринималась ими со временем все более неприязненно. С началом нацистского террора в Германии они были все более склонны закрывать глаза на известия о коммунистическом терроре в СССР. Не в пользу Гитлера было даже внешнее, «имиджевое» сравнение двух вождей: на фоне многословия и утрированной театральности «фюрера» деловая сдержанность Сталина производила более серьезное и весомое впечатление. Все это давало Советскому Союзу возможность утвердиться в глазах либеральных интеллектуалов как главный «бастион в борьбе против фашизма и реакции».

К весне 1933 года Томасу Манну удалось преодолеть первый шок от радикальной перемены обстоятельств. Главной задачей стало обустройство жизни вне отечества и осмысление происшедшего в нем переворота. Абсурдная на первый взгляд путаница понятий стала в Германии политической реальностью: «умный» и «культурный» немецкий народ-«индивидуалист» в демократической процедуре избрал своими правителями антидемократов; на знаменах обскурантов были начертаны «светлые» лозунги социализма и революции; сторонника же социализма Томаса Манна, всегда осознававшего себя национальным немецким писателем, нация словно бы презрела и выбросила за борт своего корабля.

«Обращенная вспять» идеология продолжала победоносно шествовать по Германии. К этому времени Томас Манн счел для себя возможным уже не только умалять, но и оправдывать террор во имя «прогресса» и «светлого будущего». 20 апреля 1933 года он писал в дневнике о захвате власти нацистами:

Эта революция кичится своей бескровностью, но при этом она более всех, когда-либо бывших, исполнена ненависти и кровожадности. Все ее существо, что бы там ни выдумывали, есть не «возвышение», радость, великодушие, любовь, которые были бы совместимы с множеством кровавых жертв, принесенных вере и будущему человека, а ненависть, вражда, мстительность, подлость. Она могла бы быть намного более кровавой, и мир все равно восхищался бы ею, если бы она при этом была прекраснее, светлее и благороднее. Мир презирает ее, в этом нет сомнения, а страна изолирована⁵⁵.

Несмотря на то что в этом отрывке не говорится о «русской жертве», он заставляет вновь вспомнить свидетелей революции в России – прежде всего тех, чьи книги Томас Манн читал всего несколько лет назад. Им было бы нетрудно фактами опровергнуть построения немецкого коллеги, однако их взгляды и сочинения к этому времени были уже вытеснены из его памяти. Аналогичным источником могла бы быть монография Томаса Карлейля «Французская революция», на которую Томас Манн два раза ссылался в «Размышлениях аполитичного». Уже одного описания медонской дубильни, где из кожи гильотинированных во имя прогресса людей изготавливались вощеные кожи для хозяйственных нужд, было бы достаточно, чтобы опрокинуть манновские тезисы⁵⁶. Представление о том, что идеологически обоснованное кровопролитие сочетаемо с красотой, светом и благородством и потому извинительно, хотелось бы объяснить эмоциональным состоянием, в котором тогда находился Томас Манн. В качестве политической установки, не говоря уже о моральной стороне, это представление едва ли можно принимать всерьез.

Братья Генрих и Томас Манны, равно как и Лион Фейхтвангер, были самыми известными немецкими писателями-эмигрантами. Каждый из них незамедлительно попал в поле зрения компетентных служб Советского Союза. Работа с потенциальными союзниками СССР из числа литературных знаменитостей требовала немало терпения и такта. Ее модернизация уже в скором времени принесла советской стороне первые значительные успехи.

Иоганнес Роберт Бехер, председатель германского Союза пролетарско-революционных писателей и функционер КПГ в изгнании, стал важным посредником между Москвой и немецкой литературной эмиграцией. Поэт по основной специальности, он по совместительству выполнял определенные деликатные поручения советского руководства. Так, Отдел культуры и пропаганды ленинизма запросил 3 августа 1933 года выплату Бехеру шестисот долларов США на поездку в Прагу, Швейцарию и Францию. Согласно сопроводительной справке, целью вояжа был «объезд немецких писателей, находящихся в эмиграции, и установление связи как с революционными, так и с левобуржуазными антифашистскими кругами; организация общего Союза антифашистских немецких писателей с ком-фракцией, действительно руководящей этим союзом, и основание заграничного антифашистского немецкого журнала с привлечением крупных антифашистских писателей». Параллельно на Бехера возлагалось выполнение явно конспиративного задания – «организации передаточных пунктов по связи с Германией и Японией»⁵⁷.

В декабре 1933 года Бехер дал соответствующую оценку взглядам Томаса Манна в письме к писателю-эмигранту Эрнсту Оттвальту, который слишком оптимистично смотрел на манновский поворот к социализму. «Мы не можем говорить, – напутствовал Бехер неискушенного в вопросах теории сотоварища, – что безоговорочно признаем социализм Томаса Манна, который, как известно, является крайне расплывчатым, близким к СДПГ или СДПА [германским или австрийским социал-демократам. – А.Б.] социалистом в четырех кавычках, и это признание не находится в противоречии с творчеством Томаса Манна, а есть его необходимое художественное дополнение»⁵⁸.

В соответствии с новой стратегией советского руководства Бехеру было поручено организовать единый фронт литераторов, точнее – склонить на сторону Советского Союза всех именитых писателей, выступавших против гитлеровского режима. Идеологические тонкости отходили поначалу на второй план. В июле 1934 года в письме к тому же адресату Бехер уже предостерегал от слишком прямолинейной критики Томаса Манна и указывал направление работы с ним. Он писал:

Совершенно ошибочным является требование бичевать Т. Манна как контрреволюционера. Это так же неверно, как и безоговорочно принимать точку зрения Т. Манна как сторонника социализма. Между этими двумя позициями есть вполне определенные многочисленные нюансы, и правильно было бы со всей серьезностью указать Т. Манну, куда ведет этот путь, и противопоставить ему нашу точку зрения – но не на казенном канцелярском языке бюрократов, а на языке, который можно просто назвать немецким⁵⁹.

Короче говоря, знаменитого буржуазного писателя, увлекшегося социализмом, следовало склонять на свою сторону решительно, но с чувством такта и снисхождением к его ошибкам. Брат Томаса Манна Генрих Манн был в глазах Бехера – как он писал в том же письме к Оттвальту – «особенно противоречивым случаем»: он считает себя сторонником как социал-демократии, так и революции и Советского Союза и ненавидит гитлеровский фашизм.

Эрнст Оттвальт был впоследствии арестован органами НКВД и обвинен в шпионаже. Он умер в 1943 году в советском исправительном лагере.

На август 1934 года было намечено открытие в Москве первого Всесоюзного съезда советских писателей. В мае был составлен примерный список приглашаемых западных литераторов, в котором как представители Германии значились Бертольт Брехт, Оскар Мария Граф, Лион Фейхтвангер и Генрих Манн. В конечном счете оба последних в Москву все же не поехали, но Генрих Манн направил делегатам приветственное послание, опубликованное в газете «Правда» вскоре после открытия съезда. Автор «Верноподданного» писал о своем отечестве, находившемся под властью нацистов: «Никому не дозволено там великое и полное рисков счастье познавать новое или созидать жизнь и человека по своему знанию. Там думают и мечтают только по указке начальства»⁶⁰. Трагично, что эти горькие слова ничуть не меньше подходили и к советской действительности, которой Генрих Манн заочно и наивно восторгался.

Литературная семья Маннов, однако, не осталась без представительства на съезде советских писателей. Делегатом в Москву отправился сын Томаса Манна Клаус.

Весомым документом по вопросу отношений с иностранными писателями стал доклад «Современная мировая литература и задачи пролетарского искусства». С ним 24 августа 1934 года выступил партийный функционер Карл Радек. Докладчик блистал эрудицией, рассуждая о творчестве отдельных писателей и толкуя его в марксистско-ленинском разрезе. Некоторые пассажи из его доклада вполне можно было расматривать как программные. Радек говорил, что с каждым днем усиливается разделение современной западной литературы «на три сектора – на литературу загнивающего капитализма, неминуемо скатывающуюся к фашизму, на рождающуюся пролетарскую литературу и на литературу колеблющихся элементов, часть которых уже идет к нам, часть же придет к фашизму, если не преодолеет своих колебаний»⁶¹⁶². За месяц до этого Бехер – совершенно в том же ключе – призывал «со всей серьезностью указать Т. Манну, куда ведет этот путь»¹¹, т. е., по мнению Бехера, путь недостаточно твердых политических убеждений.

Радек неоднократно подчеркивал, что пролетарские художники должны усвоить достижения классической культуры и учиться у великих мастеров, в том числе ныне живущих⁶³. Он щедро хвалил Ромена Роллана и Бернарда Шоу и жестко критиковал Марселя Пруста и Джеймса Джойса. Братьев Манн он не упомянул ни единым словом. Клаусу Манну его доклад показался «вызывающе грубым и недостаточным»⁶⁴.

В резолюции по докладу Радека съезд посылал братский привет Ромену Роллану, Андре Жиду, Анри Барбюсу, Бернарду Шоу, Теодору Драйзеру, Эптону Синклеру, Генриху Манну и Лу Синю, «которые мужественно выполняют свой благородный долг лучших друзей трудящегося человечества»⁶⁵. Все они на съезде отсутствовали. Лично направленной критики Томаса Манна, Фейхтвангера и Стефана Цвейга в выступлениях докладчиков не содержалось. В число адресатов братского привета они также не входили. Эти два момента, возможно, свидетельствовали о том, что в глазах советского руководства они составляли некий особо ценный резерв, в который еще предстояло вложить немало труда.

20 сентября 1934 года, через три недели после съезда, Томас Манн записал в дневнике: «Из Москвы газетный листок с по-своему очень хорошей речью на съезде Йог. Р. Бехера»⁶⁶. Что могло понравиться литературному мэтру старой школы в речи «немецкого пролетарского писателя-коммуниста»? Вероятнее всего, тот факт, что помимо стандартных пламенных приветов и лозунгов в ней были определенные ссылки на культурное наследие. В отличие от своих прямолинейных товарищей по цеху Вилли Бределя и Фридриха Вольфа, Бехер клеймил национал-социализм не столько с классовой точки зрения, сколько с позиции культуры. Он говорил о настоящей Германии, «с которой – вся наша любовь и верность», и об узурпации «фашистскими идеологами» имени Гете. Также он процитировал отрывок из очерка Генриха Манна «Ненависть», в котором говорилось о будущей войне нацистской Германии против Советского Союза, и между делом отметил, что Генрих Манн в некоторых вопросах пока заблуждается⁶⁷.

23 сентября Томас Манн отправил в Москву следующий ответ:

Уважаемые господа, благодарю Вас за посылку. Речь Иоганнеса Р. Бехера на Всесоюзном съезде советских писателей я прочитал с большим вниманием и нахожу в ней много истинного и хорошего. И все же ее направленность и идейную установку я разделить не могу. Из Германии я удалился не на Восток, а в Швейцарию, в знак того, что узы судьбы связывают меня с миром Западной Европы, которому – пусть он даже и обречен на гибель – я обязан хранить верность. Я чту мир сражающегося коммунизма, но по своей сущности к нему не принадлежу и не хочу лицемерить⁶⁸.

Для специалистов, курировавших переписку в Москве, благожелательный отзыв о речи Бехера и слова уважения к коммунизму, безусловно, звучали весомее, чем деликатно-обтекаемая отповедь со «старомодными» мотивами судьбы и верности. Судя по дальнейшим событиям, ответ Томаса Манна адресаты восприняли как сигнал к углублению сотрудничества.

Тем временем Бехер отправился в Европу, где встретился в Праге с Генрихом Манном. 26 октября 1934 года он доносил в Международное объединение революционных писателей (МОРП) в Москву, что привлек Генриха Манна на сторону СССР. Согласно отчету Бехера, автор «Верноподданного» согласился на многостороннее сотрудничество с МОРП⁶⁹⁷⁰. Немаловажным было предложение Бехера московским адресатам выплачивать Генриху Манну часть гонораров в валюте. Советский Союз не признавал международное авторское право, поэтому иностранным авторам платили только в советских рублях, вывоз которых за границу был воспрещен. Клаус Манн, будучи в Москве, выяснил вопрос с вознаграждением, которое причиталось его отцу за роман «Будденброки», вышедший в русском переводе в 1927 году. Клаусу Манну разрешили получить рублевый гонорар, и он приобрел на него «разные краси-19 вые вещицы» для своего знаменитого отца.

24 октября 1934 года Томасу Манну, обосновавшемуся в предместье Цюриха, нанесли визит представители Русского Зарубежья. Писательница Аля Рахманова и ее муж рассказали ему о «большом числе [его] читателей в России»⁷¹. Аля Рахманова, жившая с 1925 года в эмиграции в Австрии, была убежденной русской антикоммунисткой и автором нескольких впечатляющих книг о преступлениях советской власти. НКВД активно работал в среде русских эмигрантов, но все же маловероятно, чтобы она была задействована для передачи Томасу Манну каких-либо «комплиментов» из Москвы. Между Россией и Советским Союзом мэтр никогда не делал различий, поэтому можно только предполагать, шла ли речь о его поклонниках в России до 1917 года или же все-таки о читательской аудитории в СССР. Но разговор, надо думать, в любом случае доставил ему удовольствие.

Примерно через неделю Томаса Манна посетил Бехер, предложивший ему совершить поездку в Советский Союз. Официальное приглашение советского правительства будет ему, по словам Бехера, в скором времени прислано. Томас Манн написал об этом кратко и без комментария. Собирался ли он принять или отвергнуть приглашение, в дневнике также не сказано. Бехер, со своей стороны, сообщал в Москву: «В Швейцарии я смог провести длительный разговор с Томасом Манном, который настроен исключительно позитивно <…>»⁷².

В это время Клаусу Манну пришлось пережить неприятности из-за его поездки в СССР. В начале ноября 1934 года он был заочно лишен германского гражданства. Проживая в эмиграции в Амстердаме, он подал ходатайство на предоставление нидерландских документов. Советская виза в его ставшем недействительным паспорте повергла в замешательство местных чиновников, и сыну Томаса Манна пришлось подвергнуться обременительной проверке на благонадежность. В связи с этим его отец раздраженно записал в дневнике 20 декабря: «Мировая фобия против коммунизма абсурдна»⁷³. Клаус Манн, впрочем, пройдя проверку, через несколько дней получил нидерландский паспорт иностранца.

В письме к Бехеру от 30 декабря 1934 года Томас Манн наконец ответил на инициативу Москвы: «<…> приглашение от советских писателей еще не пришло. Но дело терпит, так как я, как я Вам уже говорил, только тогда смогу планировать русское путешествие, когда закончу свой обширный роман»⁷⁴. Этот ответ звучал любезно-уклончиво: писатель давал понять, что якобы ничего не имеет против поездки в СССР, но не может прервать работу над библейской тетралогией. Осторожность Томаса Манна в данном случае вполне понятна. Несмотря на его статус эмигранта, его книги еще не были запрещены в нацистской Германии. Их можно было легально публиковать и приобретать на книжном рынке. Положение его берлинского издателя Готтфрида Бермана Фишера вынуждало писателя быть крайне сдержанным в вопросах политики. Поездка в Советский Союз, считавшийся «антифашистским бастионом», по всей вероятности, привела бы к запрету его книг на родине и репрессиям против издательства.

Писатель и журналист Илья Эренбург, постоянно проживавший во Франции, 13 сентября 1934 года обратился к Сталину с идеей проекта, которая и так уже витала в воздухе. Через две недели после съезда советских писателей он предложил вождю объединить «прогрессивных литераторов» на основе «антифашистской борьбы» и «поддержки Советского Союза». Сталин не возражал, и проект международного писательского конгресса начал обретать конкретную форму. Местом его проведения был назначен Париж⁷⁵.

Подготовительная работа закипела. В декабре 1934 года Бехер сообщал из Парижа о единодушном и восторженном приеме этого проекта эмигрантским Союзом защиты интересов немецких писателей⁷⁶. Уже в январе 1935 года Эренбург докладывал в Москву функционеру Михаилу Кольцову об успехах своей агитационной деятельности: Хекслей [т. е. Олдос Хаксли. – А.Б.] «обеспечен», Честертон и Шоу – «мыслимо»; Томас Манн «тоже сдался»⁷⁷⁷⁸, что, видимо, означало его согласие на участие в конгрессе.

Соответствовало ли это действительности? Может быть, это был только слух, или Эренбург выдавал желаемое за действительное? В дневнике Томаса Манна с осени 1934 по зиму 1935 года предстоящиий в Париже конгресс не упоминается, тогда как другие подобные мероприятия с его возможным участием он, как правило, фиксировал. В январе 1935 года его проинформировали, что Комитет Лиги наций, в котором он состоял, в апреле будет заседать в Ницце. В середине марта 1935 года пришла новость из США: Томасу Манну намеревались присудить степень почетного доктора Гарвардского университета. Условием присуждения было его личное присутствие на торжественном акте 20 июня, т. е. именно в то время, на которое был запланирован Парижский писательский кон-27 гресс.

Томас Манн готовился выступить в Ницце с политической речью, но в последний момент уступил просьбе издателя Бермана Фишера и отказался от участия в заседании. Присутствием на церемонии в престижном американском университете он хотел «позлить» нацистские власти у себя на родине. Таким образом, даже если бы Томас Манн в январе 1935 года поддался на уговоры советских эмиссаров и «сдался», то дальнейшие обстоятельства все равно не позволили бы ему приехать на Парижский конгресс.

В Париж отправились Генрих Манн и Клаус Манн. Сыну мероприятие показалось в целом неудавшимся⁷⁹. Брат, напротив, был от него в восторге. Он рассыпался в похвалах конгрессу и сообщал Томасу Манну о том, что их обоих выбрали в президиум основанного там же международного Союза писателей в защиту культуры. «Он на вид не чисто коммунистический», – добавлял Генрих Манн» с присущей ему наивностью⁸⁰.

Бехер, как и полагалось, направил деловой отчет в МОРП. «Совершенно необходимо избегать, – писал он, – чтобы как конгрессу, так и основанной [там] организации наклеили ярлык коммунистических. В некоторых случаях мы напрасно облегчили нашим противникам возможность распространять подобные кляузы и т. п.»⁸¹. Истинные организаторы и финансисты конгресса желали оставаться в тени.

Томас Манн находился в Америке с 19 июня по 6 июля 1935 года. Через несколько дней после торжественной церемонии в Гарварде его в Белом доме принял президент Рузвельт. На следующий день, 30 июня, писатель дал интервью газете «Вашингтон пост». В публикации было слегка искажено важное политическое заявление, и Томас Манн – опять же из осторожности – был вынужден откорректировать его в письме к издателю Берману Фишеру. Издатель, в свою очередь, направил оправдательную записку в имперское министерство внутренних дел в Берлине со ссылкой на письмо Томаса Манна. Но в Москве была принята к сведению версия «Вашингтон пост». Соответствующий пассаж из нее в начале июля процитировала немецкая эмигрантская газета «Паризер Тагеблатт»: «Я не коммунист, но я считаю, что коммунизм – единственная система, которую можно противопоставить фашизму. Если потребуется выбирать между коммунизмом и фашизмом, я предпочту коммунизм»⁸². Сочетание двух этих моментов – личного контакта с президентом США и благожелательного отзыва о коммунизме – безусловно, увеличило значимость Томаса Манна в глазах советского руководства.

18 июля 1935 года московская немецкоязычная газета «Дойче Централь-Цайтунг» опубликовала письмо Генриха Манна, в котором он называл Советский Союз «самым прогрессивным государством мира». 6 августа его перевод был напечатан в «Правде». Сотрудничество Генриха Манна с Бехером приносило плоды. В московском журнале «Интернациональная литература», немецкую версию которого редактировал Бехер, вышел отрывок из нового романа «Юность короля Генриха Четвертого». 24 июля 1935 года Генрих Манн с воодушевлением писал брату Томасу о любезном письме от редактора «Интернациональной литературы». Он полагал, что его роман о французском короле едва ли заинтересует Советы, и был приятно удивлен реакцией Москвы. Томас Манн отвечал с обратной почтой: «Я <…> особенно рад твоим русским успехам. Там все-таки как раз лучший мир. Классовое господство туда и сюда. Они ведь сейчас хотят вместе с буржуазными демократиями стоять против фашизма. Предвкушая это, я в Америке так и говорил о коммунизме, что Humanite радовалась. Русское восхищение твоим творчеством показывает, что я был прав»⁸³. Удивительно, что эти слова Томаса Манна из письма к брату полностью соответствовали линии пропаганды, которую в то время проводило советское руководство.

Всего через неделю, 31 июля 1935 года, Томас Манн случайно узнал из немецкоязычной газеты «Прагер прессе», что его роман «Волшебная гора», который в СССР в свое время «не пропустили из-за буржуазной идеологии», вышел в Москве в русском переводе⁸⁴. Он составлял два тома Собрания сочинений Томаса Манна, издания с несколько странной хронологией: том I с половиной романа «Будденброки» выходил в 1935 году, тома IV и V содержали «Волшебную гору» и были датированы соответственно 1934 и 1935 годами, второй же и третий том вышли только в 1936 году. Ответственным редактором и основным переводчиком был литератор немецкого происхождения Вильгельм Зоргенфрей. Это издание было свидетельством еще большего успеха Томаса Манна в «лучшем мире», чем успех его брата Генриха. В Москве, по всей видимости, переводили работу с нобелевским лауреатом на более интенсивный уровень.

Томас Манн незамедлительно написал в редакцию «Интернациональной литературы». В письме говорилось, что он узнал (якобы) от своего сына Клауса о выходе в СССР «Волшебной горы» и просит в виде исключения перевести ему гонорар в Швейцарию. В ответе из Москвы с датой 21 августа 1935 года сообщалось, что гонорар будет переведен⁸⁵.

Братьям Манн продолжали поступать приглашения посетить СССР. 3 октября 1935 года Генрих Манн писал Томасу:

<…> если бы нам удалось повидаться, то мы, пожалуй, подумали бы, а не предпринять ли нам вместе большое, по-видимому необходимое, ознакомительное путешествие в Советский Союз. К тебе наверняка тоже часто приходят приглашения. Это, скорее, напоминания, и чувствуешь себя уже в долгу перед большевиками. Не будь их – какая еще фактическая опора была бы у левых⁸⁶.

Томас Манн отвечал 10 октября:

<…> по моему запросу мне теперь даже прислали денег, в большом количестве. Это, определенно, особый знак внимания; а в Зальцбурге был работающий в Москве молодой дирижер, чьи настойчивые и соблазнительные приглашения поскорее приехать туда с визитом звучали весьма санкционированно. У меня сильное желание последовать зову. Именно то, что мы оба, даже я, можем не сомневаться, что нас там будут носить на руках (а мы это можем) показывает, как сильно в последнее время изменились обстоятельства и как сильно Россия, духовно и политически, приблизилась к Западу и к демократии, чтобы вместе с ними дать отпор самому скверному, что есть на свете, – нацизму⁸⁷.

Истинные мотивы Советов писатель, польщенный их «особым вниманием», как видно, не распознал. Их прагматическую заинтересованность в его содействии он прекраснодушно объяснял якобы происходящими в мировой политике положительными сдвигами. В приподнятом настроении он предложил брату Генриху весной 1937 года вместе отправиться в Советский Союз. Единственное, что его еще беспокоило, были возможные неприятности со швейцарскими властями из-за советской визы в паспорте⁸⁸.

Публикация в Москве отрывка из романа о Генрихе IV придала решающий импульс доселе робкой советофилии Генриха Манна. С этого времени дифирамбы советскому строю и Сталину прочно вошли в репертуар его публицистики. В октябре 1935 года в эмигрантском еженедельнике «Ди нойе Вельтбюне» появилась его статья «Сталин – Барбюс», в которой с пафосом прославлялись как биография диктатора, написанная Анри Барбюсом, так и сам «отец народов»⁸⁹. Позитивный настрой Томаса Манна, напротив, вскоре сменился сомнениями. Энтузиазм своего брата он склонен был разделять только в меру и от случая к случаю. Высказывания Томаса Манна о коммунизме и его производных оставались спонтанными и нередко противоречивыми. 15 ноября 1935 года он писал Генриху: «<…> исключительно полезно и достойно <…> внушать буржуазному миру, что фашизм является не чем иным как западной формой большевизма и что “старому миру” нечего от него ожидать»⁹⁰. Трудно понять, идет ли речь только о тактическом приеме с целью разоблачить фашизм сравнением, понятным «буржуазной» аудитории, или же Томас Манн действительно разделял такую точку зрения. Впрочем, возможно, что имело место одновременно и то, и другое.

6 декабря 1935 года Томас Манн зафиксировал в дневнике получение письма, «касающегося Генриха, его позиции и роли, его обожествления Сталина, короче, его подверженности влияниям и детской нехватке у него критики». Комментарий Томаса Манна к этому письму звучал так: «Поговорить об этом»⁹¹.

Томасу Манну потребовалось долгое время, чтобы внутренне признать свой статус эмигранта. Еще в 1935 году он неоднократно жаловался в дневнике на страх и депрессию. Его жизненные обстоятельства не способствовали стабильному оптимизму, который, впрочем, никогда не был его сильной стороной. Его радовало, что два первых тома библейской тетралогии продолжали легально и успешно продаваться в Германии. Об этом из Берлина сообщал Берман Фишер. Но именно из-за успеха «Иосифа и его братьев» в Германии издатель по-прежнему просил его воздерживаться от критики нацистского режима. Освободиться от вынужденного политического молчания писателю удалось только после того, как власти в декабре 1935 разрешили Берману Фишеру вместе с частью издательства выехать за границу. 3 февраля 1936 года Томас Манн опубликовал в швейцарской газете «Нойе цюрхер цайтунг» открытое письмо в рамках полемики вокруг эмигрантской литературы. Оно обозначило его «официальный» разрыв с нацистской Германией. Отныне его руки были развязаны, и он мог свободно считать себя частью немецкой культурной эмиграции.

Незадолго до этого он получил очередное приглашение посетить СССР. Почта от Михаила Кольцова прибыла в Цюрих 11 января 1936 года. 5 февраля Томас Манн заверил Бехера: «Как только я освобожусь от срочной работы и более ранних договоренностей по поездкам, я приеду в Советский Союз»⁹². Было ли это привычной отговоркой, или, став полностью независимым от нацистского государства, он действительно «сдался»?

Подозрительность швейцарских властей в отношении связей с Советским Союзом и коммунистических идей по-прежнему его беспокоила. Из-за этого он отказался участвовать в издании московского журнала на немецком языке. «Я обязан, – писал он брату Генриху 11 февраля 1936 года, – в определенном смысле считаться со Швейцарией, которая меня приняла, и чье гражданство я по истечении законного срока желал бы получить. При всей симпатии, я не хотел бы слишком явно связывать себя с миром коммунизма»⁹³. В переводе с элегантно-дипломатического языка на нейтральный это значило, что, в принципе, он ничего не имеет против коммунизма и только насущные обстоятельства не позволяют ему быть соредактором просоветского журнала.