Kitobni o'qish: «Умница»
Глава 1. Тигруля
Первой появилась мысль. Она была одна и не имела формы, но Тигруля сразу поняла, что это именно мысль, потому что раньше ничего подобного не случалось.
Я лежу.
Это было очень простое наблюдение, и оно её потрясло. Она лежала на подоконнике, на левом боку, и солнце грело ей живот. Так она лежала каждое утро с тех пор, как себя помнила. Но раньше она просто лежала, а теперь выяснилось, что при этом можно ещё и знать, что ты лежишь.
Она попробовала пошевелить хвостом. Хвост дёрнулся. Тигруля уставилась на него с недоверием: он двигался отдельно от неё, как будто имел собственное мнение. Она велела ему остановиться. Он остановился, а через секунду снова дёрнулся сам. Тогда она поняла, что некоторые вещи в этом теле решаются без неё, и это ей не понравилось.
Снизу пахло едой, тёплым хлебом и чем-то горелым. Раньше запахи просто приходили и тянули за собой, как верёвка. Теперь они лежали перед ней по отдельности, и можно было их рассматривать: хлеб, масло, чужой носок под диваном, пыль, мужчина. Мужчина пах кофе и усталостью. Тигруля удивилась, откуда ей известно слово «усталость», и тут же поняла, что не знает его. Она просто почувствовала, что запах именно такой, а названия у неё не было ни для этого, ни для чего-либо другого.
Тело между тем жило своей жизнью. Лапы сами начали месить плед, мерно и сосредоточенно, а в груди завёлся мотор. Тигруля наблюдала за этим с растущим ужасом. Зачем я это делаю? Лапы не ответили. Они продолжали, и ей стало неловко, как если бы её застали за чем-то личным. Она заставила себя остановиться. Мотор затих, и сразу стало пусто и тревожно. Через минуту лапы тихо возобновили работу, и она им это позволила, но с достоинством, как позволяют взрослые.
Потом пришли звуки.
Звуки были всегда. Внизу, в большой комнате, которая без всякой двери переходила в кухню, люди издавали их постоянно, и Тигруля знала про них всё важное: низкие и ровные означают, что можно не бояться, высокие и ласковые означают руки и иногда еду, резкие означают, что надо уходить под диван. Она разбиралась в этом отлично и ни разу не ошиблась. Но разбиралась она в музыке.
Теперь музыка распалась.
— Артём, ты опять не убрал тарелку.
Тигруля вздрогнула. Из прежнего ровного журчания вдруг выскочили кусочки, твёрдые, как горошины. Они были непохожи друг на друга: «ар», «тём», «ты», «оп-ять». Каждый имел свою форму, и в этом было что-то невыносимое. Раньше звук был рекой. Теперь это была куча камней, и из неё надо было что-то строить.
— Я потом, — ответил другой голос, пониже, с ломкой ноткой.
— «Потом» у тебя бывает только в будущем.
Что такое «будущее», Тигруля не знала. Но она слышала, что после этих слов женщина резко выдохнула, а мальчик протянул что-то длинное и недовольное. Потом скрипнул стул, зашаркали шаги, и сразу за этим что-то звонко стукнуло и звякнуло. Значит, «потом» было плохим звуком, после него приходилось вставать. А «тарелка», судя по тому, что звякнуло сразу после этого слова, означала что-то твёрдое, что звенит.
Тарелка, подумала Тигруля, и это был первый раз, когда она что-то назвала. Как выглядит тарелка, она не знала. Но в голове появилась маленькая полочка, а на полочке лежало слово, и у него был звон. Ей стало невероятно приятно, и она сама на себя за это рассердилась.
Спуститься вниз она решила не сразу. Она долго смотрела на лестницу, и ей казалось невозможным, что вчера она преодолевала её не думая. Теперь каждая ступенька была отдельной проблемой: длина прыжка, мягкость приземления, возможность позора. Она всё же спрыгнула, неудачно, боком, и сделала вид, что так и задумано.
На кухне все были в сборе. Это нужно было как-то осмыслить. Их было четверо. Мужчина большой, с кружкой, и от него шёл тот самый запах усталости. Женщина у плиты, быстрая, как птица, пахнущая молоком и раздражением. Мальчик, длинный и угловатый, пахнущий чем-то резким, из флакона, которым он, видимо, пытался что-то скрыть. И самая маленькая, девочка, сидевшая на стуле с ногами под себя.
На краю раковины стояла белая круглая штука с щербинкой. Тарелка, поняла Тигруля. Звон подходил.
Именно девочка оказалась ключом ко всему. Тигруля поняла это не сразу, а минут через десять, сидя под столом и слушая. Взрослые говорили быстро и сложно, и в их речи было слишком много лишнего. Но девочка говорила иначе. Она повторяла. Она тыкала пальцем в вещи и называла их, часто кукле, иногда в пустоту.
— Это ложка. Ложка. А это мишка. Мишка хочет кашу.
Тигруля слушала, не дыша. Ложка. Она увидела блестящую палочку в руке девочки. Мишка — это был плюшевый комок с оторванным ухом, которого Тигруля раньше считала своим законным врагом и регулярно драла. Теперь выяснилось, что у него есть имя. Ей стало немного совестно.
Дальше пошло быстрее. Тигруля обнаружила, что слова не висят в воздухе сами по себе, а привязаны к действиям, как верёвочки к кукле. Нужно только смотреть, что происходит сразу после звука. Женщина сказала:
— Так, всем завтракать.
И все сели. Значит, «завтракать» — это когда садятся и едят. Мужчина сказал:
— Где мои ключи?
И стал ходить по кухне, хлопая себя по карманам. Значит, «ключи» — это нечто, что теряют.
Мальчик сказал что-то короткое, скучным голосом, и женщина ответила ему на полтона выше, и с этого момента Тигруля стала подозревать, что значение слов не исчерпывается тем, на что они указывают. Что у них есть ещё и выражение лица. Это открытие её испугало больше всего остального. Получалось, что люди всё это время нарочно меняли голос, и каждый раз что-то при этом имели в виду.
Потом женщина наклонилась, посмотрела прямо на неё и сказала сладким, тягучим голосом, которым в прошлой жизни приманивала её к миске:
— Ти-гру-ля. Тигрулечка. Кушать хочешь?
Тигруля замерла. Она знала этот звук. Он был старый, самый старый и привычный, он значил руки, тепло и еду. Но теперь она слышала его по слогам, и слоги складывались в слово, которое явно что-то обозначало.
И все смотрели на неё. Девочка смотрела. Мальчик смотрел. Даже мужчина, не нашедший что-то, на секунду поднял голову.
Тигруля, подумала она. Мысль шла медленно и неумолимо, как вода под дверь. Тигруля. Это я. Они называют меня «Тигруля». Она попробовала произнести это в уме ещё раз и услышала, как это звучит: смешно, уменьшительно, как что-то, что привязывают бантиком.
Женщина поставила миску. В миске лежало то, что Тигруля ела каждое утро, и что вчера казалось ей лучшим на свете. Сегодня она понюхала это как следует. Запах был честный, рыбный и немного грустный. Она посмотрела на миску, потом на людей, потом снова на миску. Лапы уже сами несли её вперёд. Тигруля с отчаянием поняла, что есть всё равно будет, потому что голод не спрашивал разрешения ни у какого разума. Она наклонилась над миской, и мотор в груди завёлся сам собой, громко, на всю кухню.
— Ну вот, — сказала женщина. — Умница.
Это слово Тигруля пока не поняла. Но интонация была тёплая, и хвост её, предатель, ответил за неё.
Bepul matn qismi tugad.