Kitobni o'qish: «Петрович, вы опять умерли»

Глава 1. Обычная смена

Будильник зазвонил в 06:12.

Алексей Петрович Викторов вытащил руку из-под одеяла и попал большим пальцем не в ту кнопку. Вместо того чтобы замолчать, телефон предложил ему отложить подъём на девять минут. Петрович посмотрел на экран, отменил отсрочку и сел на кровати.

Девять минут в его работе были неприлично большим сроком. За девять минут можно было согласовать остановку агрегата. Или не согласовать и потом полгода разбираться, почему.

За окном завыла автомобильная сигнализация.

— Да выключи ты её! — крикнули снизу.

Сигнализация смолкла, снова пискнула и окончательно затихла.

— Доброе утро, — сказал Петрович.

В спальне никто не ответил. На второй половине кровати лежала рубашка, которую следовало убрать в шкаф ещё вчера. Петрович поднял её, посмотрел на мятый рукав и повесил на спинку стула. Теперь рубашка хотя бы находилась в движении к шкафу.

Будильник он собирался переставить лет десять. Когда-то семь минут запаса помогали объехать очередь перед старым мостом. Мост отремонтировали, очередь исчезла, а шесть двенадцать осталось. Время, которое однажды сработало, Петрович без необходимости не менял.

На экране висело сообщение от Лены.

«Пап, вечером позвони. Только не забудь, пожалуйста».

Отправлено вчера в 22:46.

Он в это время ещё был на заводе. Не потому, что случилась авария. Меняли привод на четвёртом участке, и он решил дождаться пробного пуска. Потом выяснилось, что электрики ждут наладчика, наладчик ждёт мастера, а мастер ушёл искать человека, который должен был снять ограждение. Все ждали правильно, по своим инструкциям. Привод стоял.

Лене Петрович не ответил. Решил позвонить из машины, а в машине вспомнил, что надо предупредить утреннюю смену. Домой приехал после одиннадцати.

Сейчас он отметил сообщение непрочитанным. Так оно снова стало просьбой, с которой ещё можно было что-то сделать.

На кухне пахло вчерашним чаем. На подоконнике стоял горшок с растением, оставленным Ириной при переезде. Она говорила, что оно почти не требует ухода. Растение выглядело так, будто придерживалось другого мнения.

Петрович налил воду в чайник, открыл холодильник, закрыл. Во второй раз обнаружил то же самое: сыр, два яйца, банку горчицы и контейнер, происхождение которого не помнил. Яйца были понятнее контейнера.

Во дворе дворник тащил по асфальту пластиковую лопату. Снега не было три недели, зато у бордюров оставался мокрый песок. Лопата цеплялась за каждую щель с одинаковым звуком. У подъезда женщина в зелёной куртке выгуливала маленькую белую собаку. Собака остановилась у клумбы, женщина натянула поводок и подняла голову к окнам, будто надеялась найти там помощь.

Петрович поставил сковороду на плиту.

Телефон зазвонил в 06:27.

На экране было написано: «Сомов смена».

— Да, Костя.

— Алексей Петрович, извините, что рано. По шестому опять давление гуляет.

— Насколько?

— Две десятых от обычного. Возвращается, потом опять.

— На местном манометре?

— Тоже. Только там мелко, не очень видно.

Петрович выключил плиту. Одно яйцо уже успело схватиться по краям, второе ещё растекалось по сковороде.

— Температура опор?

— Без изменений.

— Вибрация?

— По экрану норма.

— Я спросил про вибрацию, а не про экран.

Сомов помолчал.

— К машине подходил. Ничего такого. Только не нравится она мне сегодня.

— Это уже нормальная диагностика. Кто у агрегата?

— Жилин. И подрядчики на площадке, возле старого шкафа. Но они не по машине.

— У подрядчиков наряд есть?

— Мастер смотрел.

— Сам тоже посмотри. Не увеличивайте нагрузку. В журнал запиши время колебаний и кому доложил. Через сорок минут буду.

— Останавливать?

Петрович посмотрел на сковороду.

Остановка шестого означала перевод потребителей на резерв, звонок диспетчеру, звонок начальнику производства и ответ на вопрос, почему машину, которую неделю назад приняли после ремонта, снова надо выводить из работы. Это не было причиной оставлять её в работе. Но и две десятых сами по себе не были причиной отключать половину площадки.

— Пока по штатной схеме. Если будет посторонний звук, рост температуры или вибрации — выводите, меня не ждите.

— Понял.

Петрович переложил оба яйца на хлеб, съел стоя и обжёг нёбо. На сообщении от Лены задержался ещё раз.

Вечером. Сегодня обязательно.

* * *

У старого моста стояла пустая маршрутка с открытым капотом. Петрович объехал её по соседней полосе. Водитель стоял у бордюра, разговаривал по телефону и пинал переднее колесо. Это был древний способ ремонта, не утративший популярности.

Город ещё не проснулся целиком. Горели окна булочной, у больницы женщина в белом халате курила поверх синей куртки. На перекрёстке коммунальная машина поливала водой чистую часть дороги, оставляя грязную сухой. Петрович подумал, что на заводе такую операцию назвали бы локальной оптимизацией.

За последними жилыми домами начинались склады, потом железнодорожные пути, а за ними — АО «Северный промышленный комплекс».

Название придумали в двухтысячных. До этого предприятие называли комбинатом. Что именно в новом названии стало комплексным, Петрович так и не понял. Выпускали те же технические смолы и промежуточные продукты для других заводов. Пар, вода, воздух, электричество и неисправности по-прежнему требовались круглосуточно.

Старые кирпичные корпуса стояли в глубине, новые ангары ближе к дороге. Над всей площадкой шли эстакады. Из окна машины видны были серебристая теплоизоляция, тёмные балки, куски труб, на которых изоляция закончилась раньше бюджета.

Завод строили в семидесятых, достраивали в восьмидесятых, спасали в девяностых и модернизировали так долго, что некоторые результаты модернизации уже успели устареть.

На плане всё помещалось в ровные прямоугольники.

Петрович знал: если на плане две трубы, на месте может быть четыре. Одна заглушена, вторая ушла к другому потребителю, третья принадлежит службе, ликвидированной в 2003 году. Четвёртую обязательно увидишь, когда начнёшь разбирать первые три.

У проходной Виктор поднял шлагбаум только после того, как Петрович приложил пропуск. Раньше они обходились кивком, но месяц назад Громов устроил разбор. Объяснил, что узнаваемое лицо не заменяет запись о входе. В этом он был прав. Поэтому ему долго этого не прощали.

— Доброе утро, Алексей Петрович.

— Если оно доброе, зачем я сюда приехал?

Виктор улыбнулся, глянул на часы и похлопал по карманам.

— Логично.

Когда Петрович уже выходил из машины на внутренней стоянке, охранник догнал его у калитки.

— Вы потом, если в город поедете, на выезде скажите. Жена документы на машину привезёт, я дома забыл. Сейчас позвонила.

— Мне их забрать?

— Нет, я сам. Просто на пять минут отойду, Палыч будет. Чтобы вы не удивлялись.

Петрович кивнул. Виктор всегда заранее оправдывался за отсутствие, даже когда отсутствие было согласовано. На предприятии это считалось признаком воспитания.

В раздевалке висела вчерашняя куртка с пятном на рукаве. Петрович переоделся, проверил фонарь и поставил рабочий телефон на зарядку, пока застёгивал ботинки. На стене висело новое объявление: заявки на ремонт требовалось оформлять исключительно через электронную систему.

Под объявлением кто-то карандашом написал: «Если работает».

Начальник аварийно-технической службы должен был эту надпись осудить. Петрович обнаружил, что не может определить автора по почерку. Это огорчило его сильнее самой надписи.

Семёныч, старший механик, вынырнул из соседнего ряда шкафчиков.

— Петрович, сигарета есть?

— Ты двадцать лет не куришь.

— А ты всё помнишь.

— Зачем тебе сигарета?

— Проверяю, бросил ли ты.

— Работай уже.

Семёныч улыбнулся, но уходить не стал.

— По четвёртому приводу вчера нормально?

— По приводу — да. По людям — не очень. Сегодня ограждение доделать.

— Мастер обещал.

— Пусть обещание прикрутит четырьмя болтами.

* * *

В диспетчерской было тепло, пахло кофе и перегретым пластиком. Два оператора заканчивали передачу смены. На центральном мониторе пульсировали зелёные линии. Зелёный цвет на заводе любили: он позволял начальству проходить мимо.

Максим Орлов сидел за боковым столом. Рядом с ноутбуком лежали блокнот, тестер и остывший бумажный стакан. В отличие от многих молодых инженеров, Максим иногда писал от руки. Петрович считал это обнадёживающим.

— Доброе утро, — сказал Максим. — Сомов вас уже поднял?

— Нет, я для удовольствия так рано приезжаю.

— По шестому посмотрел. В допуске.

Максим развернул экран. Ему было двадцать девять, и он ещё верил, что хорошо оформленный график снимает половину вопросов. Петровичу было пятьдесят два. Он знал: хороший график иногда просто аккуратно изображает то, чего не происходит.

— Температура стабильная, — продолжил Максим. — По штатному датчику вибрации превышений нет. Давление действительно ходит, но нагрузка тоже немного меняется.

— Сомов говорит, слышно.

— Что слышно?

— Вот пойдём, узнаем.

— Я бы сначала архив выгрузил.

— Выгрузи. Потом пойдём.

Максим щёлкнул мышью. На экране появилась ночь целиком.

Петрович наклонился ближе.

— Здесь что?

— Где?

— В восемь минут первого.

— Изменение масштаба.

— Увеличь.

Максим увеличил. Между двумя участками линии образовался белый зазор.

— Нет значения три секунды, — признал он. — Доставка в архив. Бывает.

— Только на этом сигнале?

— Сейчас.

Он открыл соседние тренды. Температура и давление шли непрерывно. На сигнале состояния вспомогательной секции оказался такой же короткий пропуск.

— Они через один старый шлюз, — сказал Максим. — Можно проверить связь.

— Проверяй.

— Это не означает, что датчик врал.

— Я ещё ничего не сказал.

Максим посмотрел на него и закрыл рот. Петрович знал этот взгляд. Молодой инженер пытался решить, есть ли смысл спорить сегодня или лучше накопить аргументы до завтра.

Сомов вошёл с бумажным журналом.

— Записал, как вы говорили.

— Кто с ночи у машины?

— Жилин. От него и пошло.

— После ремонта что меняли?

— Всё по ведомости. Подшипники, уплотнения, центровку делали. Приёмка есть.

— Я про после приёмки.

Сомов отрицательно качнул головой.

— По механике — ничего.

На словах «по механике» Максим слегка повернул голову.

— А по автоматике? — спросил Петрович.

— Подрядчик систему обслуживания доделывал. Отдельно от управления. По согласованной заявке.

— Кто?

— «ТПС-41». Новые подрядчики.

Это название Петрович слышал всю неделю. У них было три разных договора и одни и те же люди, которые по первому договору обещали закончить второй, если завод подпишет третий.

— Где ответственный?

— Савельев должен приехать к девяти, — сказал Сомов.

— Пусть после девяти никуда не торопится.

Оператор протянул Петровичу журнал замечаний. На предпоследней странице стояла подпись о приёмке компрессора после ремонта. Под ней — три строки пробного пуска и отметка о выходе на режим.

— Здесь всё хорошо, — сказал оператор.

— Я вижу, что здесь хорошо. Меня интересует там.

Он вернул журнал. Максим подвинул блокнот.

— Я на приёмке был. По автоматике замечаний не осталось. Тот короткий сбой мы отдельно проверим, но у машины свой канал защиты. Архив и защита — не одно и то же.

— Знаю.

— Тогда не надо делать вид, что всё на экране придумано.

Оператор опустил голову. Сомов вдруг заинтересовался собственной записью. Молодой инженер редко отвечал так прямо.

Петрович посмотрел на него.

— Ты что-то ещё хочешь сказать?

— Хочу. Когда вы говорите «по экрану», люди слышат, что данные не нужны. Они нужны. Просто надо понимать ограничения.

Петрович держал журнал и не отдавал его несколько секунд.

Максим стоял ровно. Не извинялся, не пытался превратить реплику в шутку. На предыдущем месте работы за такой разговор его могли бы убрать с площадки. Здесь он, видимо, решил, что правота стоит риска.

— Хорошо, — сказал Петрович. — Ограничения покажешь. А я покажу тебе звук.

Максим кивнул.

Петрович отдал журнал и уже у двери вспомнил, как лет двадцать назад сам объяснял начальнику цеха, что трещина не станет меньше, если убрать её из дефектной ведомости. Начальник тогда назвал его неопытным. Формально был прав: опыта у Петровича ещё действительно не хватало. Вот только трещине это не помешало.

Он не рассказал Максиму. Молодой инженер без того достаточно хорошо держался.

Сомов догнал их в коридоре.

— По замене людей вопрос. Рябова на ночь оставить или Павлова вызвать?

— Павлов на больничном.

— Его вчера выписали.

— Значит, Рябова. Пусть Павлов один день дома побудет.

— Рябов после шестнадцати договаривался уйти.

Петрович хотел спросить, с кем договаривался. Слово уже было готово. Потом вспомнил сообщение на телефоне.

— Из-за чего?

— Ребёнка к врачу. Жена не может.

— Тогда до четырёх он. Потом Семёныч подменит.

— Семёныч скажет, что у него тоже ребёнок.

— Его ребёнку тридцать четыре.

— Он это аргументом не считает.

Петрович усмехнулся.

— Скажи, что договорился со мной. И на завтра не ставьте ему раннюю.

Сомов отстал. Максим шёл рядом молча.

— Что? — спросил Петрович.

— Ничего.

— Вот и хорошо.

Ему хотелось, чтобы молодой инженер заметил: начальник службы умеет не только запрещать. Но просить об этом было бы уже совсем неприлично.

* * *

У лестницы в шестой блок стояли двое монтажников. Один держал бухту кабеля, второй спорил с Жилиным. Жилин был коренастый, с надломленным носом и привычкой отвечать медленно. Это делало его особенно неудобным собеседником для торопливых подрядчиков.

— У нас разрешение, — говорил монтажник.

— На работы. А не на хождение куда понравится.

— Мы уже вчера проходили.

— Вчера я дома был.

Петрович остановился на нижней ступеньке.

— Что делаете?

Монтажник протянул наряд. Петрович прочитал место работ, перечень оборудования и фамилию допускающего. Всё было заполнено. Даже подписи. Это не гарантировало безопасности, но уменьшало количество фантазии в разговоре.

— Вы у шкафа связи. Почему наверх?

— Проверить трассу.

— Кто показал?

— Здесь рядом.

— «Рядом» в наряде нет. Жилин, проводи. Если надо менять место работ — через мастера.

Когда монтажники ушли, Максим негромко сказал:

— Можно было просто объяснить.

— Я объяснил.

— Они теперь будут ждать мастера час.

— Если им приходится ждать мастера, чтобы найти собственный кабель, час не самая большая проблема.

Максим ничего не ответил.

Петрович заметил это и раздражился заранее. Сейчас молодой инженер наверняка думал, что старший опять мешает работать. После аварии все почему-то думали иначе.

Шестой компрессор считался новым. Ему было одиннадцать лет. Для этой площадки возраст вполне молодой.

Агрегат подавал воздух в общую сеть потребителей. Труба уходила к ресиверам и дальше на эстакаду, в сторону технологических корпусов. Рядом стоял резервный компрессор, выкрашенный в чуть другой оттенок синего. Цвет менялся от закупки к закупке быстрее, чем оборудование.

Жилин встретил их у ограждения.

— Вот сейчас, — сказал он. — Послушайте.

Петрович постоял молча.

Он не обладал особенным слухом. Просто слышал эту машину тысячи раз. Знал её гул на малой нагрузке, звук при переходе на другую, знал, как постукивает плохо закреплённый воздуховод в мороз. Сегодня привычный шум был ровнее, но под ним появлялся короткий неровный толчок, будто кто-то изнутри раз в несколько секунд задевал металл.

— Давно?

— К пяти начало. Раньше не было.

Максим посмотрел на экран переносного устройства.

— Датчик этого не видит.

— Значит, смотрим другим, — сказал Петрович.

Жилин показал местный прибор температуры. Стрелка находилась в обычном диапазоне. Петрович не стал тянуть руку к движущемуся оборудованию. Остановился за ограждением и посмотрел на неподвижную опору, на её крепление, на пыль вдоль основания.

Возле одного болта пыль лежала неровной светлой полоской.

Такого могло быть десять причин. Включая то, что кто-нибудь плохо протёр пол. Но вместе со звуком это уже давало вопрос, которого не было на экране.

— Переносной виброметр есть?

— На четвёртом, — ответил Жилин.

— Принеси.

Максим шагнул ближе к ограждению.

— Я пока сниму сырые значения. Может быть, архив усредняет и сглаживает.

Петрович хотел сказать: «Не может, а наверняка». Не сказал. Усреднение было полезной вещью, пока человек помнил, что именно усреднялось.

Сомов позвонил из диспетчерской. Начальник производства хотел знать, собираются ли они выводить шестой, потому что резерв требовался ещё одному участку.

— Я собираюсь понять, что с шестым, — сказал Петрович.

— Ему так и сказать?

— Добавь «Алексей Петрович сказал». Обычно помогает.

Он прошёл вдоль площадки к шкафам. Новый серый шкаф соседствовал со старым зелёным, который давно следовало убрать. На зелёном висела бумажная наклейка последнего обхода. Ниже, почти под дверной ручкой, находился маленький аналоговый прибор с пожелтевшей шкалой.

КД-17.

Стрелка дрожала возле тридцати семи.

Петрович наклонился. Шкала была без единиц. Под стеклом у края виднелась тонкая коричневая полоска, словно туда когда-то затекла вода и высохла.

— Максим, это что?

Тот подошёл.

— Старый контрольный прибор.

— Что контролирует?

— Не наш. В системе его нет.

— Удобный ответ.

Максим присел, посмотрел на нижнюю часть шкафа.

— Линия вниз уходит. Может быть, контроль изоляции старого участка. Здесь много оставленного.

— КД?

— Без паспорта не расшифрую.

Петрович посмотрел на табличку ещё раз.

Он не помнил этого прибора. Не самого старого шкафа — шкаф стоял здесь давно, за него периодически спорили электрики и автоматчики. Не помнил именно шкалы. Возможно, раньше её закрывала папка с журналом. Возможно, он проходил мимо и не смотрел.

Это было неприятно. После практики он вернулся сюда насовсем в девяносто пятом — двадцать девять лет назад. Он не обязан был знать каждую железку. Но привык думать, что обязан.

Позади щёлкнула дверь на лестницу.

На площадку поднялся Сергей Андреевич Лебедев.

Главный инженер шёл без торопливости, не тратя сил на изображение срочности. Ему было под шестьдесят. Седые волосы он стриг коротко, рабочую куртку носил застёгнутой до верха. Сейчас в руках у него была распечатка заявок.

— Что решили?

— Пока ничего. Слушаем машину.

— Производство уже слушает тебя.

— Пусть подождёт.

Лебедев посмотрел на агрегат, потом на старый шкаф.

На долю секунды задержался глазами ниже ручки.

— Здесь подрядчики были? — спросил он.

— У шкафа связи, — ответил Максим. — Их кабель отдельно.

— Проследите, чтобы отдельно и остался.

Петрович поднял голову.

— Сергей Андреевич, что за КД-17?

Лебедев перевёл взгляд на него.

— Старое вспомогательное. Сейчас не до него.

— Я спросил, за что отвечает.

— Поднимем паспорт. Займись шестым.

Телефон у главного инженера зазвонил. Он отошёл к лестнице. Петрович проводил его взглядом.

Максим уже вернулся к данным. На переносном экране всплыла ещё одна таблица.

— Есть короткие пики, — сказал он. — Но это надо сравнить с переносным измерением. Штатный канал мог...

Металлический удар оборвал фразу.

Не громкий. Отдельный, совершенно чужой звук.

Петрович повернулся к машине.

Жилин, вернувшийся с прибором, стоял у лестницы.

— Слышали?

— Выводим, — сказал Петрович.

Сомов был уже на площадке. Он посмотрел на местную панель.

— В режиме всё.

— Костя. Остановка.

— Диспетчер переключение потребителей не подтвердил.

— Сообщи: нештатный механический звук. Шестой аварийно выводим. Людей от агрегата убрать.

Сомов поднял рацию. Максим быстро собрал устройство и шагнул за колонну, но остановился, услышав второй удар.

На этот раз звук сопровождался низким скрежетом.

Петрович был ближе всех к посту аварийного останова. Он потянулся к кнопке через закрытый кожух поста, большим пальцем нащупал крышку. До неё оставалось меньше шага.

Он ещё видел всё по отдельности.

Красную кнопку.

Максима, который развернулся к нему.

Сомова с рацией у рта.

Стрелку КД-17, ушедшую вправо так резко, что её движение показалось скачком.

Свет под потолком погас.

Остановленная нажатием кнопки машина всё равно не могла остановиться сразу. Петрович это знал. У вращения было собственное время, не зависевшее от того, насколько срочно человеку требовалось его отменить.

Кожух дёрнулся. У трубы за агрегатом что-то разошлось, и воздух ударил в площадку.

Петрович не услышал взрыва целиком. Сначала пришёл толчок в грудь, потом ноги перестали держать пол. Бетонная колонна оказалась перед лицом раньше, чем он успел закрыть его рукой.

Он подумал не о смерти.

Успел ли Максим уйти.

Потом не было ни площадки, ни света, ни следующей мысли.

Глава 2. 06:12

Будильник зазвонил в 06:12.

Петрович не открывал глаза. Звук шёл откуда-то справа, хотя телефон должен был остаться в нагрудном кармане. Он пытался набрать воздух и ждал, что грудь не даст. Грудь поднялась свободно. Ещё раз.

Под затылком была подушка.

Он открыл глаза.

Потолок спальни. Бледное пятно возле люстры, оставленное соседями сверху три года назад. Рубашка на второй половине кровати.

За окном завыла сигнализация.

— Да выключи ты её!

Петрович сел так резко, что свело шею.

Телефон продолжал звонить. Он выключил будильник, перевернул аппарат и посмотрел на заднюю крышку. Трещины не было. Рабочий телефон лежал на комоде. Куртка висела в прихожей.

Он провёл рукой по груди.

Ничего.

На лице, которое должно было удариться о бетон, не было даже царапины.

Петрович встал. Пол был прохладный. Правое колено щёлкнуло, как щёлкало каждое утро. Его удивило, что такое мелкое неудобство сохранилось, когда от всего остального не осталось следа.

В ванной он включил свет и подошёл к зеркалу.

Лицо обычное. Помятое после сна, щетина, на переносице след от очков, в которых вчера читал заявку. Вчера — это когда?

На экране телефона стояло: четверг, 18 апреля.

В диспетчерской на журнале была та же дата. Он помнил, как Сомов написал восемнадцатое, сперва вывел единицу, потом долго пытался сделать аккуратную восьмёрку.

Ночной кошмар.

Это было разумно. Слишком разумно для того, как хорошо Петрович помнил красную кнопку и лица людей перед ударом.

Он открыл сообщения.

«Пап, вечером позвони. Только не забудь, пожалуйста».

Сообщение прочитано. Вчера утром — или во сне — он отметил его непрочитанным.

Во дворе пластиковая лопата проехала по асфальту.

Петрович подошёл к окну.

Женщина в зелёной куртке вышла из-за угла. Белая собака остановилась у клумбы. Поводок натянулся. Женщина подняла голову к окнам.

Он отступил от подоконника.

— Нет, — сказал он.

Слово прозвучало слишком громко в пустой кухне.

Петрович включил чайник, хотя пить не собирался. Поставил перед собой две чашки, убрал одну. Несколько раз посмотрел на часы. В 06:26 телефон был у него в руке.

В 06:27 позвонил Сомов.

Петрович дал пройти двум гудкам.

— Алексей Петрович, извините, что рано. По шестому опять давление гуляет.

Петрович закрыл глаза.

— Две десятых?

— Да.

Сомов помолчал.

— Вам Жилин позвонил?

— Температура опор без изменений?

— Пока да.

— Вибрация по экрану норма?

— Да. Только...

— Не нравится машина?

На другом конце стало тихо. Петрович слышал какой-то гул и короткий щелчок.

— Алексей Петрович, я не пойму. Мы уже говорили?

— Костя, шестой готовьте к выводу. Нагрузку не повышать. Людей от него уберите. Я сейчас приеду.

— Есть основание?

— Есть. Скажи диспетчеру: приеду и оформлю. Подрядчиков к шкафам пока не пускать.

— Понял.

Он отключился.

Лена ещё спала. Петрович открыл её номер, закрыл. Что он собирался спросить? Не умер ли он вчера на работе? Дочь знала ответ лучше него, и этот ответ ничего бы не объяснил.

Он набрал на экране: «Сегодня позвоню».

Не отправил. Ещё одно обещание выглядело неприлично.

В коридоре висела аптечка. Ирина когда-то расставила лекарства по небольшим коробкам: простуда, желудок, давление. Петрович продолжал пополнять их по тому же правилу, хотя некоторые упаковки давно требовали проверки.

Он достал тонометр.

Манжета никак не хотела ложиться ровно. Пришлось снять рубашку, сесть, подождать, как было написано в инструкции. Он не смог подождать и нажал кнопку почти сразу.

Прибор выдал повышенное значение.

Он отсидел несколько минут и измерил снова. Цифры снизились. Собака всё ещё стояла у клумбы. Сомов только что произнёс те же слова. Давление не объясняло этого.

В телефоне нашёл номер поликлиники. Приём начинался в восемь. До этого, наверное, можно было вызвать скорую, сказать про удар в грудь и потерю сознания. Врач спросит, когда был удар. Что ему отвечать?

Вчера, которого ещё не было?

Петрович убрал манжету.

Если он начнёт объясняться сейчас, шестой продолжит работать. Сначала машина. Потом здоровье. Порядок был привычный, почти успокаивающий. Именно так он объяснял себе любую задержку у врача последние десять лет.

Возле аптечки на полке лежала старая фотография. Лена в школьной форме держала букет, Ирина стояла рядом. Петрович фотографировал их сам и потому на снимке отсутствовал. Он помнил, как спешил тогда после линейки на работу.

Дату линейки не вспомнил.

Сегодняшние секунды до аварии помнил безошибочно.

* * *

У старого моста снова стояла маршрутка.

Водитель пинал переднее колесо.

Петрович затормозил раньше, чем требовалось. Машина сзади недовольно просигналила. Он посмотрел в зеркало, перестроился и проехал мимо. Маршрутка осталась на месте. Капот открыт. Водитель приложил телефон к другому уху.

Петрович помнил этот жест.

На следующем перекрёстке коммунальная машина поливала чистую полосу. Женщина у больницы прижимала сигарету к краю металлической урны.

Он всё время искал различие. Не потому, что разница могла помочь. Хотелось увидеть хоть что-нибудь, чего не было в памяти.

У проходной Виктор поднял шлагбаум.

— Доброе утро, Алексей Петрович.

Петрович приложил пропуск, въехал и сразу поставил машину за будкой. Вышел.

— Витя, тебе жена сейчас позвонит.

Охранник посмотрел на него.

— Что?

— Документы на машину дома забыл.

Виктор машинально похлопал по карманам.

— Она вам звонила?

Петрович не ответил.

Телефон в будке заиграл мелодию.

Охранник поднял аппарат. Посмотрел на экран, затем снова на Петровича.

— Да, Свет. Нет, не надо, я...

Петрович пошёл к раздевалке.

За спиной Виктор объяснял жене про документы. Петрович уже не верил в сон.

В раздевалке Семёныч выглянул из своего ряда.

— Петрович, сигарета...

— Есть у Жилина. Ты всё равно не куришь.

Семёныч замер.

— А что ты такой?

— Какой?

— Будто тебя переехали.

Петрович застегнул куртку не с первого раза.

— Почти.

* * *

В диспетчерской передавали смену. Максим сидел за боковым столом, рядом с блокнотом и бумажным стаканом.

Живой.

Петрович остановился у двери.

Максим поднял голову.

— Доброе утро. Сомов вас уже...

— Где шестой?

— В работе. Костя сказал, вы велели готовить к остановке. Я сейчас данные...

— Готовить закончили. Останавливаем.

Оператор у центрального пульта обернулся.

— Алексей Петрович, производство не подтвердило. У них потребитель в режиме.

— Переводите на резерв по своей схеме. Нужен Лебедев. Сейчас.

— Он на селекторе.

— Я тоже на работе.

Максим встал и подошёл ближе. На его лице не было ни испуга, ни радости от того, что жив. Он просто видел раздражённого начальника аварийной службы, который с утра мешал спокойно закончить передачу.

— Что вы обнаружили?

Петрович посмотрел на часы. 08:43. До удара оставалось пятьдесят пять минут. Он точно помнил время на местном пульте: 09:38. На работе часы показывали секунды. Именно секунды вчера оказались бесполезными.

— Разрушение в опорном узле. Через пятьдесят пять минут машина не должна вращаться.

— Вы её уже смотрели?

— Максим, у нас два варианта. Сначала спорить, потом останавливать. Или остановить и спорить сколько хочешь.

— Вы не можете по воспоминанию о звуке утверждать, что там разрушение.

Петрович схватил молодого инженера за рукав. Не сильно, но оба заметили.

Он отпустил.

— Могу ошибиться. Давайте сделаем так, чтобы я получил за это выговор, а не чтобы кто-то умер.

Максим посмотрел на его руку, потом на лицо.

— Хорошо. Я позову Сергея Андреевича.

Главный инженер пришёл через семь минут. Не с распечаткой. Без куртки, в рубашке с закатанными рукавами.

Вот различие, подумал Петрович. Хотелось его получить, теперь получил. И это ничего не решило.

— Объясни, — сказал Лебедев.

— На шестом механический дефект после ремонта. Его не видно на штатном тренде. Выводим и смотрим.

— Сомов говорит, параметры в норме.

— Сомов ещё говорит, что машину слышно. Вчера...

Петрович остановился.

— На прошлой смене её так не слышали.

— Сколько нужно на перевод?

Оператор назвал время.

Лебедев посмотрел на Максима.

— Сырые значения есть?

— Сейчас выгружаю. В архиве короткие пики сглажены. Но без переносного измерения...

— У Жилина прибор с четвёртого. Пусть снимает, — сказал Петрович.

Максим поднял голову.

— Откуда вы знаете, что он его принёс?

— Потому что сам велел.

Он не велел. В этом утре — ещё нет.

Лебедев устало потёр глаза.

— Останавливаем. Костя, запись в журнал. Производству я объясню. Алексей, если ничего не найдём, объяснять дальше будешь ты.

— Напишу.

— Дорогая объяснительная получится.

— Зато без похорон.

Лебедев задержал взгляд на нём, но спрашивать не стал.

Команды пошли по связи. Потребителей переводили, резерв набирал нагрузку. Сомов стоял у пульта, отвечал мастеру участка и каждый раз проверял полученное подтверждение. Петровичу хотелось ускорить всё руками. Встать между людьми и заставить их двигаться быстрее.

Он сел на край свободного стула.

Это было труднее, чем нажать кнопку.

В 09:01 шестой начали выводить.

По громкой связи назвали номер машины и предупредили смену. Голос звучал совершенно буднично. Петрович ожидал, что само произнесение этих слов изменит площадку, как если бы можно было отменить удар объявлением. Но в окне ничего не менялось. Люди шли по дороге, над эстакадой стоял слабый пар, монтажник внизу нес кабель на плече.

Телефон зазвонил.

Начальник производства.

— Алексей Петрович, чем обоснована остановка?

— Возможным механическим дефектом.

— Возможным или подтверждённым?

— Через час будет подтверждённым. Или я ошибся.

— Мы сейчас теряем выпуск.

— Знаю.

— Кто компенсирует?

Петрович посмотрел на Максима. Тот стоял у пульта, просматривая список готовности.

— Сначала убедимся, что есть кому считать.

— Алексей Петрович, это неконструктивно.

Он хотел объяснить про колонну. Про секунду, в которую человек видит лица и уже ничего не успевает. Хотел заставить начальника производства представить то же самое, хотя бы мысленно. Тогда вопрос о компенсации показался бы ему таким же нелепым.

Но у начальника была собственная работа. Выпуск, договоры, простаивающие люди. Он ещё не видел повреждение, а услышал только человека, который отказывается отвечать по существу.

— Основание оформим, — сказал Петрович. — Вывод согласовал Лебедев. Дальше я вам доложу.

Он отключился раньше, чем получил ответ.

Сомов посмотрел на него.

— Зря вы так. Он сейчас к Сергею Андреевичу.

— Пусть.

— Он всегда так.

— Сегодня можно.

Петрович положил телефон на стол. В другой день он считал бы этот разговор неприятным, но обычным. Сейчас ощущал почти физическую невозможность объяснить людям, что их нормальные вопросы относятся к миру, который для него уже закончился.

Максим подошёл и подвинул аппарат подальше от края.

— Уроните.

Петрович посмотрел на него.

— Спасибо.

Молодой инженер будто не знал, куда деть это слово. Кивнул и вернулся к пульту.

В 09:07 подтвердили остановку. Давление на обслуживаемой секции оставалось. Дальше требовались изоляция, проверка и допуск к осмотру. Петрович смотрел, как мастер открывает журнал, и представлял, сколько лишних секунд уйдёт на каждую строку.

— Он уже не вращается, — негромко сказал Максим.

— Я вижу.

— Тогда перестаньте смотреть на часы.

Петрович повернулся к нему.

— Не командуй.

— Я не командую. Вас от этого только больше трясёт.

Петрович опустил глаза на свою руку.

Пальцы действительно дрожали.

* * *

У остановленной машины было непривычно тихо. Остался гул вентиляции, шум резерва за стеной и стук инструментов в ящике.

Жилин отгородил место работ. Мастер проверил готовность, оформил допуск, и только после этого механики начали снимать защитный кожух. Не тот большой, возле которого вчера разошёлся воздух, а небольшой, открывавший доступ к опоре.

Максим фотографировал показания и отметки времени. Петрович стоял рядом с Сомовым. Старались не мешать. Получалось плохо.

Механик с четвёртого, худой парень по фамилии Рябов, выпрямился над узлом.

— Константин Павлович. Посмотрите.

Сомов наклонился, посветил фонарём.

— Вот зараза.

На доступном участке обоймы была видна тонкая неровная линия. У края металл потемнел. Один из роликов оставил отметину там, где её быть не должно.

Это не давало полной картины. Для неё требовались разборка и дефектация. Но продолжать работу было нельзя.

Жилин тихо выругался.

— Неделю назад принимали.

— Неделю назад её ещё можно было принимать, — ответил Петрович. — Снимите всё как есть. Ничего не мойте до осмотра.

— Брак?

— Сначала посмотрим.

Он сказал это автоматически. Себя узнал по ответу и наконец смог вдохнуть глубже.

Максим долго смотрел на повреждение. Потом на Петровича.

— На тренде этого точно не было.

— Теперь есть основание.

— Основание было уже у вас.

— Жилин звук слышал.

— Звук и срок в пятьдесят пять минут — разные вещи.

Петрович поправил ворот куртки.

— Срок я мог придумать, чтобы вы шевелились.

— Вы не так придумываете.

Максим отвёл его на два шага от механиков.

— Посмотрите на меня.

— Я смотрю.

— Вам кто-нибудь угрожал?

Петрович моргнул.

Такой мысли ещё не было. Подрядчики, договоры, повреждение после ремонта — можно связать всё это совсем обычной ниткой.

— Нет.

— Потому что это тоже причина срочно остановить машину. И нормальная причина не говорить при всех.

— Никто мне не угрожал.

Максим потер переносицу.

— Тогда я не понимаю, что происходит. Вы пришли испуганный. Знали, что найдём. Время назвали. Я не хочу лезть в чужие дела. Но это уже и мои дела тоже.

Петрович посмотрел за его плечо. Жилин с Рябовым готовили второй ящик для снятых деталей. В первой памяти Максим стоял возле машины и разворачивался как раз перед ударом. Теперь он стоял живой и спрашивал, почему чужой страх касается его работы.

Сказать правду было почти возможно.

«Я видел, как здесь всё разлетелось. Потом проснулся дома. Вы ничего не помните, а я помню».

Петрович представил собственный голос и то, как изменится лицо собеседника.

Максим перестанет спрашивать про данные. Позовёт Сомова. Лебедев отведёт его в сторону, и все будут говорить осторожно, маленькими словами. Решение об остановке удастся защитить дефектом. Остальное — ничем.

— Я сам пока не понимаю, — сказал Петрович.

Максим помолчал.

— Это хотя бы ответ.

— Тебе лучше уехать сегодня пораньше.

— Почему?

— Ночь за архивами сидел. Отдохни.

— Я сегодня только утром пришёл.

Петрович почувствовал, как проваливается очередная опора разговора.

— Тогда просто не задерживайся.

— Хорошо, — сказал Максим. — Но вы тоже.

Это прозвучало без вызова. Почти спокойно. От этого было хуже.

Петрович достал телефон и открыл вызовы. Вчерашний разговор с Сомовым, как и ожидалось, был в списке. Сегодняшний тоже. Тот, в котором они обнаружили повреждение и уехали к складу, отсутствовал. Ещё не состоялся.

Он поднял глаза на Максима.

Можно было попросить показать вызовы у него. Посмотреть, осталась ли хоть какая-нибудь запись об аварии. Это выглядело бы странно, но не хуже остального.

— Ты мне ночью звонил?

— Нет.

— А кто-нибудь по шестому?

— Нет. Сомов под утро написал в сменной группе. Я дома увидел. Приехал раньше.

— Покажи.

Максим открыл сообщение. Там было всё, что Петрович уже знал: колебание давления, необходимость посмотреть архив. Время отправки совпадало с сегодняшним, не с его памятью о смерти.

Под сообщением стояли две галочки.

Петрович долго смотрел на них.

Если память одна у него, доказательства надо добывать заново. Каждый раз. Фотография, которую сейчас делает Сомов, исчезнет. Запись в журнале, разговор, повреждённая деталь, выговор Лебедева — всё исчезнет. Даже если он сам сумеет не забыть.

Но сейчас он ещё не знал, исчезнет ли. Пока всего одно возвращение. Слово «каждый» опережало факты.

Он вернул телефон.

— Всё?

— Да.

— Что вы искали?

— Проверял время.

— Оно здесь правильное.

Петрович кивнул. Правильное время стало самой ненадёжной вещью на площадке.

КД-17 находился в двух шагах за ограждением. Стрелка стояла чуть выше тридцати семи. Петрович хотел подойти, но передумал. Прибор мог быть чем угодно. У него сейчас был остановленный компрессор и живые люди. Этого хватало.

Лебедев вернулся на площадку, посмотрел повреждение и не стал напоминать об объяснительной. Только распорядился сохранить документацию ремонта и вызвать представителя поставщика.

— Хорошо, что не дотянули, — сказал он.

Петрович кивнул.

В 09:38 ничего не произошло.

Он заметил эту минуту, хотя обещал себе не смотреть на часы. Свет горел. Максим разговаривал по телефону. Сомов поставил подпись в журнале. Где-то внизу монтажник потребовал вернуть бухту кабеля.

Петрович засмеялся.

Совсем коротко. Один раз.

Сомов поднял голову.

— Что?

— Ничего.

— Может, в медпункт зайдёте? Вы белый какой-то.

— Я всегда такой.

— Не всегда.

Петрович отмахнулся, но без раздражения.

Не сон. Что бы ни случилось с ним утром, он изменил событие. Не повторил путь к красной кнопке. Не позволил машине разнести площадку.

Значит, случившееся можно было исправить.

Он даже нашёл объяснение, за которое удалось ухватиться. Ему приснилась авария, совпавшая с настоящим дефектом. Слышал машину раньше, запомнил тревожные признаки, мозг собрал их во сне. Удивительно, но не невозможно. Остальные совпадения объяснялись привычками.

Петрович понимал, как натянута эта версия. И всё же с ней можно было ехать домой.

Он достал телефон и отправил Лене: «Вечером позвоню. Обязательно».

Лена ответила почти сразу.

«Скриншот сделала».

Петрович улыбнулся.

* * *

В 10:08 Сомов спросил, нужен ли ещё резервный подшипник со склада. Для разбора остановленной машины подшипник не требовался, но если тянуть, склад отправит машину с деталями на другой участок.

— Забирайте, — сказал Петрович. — Я с вами пройду. Посмотрю маркировку.

— Рябов сам проверит.

— Он уже один проверил неделю назад.

Это было несправедливо. Он понял по лицу Сомова. Рябов не выбирал поставщика, не принимал подшипник и не подписывал качество металла. Но реплика уже прозвучала.

Петрович мог исправить её. Не исправил.

Из компрессорного корпуса они вышли через боковую дверь, к грузовой площадке. Там работал мостовой кран, перемещая оснастку в соседний пролёт. Под перемещаемым грузом проход был ограждён. Сомов свернул к служебной дорожке.

Петрович задержался у двери. Достал телефон: начальник снабжения прислал фотографию шильдика.

Сверху раздался лязг.

Он поднял голову.

Кран двигался не над дорожкой. До него было несколько метров и ограждение. Но груз ударился о край конструкции, пошёл боком. Что-то оторвалось от него и понеслось вниз, наружу обозначенной зоны.

Сомов закричал.

Петрович сделал шаг назад. Носок ботинка задел порог. Он потерял ровно столько времени, сколько нужно, чтобы не успеть.

На часах было 10:16.

Такого он не помнил.

Именно это успел подумать, прежде чем металл заслонил свет.

* * *

Будильник зазвонил в 06:12.

Глава 3. Ещё раз

В третий раз Петрович не выключил будильник.

Сидел на краю кровати, держал телефон и ждал, пока звук оборвётся сам. Через минуту аппарат замолчал. На экране осталось предложение отложить подъём.

Он нажал на него.

Через девять минут будильник зазвонит ещё раз. Это было маленькое событие, которого не существовало в предыдущие два утра. Петрович создал его намеренно и собирался дождаться.

За окном раздался крик. Собака появилась у клумбы. Дворник протащил лопату. Петрович смотрел на всё это уже без попытки объяснить сон.

Проверил грудь. Потом плечо, в которое должен был попасть металл. Снова ничего.

Не было боли, но тело знало, откуда она придёт. Когда в соседней квартире ударили дверцей шкафа, он пригнул голову и прикрыл её предплечьем. Постоял так несколько секунд, прежде чем опустил руку.

В 06:21 будильник зазвонил.

— Хорошо, — сказал Петрович.

Прозвучало глупо. Событие было обычным, но принадлежало ему. Он мог выбрать хотя бы то, когда замолчит телефон.

В кухонном ящике нашёлся чёрный маркер. Петрович открыл колпачок и написал на левой ладони: «ТРИ».

Посмотрел на буквы.

Первое утро. Компрессор. Второе. Груз. Сейчас третье.

Если не записывать, можно перепутать.

На обороте старой квитанции он вывел время двух смертей. 09:38 и 10:16. Под первым поставил: «К6». Под вторым: «КРАН».

Он не знал, какую пользу принесёт бумага. Если день возвращается целиком, бумаги не будет. Но пока квитанция лежала перед ним, две гибели выглядели двумя строками, с которыми можно работать.

В 06:27 позвонил Сомов.

Петрович ответил до первого полного гудка.

— Костя, шестой готовим к остановке. Начни перевод потребителей, я приеду раньше.

— Алексей Петрович, я ещё не сказал...

— Давление две десятых, температуры без изменений. Жилин слышит посторонний звук. Подрядчиков к машине не пускать. И ещё: грузовую площадку у шестого закрыть. Кран пока не использовать.

— Что с краном?

Петрович посмотрел на квитанцию.

Две строки. По первой у него уже было доказательство, по второй только собственная смерть.

— Проверка оснастки и ограждения. После обеда разберёмся.

— Для крана отдельная служба.

— Вот её и вызови. Напиши, что замечание от меня. Я подтвержу.

Сомов попытался что-то спросить, но Петрович уже говорил дальше. Назвал, где взять переносной прибор, велел предупредить Лебедева, попросил Рябова подготовить инструмент.

Когда разговор закончился, на кухне снова стало тихо.

Петрович увидел, что стоит прямо перед плитой, положив телефон на холодную конфорку. Рядом лежали два яйца.

Он убрал их в холодильник. Сделал бутерброд. Никаких совпадений больше не хотелось поддерживать собственными руками.

* * *

На заводе его уже ждали.

Сомов стоял в диспетчерской с журналом. Лебедев разговаривал с производством. Максим открыл тренды. Всё происходило быстрее, потому что утренний звонок состоялся иначе.

Эта разница обнадёживала. Люди не повторяли слова принудительно. Им сообщили новое, и они действовали по-новому.

— На основание остановки давай пока механический звук, — сказал Лебедев. — Что по крану?

— Есть замечание к грузу и рабочей зоне.

— От кого?

— От меня.

— Ты уже был на площадке?

Петрович встретил его взгляд.

— Был.

Главный инженер посмотрел на часы, потом на Сомова. Тот развёл руками: он Петровича сегодня на площадке ещё не видел.

— После остановки объяснишь, — сказал Лебедев.

Максим проводил взглядом его ладонь.

— Что это у вас?

Петрович повернул руку внутрь.

— Номер заявки.

— «Три»?

— Очень короткий номер.

Максим не улыбнулся.

Шестой остановили раньше девяти. Петрович не полез проверять узел лично. Стоял за ограждением и смотрел, как механики обнаруживают дефект. Жилин выругался теми же словами, но Рябов не замер у машины, а сразу попросил фонарь. В этом утре он был заранее предупреждён, что искать.

Сомов сделал фотографии.

— На склад пока не идём, — сказал Петрович.

— Я и не собирался.

Конечно. Это он сам в прошлый раз велел забрать подшипник и сам пошёл с ним. За несколько минут до смерти ещё успел обидеть Рябова.

Петрович дождался, пока молодой механик выпрямится.

— Ты на приёмке присутствовал?

— Нет, Алексей Петрович. Я эту машину только на обходах смотрел.

— Понятно. Снимайте аккуратно. У тебя хорошая фотография получается, добавь крупно маркировку.

Рябов кивнул. Благодарить его было не за что. Петровичу требовалось исправить разговор, который для Рябова никогда не случался.

От этой мысли стало неуютно.

Лебедев вызвал его в небольшой кабинет при диспетчерской. Сел не за стол, а на боковой стул.

— Что с тобой происходит?

— Работаю.

— Вижу. Слишком хорошо.

— Бывает.

— Не до шуток. За один час два требования вывести оборудование. Оба с основанием, которое ты не называешь.

Петрович посмотрел на дверь.

— Люди на площадке не должны ждать, пока мы закончим говорить.

— Они не ждут. Оснастку Шаталов смотрит. Мы с тобой сейчас отдельно.

Лебедев достал из кармана сложенный лист, раскрыл. Там были номера двух заявок.

— Если тебе кто-то передал сведения, назови мне. Конфиденциально. Я не буду устраивать разбор при всех.

— Никто не передал.

— Тогда ты сам обнаружил?

— Да.

— Когда?

Петрович потер ладонь о брюки. Чёрная надпись не исчезла.

— Раньше.

Лебедев убрал лист.

— Ты понимаешь, что от меня требуют ответов? Сейчас мы обнаружили дефект. А если в следующий раз ты ошибёшься?

— Лучше ошибиться остановкой.

— Иногда. Но иногда остановка сама создаёт опасный режим в другом месте. Ты это знаешь лучше многих. Нельзя весь завод одновременно сделать неподвижным.

Петрович хотел возразить и не нашёл возражения.

Да, знал. Резерв обслуживал одних потребителей и освобождал других. Перенос работ менял маршруты людей, время подачи материалов, график электрических переключений. У каждой команды был след, который уходил дальше видимого участка.

— Я не собираюсь весь, — сказал он.

— Хорошо. Тогда сегодня ты наблюдаешь и докладываешь. Режимы меняем через диспетчера. Если срочно — говоришь причину. Не срок до катастрофы, не «потому что я сказал». Причину.

Лебедев говорил без раздражения. Так он обычно говорил с мастером после ошибки, которую ещё можно исправить.

Петровичу не понравилось оказаться на месте такого мастера.

— Понял.

— И зайди к врачу. У тебя лицо серое.

— После крана.

— Конечно, после чего-нибудь.

Лебедев встал и вышел. Петрович ещё некоторое время сидел в кабинете. Через стену был слышен голос оператора, повторявшего чужую команду.

Раньше Петрович считал повтор лишним. Теперь было приятно услышать, что люди действительно проверяют, одинаково ли поняли друг друга.

* * *

В 09:52 на грузовую площадку пришёл мастер крановой службы.

Его звали Шаталов, и на заводе он больше всего не любил две вещи: когда ему объясняли, как устроены краны, и когда его звали до того, как что-нибудь сломалось. В обоих случаях он начинал с одного вопроса:

— Где замечание?

Петрович показал на оснастку.

— Проверить закрепление груза. И куда может уйти оторвавшаяся часть.

— Кто сказал, что оторвётся?

— Никто. Для этого проверяем.

Шаталов посмотрел на ограждение, на пролёт и на боковую дверь.

— Здесь всё по зоне.

— Дверь рядом. Люди выходят.

— Для того ограждение и стоит.

— Груз не читает таблички.

— Алексей Петрович, у вас там подшипник развалился. Это не значит, что у меня тоже всё развалится.

Петрович почувствовал, как стиснулись зубы.

В прошлое утро этот человек не видел его смерти. Вполне возможно, Шаталов узнал бы о ней только из звонка диспетчера. Теперь он видел начальника соседней службы, который запретил работать и не мог предъявить ни одной нормальной причины.

— Сфотографируйте, — сказал Петрович. — С актом осмотра разберёмся. Пока не поднимать.

— До скольки?

— До одиннадцати.

— После одиннадцати металл перестанет отрываться?

Максим, стоявший рядом, кашлянул и отвернулся. Петрович понял, что молодой инженер сдерживает улыбку.

В обычный день он бы тоже оценил реплику.

— После одиннадцати у нас будет результат осмотра, — сказал он.

Шаталов покачал головой, но пошёл к оснастке.

В 10:16 Петрович стоял на другой стороне служебной дороги.

Груз оставался на подставках. Крановая тележка не двигалась. Солнце вышло из облака, и на металле проступила полоска света.

Он ждал звука.

Прошла минута.

Ещё одна.

Максим подошёл с телефоном в руке.

— Вы чего туда смотрите?

— Жду.

— Чего?

— Чтобы ничего.

Максим посмотрел туда же. Шаталов сидел на корточках, показывая помощнику какую-то отметину на креплении.

— Здесь как раз ничего.

— Вот и хорошо.

Петрович выдохнул и достал квитанцию. Под словом «КРАН» написал: «ЗАПРЕТ — НЕ БЫЛО».

Максим увидел бумагу.

— Вы время проверки заранее написали?

— Да.

— А почему 10:16?

— Потому что 10:15 неудобно.

Улыбки не получилось. Максим убрал телефон.

— Алексей Петрович. Если вы получили информацию о дефектах, мне надо знать. Не обязательно, от кого. Но я не могу работать, когда вы один знаете, где опасно, а остальные должны угадывать.

Петрович хотел ответить резко.

Не ответил. В этом было что-то неприятно правильное.

— По машине подтверждено. По крану ждём акт. Другого пока не знаю.

Последние слова он произнёс тише.

Максим кивнул, будто услышал именно их.

* * *

Шаталов обнаружил деформированную деталь оснастки. Не сказал, что она обязательно сломалась бы. Сказал, что её необходимо вывести из использования и что он должен поговорить с тем, кто подписывал предыдущий осмотр.

Слова были осторожные. Петровичу они подошли.

В 11:20 он вернулся в кабинет.

Кабинет аварийно-технической службы находился между ремонтной мастерской и коридором административного корпуса. Это было удачное положение: производственные люди могли попасть к нему в рабочей одежде, административные — не видеть цех. На стене висел план площадки, исправленный карандашом в стольких местах, что его следовало считать отдельной версией.

На столе лежали заявки, кружка и остатки вчерашней печати. Принтер застревал на каждом восьмом листе. Петрович собирался сдать его в ремонт, но для этого требовалась заявка, которую удобнее было распечатать на работающем принтере.

Он вытащил чистую бумагу и начал записывать всё, что помнил.

Не только опасное.

В прошлое утро до падения груза успел прийти звонок начальника производства. В первое — Сомов назвал фамилию подрядчика. Потом было темно. Всё после 10:16 он не знал.

Это стало ясно, когда Петрович попытался составить расписание дня.

Пустота.

Он отлично знал два утра, но не знал даже сегодняшнего обеда.

В 11:42 позвонил снабженец Мельников. Потребовал срочно подтвердить, какие запчасти снимать со склада. Петрович записал время и фамилию. В 12:03 в мастерской Сомов задел край старого листа металла. Неглубоко, но до крови. Петрович услышал ругань и вышел.

— Костя, перчатки где?

— Вон. Я только бумагу забрать.

— Бумага у нас теперь железная?

Сомов прижал салфетку к пальцу.

— Больше замечаний нет?

Петрович посмотрел на руку.

В этом происшествии не было ничего таинственного. Невнимательность, спешка, острый край. Только сегодня он уже дважды не умер, и каждая мелочь требовала объяснения.

— В медпункт сходи. И край закрыть.

— Из-за царапины?

— Из-за следующего человека.

Он вернулся к столу и добавил строку.

В 12:26 Максим позвонил из диспетчерской: погас второй монитор. Не весь пульт, не управление. Сам монитор, который давно моргал и никак не хотел окончательно выйти из строя.

Петрович записал время. Лист закончился; он взял второй. До этой части дня ещё ни разу не добирался.

В столовой он сел один и заказал суп. Ложка стукнула о край тарелки так громко, что он дёрнулся.

Женщина на раздаче посмотрела на него.

— Алексей Петрович, плохо себя чувствуете?

— Нет.

— Вам бы поесть нормально. Вы всё на бегу.

Петрович опустил голову. Проще было смотреть в суп, чем объяснять, что сегодня бегать не хочется.

За соседним столом снабженец Мельников обронил стакан. Чай потёк на край стола. Петрович посмотрел на часы: 12:43.

Позже эту минуту он будет помнить лучше собственного дня рождения.

В 13:10 Лебедев потребовал сводку по компрессору и объяснение по крану. Петрович дописал ещё одну строку.

* * *

После обеда на завод приехал Савельев.

В обычные дни Петрович видел его на совещаниях: аккуратный мужчина, хороший пиджак под рабочей курткой, обувь, которую он регулярно протирал после каждого выхода в цех. Говорил спокойно, никогда не произносил слово «неисправность», если мог заменить его «отклонением».

Теперь Савельев остановился у кабинета.

— Алексей Петрович. Мне передали, вы ограничили допуск нашей бригады.

— Не ограничил. Попросил работать там, где разрешено.

— Ребята говорят, вы были недовольны.

— У меня лицо такое.

Савельев улыбнулся.

— По шестому сочувствую. Нам нужно будет снять историю обслуживания, это поможет разбору.

— Снимайте с Максимом. Подключаться без него не надо.

— Конечно.

Он ответил слишком легко. Петрович отдал себе отчёт, что ищет подвох просто потому, что хоть в ком-то хочется увидеть причину.

— Вы ночью работали?

— Система обслуживания часть задач делает ночью. Люди — по заявкам. Что-то конкретное?

— Пока нет.

— Тогда я зайду к Сергею Андреевичу. Ему нужна сводка по договору.

Когда Савельев ушёл, Петрович записал и этот разговор.

Он записывал уже слишком много. К пяти часам листы выглядели как журнал наблюдения за чужой жизнью, в которую его временно пустили.

В 17:20 Лена позвонила сама.

— Пап, у тебя всё в порядке?

— Да. Почему?

— «Обязательно». Ты так редко пишешь.

— Я хотел вечером позвонить.

— Ну так я и спрашиваю, вечером получится?

Петрович посмотрел на дверь. В коридоре кто-то нёс длинную трубу, её конец скользнул по стене. Он прижал телефон к уху сильнее.

— Получится.

— Хорошо. Мне надо поговорить. Нормально, без того, чтобы ты параллельно кому-то говорил «не включай».

— Сейчас я никому не говорю.

— А сейчас я на работе. В восемь?

— В восемь.

Она отключилась.

Он написал на новом листе: «20:00 ЛЕНА».

Слова оказались крупнее остального.

* * *

К вечеру Петрович устал так, словно отработал две смены. Тело этого не подтверждало. Руки целы, давление обычное, никаких ушибов. Усталость была внутри памяти, и отдыхать ей было негде.

Он прошёл по площадке, соблюдая ограждения с почти раздражающей тщательностью. Посмотрел на груз, оставшийся на подставках. На месте повреждённой оснастки теперь висела бирка.

Из-за этой бирки сегодня никто не погиб.

Он поправил её, хотя висела ровно.

Шестой разобрали частично. Резерв работал. Механики закончили смену, оставив место следующей бригаде. Лебедев уехал в административный корпус, Савельева не было видно. Максим оставался в диспетчерской, собирая архив для разбора.

Петрович вернулся в кабинет и набрал Лену в 20:00.

Она не ответила.

Через две минуты написала: «Ещё занята, минут 20».

Он поставил чайник. Подумал о том, что можно ехать домой. Две причины гибели устранены. Никто не заставляет оставаться на заводе ночью. Но если что-то случится, он здесь, рядом с людьми и оборудованием. Дома он будет просто ждать звонка.

Петрович решил подождать двадцать минут.

В 20:18 позвонил мастер ремонтной смены. Нужна была подпись на смене работ: после снятия узла обнаружили, что старое место ремонта не годится. Петрович спустился. Разговор затянулся. Мастер хотел сохранить график, механики хотели не переносить тяжёлое дважды. Оба были правы.

Когда он вернулся, на телефоне было два пропущенных от Лены.

21:03 и 21:08.

Петрович сразу перезвонил.

На этот раз она ответила, но голос был совсем другой.

— Пап, давай завтра.

— Я на участке был.

— Я знаю.

— Сейчас свободен.

— А я уже нет.

Она не злилась. Вот что он услышал. Просто убрала ожидание туда, где оно не мешало заниматься своими делами.

— Это срочное?

— Для тебя, наверное, нет. Спокойной ночи.

Он остался с телефоном в руке.

За окно цеплялся отражённый свет настольной лампы. Дальше были трубы, тёмные пролёты, жёлтые квадраты окон. Завод продолжал работать так же, как работал вчера и десять лет назад. Всё время находилось что-то, требующее его присутствия.

Петрович поставил кружку на край стола и сел.

В 21:30 заглянул Максим.

— Домой не собираетесь?

— Собираюсь.

— Вы с пяти часов собираетесь.

— Зато основательно.

— Вас там кто-то ждёт?

Петрович посмотрел на телефон.

— Уже нет.

Максим услышал, что ответ был не для разговора, и сменил тему.

— По архиву странно. Пропуск ночью есть, но сам шлюз потом без ошибок. Завтра с сетевиками посмотрим.

Завтра.

Петрович вдруг захотел услышать это слово ещё раз.

— Ты тоже идёшь?

— Ещё минут десять. Отправлю выгрузку.

— Машина есть?

— Нет. На автобус успею.

— Подвезу.

Максим поднял брови.

— Правда?

— Отправляй уже.

Он решил уехать. Впервые за этот день действительно решил.

* * *

В 22:17 сработала сирена.

Петрович уже снял куртку, собираясь заменить её на обычную. Он замер с рукавом в руке, затем натянул обратно.

Телефон диспетчерской был занят. Он побежал туда.

На центральном мониторе мигал сигнал со второй химической линии. Оператор говорил по связи. Максим стоял рядом, не выпуская из рук ноутбук.

— Что?

— Загазованность, — сказал оператор. — Два сигнала. Один на проходе, второй у местного поста.

— Персонал?

— Выводятся. Мастер связи не отвечает, рация шумит.

Петрович услышал фамилию мастера и представил лестницу внутри корпуса. Мастер мог задержаться у панели, пытаясь разобраться, когда остальные уже пошли к выходу.

— Вызывайте аварийную бригаду. Проверить список, кто на месте. На линию — никого.

Он это сказал и сам вышел за дверь.

До второго корпуса было меньше двух минут. Ночью проход между зданиями казался короче: не надо обходить тележки, нет людей у лестниц. Петрович бежал, одновременно набирая мастера. Тот не отвечал.

У корпуса уже выходили люди. Двое держали третьего под руки. На одном была полумаска, второй прижимал к лицу кусок ткани. Так делать было бессмысленно, но он всё равно делал.

— Кто остался? — спросил Петрович.

— Бригадир! На верхнем! Мы его...

Дальше человек закашлялся.

Петрович повернул к двери.

Он не собирался входить глубоко. Только до первого пролёта, позвать. Ровно то оправдание, которое слышал на каждом разборе нарушений.

Максим крикнул сзади:

— Алексей Петрович, нельзя!

Петрович уже сделал шаг.

Из дверного проёма вышел тёплый воздух. Он ударил в лицо странным резким запахом. Петрович отступил, но вдох случился раньше.

Горло сжало.

Он повернулся к открытой площадке и попытался вдохнуть ещё раз. Воздух не шёл как следует. В глазах поплыло. Максим бежал к нему, и Петрович поднял руку, запрещая приближаться.

Не успел сказать.

Часы над наружной дверью показывали 22:21.

Он упал на колени, придержался за бетонную кромку. Знал, что делать людям вокруг: отойти, вызвать помощь, не пытаться заходить без защиты. Сам сделал противоположное.

Память о двух смертях не научила его даже этому.

* * *

06:12.

Петрович сел на кровати и попытался откашляться. Кашля не было.

Будильник звучал. Грудь свободно набирала воздух. За окном кто-то требовал выключить сигнализацию.

Он поднял левую ладонь.

Чистая.

Не было слова «ТРИ». Не было квитанции с двумя строчками. Не было разговора с Леной. Даже обида, которую он успел ей причинить, исчезла для неё.

Для него не исчезло ничего.

Петрович лёг обратно и посмотрел на потолок.

— Значит, не компрессор.

Глава 4. Это уже система

На кухонном столе лежал чистый лист.

Петрович разлиновал его тупым карандашом. Три колонки: «Смерть», «Причина», «Что изменил».

Первая — компрессор. Ничего не изменил.

Вторая — груз. Остановил компрессор.

Третья — газ. Остановил компрессор, запретил кран.

Он перечитал.

Пока из этого следовало, что на заводе были плохо обслужены сразу несколько разных систем. Никакой мистики в самом списке не было. Если не считать, что список написал человек, переживший три собственные смерти.

Петрович взял второй лист.

«Что точно известно».

Написал: «Просыпаюсь 06:12. Дата та же. Тело целое».

Подумал и добавил: «После смерти».

Не «из-за смерти». Разница была важна. Он ещё не проверял, можно ли дождаться следующего утра живым. Не знал, что происходит с остальным миром, когда его здесь нет. Не знал, жив ли был Максим в первом варианте аварии.

Именно это он не хотел записывать.

Он оставил пустую строку.

Из холодильника достал бутылку воды, налил в стакан. Телефон лежал экраном вверх. До звонка Сомова оставалось пять минут.

Можно было снова остановить шестой, запретить кран, проверить химическую линию. Сидеть весь день в диспетчерской, заставляя людей искать всё, что способно его убить. А ночью ждать следующего.

Петрович представил себя у центрального пульта. Сомова, который смотрит на него уже не как на руководителя, а как на человека с приступом. Лебедева, требующего объяснить остановки. Молодого Максима, который пока ничего не знает, но обязательно заметит очередную странность.

Он устал заранее.

В четвёртое утро нужно было проверить другое.

Не идти на завод.

Нельзя было назвать это экспериментом без стыда. Люди останутся у машины, которую он знает неисправной. Нельзя просто выключить телефон и уехать.

Петрович набрал номер Лебедева.

Пока шли гудки, он думал, как сформулировать просьбу. Если сказать «сегодня случится авария», главный инженер потребует назвать источник. Если рассказать правду, источник окажется хуже самой аварии. Оставалось говорить только о вещах, которые можно проверить руками.

Трещина в подшипнике. Повреждённая оснастка. Звук у агрегата. Никакой временной петли для остановки машины не требовалось.

Странно: чтобы получить помощь, надо было скрыть именно ту часть, из-за которой помощь нужна ему самому.

Главный инженер ответил не сразу.

— Алексей? Что?

— Мне сегодня надо отъехать. Плохо себя чувствую.

— Насколько плохо?

— Работать не могу. По шестому: Сомов сейчас доложит, давление гуляет и звук. После ремонта надо повторно вскрыть опору. Я прошу вывести до девяти.

— Он тебе уже звонил?

— Есть информация от смены.

— Почему вчера не...

— Сергей Андреевич, я сейчас не могу объяснить. Я могу ошибиться. Но заявку оформить готов, ответственность за вывод беру. И грузовую оснастку у шестого проверьте до первого перемещения. Там повреждение. Шаталов подтвердит.

На том конце стало тихо.

— Кто тебе сказал?

— Источник назову потом.

— Алексей, ты понимаешь, как это звучит?

— Да.

Лебедев выдохнул.

— Хорошо. По шестому разберём. Оснастку тоже. Ты к врачу?

Петрович посмотрел на листы.

— Возможно.

— Не садись за руль, если плохо.

— Понял.

В 06:27 позвонил Сомов.

Петрович ответил и повторил то, что требовалось для остановки. На химической линии велел провести внеочередной обход, не меняя режим без оснований, и проверить порядок действий при сигнале загазованности.

— А что там? — спросил Сомов.

— Не знаю. Просто проверьте.

Это была правда. Он не знал, что именно отказало вчера. Знал только звук сирены, людей у двери и собственный неправильный шаг.

— Вас ждать?

— Нет. Сегодня Лебедев решает. Я буду недоступен.

— На весь день?

— Да.

Сомов помолчал.

— Ладно. Выздоравливайте.

Петрович едва не сказал, что это ему легко даётся.

Не сказал.

* * *

В 07:10 он выехал из города.

У старого моста не стал объезжать маршрутку коротким путём. Свернул к объездной и поехал на юг.

Телефон был выключен.

Перед этим Петрович отправил Сомову сообщение с тремя пунктами, чтобы тот не полагался на разговор. Лене написал: «Сегодня не на заводе. По делам. Вечером могу быть без связи».

Её сообщение прочёл, но не отметил обратно. Записывать бессмысленно. Пока он помнил, этого хватало.

За городом дорога была сухая. В канаве лежал последний серый снег. На поле возле развилки ходили две большие птицы. Петрович попытался определить, какие, и не смог. В оборудовании разбирался лучше.

Он не включал радио. Любая человеческая речь требовала бы прислушиваться: слышал уже или нет? Знакома ли эта фраза? Тоже повтор?

На заправке через шестьдесят километров он купил кофе и внимательно посмотрел на кассира. Пожилая женщина с ярко накрашенными губами считала сдачу, не глядя на него. У неё был пластырь на пальце, браслет на запястье и кнопка вызова под стойкой.

Петрович поймал себя на том, что ищет опасность даже здесь.

— Ещё что-нибудь? — спросила женщина.

— Нет.

— Чек нужен?

Он взял чек.

Дата: 18 апреля. Время: 08:24.

Четвёртый четверг, а чек был один.

Петрович сложил его вдвое и положил в карман.

Не было разумной причины сохранять эту бумагу. Он сделал это так же, как поправил бирку на грузе: надо было хоть чем-нибудь занять руки.

На парковке мужчина качал колесо легковой машины. Рядом сидела девочка в школьной куртке и читала с телефона. Петрович прошёл мимо, потом остановился.

— Запаска есть?

Мужчина поднял голову.

— Есть. Насосом подкачаю, до шиномонтажа пять километров.

Петрович посмотрел на боковину. На ней была заметная припухлость.

— Лучше поменяйте.

— Да оно давно так.

Петрович почувствовал злость, совершенно не соответствующую чужому колесу.

— Давно не значит, что ещё пять километров проедет.

Мужчина выпрямился.

— Спасибо, я разберусь.

Девочка подняла глаза от телефона.

Петрович хотел продолжить. Сказать про скорость, нагрузку, последствия. Услышал собственный тон и остановился.

— Ладно, — сказал он. — Просто посоветовал.

Когда он садился в машину, мужчина всё-таки открыл багажник.

Петрович не дождался результата. Ему захотелось вернуться и проверить. Он заставил себя выехать.

* * *

К десяти утра до Северогорска было сто пятьдесят километров.

Придорожное кафе стояло у поворота к небольшому районному центру. Стены из бежевых панелей, вывеска с чашкой, три фуры на площадке. Внутри показывали телевизор без звука. На столах были пластиковые цветы в стеклянных солонках, приспособленных под вазы.

Петрович сел у окна спиной к стене.

Заказал яичницу.

— С ветчиной? — спросила официантка.

— Без.

— Хлеб?

— Да.

— Чай, кофе?

— Чай.

Обычный разговор. Он не знал ни одной следующей реплики и от этого почти расслабился.

Официантка ушла. За соседним столом двое водителей обсуждали ремонт. Один рассказывал, как ему обещали деталь к понедельнику. Второй молча ел суп и качал головой в подходящих местах. У стены молодая женщина ругалась по телефону, отвернувшись от мальчика лет семи. Мальчик расставлял на столе пакетики сахара: два справа, три слева, между ними игрушечная машина.

Петрович смотрел на него дольше, чем следовало.

Ребёнок заметил.

— Это гараж, — сказал он.

— Вижу.

— Только крыши нет.

Петрович посмотрел на меню.

Можно было согнуть его и сделать крышу.

Он не сделал. Меню принадлежало кафе, мальчик играл как хотел, никто не просил чинить ему гараж.

Женщина закончила разговор.

— Миша, сахар убери. Сейчас принесут.

Мальчик без спора сдвинул пакетики к стене.

Петрович стал есть.

Яичница была нормальной. Он удивился, что может определить это. После трёх смертей желудок продолжал требовать еду и отличал пересоленное от обычного. Организм не участвовал в его воспоминаниях. Для организма это был первый завтрак после ночного сна.

В 10:16 он поставил вилку.

За окном медленно сдавал назад грузовик. Петрович проследил за ним, пока тот не остановился.

Ничего.

Официантка принесла чай.

— У вас всё?

— Пока нет.

Она не поняла, но уточнять не стала.

* * *

В районном центре было две гостиницы. Одна называлась «Центральная» и стояла рядом с администрацией, вторая была без названия на карте, зато с вывеской «НОМЕРА» на фасаде.

Петрович выбрал центральную.

В холле женщина смотрела передачу о ремонте квартир. При его появлении выключила звук.

— На сутки?

— До завтра.

Он впервые за утро произнёс слово без чужой помощи.

Женщина взяла паспорт, заполнила форму и спросила цель приезда.

— По работе?

— Нет.

— Командировочные нужны?

— Нет.

— Тогда распишитесь здесь.

Она вернула паспорт вместе с ключом. Ключ был привязан к большой деревянной дощечке с номером 214.

В номере стояли две узкие кровати, холодильник и телевизор. Возле розетки на стене виднелся след от чайника, который когда-то слишком долго грелся. Петрович проверил провод, вилку и только потом понял, что опять работает.

На телевизионной тумбе лежала памятка для гостей. Петрович прочёл, где ближайший выход, и подошёл к окну. Второй этаж. Внизу козырёк входа и клумба. Стекло открывалось, но туго.

Он оставил раму в покое.

В прихожей номера посмотрел на входную дверь: закрывается ли, не заедает ли замок. В ванной проверил, не скользкий ли пол. Нигде не было заметной опасности. Именно так обычно выглядели места, в которых потом случалось происшествие.

Петрович сел и положил руки на колени.

Если продолжать, он до вечера будет осматривать здание. Найдёт просроченную отметку на огнетушителе, рассохшуюся ступеньку, треснувший плафон. В каждом здании найдётся что-нибудь, что можно улучшить. После этого останется улица. Дорога. Машины, которыми управляют незнакомые люди.

На заводе у него была должность. Там хотя бы иногда слушали, когда он требовал всё остановить. Здесь его могут попросить перестать беспокоить гостей.

Он попробовал представить, что до следующего утра не произойдёт ничего.

Встать, умыться, доехать домой. Всё.

Это оказалось трудно. После трёх обрывов памяти существование следующего дня выглядело не естественным, а невероятно удачным исходом.

Петрович перевернул телефон экраном вниз. Потом обратно. Оставить аппарат выключенным он ещё мог. Не видеть его — почему-то нет.

Он сел на кровать подальше от окна.

Что теперь?

Если аварии на заводе каким-то образом отбрасывают его к утру, нужно оставаться здесь. Лебедев остановит шестой. Шаталов проверит оснастку. При выбросе люди уйдут, а он не шагнёт к двери.

Если его убивают намеренно, отсутствие на предприятии ломает чужой план.

Если с ним происходит заболевание, три одинаковых пробуждения могут быть частью одного приступа. Тогда номер гостиницы — тоже.

Он ущипнул себя за предплечье.

Больно.

В первом утре тоже было больно обжечь нёбо.

Ничего не доказало.

Петрович взял гостиничный блокнот. На каждой странице был логотип с несуществующим красивым фасадом. Настоящий фасад он только что видел: облупленная штукатурка, окно с трещиной, мусорный бак у крыльца.

Написал: «Я знаю, что вчера было то, чего другие не знают».

Перечитал и вырвал лист.

Так можно было написать о любом вчера.

Он попытался восстановить порядок буквально.

Проснулся. Завод. Удар. Ничего. Проснулся. Завод. Дефект. Груз. Ничего. Проснулся. Завод. Запреты. Вечер. Газ. Ничего. Проснулся.

Каждый раз перед первым возвращённым мгновением была его собственная смерть.

Если бы не смерть, был бы возврат?

Ответа не было.

Петрович посмотрел на часы. 13:28.

Следующее утро находилось ещё далеко.

* * *

К трём часам он не выдержал и включил телефон.

До этого он попытался спать. Лёг на кровать поверх покрывала, закрыл глаза и почти сразу увидел тёмный дверной проём химического корпуса. Не сон. Воспоминание, от которого нельзя было отвернуться обычным движением головы.

Пришлось встать.

В ванной он долго держал руки под водой. Чистые пальцы не имели отношения к человеку, упавшему у двери. Не хватало даже маленького следа, который подтвердил бы: с ним это действительно произошло.

Из кармана вытащил чек с заправки и записал на обороте фамилию кассира. Она была напечатана внизу. Рядом — цену кофе и номер кассы.

Если снова окажется утром дома, можно позвонить на заправку. Спросить, работает ли эта женщина. Назвать сумму, которую заплатит человек в тёмной куртке. Кто-то кроме него сможет проверить предсказание.

Он остановился на слове «предсказание».

Нет. Это не было будущим для него. Но для всех остальных будет.

Возможно, так удастся убедить Максима. Тот любит проверяемые данные. Не компрессор, где опыт может объяснить слишком многое, и не охранник, которого он знает много лет. Незнакомая кассирша за шестьдесят километров.

Петрович сложил чек.

Чтобы проверить это, придётся сначала вернуться.

Ему стало стыдно за то, с какой готовностью мысль приняла ещё одну смерть как условие задачи. Он не хотел возвращаться. Хотел, чтобы чек остался в кармане, завтрак был завтраком, а женщина на заправке не подозревала, для чего понадобилась её фамилия.

Больше записывать ничего не стал.

Аппарат загрузился. Пришли сообщения и несколько уведомлений о пропущенных звонках. Сомов написал: «Шестой вывели, дефект есть. По крану тоже. Лебедев в курсе».

Петрович перечитал три раза.

Люди живы. По крайней мере сейчас. Он не оставил их совсем без предупреждения.

От Максима было одно сообщение: «Можно связаться? По вашим замечаниям нужен источник для расследования».

От Лены: «Ты раньше предупреждал только если уезжал далеко. Всё точно нормально?»

Петрович набрал дочери.

Она ответила после длинных гудков.

— Пап?

— Нормально. Не хотел, чтобы ты потеряла.

— Ты где?

— В Зареченске.

— А зачем?

Он посмотрел на дверь номера.

— Отдохнуть решил.

Лена молчала так долго, что он проверил связь.

— Ты серьёзно?

— Да.

— Один?

— Один.

— На один день?

— Может, до завтра.

— Ты меня пугаешь.

— Отдыхом?

— Тем, что не говоришь, что случилось.

Петрович закрыл глаза.

Вот человек, который знает его лучше заводских коллег. И для этого ей не нужен был архив сигналов. Достаточно слова «отдохнуть».

— Я просто устал.

— Тогда ладно. Только не выключай телефон, пожалуйста.

— Я могу уснуть.

— Усни. Телефон пусть будет рядом.

Он пообещал.

Лена хотела сказать ещё что-то. Петрович слышал, как она вдохнула, но не продолжила.

— Ты о чём собиралась поговорить? — спросил он.

— Давай когда вернёшься. Не так.

Он хотел объяснить, что возвращение под вопросом. Что у него уже трижды был вечер, и ни один не привёл к следующему дню. Вместо этого сказал:

— Хорошо.

После разговора он ещё минуту смотрел на экран.

Максиму не ответил. Лебедеву тоже. Открыл настройки и отключил уведомления рабочих чатов. Телефон оставил включённым.

Сдержать обещание оказалось легко. Пока для этого надо было нажать всего две кнопки.

* * *

К шести часам ничего не случилось.

Петрович вышел в город. Прошёл мимо администрации, аптеки, магазина рабочей одежды. Купил обычный блокнот: гостиничные страницы уже раздражали.

В парке играли в шахматы двое мужчин. Один держал ладонь над доской, не решаясь взяться за фигуру. Второй смотрел на него с терпением, в котором давно закончилось уважение.

Петрович сел на соседнюю скамейку.

Раньше он играл. Ещё с отцом. После армии несколько раз с соседями по общежитию. Потом всё некогда. У шахмат была одна неудобная особенность: партию нельзя закончить только потому, что у тебя зазвонил телефон.

Мужчина наконец передвинул коня.

Его противник сразу пошёл ферзём.

— Вот это я и думал, — сказал первый.

— А сделал почему другое?

— Чтобы проверить.

Петрович почти улыбнулся.

Проверка закончилась через четыре хода.

В парке было прохладно. Солнце уходило за здание школы, на дорожках лежали прошлогодние листья. Рядом гуляла пожилая пара. Мужчина нёс пакет с хлебом, женщина рассказывала о знакомой, которая снова поменяла врача. Петрович слушал, не пытаясь запомнить время.

Возможно, всё закончилось.

Не обязательно понимать, как именно. Возможно, достаточно было уйти с площадки. Он не видел поломок, никого не заставлял менять график, не присутствовал там, где могла его найти следующая авария.

Завтра поедет домой. Напишет заявление на отпуск. Хоть на неделю. Позвонит Лене нормально. Отвезёт машину в сервис и перестанет считать, что всё умеет проверять сам.

Только прежде надо дождаться завтра.

* * *

В гостинице он заказал ужин. Администраторша предложила котлету с картофелем и удивилась, когда он спросил, работает ли кухня в половине десятого.

— До десяти. А что?

— Ничего.

Если кухня работает после привычного конца дня, значит, для людей этот вечер ничем не отличается. Он держался за такие глупые доказательства с серьёзностью, которой раньше хватало только на аварийные схемы.

В номере включил телевизор. Ведущий рассказывал что-то о погоде на выходные. Петрович не смотрел на экран, слушал слово «выходные» и рисовал в блокноте четыре клетки.

Первое утро. Второе. Третье. Четвёртое.

Возле третьей написал время сирены. Возле четвёртой — расстояние от города.

В 22:17 положил ручку.

В коридоре хлопнула дверь. Прошли люди, разговаривая о дороге. За стеной включили воду.

Петрович ждал.

В 22:21 по-прежнему ничего.

Он сделал вдох, потом ещё один. Воздух вошёл без боли. Поднялся и подошёл к окну.

На улице горели фонари. Внизу человек в куртке доставал из машины сумку. Через площадь шли две женщины. У светофора остановился велосипедист.

Обычный вечер. Время, до которого он ещё ни разу не дожил.

Петрович повернулся к комнате и впервые увидел не место ожидания, а номер, в котором можно поспать.

Открыл холодильник.

Воды не было.

Последнюю бутылку он допил после разговора с Леной. Кран в ванной пах железом. Можно было спуститься к администраторше и спросить. Но напротив гостиницы горела вывеска магазина, и Петрович захотел пройти ещё немного. Закончить день обычным делом.

Он убрал телефон в карман, взял ключ и вышел.

* * *

Администраторша посмотрела поверх журнала.

— Поздно гуляете.

— Воду куплю.

— У нас есть.

Петрович остановился.

— Где?

Она показала на холодильник за стойкой.

Он не заметил его при заселении. Все полки заставлены бутылками.

Можно было купить здесь и вернуться наверх.

Петрович почувствовал раздражение. Снова маленький выбор, который должен предотвратить опасность. Снова он представляет, куда может ударить, что упадёт, кто позвонит. Если сидеть в номере, это когда-нибудь тоже станет причиной.

— Я всё-таки пройдусь, — сказал он.

Женщина пожала плечами.

На улице было тихо. Магазин находился через дорогу, справа от перекрёстка. Петрович дошёл до перехода и нажал кнопку.

Вдоль тротуара лежала песчаная полоса. Кто-то не вывез её после зимы. Он отметил это привычно, без тревоги.

Загорелся зелёный для пешеходов.

Петрович посмотрел налево. Легковая машина остановилась. Водитель поднял голову от приборной панели. Справа дорога уходила под небольшим уклоном. Фары были далеко.

Он шагнул на переход.

Грузовик вынырнул из-за поворота слишком быстро.

Сначала Петрович услышал длинный клаксон. Потом увидел, что кабина уходит в сторону, но вся машина продолжает двигаться прямо. Водитель пытался объехать стоявшую легковушку.

На площадке завода Петрович знал расстояния. Здесь — нет. Сделал шаг назад, затем ещё один. Между ним и тротуаром было меньше метра.

Носок ботинка скользнул по песку.

Больше он не успел ничего исправить.

Перед ударом подумал об администраторше. Вода была у неё за стойкой.

* * *

06:12.

Петрович не сел.

Лежал и смотрел на потолок.

Зазвонил будильник. За окном завыла сигнализация. Кто-то закричал знакомые слова.

Он слушал.

В гостинице остался новый блокнот. Чек с заправки. Ключ с деревянной дощечкой. Машина стояла перед гостиницей. Может быть, где-то там лежало и его тело. Он не знал, исчезло ли всё это или продолжилось без него.

И не мог проверить.

В кармане домашней рубашки ничего не было. Телефон показывал сообщение от Лены.

Петрович выключил будильник.

Четыре разные причины. Три на заводе, одна за сто пятьдесят километров. Все можно объяснить по отдельности. Вместе они оставляли только одну общую деталь.

Он повернул голову к пустой половине кровати.

— Значит, дело не в заводе.

Помолчал.

— Дело во мне.

Глава 5. Проверка гипотезы

В пятое утро Петрович записал на листе четыре фамилии.

Свою. Сомова. Лебедева. Максима.

Потом зачеркнул все, кроме своей.

Это не был список подозреваемых. Пока он отмечал тех, кто присутствовал рядом в разных вариантах дня. Сомова не было у гостиницы. Максима — тоже. Лебедев не стоял ни под краном, ни возле двери химического корпуса. Везде оказался только Петрович.

От этого можно было перейти к неприятному, но понятному объяснению.

Его пытаются убить.

Не всю смену. Не случайного работника. Его.

Грузовик в другом городе плохо подходил к этой версии. Нужно было знать, куда он поедет, в какой гостинице остановится и в какую минуту выйдет за водой. Или следить весь день, оставаясь невидимым. Петрович не заметил слежки. Но что он вообще умел замечать за пределами завода?

Он легко отличал нормальный шум подшипника от ненормального. Людей, идущих за ним по улице, мог принять за обычных прохожих.

Ещё хуже подходил к версии возврат. Убийца не мог вернуть его в спальню. Но если отделить четыре причины смерти от того, что происходило после, убийцу хотя бы можно было искать.

Петрович обвёл собственную фамилию.

Человек. Мотив. Возможность.

Это были нормальные слова. Не такие, от которых хотелось закрыть блокнот.

В 06:27 он ответил Сомову. Отдал уже знакомые распоряжения по шестому и грузовой площадке. По второй химической линии попросил отдельный обход перед ночной сменой и проверку связи. Не называл время выброса. Пока не знал, случится ли он в новом варианте.

На просьбу приехать сразу сказал, что будет на заводе, но сначала зайдёт в другое место.

— К Лебедеву? — спросил Сомов.

— Нет.

— Тогда ему доложить, что вы...

— Что я работаю. Он меня найдёт.

Петрович выключил плиту и проверил, не оставил ли на ней телефон.

В этот раз телефон был в кармане.

* * *

Начальник службы безопасности Виктор Громов занимал два кабинета на первом этаже административного корпуса. В одном сидели его сотрудники и хранились журналы. Второй предназначался для разговоров, которые не следовало слышать всей смене.

Петрович застал его во втором.

Громов читал отчёт, держа очки низко на носу. На подоконнике стояли три папки, вазон и кружка с надписью «Лучшему папе». Раньше там лежал резиновый эспандер. Теперь лежали два: старый и подаренный на юбилей. Громов пользовался старым.

— Витя.

— Не называй меня Витей при людях.

— Людей нет.

— Тогда можно.

Петрович закрыл дверь.

Громов отложил отчёт. Сделал это медленно, не предлагая гостю сесть. Он умел показывать, что разговор уже начался, даже когда ещё не сказал ни слова.

— Что случилось?

— За последний месяц странные аварии были?

— Определение дай.

— Где по отдельности всё объяснимо, а вместе слишком много совпадений.

— Ты имеешь в виду общую причину или просто не любишь совпадения?

Петрович сел без приглашения.

— Общую причину.

— Например?

— Подрядчик. Одинаковая работа на разных участках. Человек, который меняет настройки там, где не должен.

Громов потёр большой палец о край стола.

— Тебе кто-то угрожал?

— Нет.

— Ты кому-то?

— Пока нет.

— Тоже ответ.

Петрович наклонился вперёд.

— Витя, это серьёзно.

— Я потому и спрашиваю. На твоё слово «серьёзно» иногда приходится половину смены ставить на проходную. Сначала мне нужно понять, что защищаем.

— Людей.

— Всех или тебя?

Петрович замолчал.

Громов снял очки.

— Значит, тебя.

— Допустим.

— Кто?

— Не знаю.

— От чего такой вывод?

Он мог перечислить смерти. Вместо этого сказал:

— Слишком много неисправностей вокруг. Сегодня шестой вывели, нашли дефект. С оснасткой тоже проблемы. До этого были другие.

— Твоя работа — находиться около неисправностей. Если бы они случались вокруг начальника столовой, я бы удивился.

Петрович посмотрел в стол.

Об этом он не подумал. На заводе рядом с ним обязательно было опаснее, потому что его туда звали.

Но в Зареченске никто не звал.

— А если вне работы?

— Тогда рассказываешь отдельно.

— Пока не готов.

Громов снова надел очки.

— Хорошо. Я не буду притворяться, что знаю то, чего ты не сказал. Но если есть опасность, не ходи один по участкам. И никаких самостоятельных разговоров с подозреваемыми.

— Подозреваемых ещё нет.

— Они у тебя появляются быстро.

Он открыл нижний ящик и достал папку.

На обложке было написано: «Отклонения. Проверка подрядных работ».

Петрович протянул руку.

Громов не отдал папку сразу.

— Здесь не уголовные дела. Здесь вопросы, на которые нам не ответили. Не перепутай.

* * *

Первый акт касался четвёртой насосной.

На пробном пуске новый привод отключился позднее ожидаемого. Никто не пострадал. Комиссия выяснила, что документированное значение одного ограничения не совпадало с фактическим. Значение исправили. Почему оно оказалось другим, установлено не было: в системе осталась только запись о сервисном сеансе.

Петрович помнил эту остановку. Его служба после неё меняла повреждённый узел, а о настройках ему дали короткое заключение: «устранено».

— Мне почему не докладывали?

— Докладывали.

— Вот этого не было.

— Потому что проверка ещё не закончена. Ты начальник аварийной службы, а не всех остальных служб сразу.

Второй документ был по электрическому участку. После работ подрядной организации часть уведомлений приходила не тем людям. Мастер видел проблему на местной панели, диспетчер получил сообщение с задержкой. Исполнитель сказал, что это ошибка при переносе списка адресатов.

Третий — по журналу изменений на вспомогательной станции. Заявка закрыта в один день, сервисный вход проведён через два дня после закрытия. Подрядчик объяснил дополнительным контролем.

Организации были разные.

Фамилии подписавших приёмку — тоже.

В двух документах фигурировал «ТПС-41».

— Андрей Савельев, — сказал Петрович.

— Технический директор. Да.

— И что он объясняет?

— То, что написано. Не он один выполняет работы, не он один пользуется учётной записью. Где-то у него субподрядчик. Где-то ответственный с нашей стороны принял, не проверив.

Петрович открыл второй акт ещё раз.

— Везде после этого требовался ремонт.

— Не везде. В одном случае просто исправили уведомления.

— Но могли не успеть.

— Могли. Это и проверяем.

На последней странице лежал распечатанный перечень договоров. «ТПС-41» участвовал в модернизации учёта обслуживания, в наладке вспомогательной автоматики и в подготовке отдельной заявки на ремонт технологической линии.

Петрович провёл пальцем по третьему пункту.

— Им выгодно, чтобы ремонт понадобился.

— Любому сервисному подрядчику выгодно, чтобы ремонт понадобился. Из этого не следует, что он ломает.

Громов говорил без нажима. Просто убирал каждую слишком короткую дорогу к выводу.

Петровичу хотелось, чтобы хоть одну оставил.

— Что нужно проверить?

— Доступы. Кто заходил, когда, откуда. И не только подрядчика. Наших тоже. Потом сопоставить с заявками и изменениями. Это должен делать Максим с администратором, не ты со своим фонарём.

— Я его попрошу.

— Я оформлю.

Громов взял папку обратно.

— Алексей. Если дело окажется в собственной ошибке завода, ты готов это принять?

Петрович ответил не сразу.

— Если докажем.

— Вот с этого и начинай.

Петрович не встал.

Громов посмотрел на него и понял, что разговор не закончен.

— Ладно. Если рассматривать тебя как цель, кто заинтересован?

— Не знаю.

— Так не бывает. Ты столько лет людям говоришь «нельзя», что список должен быть длинный.

— За «нельзя» не убивают.

— Ты сам предложил версию. Давай проверять её, а не только чужие документы.

Петрович провёл ладонью по подбородку.

В прошлом месяце он остановил подрядный ремонт из-за неправильного материала уплотнений. Подрядчик потерял два дня и оплатил простой бригады. В феврале настоял на замене детали вместо восстановления, сорвав красивую цифру экономии. До этого не подписал акт работ, часть которых существовала только в счёте.

Он перечислил.

Громов записал три названия.

— Кто разговаривал резко?

— Все.

— Конкретно. Не «вы нам мешаете». Угроза вне работы. Семья, имущество, здоровье.

Петрович вспомнил лица. Человек из ремонтной фирмы краснел, когда кричал. Менеджер поставщика, наоборот, становился тише. Третий угрожал жалобой акционеру и действительно отправил её через два дня.

Никто не обещал убить.

— Не было.

— Личные долги?

— Нет.

— Чужие деньги? Доля в компании? Неофициальные договорённости?

— Ты серьёзно?

— Да. Потому что ты сейчас предлагаешь считать четыре неисправности покушением на себя. Я должен проверить, не пропускаем ли мы единственную понятную причину.

Петрович качнул головой.

— Нет денег. Нет долей. Договорённости только о том, кто завтра выйдет в смену.

— С Ириной конфликты?

— Мы развелись шесть лет назад. Квартиру поделили. Лена взрослая.

— Это не ответ про конфликты.

— Нет. Не такие.

Громов поставил ручку на стол.

— Хорошо. Пока мотив именно против тебя слабый. Зато мотив скрыть нарушения работ или получить договор может существовать независимо от твоего присутствия. Видишь разницу?

Петрович видел.

В одной версии его ищут. В другой он сам приходит туда, где кто-то сделал плохо.

Вторая была вероятнее. Первая объясняла Зареченск.

Громов придвинул чистый лист.

— Запиши всё, что считаешь важным вне завода. Место, время, свидетели. Можешь не сейчас. Но без этого я не свяжу твоё «вне работы» с конкретной угрозой.

Петрович взял лист.

Гостиница. Кассирша. Переход. Грузовик.

Если написать, Громов запросит запись с камеры. На записи будет пустой перекрёсток, потому что вечер ещё не наступил. Или потом проедет грузовик, который никого не собьёт. Это подтвердит только то, что Петрович знает чужой маршрут. Не сам удар.

Он сложил лист вдвое.

— Позже.

Громов не стал спорить.

— Тогда правило на сегодня. Если тебе кажется, что за тобой идут или ждут, не проверяй сам. Звони мне. Пусть окажется ошибкой. С ошибкой проще.

Петрович хотел пообещать.

Не смог. Если звонок последует после шестой, Громов может успеть раньше опасности. А может, погибнет рядом. Эта мысль не имела доказательства, но уже диктовала решение.

— Услышал, — сказал он.

Громов узнал уклонение. Посмотрел на сложенный лист, но оставил его у Петровича.

На выходе из кабинета тот увидел фотографию на стене: сотрудники безопасности на старом субботнике. Громов с лопатой, двое охранников, женщина из отдела пропусков. Не силовики на операции, а люди, выкопавшие заборную яму не там, где требовалось.

Петрович помнил этот день. Они смеялись, потом переносили столбы. Всем казалось, что времени хватит.

Перед выходом он остановился у сотрудницы отдела пропусков.

— На последние недели можно получить список временных допусков?

Она подняла голову.

— Громов разрешил?

— Он оформляет проверку.

— Тогда ему подготовлю. Вам отдельно зачем?

Петрович уже хотел назвать фамилию Савельева, но передумал.

— Для сопоставления с работами.

— Там люди из пяти организаций. Я сделаю по датам. Если нужен участок, укажите участок.

Она протянула бланк. Петрович посмотрел на пустую графу и не стал заполнять. Участков было несколько, подозреваемый пока один. Такой запрос показал бы всем именно его уверенность, а не причину.

— Через Громова, — сказал он.

Сотрудница кивнула и вернулась к экрану.

* * *

В диспетчерской Максим уже разбирал архив шестого. При виде Петровича закрыл окно с почтой и повернул монитор.

— Повреждение подтверждено. На сырых значениях признаки были с пяти утра. Для штатного превышения не хватило, но изменение видно.

— Разрыв в 00:08 нашёл?

— Да. Вы вчерашний участок ночью смотрели?

Петрович чуть не ответил «сегодня». Времена перестали укладываться в обычные слова.

— Утром видел.

— Там не авария связи на всей станции. Два сигнала на старом шлюзе. Он доступен через отдельный сервисный путь. Надо поднимать его журнал.

— Поднимай.

— Я запросил.

— А системные входы?

Максим развернул стул.

— Какие именно?

— Подрядчики. «ТПС-41».

— Алексей Петрович, это уже другой уровень. Я могу смотреть технологический архив. Журнал доступа — по запросу безопасности. Там и чужие учётные записи.

— Громов оформляет.

— Тогда подождём.

— Ждать сколько?

— Пока получу разрешение и выгрузку. Сам туда лезть не буду.

Петрович упёрся ладонью в стол.

— Ты мне не доверяешь?

— Я вам доверяю остановку машины. Пароль администратора — не вам и не себе.

Ответ прозвучал твёрже, чем ожидалось.

За соседним столом оператор продолжал вводить запись. Петрович понизил голос.

— Там может быть причина всех этих отказов.

— Тогда тем более нельзя сделать так, чтобы потом любой сказал: журнал поменяли во время вашего просмотра.

Петрович выпрямился.

В голове у него хранились события, которые никто не мог подтвердить. Не хотелось терять ещё и те, которые подтверждались.

— Хорошо. Ждём.

Максим посмотрел на него с осторожным удивлением.

— Можно пока сравнить заявки. Это у меня есть.

— Давай.

На экране появились карточки работ. Петрович узнал номер, который вчера называл монтажник, когда они спорили у лестницы. Для Максима всё было сегодня.

В заявке стояла зона шкафа связи. Никаких работ с самим компрессором.

— Они туда заходили, — сказал Петрович.

— На площадку. Трасса рядом.

— Может, и не рядом.

Максим помолчал.

— Я могу спросить Жилина.

— Спроси.

Жилин подтвердил, что подрядчики пытались подняться на агрегатную площадку, но до начала смены мастер их отвёл к шкафу. Кто был ночью, он не видел.

Ни виновного, ни доказательства не прибавилось.

Зато у них появился предел знания. Петрович раньше не считал это результатом работы. Теперь пришлось.

Максим положил перед ним ещё одну распечатку.

— Здесь входы, которые по заявкам нормальные. Я их не отбрасываю. Пусть безопасность тоже посмотрит.

— Зачем нормальные?

— Чтобы сравнить с необычным. Если мы покажем одну запись, она будет выглядеть исключением. А если такие же контрольные сеансы есть каждую неделю, вопрос другой.

Петрович прочитал строки. Несколько ночных входов, несколько дневных. Подрядчики действительно работали не только в ту ночь, которую он запомнил.

— И кому от этого легче?

— Никому. Зато мы не обманываем себя выборкой.

Он говорил без торжества. Петрович поднял глаза и заметил, что Максим всё время держит левую ладонь у основания шеи. Видимо, засиделся за экраном.

— Встань на минуту, — сказал Петрович.

— Сейчас.

— Сейчас и встань. Монитор не убежит.

Максим посмотрел на него, потом встал. Отошёл к окну, потянул плечом.

У Петровича было непреодолимое желание проверить, цела ли у него спина после первого взрыва. Он знал, что цела. Молодой инженер не жил тем утром. И всё равно не мог перестать видеть его между машиной и колонной.

— Вы как будто на моём месте кого-то другого видите, — сказал Максим.

Петрович отвёл взгляд.

— Нет. Просто сиди нормально.

Тот вернулся к столу. Распечатка с обычными входами осталась поверх подозрительной заявки.

Петрович не убрал её.

* * *

Пока ждали выгрузку, позвонил Мельников.

11:42.

Петрович взял телефон и не стал смотреть на экран. Фамилию он уже знал.

— По резервному подшипнику вы решение приняли? — спросил снабженец.

— Принял. Не выдавать без проверки маркировки и документов.

— Его надо на другом участке использовать.

— Здесь дефект. Партия одна?

— Сейчас посмотрю.

— Сначала посмотри, потом отдавай.

Мельников отключился.

Максим внимательно смотрел на Петровича.

— Вы до звонка на часы посмотрели.

— У меня много привычек.

В 12:03 должен был порезаться Сомов.

Петрович вспомнил об этом и встал.

— Куда вы?

— В мастерскую.

— Выгрузка скоро.

— Вернусь.

До мастерской было полторы минуты. Петрович успел увидеть, как Сомов берёт папку со стола возле металлического листа.

— Костя, край закройте.

Сомов отдёрнул руку.

— Какой?

Петрович показал.

— Этот. Или уберите лист.

— Он только с утра лежит.

— С утра уже достаточно.

Рябов отодвинул папку и помог перенести лист к стене. Сомов не порезался.

Петрович стоял у двери, чувствуя смешное облегчение. Сомов убрал руку с закрытого края. На пальце не было крови.

— Вас там Максим ищет, — сказал Рябов.

— Знаю.

На обратном пути Петрович подумал: звонок Мельникова состоялся. Порез Сомова не состоялся. Значит, события можно выбирать.

В этом выводе было столько надежды, что он не стал проверять, не слишком ли широко его сформулировал.

* * *

Выгрузку прислали в 12:14.

Громов вошёл следом за письмом, словно мог отправлять данные собственным появлением.

— Смотрим здесь. Копию я забрал. Оригинал хранит администратор. Всё, что найдёте, записываем, не обсуждаем по сменной группе.

Максим подключил большой монитор.

Петрович ожидал увидеть красную строку с фамилией. Вместо этого появились время, адреса, коды действий и названия учётных записей. Никакого приглашения к разгадке.

Максим выделил ночной участок.

— Вот.

00:08.

TPS_ADMIN.

— Сервисная учётка подрядчика, — сказал он. — Вход через согласованный канал.

— Савельев?

— Учётка. Не фамилия.

Громов кивнул.

— Продолжай.

После входа шёл сеанс обслуживания вспомогательного узла. Часть действий фиксировалась общими кодами. Время перекрывалось с пропуском данных на тренде.

— Они изменили что-то? — спросил Петрович.

— По этому журналу нельзя сказать. Он подтверждает вход и соединение. Нужно сравнение с технологическим журналом изменений.

— В заявке работа до одиннадцатого апреля. Сегодня восемнадцатое.

Максим открыл карточку.

— Да. Заявка закрыта. Есть дополнительное согласование на контроль, но без перечня действий.

Громов взял ручку.

— Кто согласовал?

Максим назвал фамилию руководителя подразделения. Не Савельева и не Лебедева.

Петрович почувствовал досаду.

Мир снова не желал раскладываться на одного виновного и всех остальных.

Громов записал номер.

— Проверим.

В 12:26 погас второй монитор.

Петрович поднял голову за секунду до того, как Максим обернулся.

— Питание не трогайте. Это сам монитор.

Максим посмотрел на тёмный экран, потом на него.

— Я и не собирался.

— Хорошо.

Громов тоже посмотрел, но ничего не сказал.

Максим вывел другой журнал. В нём были записи изменения отдельных параметров обслуживания и маршрутов уведомлений. Он долго сверял номера.

— Есть расхождение, — сказал наконец. — В отчёте работы не указано.

— По шестому?

— По связанному вспомогательному узлу. Это ещё не означает, что отсюда начался механический дефект.

Петрович наклонился к экрану.

Ночью человек вошёл туда, где у данных появился разрыв. Сделал что-то, чего не указал в отчёте. Через несколько часов машина оказалась повреждена.

Не всё объяснялось. Груз, газ, грузовик и четыре пробуждения по-прежнему не помещались в журнал.

Но здесь хотя бы было действие.

За ним мог стоять человек.

Громов закрыл блокнот.

— Пока работаем как с возможным нарушением договора. Никаких обвинений. Запросим у подрядчика, кто использовал учётную запись. Лебедеву сообщу сам.

— А Савельев?

— Что Савельев?

— Он будет знать.

— Он должен дать объяснение. Это часть проверки.

Петрович сжал край стола.

Человека предупредят. Человек начнёт скрывать следы. Но эти следы завтра снова окажутся там, где были, если Петрович опять умрёт.

От мысли стало одновременно страшно и удобно.

Он ещё не позволил себе назвать эту удобность преимуществом.

Громов ушёл звонить администратору. Максим сохранил список вопросов.

— Пообедаем? — спросил он.

Петрович посмотрел на часы.

12:35.

Через восемь минут Мельников прольёт чай.

Обычное событие, которое ещё не случилось. Самое маленькое доказательство, которое можно показать, не останавливая ни одной машины.

— Пойдём, — сказал Петрович.

Впервые за это утро он знал, что будет делать дальше, и это не касалось его собственной смерти.