Kitobni o'qish: «Сутана богоборца Том1. Южное кольцо»
Глава 1
<i>«Византийцы ценят в правителях не доблесть, а золото; мы же, франки, доверяем лишь стали своего меча».</i>
ПРОЛОГ. АНАТОМИЯ СВЯЩЕННОГО ПРЕДУБЕЖДЕНИЯ
Локация: Границы Священной Римской империи (Германия) — Гослар. 1046 год.
ПРОЛОГ. АНАТОМИЯ СВЯЩЕННОГО ПРЕДУБЕЖДЕНИЯ
Локация: Границы Священной Римской империи (Германия) — Гослар. 1046 год.
Промозглый осенний дождь третью неделю заливал каменистые тракты Франконии, превращая придорожные канавы в серые, сочащиеся слизью рвы. Под монотонный, глухой стук капель по свинцовой крыше дворца в Госларе Люциус де ла Коста аккуратно провел сухим, испачканным в чернилах пальцем по свежему пергаменту, скрепленному яшмовой печатью Майнцской епархии. Свиток дышал напускным благочестием, но канцелярист Ведомства Чернил смотрел лишь на сухие, мертвые цифры.
«...Из-за скудности земель наших, померзших озимых во Франконии и повального мора волов, в этом году щитовой сбор Майнцской кафедры составит на тридцать семь с половиной марок меньше прежнего. Скорбим о случившемся и молим Небо о снисхождении к верным слугам твоим», — гласил указ прелата.
Люциус откинулся на спинку жесткого деревянного кресла и леденяще улыбнулся. Тридцать три с половиной марки серебра — это ровно триста солидов, вычеркнутых из походной казны одним росчерком пера.
Дабы не спугнуть пастыря, мы примем его скорбь. Люциус быстро написал ответный указ, полный фальшивого смирения и христианского сочувствия к «померзшим озимым» Франконии. Империя официально прощала недоимку. Но как только сургуч на ответе застыл, канцелярист вызвал трех своих доверенных осведомителей: — Выдвигайтесь в Майнц под видом паломников. Не шпионьте за епископом — считайте дымы, считайте телеги у ворот монастыря Святого Галла. Мне нужно знать, куда утекли эти триста солидов.
Прошел месяц. Епископ Вальтер был абсолютно уверен, что его теневой оффшор находится в полной безопасности, а панический отчет об озимых навсегда похоронен в архивах Гослара. Но в конце ноября, когда Вальтер меньше всего этого ожидал, кованые ворота его резиденции содрогнулись от страшного удара. Во двор, взрывая копытами дестриэ жидкую глину, ворвались два десятка министерялов из личной гвардии кайзера. Люциус де ла Коста шел впереди, держа в руках Имперский Диплом на право тотальной ревизии.
— Скрипториум и архивы заблокировать! Клеркам запретить прикасаться к пергаментам! Казначея взять живым! — хладнокровно распоряжался Люциус, пока гвардейцы Экхарда бесцеремонно переворачивали покои епископа.
Министерялы кинжалами вспарывали дорогие пуховые матрасы и обухами топоров простукивали дубовые панели стен. Наконец один из огромных рыцарей с грохотом выломал фальшивое дно в личной конторке прелата и с ухмылкой извлек на свет то, ради чего Люциус проделал этот долгий путь — плотный кожаный тубус, сплошь покрытый теневыми венецианскими клеймами торгового дома Дандоло.
При виде этого футляра Люциус де ла Коста медленно, торжественно улыбнулся — его тонкие, бескровные губы изогнулись в хищной, победоносной гримасе счетовода, чей аудит только что завершился абсолютным триумфом.
Епископ Вальтер мгновенно помертвел лицом, превратившись в белую, застывшую от животного ужаса маску. Вся его безупречная каноническая защита и наглая уверенность в неприкосновенности его венецианского счета рассыпались в прах за одну секунду.
Люциус бережно принял тубус из рук гвардейца, плавно повернулся к замершему прелату и с убийственным, леденящим сарказмом произнес над притихшей комнатой:
— Ваше святейшество, как же это к вам попало?
Вальтер судорожно открыл рот, но не смог выдавить ни звука. Под конвоем перепуганного казначея и самого епископа тут же вывели вон, полностью заблокировав резиденцию перед грядущим трибуналом.
Церковный сенод проходил в мрачной, сочащейся могильной сыростью базилике. Здание дышало зловещей атмосферой: серые камни стен покрывала вековая плесень, а чадящее сало факелов выхватывало из полумрака испуганные лица клириков. За длинным судебным столом под надзором застывших у дверей немецких панцирщиков сидели имперские епископы-судьи.
Епископ Вальтер, бледнея и пряча дрожащие руки в широкие рукава дорогой сутаны, попытался выпрямиться, силой сана прикрывая свой животный страх: — Побойся Неба, Генрих! Король Германии не имеет права судить понтификов и прелатов! Моя власть дана мне святым помазанием, и только Римский собор может потребовать у меня отчет! Твое Железо бессильно перед каноническим правом Церкви!
Люциус де ла Коста сделал шаг вперед из тени портала, держа в руках тот самый кожаный тубус Дандоло. Его сухое лицо являло собой приговор, окончательный. Он медленно развернул первый узкий пергамент со свинцовой печатью, и его ровный, леденящий голос прозвучал под сводами как сухой удар архивного песка: — Церковное право защищает пастырей, Вальтер, а не глав разбойничьих синдикатов. Ты писал в Гослара о померзших озимах во Франконии и повальном море волов. Ты утверждал, что земля бесплодна, и выпросил у короны списание щитового сбора на тридцать семь с половиной марок. Мы поверили твоей скорби и дали тебе время.
Люциус вытащил из тубуса полоску плотного итальянского пергамента: — Это вексель венецианского торгового дома Дандоло на сумму ровно в триста солидов. Триста солидов, Вальтер, — это цент в цент те самые утаенные тридцать семь с половиной марок. Ты не ходил к купцам сам, за тебя это делал твой ломбардский меняла Стефано. Но Стефано оказался труслив: мои люди опечатали его склады в Павии, и он сдал твои махинации. Вот личная монограмма на обороте векселя, Вальтер. Вот след твоего перстня с яшмой, который ты прижал к воску на оборотной стороне денег Венеции.
Вальтер судорожно глотнул воздух, его пальцы сильнее впились в кружево сутаны, но он всё еще пытался зацепиться за каноны: — Это внутренние займы кафедры! Частные векселя не подлежат суду мирян! Данные земли принадлежат Алтарю, и их изъятие станет грехом симонии для самой короны!
— Алтарю? — Люциус цинично извлек из тубуса второй документ. — Мои осведомители в Латеране перехватили реестры Римской курии. Ты заложил эти земли под залог, чтобы прикрыть подлог, оформил дарственную грамоту на имя кардинала папы Бенедикта. Ты вывел суверенные территории из реестра Империи, чтобы укрыть налоги.
— И в завершение, Вальтер. Ты не терял зря времени в Венеции. Вот счета из закрытого палаццо на канале Каннареджо: ты оплатил три жемчужных ожерелья для куртизанки Изабетты, закупал бочки критской мальвазии, а в последнюю ночь так увлекся венецианской костью, что проиграл Дандоло круглую сумму. Твой дебет сошелся не с молитвой, а с блудом, обжорством и подлогом.
В процесс веско вмешался епископ Свидгер Бамбергский, зачитав суровые формулы Халкидонского собора о лишении сана за симонию и святотатство, а епископ Герман добил подсудимого цитатой из Писания о грехе Симона-волхва. Зачеты по долговым обязательствам были перечеркнуты. Итальянские прелаты в паническом страхе опустили глаза под надзором застывших у дверей рыцарей.
Синод немецких епископов вынес вердикт. Под заупокойное, жуткое пение каноников началась процедура деградации. С Вальтера поочередно сорвали митру, епископский паллий и золотой посох. Духовный щит раскололся. Он был извергнут из сана и передан светскому суду как обычный, бесправный мирянин.
И только тогда со своего места на судейском помосте медленно поднялся Чёрный кайзер Генрих III. Его смуглое лицо под открытым шлемом казалось высеченным из камня, а темные глаза налились опасным, свинцовым блеском. Не снимая латных рукавиц, он сделал три шага вперед, и сталь его доспехов страшно звякнула в гробовой тишине.
Он подошел к дрожащему, развенчанному Вальтеру, стальной рукой ухватил его за воротник кафтана и резко рванул на себя. Раздался сухой треск разрываемого дорогого фламандского полотна. Король одним движением пальцев сорвал с руки бывшего прелата массивный золотой перстень-печать Майнцской кафедры и швырнул его.
— Твои земли, замки, монастырские закрома и оливковые рощи отныне конфискованы в пользу моей походной казны, — отчеканил Чёрный кайзер, и его генеральский голос вибрировал от ярости. — Твое золото уходит на подковы моим дестриэ и мечи моим кнехтам. Мой Меч — единственный закон, который сегодня защищает эту землю от твоего падения. А самого тебя ждет пожизненный каменный мешок в подземной тюрьме монастыря Фульда. Увести изменника!
Генрих III обернулся к замершей в оцепенении толпе прелатов и министерялов. Вытащив из-за пазухи свиток «Имперского Диплома» с золотой печатью, он указал плетью на бледного прелата Свидгера Бамбергского, стоявшего в свите. Свидгер помертвел лицом и инстинктивно спрятал руки под плащ, словно предчувствуя, что королевская милость станет для него пожизненным капканом. Но Чёрный кайзер не терпел возражений.
— Вперед, Свидгер. Nostra regali electione — по нашему королевскому выбору ты занимаешь это место. Прими этот посох. Епархия Майнца переходит под прямой фискальный ошейник империи. Твои счета сочтены, Свидгер. Переверни страницу, Люциус.
Страх перед монастырским карцером Фульды, где грешники заживо гнили на гнилой воде и черством хлебе, оказался сильнее аристократической гордости. Когда ночью над Майнцем сгустился липкий, сырой туман, Вальтер, находившийся под временным арестом в келье собора, решился на безумие. Измазавшись в нечистотах, он переоделся в смердящие лохмотья того самого нищего, который умер вечером прямо у храма от антониева огня. На четвереньках бывший князь Церкви выполз через дренажную канаву собора, обманув пьяную стражу министерялов, и в панике бежал на юг. Он стремился к альпийским перевалам, надеясь укрыться за стенами Латерана и встроить свои уцелевшие венецианские активы в совершенно иные расчеты.
Утьром Люциус де ла Коста вошел в пустые покои беглеца, равнодушно осмотрел брошенную митру и обмакнул гусиное перо в чернильницу. С сухим, царапающим звуком перо методично вычеркнуло имя Вальтера из ведомостей собственников. Земли были секуляризованы, а счета первой части официально закрыты со стопроцентной казначейской точностью. Машина Счета приготовилась к прыжку через Альпы.
Часть 1. Благие намерения
Причины феноменального успеха и стабильности Священной Римской империи крылись в жестком, новаторском расчете. В отличие от своих предшественников, Генрих намертво завязал управление государством на Церковь. Он лично, своим королевским кольцом, назначал верных, образованных немецких епископов на кафедры, лишая местную родовую аристократию возможности сажать на святые места своих непутевых сыновей. Его границы были спокойны: на востоке имперские хоругви нанесли сокрушительные поражения полякам, а строптивая Венгрия после тяжелых походов признала себя вассалом Гослара. Опираясь на поддержку мелкого рыцарства и министерялов, которым он даровал привилегии в противовес великим герцогам, Генрих III создал великолепно работающую военную машину.
География его владений поражала воображение: империя простиралась от суровых, поросших вековыми дубравами лесов Саксонии и холодных вод Балтики до полноводного Рейна, цветущих долин Лотарингии, предгорий Альп и обширных равнин Бургундии. Это было колоссальное, пестрое лоскутное одеяло из сотен графств, епископств и аббатств, удерживаемое от распада лишь авторитетом одного человека.
И именно в эту гигантскую стальную реку, собиравшуюся в поход на Рим, влился Ульрих. Юноша происходил из благородного, но совершенно обнищавшего франконского рыцарского рода. Его покойный отец, старый ветеран имперских войн, с самого детства готовил из младшего сына конного воина. С малых лет Ульриха гоняли на тощих рабочих кобылах до седьмого пота, вбивая в мышечную память тактику сокрушительного таранного удара и удержание равновесия в глубоком рыцарском седле. Отец передал ему безупречную выучку, но не смог оставить главного — денег. В семье не было ни единого медного гроша на покупку боевого коня, кольчужного хауберка или турнирного щита. Вынужденный скрывать свое дворянское происхождение под грубым сукном, Ульрих явился в королевский лагерь под Майнцем накануне выступления, экипированный как обычный тяжелый пехотинец.
Парень был среднего роста, но его телосложение сразу выдавало в нем человека, рожденного исключительно для войны. Он был сухим, жилистым, сотканным из крепких мышц и сухожилий, без единой капли лишнего жира. Широкие плечи сочетались с узкими бедрами, а ноги юноши были привычно изогнуты под стать крупу боевого коня — повадка прирожденного кавалериста, вынужденного шагать пешком.
Снаряжение юноши выглядело жалко, но хранило следы былой рыцарской гордости отца. На нем была старая, потемневшая от сырости кожаная куртка-колет, на которую кое-где были нашиты тусклые железные пластины, стянутые пересохшими ремнями. Кольчужные кольца прикрывали лишь шею и плечи в виде ржавой бармицы, свисавшей со старого конического шлема. Сам шлем, помятый в былых походах, имел глубокую трещину на макушке и шатающийся наносник, едва защищавший лицо. Единственным настоящим сокровищем Ульриха был отцовский тяжелый спату — длинный, прямой франкский меч с массивным круглым навершием, запрятанный в потертые деревянные ножны, обтянутые потрескавшейся кожей. Меч был тщательно вычищен, но его эфес выдавал бедность хозяина — обмотка из пеньковой веревки вместо серебряной проволоки. Тяжелый круглый щит из обтянутого кожей бука с кованым умбоном в центре довершал его скромное воинское убранство.
Войдя в лагерь, Ульрих замер, оглушенный масштабом. Вокруг, сколько хватало глаз, колыхалось море из тысяч холщовых палаток и кожаных шатров. Воздух был густым от дыма костров, на которых в огромных котлах варилось пшено, пахло дегтем, навозом, мокрой шерстью и жареным салом. Повсюду звенели кузнечные молоты, ржали кони, а сотни мужчин на десятках германских диалектов чистили доспехи, спорили и резались в кости. Лагерь жил по строгому имперскому уставу: палатки хоругвей стояли четкими, ровными линиями, разделенными широкими проходами, у которых бдительно несла службу стража с алебардами.
Ульрих уверенно шагал мимо палаток, выделяясь среди наемников своей жесткой военной осанкой, пока наконец не нашел своего десятник — Вольфа.
Вольф оказался настоящим великаном — старым, добрым и могучим воином. Из-под его глубокого капюшона виднелась густая седая борода, а широкое лицо, испещренное шрамами, дышало суровым добродушием, хотя взгляд выдавал человека честного, но слегка недалекого. На его массивной груди красовалась старая, толстая, но заботливо вычищенная от ржавчины кольчуга-хауберк, доходившая до колен. У пояса великана висел тяжелый боевой топор с длинным, потемневшим от времени топорищем, а за плечами виднелся широкий каплевидный щит с оббитым железом краем. Ульрих вытянулся в струну, стараясь придать своему голосу побольше веса, представился и познакомился со своим новым отрядом.
Вольф смерил новобранца проницательным взглядом ветерана, сплюнул под ноги струю соломенной жути и хмыкнул: — Франкония, значит. Из бедных рыцарей, судя по смазанному отцовскому мечу. Да и походка у тебя, малый, конная — седло за версту чуешь. Ну, добро пожаловать в наш свинарник. Вот твоё место у костра, вот твои товарищи.
Оценив плачевное состояние защитного доспеха юноши, великан сокрушенно покачал головой. Заклепки на плечах куртки едва держались, а треснувший шлем не выдержал бы и первого скользящего удара. Вольф запустил руку в грязный кожаный кошель, выудил оттуда две мелкие серебряные монеты и швырнул их Ульриху. — Держи, — басовито проворчал командир. — Дуй к кузнецам в конец третьей линии, пусть подлатают твой горшок. Нам покойники в первом марше не нужны.
Ульрих поблагодарил и поспешил по указанному адресу. На одном из перекрестков лагерного тракта ему пришлось прижаться к палатке — мимо него рысью пронесся плотный отряд тяжелой королевской конницы. Ульрих завороженно, едва ли не с благоговением смотрел на них. Под всадниками шли огромные, сытые дестриэ, чьи крупы лоснились на солнце. Сами рыцари были закованы в длинные, до колен, сверкающие кольчужные хауберки, их каплевидные щиты были украшены яркими королевскими львами, а на шлемах развевались шелковые султаны. В душе парня вспыхнула обжигающая, острая зависть. Он до боли в кулаках хотел стать таким же конным рыцарем, но понимал: раздобыть средства на такую бронированную роскошь и коня безродный выскочка может только в бою, вырвав добычу из рук убитого врага.
Дойдя до палатки походного кузнеца, где жарко полыхал горн и пахло окалиной, Ульрих начал яростно торговаться. Кузнец, потный, с закопченным лицом, долго крутил в руках его старый шлем. — ...Три денария за починку и новые ремни, парень. — У меня есть только два, — Ульрих выложил монеты Вольфа. — Но посмотри на этот шлем, его носил мой отец! Давай я отдам его тебе в переплавку, а ты дашь мне вон тот, с широкой полумаской, с моей доплатой?
Кузнец прищурился, взвесил старый шлем на руке, оценил хорошую саксонскую сталь и нехотя кивнул, выставив взамен крепкий, глубокий шлем с надежной защитой глаз. Ульрих примерил его — подошел идеально. Парень повернул голову и заметил на прилавке великолепную, плотную кольчугу двойного плетения, пахнущую свежим маслом. На мгновение его сердце замерло. Он бережно взял ее в руки, примерил к груди, но, узнав от кузнеца заоблачную цену в тридцать золотых солидов, со вздохом положил обратно на деревянный прилавок. «Ничего, — упрямо подумал Ульрих, поправляя новый шлем. — Всему свое время. Мой меч еще возьмет свое в Италии». Парень был полон юношеского амбициозного оптимизма.
В это же самое время через главные ворота резиденции Генриха III въезжал на уставшей лошади Люциус. Он только что вернулся из изнурительной, трехнедельной инспекции соседнего Графства, где проверял сбор королевской десятины и лояльность местных судей. Его глазами мы видим, как монументально обустроился Чёрный кайзер: замок Гослар окружали мощные, заложенные заново каменные стены с глубокими рвами, на башнях бдительно несли вахту отборные стрелки в королевских ливреях, а вокруг, до самого горизонта, расстилались тучные, ухоженные саксонские поля. Здесь всё дышало порядком, дисциплиной и силой.
Спустя час в полумраке королевской палаты, где пахло воском и сухими травами, собрался узкий круг доверенных лиц. За столом сидели сам император Генрих III, Люциус, влиятельный маркграф Экхард и консервативный епископ Герман. Типажи присутствующих резко контрастировали. Генрих III сидел неподвижно, его смуглое лицо с жесткой линией подбородка казалось высеченным из мореного дуба, а темные глаза смотрели тяжело, подавляя чужую волю. Рядом с ним Люциус — бледный, худой, с тонкими губами и холодными, как лед, глазами счетовода — бесшумно перебирал свитки, двигаясь с грацией ночной тени. Маркграф Экхард, напротив, был огромным, громогласным воином с пышными рыжими усами и багровым от постоянного пребывания на ветру лицом, его манеры были по-солдатски прямыми и резкими. Епископ Герман, пожилой мужчина с мягким, усталым лицом, облаченный в тяжелую темную рясу, непрерывно перебирал пальцами четки, олицворяя собой консервативную осторожность Церкви. Они обсуждали главный, взрывоопасный вопрос — предстоящую замену римских пап.
Генрих III был радикален и суров: — В Риме творится кощунство, превосходящее всякую меру! Три лавочника одновременно называют себя престолонаследниками Святого Петра, скупая голоса кардиналов за золото! Церковь превратилась в рынок! Я очищу этот вертеп. Мы низложим всех троих и поставим на кафедру нашего, чистого духом немецкого епископа, который вернет миру закон!
Епископ Герман консервативно покачал головой. Из широкого рукава своей рясы он медленно извлек и положил на стол три пожелтевших пергаментных свитка с тяжелыми свинцовыми печатями: — Великий король, дальше так жить действительно нельзя, это факт. Но посмотри, что они присылают. Вот три письма от трех разных пап со взаимными проклятиями и указаниями такого рода абсурдности, что у любого канониста волосы встают дыбом. Бенедикт требует отдать ему доходы с монастырей Лотарингии, Сильвестр проклинает Бенедикта, а Григорий умоляет нас о защите, намекая на взятки. Рим потерял разум. Но ты не можешь просто прийти и выкинуть их, Генрих! Король не имеет права судить понтификов, это нарушает древний закон Церкви!
— Закон, который защищает воров и симонистов, мертв, Герман, — ледяным тоном вмешался Люциус, не поднимая глаз от счетной книги, где он методично скрипел пером. — Я пересчитал наши расходы на этот поход. Казна империи пуста наполовину. Каждый день задержки под Майнцем стоит нам триста серебряных марок на прокорм хоругвей. Если мы не решим вопрос с Римом быстро, вассалы начнут роптать.
Маркграф Экхард сидел, нервно побарабанивая пальцами по рукояти кинжала. Его манеры были грубыми, военными: — Кайзер, Люциус прав насчет денег, но мы должны отложить поход хотя бы на две недели! Мои люди составили целый список того, что нам не подвезли: овес для дестриэ застрял на переправах во Франконии, половина телег обоза не укомплектована кожаными ремнями, а кованое железо из лангобардских кузниц задерживается. Армия не готова идти через горы в такую сырость!
Генрих III медленно поднялся. Воздух в палате мгновенно похолодел. Император сверлил маркграфа глазами несколько секунд, а затем в своей фирменной, жесткой и бескомпромиссной манере отчеканил: — Три дня, Экхард. Три дня на сборы, и ни единым часом больше! На четвертый рассвет армия должна стоять в походных колоннах на южном тракте. А если твой обоз застрянет и моим людям не будет хватать еды в горах, запомни, маркграф: я тебя первого посажу на самый голодный паек и заставлю твоего коня жрать болотную траву. Свободны.
Вернувшись от кузнеца, Ульрих направился к расположению своего отряда. Сгущались сумерки, лагерь затихал, и повсюду разгорались костры. Франконец присел на поваленное бревно, где уже собрался его десяток. В центре круга сидел сам десятник Вольф. Изрядно разгоряченный выпитым кислым маркитантским элем, старый могучий великан, размахивая руками, вовсю хвастался перед новобранцами своими прошлыми походами. Он явно привирал, но самую малость — чисто для того, чтобы придать веса своим словам и подзадорить молодых: — ...и тут я, значит, выхожу против вестфальских рубак! Их трое, щиты стеной держат. Первому сразу сулицей в сочленение доспеха попал, второму обухом челюсть снес, а третий как увидел мою ярость — так и попятился, за кусты прятаться! — Вольф победоносно забил себя кулаком в мощную грудь.
Новобранцы вокруг, раскрыв рты от изумления, завороженно слушали эти байки, ловя каждое слово. Хотя рассказы великана слегка и преувеличивали масштаб его личной свирепости, они вполне вязались с его грозной, вышколенной боевой выправкой — перед ними сидел умудренный опытом, матерый пёс войны. Ульрих, сразу раскусив безобидное бахвальство командира, лишь тихонько улыбнулся. Однако он благоразумно помалкивал, еще глубже накинув капюшон плаща на голову — воинская субординация была для него превыше всего.
Ульрих придвинулся ближе к костру. Блеск королевских хауберков, увиденных днем, не шел у него из головы. В Италии пахло большими деньгами, и франконцу позарез нужен был этот марш. — Послушай, Вольф, — негромко спросил Ульрих, уважительно глядя на великана. — Ты человек опытный, полсвета прошел. Скажи, куда конкретно марширует эта огромная королевская лавина? И что там, за горами, с военной добычей? Нам, пехоте, удастся хоть что-то урвать в этой Италии?
Вольф хмельно хмыкнул, вытер усы рукавом и посмотрел на юношу с высоты своего опыта: — Куда идем? На Рим, парень, — десятник понизил голос. — Места там, конечно, баснословно богатые, жирные. Мрамор, шелка, золото... Но ты губы-то особо не раскатывай. Мы — пехота, копатели рвов и живой заслон для господ. Если нам что после боя и перепадает, то сущие крохи. Жалкие медные гроши. На то конное снаряжение, о котором ты бредишь, тебе точно не хватит, даже если ты три похода пройдешь без единой царапины. — Вольф хитро прищурился и подмигнул: — Разве что мы всем лагерем штурмом возьмем и до нитки разграбим сам папский дворец вместе с его золотыми сундуками. Вот тогда бы зажили! Но кайзер за мародерство в Риме вешает без суда, так что забудь.
Ульрих промолчал, наматывая сказанное на ус. Вскоре костер начал угасать, и солдаты потянулись к палаткам. Юноша забрался в свой холщовый шатер, завернулся в колючий плащ и закрыл глаза. Перед сном его молодое, не знавшее настоящей крови воображение рисовало грядущий поход через Альпы в самых ярких, романтических и благородных красках. Ему виделись великие сражения, сияющие доспехи, верные боевые кони и слава, которая непременно вернет его роду былую силу и дворянское величие. Он заснул с улыбкой на губах, совершенно не подозревая, сколько грязи, пота и жестокого цинизма ждет его впереди.
Часть 2. ПОД КОПЫТАМИ БРЕННЕРА
Причины феноменального успеха и стабильности Священной Римской империи крылись в жестком, новаторском расчете. В отличие от своих предшественников, Генрих намертво завязал управление государством на Церковь. Он лично, своим королевским кольцом, назначал верных, образованных немецких епископов на кафедры, лишая местную родовую аристократию возможности сажать на святые места своих непутевых сыновей. Его границы были спокойны: на востоке имперские хоругви нанесли сокрушительные поражения полякам, а строптивая Венгрия после тяжелых походов признала себя вассалом Гослара. Опираясь на поддержку мелкого рыцарства и министерялов, которым он даровал привилегии в противовес великим герцогам, Генрих III создал великолепно работающую военную машину.
География его владений поражала воображение: империя простиралась от суровых, поросших вековыми дубравами лесов Саксонии и холодных вод Балтики до полноводного Рейна, цветущих долин Лотарингии, предгорий Альп и обширных равнин Бургундии. Это было колоссальное, пестрое лоскутное одеяло из сотен графств, епископств и аббатств, удерживаемое от распада лишь авторитетом одного человека.
И именно в эту гигантскую стальную реку, собиравшуюся в поход на Рим, влился Ульрих. Юноша происходил из благородного, но совершенно обнищавшего франконского рыцарского рода. Его покойный отец, старый ветеран имперских войн, с самого детства готовил из младшего сына конного воина. С малых лет Ульриха гоняли на тощих рабочих кобылах до седьмого пота, вбивая в мышечную память тактику сокрушительного таранного удара и удержание равновесия в глубоком рыцарском седле. Отец передал ему безупречную выучку, но не смог оставить главного — денег. В семье не было ни единого медного гроша на покупку боевого коня, кольчужного хауберка или турнирного щита. Вынужденный скрывать свое дворянское происхождение под грубым сукном, Ульрих явился в королевский лагерь под Майнцем накануне выступления, экипированный как обычный тяжелый пехотинец.
Парень был среднего роста, но его телосложение сразу выдавало в нем человека, рожденного исключительно для войны. Он был сухим, жилистым, сотканным из крепких мышц и сухожилий, без единой капли лишнего жира. Широкие плечи сочетались с узкими бедрами, а ноги юноши были привычно изогнуты под стать крупу боевого коня — повадка прирожденного кавалериста, вынужденного шагать пешком.
Снаряжение юноши выглядело жалко, но хранило следы былой рыцарской гордости отца. На нем была старая, потемневшая от сырости кожаная куртка-колет, на которую кое-где были нашиты тусклые железные пластины, стянутые пересохшими ремнями. Кольчужные кольца прикрывали лишь шею и плечи в виде ржавой бармицы, свисавшей со старого конического шлема. Сам шлем, помятый в былых походах, имел глубокую трещину на макушке и шатающийся наносник, едва защищавший лицо. Единственным настоящим сокровищем Ульриха был отцовский тяжелый спату — длинный, прямой франкский меч с массивным круглым навершием, запрятанный в потертые деревянные ножны, обтянутые потрескавшейся кожей. Меч был тщательно вычищен, но его эфес выдавал бедность хозяина — обмотка из пеньковой веревки вместо серебряной проволоки. Тяжелый круглый щит из обтянутого кожей бука с кованым умбоном в центре довершал его скромное воинское убранство.
Войдя в лагерь, Ульрих замер, оглушенный масштабом. Вокруг, сколько хватало глаз, колыхалось море из тысяч холщовых палаток и кожаных шатров. Воздух был густым от дыма костров, на которых в огромных котлах варилось пшено, пахло дегтем, навозом, мокрой шерстью и жареным салом. Повсюду звенели кузнечные молоты, ржали кони, а сотни мужчин на десятках германских диалектов чистили доспехи, спорили и резались в кости. Лагерь жил по строгому имперскому уставу: палатки хоругвей стояли четкими, ровными линиями, разделенными широкими проходами, у которых бдительно несла службу стража с алебардами.
Ульрих уверенно шагал мимо палаток, выделяясь среди наемников своей жесткой военной осанкой, пока наконец не нашел своего десятник — Вольфа.
Вольф оказался настоящим великаном — старым, добрым и могучим воином. Из-под его глубокого капюшона виднелась густая седая борода, а широкое лицо, испещренное шрамами, дышало суровым добродушием, хотя взгляд выдавал человека честного, но слегка недалекого. На его массивной груди красовалась старая, толстая, но заботливо вычищенная от ржавчины кольчуга-хауберк, доходившая до колен. У пояса великана висел тяжелый боевой топор с длинным, потемневшим от времени топорищем, а за плечами виднелся широкий каплевидный щит с оббитым железом краем. Ульрих вытянулся в струну, стараясь придать своему голосу побольше веса, представился и познакомился со своим новым отрядом.
Вольф смерил новобранца проницательным взглядом ветерана, сплюнул под ноги струю соломенной жути и хмыкнул: — Франкония, значит. Из бедных рыцарей, судя по смазанному отцовскому мечу. Да и походка у тебя, малый, конная — седло за версту чуешь. Ну, добро пожаловать в наш свинарник. Вот твоё место у костра, вот твои товарищи.
Оценив плачевное состояние защитного доспеха юноши, великан сокрушенно покачал головой. Заклепки на плечах куртки едва держались, а треснувший шлем не выдержал бы и первого скользящего удара. Вольф запустил руку в грязный кожаный кошель, выудил оттуда две мелкие серебряные монеты и швырнул их Ульриху. — Держи, — басовито проворчал командир. — Дуй к кузнецам в конец третьей линии, пусть подлатают твой горшок. Нам покойники в первом марше не нужны.
Ульрих поблагодарил и поспешил по указанному адресу. На одном из перекрестков лагерного тракта ему пришлось прижаться к палатке — мимо него рысью пронесся плотный отряд тяжелой королевской конницы. Ульрих завороженно, едва ли не с благоговением смотрел на них. Под всадниками шли огромные, сытые дестриэ, чьи крупы лоснились на солнце. Сами рыцари были закованы в длинные, до колен, сверкающие кольчужные хауберки, их каплевидные щиты были украшены яркими королевскими львами, а на шлемах развевались шелковые султаны. В душе парня вспыхнула обжигающая, острая зависть. Он до боли в кулаках хотел стать таким же конным рыцарем, но понимал: раздобыть средства на такую бронированную роскошь и коня безродный выскочка может только в бою, вырвав добычу из рук убитого врага.
Дойдя до палатки походного кузнеца, где жарко полыхал горн и пахло окалиной, Ульрих начал яростно торговаться. Кузнец, потный, с закопченным лицом, долго крутил в руках его старый шлем. — ...Три денария за починку и новые ремни, парень. — У меня есть только два, — Ульрих выложил монеты Вольфа. — Но посмотри на этот шлем, его носил мой отец! Давай я отдам его тебе в переплавку, а ты дашь мне вон тот, с широкой полумаской, с моей доплатой?
Кузнец прищурился, взвесил старый шлем на руке, оценил хорошую саксонскую сталь и нехотя кивнул, выставив взамен крепкий, глубокий шлем с надежной защитой глаз. Ульрих примерил его — подошел идеально. Парень повернул голову и заметил на прилавке великолепную, плотную кольчугу двойного плетения, пахнущую свежим маслом. На мгновение его сердце замерло. Он бережно взял ее в руки, примерил к груди, но, узнав от кузнеца заоблачную цену в тридцать золотых солидов, со вздохом положил обратно на деревянный прилавок. «Ничего, — упрямо подумал Ульрих, поправляя новый шлем. — Всему свое время. Мой меч еще возьмет свое в Италии». Парень был полон юношеского амбициозного оптимизма.
В это же самое время через главные ворота резиденции Генриха III въезжал на уставшей лошади Люциус. Он только что вернулся из изнурительной, трехнедельной инспекции соседнего Графства, где проверял сбор королевской десятины и лояльность местных судей. Его глазами мы видим, как монументально обустроился Чёрный кайзер: замок Гослар окружали мощные, заложенные заново каменные стены с глубокими рвами, на башнях бдительно несли вахту отборные стрелки в королевских ливреях, а вокруг, до самого горизонта, расстилались тучные, ухоженные саксонские поля. Здесь всё дышало порядком, дисциплиной и силой.
Спустя час в полумраке королевской палаты, где пахло воском и сухими травами, собрался узкий круг доверенных лиц. За столом сидели сам император Генрих III, Люциус, влиятельный маркграф Экхард и консервативный епископ Герман. Типажи присутствующих резко контрастировали. Генрих III сидел неподвижно, его смуглое лицо с жесткой линией подбородка казалось высеченным из мореного дуба, а темные глаза смотрели тяжело, подавляя чужую волю. Рядом с ним Люциус — бледный, худой, с тонкими губами и холодными, как лед, глазами счетовода — бесшумно перебирал свитки, двигаясь с грацией ночной тени. Маркграф Экхард, напротив, был огромным, громогласным воином с пышными рыжими усами и багровым от постоянного пребывания на ветру лицом, его манеры были по-солдатски прямыми и резкими. Епископ Герман, пожилой мужчина с мягким, усталым лицом, облаченный в тяжелую темную рясу, непрерывно перебирал пальцами четки, олицворяя собой консервативную осторожность Церкви. Они обсуждали главный, взрывоопасный вопрос — предстоящую замену римских пап.
Генрих III был радикален и суров: — В Риме творится кощунство, превосходящее всякую меру! Три лавочника одновременно называют себя престолонаследниками Святого Петра, скупая голоса кардиналов за золото! Церковь превратилась в рынок! Я очищу этот вертеп. Мы низложим всех троих и поставим на кафедру нашего, чистого духом немецкого епископа, который вернет миру закон!
Епископ Герман консервативно покачал головой. Из широкого рукава своей рясы он медленно извлек и положил на стол три пожелтевших пергаментных свитка с тяжелыми свинцовыми печатями: — Великий король, дальше так жить действительно нельзя, это факт. Но посмотри, что они присылают. Вот три письма от трех разных пап со взаимными проклятиями и указаниями такого рода абсурдности, что у любого канониста волосы встают дыбом. Бенедикт требует отдать ему доходы с монастырей Лотарингии, Сильвестр проклинает Бенедикта, а Григорий умоляет нас о защите, намекая на взятки. Рим потерял разум. Но ты не можешь просто прийти и выкинуть их, Генрих! Король не имеет права судить понтификов, это нарушает древний закон Церкви!
— Закон, который защищает воров и симонистов, мертв, Герман, — ледяным тоном вмешался Люциус, не поднимая глаз от счетной книги, где он методично скрипел пером. — Я пересчитал наши расходы на этот поход. Казна империи пуста наполовину. Каждый день задержки под Майнцем стоит нам триста серебряных марок на прокорм хоругвей. Если мы не решим вопрос с Римом быстро, вассалы начнут роптать.
Маркграф Экхард сидел, нервно побарабанивая пальцами по рукояти кинжала. Его манеры были грубыми, военными: — Кайзер, Люциус прав насчет денег, но мы должны отложить поход хотя бы на две недели! Мои люди составили целый список того, что нам не подвезли: овес для дестриэ застрял на переправах во Франконии, половина телег обоза не укомплектована кожаными ремнями, а кованое железо из лангобардских кузниц задерживается. Армия не готова идти через горы в такую сырость!
Генрих III медленно поднялся. Воздух в палате мгновенно похолодел. Император сверлил маркграфа глазами несколько секунд, а затем в своей фирменной, жесткой и бескомпромиссной манере отчеканил: — Три дня, Экхард. Три дня на сборы, и ни единым часом больше! На четвертый рассвет армия должна стоять в походных колоннах на южном тракте. А если твой обоз застрянет и моим людям не будет хватать еды в горах, запомни, маркграф: я тебя первого посажу на самый голодный паек и заставлю твоего коня жрать болотную траву. Свободны.
Вернувшись от кузнеца, Ульрих направился к расположению своего отряда. Сгущались сумерки, лагерь затихал, и повсюду разгорались костры. Франконец присел на поваленное бревно, где уже собрался его десяток. В центре круга сидел сам десятник Вольф. Изрядно разгоряченный выпитым кислым маркитантским элем, старый могучий великан, размахивая руками, вовсю хвастался перед новобранцами своими прошлыми походами. Он явно привирал, но самую малость — чисто для того, чтобы придать веса своим словам и подзадорить молодых: — ...и тут я, значит, выхожу против вестфальских рубак! Их трое, щиты стеной держат. Первому сразу сулицей в сочленение доспеха попал, второму обухом челюсть снес, а третий как увидел мою ярость — так и попятился, за кусты прятаться! — Вольф победоносно забил себя кулаком в мощную грудь.
Новобранцы вокруг, раскрыв рты от изумления, завороженно слушали эти байки, ловя каждое слово. Хотя рассказы великана слегка и преувеличивали масштаб его личной свирепости, они вполне вязались с его грозной, вышколенной боевой выправкой — перед ними сидел умудренный опытом, матерый пёс войны. Ульрих, сразу раскусив безобидное бахвальство командира, лишь тихонько улыбнулся. Однако он благоразумно помалкивал, еще глубже накинув капюшон плаща на голову — воинская субординация была для него превыше всего.
Ульрих придвинулся ближе к костру. Блеск королевских хауберков, увиденных днем, не шел у него из головы. В Италии пахло большими деньгами, и франконцу позарез нужен был этот марш. — Послушай, Вольф, — негромко спросил Ульрих, уважительно глядя на великана. — Ты человек опытный, полсвета прошел. Скажи, куда конкретно марширует эта огромная королевская лавина? И что там, за горами, с военной добычей? Нам, пехоте, удастся хоть что-то урвать в этой Италии?
Вольф хмельно хмыкнул, вытер усы рукавом и посмотрел на юношу с высоты своего опыта: — Куда идем? На Рим, парень, — десятник понизил голос. — Места там, конечно, баснословно богатые, жирные. Мрамор, шелка, золото... Но ты губы-то особо не раскатывай. Мы — пехота, копатели рвов и живой заслон для господ. Если нам что после боя и перепадает, то сущие крохи. Жалкие медные гроши. На то конное снаряжение, о котором ты бредишь, тебе точно не хватит, даже если ты три похода пройдешь без единой царапины. — Вольф хитро прищурился и подмигнул: — Разве что мы всем лагерем штурмом возьмем и до нитки разграбим сам папский дворец вместе с его золотыми сундуками. Вот тогда бы зажили! Но кайзер за мародерство в Риме вешает без суда, так что забудь.
Ульрих промолчал, наматывая сказанное на ус. Вскоре костер начал угасать, и солдаты потянулись к палаткам. Юноша забрался в свой холщовый шатер, завернулся в колючий плащ и закрыл глаза. Перед сном его молодое, не знавшее настоящей крови воображение рисовало грядущий поход через Альпы в самых ярких, романтических и благородных красках. Ему виделись великие сражения, сияющие доспехи, верные боевые кони и слава, которая непременно вернет его роду былую силу и дворянское величие. Он заснул с улыбкой на губах, совершенно не подозревая, сколько грязи, пота и жестокого цинизма ждет его впереди.
Часть 3. ЛОМБАРДСКИЕ НАКОВАЛЬНИ
Локация: Долина реки По — Павия, Северная Италия. Ноябрь 1046 года.
Горный альпийский капкан наконец разжался, и имперская армия Чёрного кайзера Генриха III хлынула вниз, преодолев финальную, самую изнурительную часть перевала Бреннер. Но Ломбардия встретила легионы Севера не триумфальными арками, а удушливым, кипящим хаосом тотального беззакония. Великая равнина реки По буквально смердела анархией. Каждый местный феодал, запершись в своем гранитном донжоне, объявил себя абсолютным сувереном: лагерный тракт через каждые пять миль был перегорожен самовольными опускными решетками, цепями и деревянными рогатками. Разнузданные банды рыцарей-разбойников и кнехты мелких ломбардских баронов нагло обдирали купеческие караваны, требуя неподъемные дорожные поборы за проезд через каждый мост и каждую лесную просеку. Торговля задыхалась, рынки пустовали, а в самих городах Ойкумены царил религиозный вертеп. Священный сан превратился в самую прибыльную и циничную делянку для спекуляций: местная знать открыто, без стыда и страха, покупала и продавала епископские кафедры, а симония достигла таких масштабов, что менялы на мостах Павии взвешивали золото за церковные должности прямо на глазах у изможденной пехоты Ульриха. Мир Меча и Закона рушился, погрязнув в корысти и поборах.
Глазами Ульриха, привыкшего к суровым, обнищавшим саксонским землям с их натуральным обменом, Ломбардия, несмотря на весь этот хаос, ошеломляла монументальным богатством. Тракт петлял по дну цветущих долин, и франконский ветеран впервые в жизни видел города, выстроенные целиком из камня и розового порфира. Павия встретила немцев оглушительным купеческим гомоном, вибрирующим звоном сотен храмов и резким, ни на что не похожим запахом: пахло левантийским надом, оливковым маслом, сухим пергаментом торговых гильдий и живыми деньгами меняльных лавок у моста через По. Саксонские кнехты, исхудавшие на урезанных Альпийских пайках, дикими голодными волками смотрели на шелковые одежды местных сановников, но лагерь жил по строгому имперскому уставу. Королевское войско разбило колоссальный, ощетинившийся частоколом город из палаток прямо в пойме реки, превратив зеленую низину в ощетинившийся сталью город.
Вечером, когда над рекой По поднялся липкий холодный туман, в походном шатре короля разгорелся жесткий, переломный для всей империи диалог. Генрих III Чёрный в ярости мерил шагами пространство между сундуками, и его смуглое лицо потемнело от гнева. На дубовом столе лежали панические донесения от лазутчиков и жалобы купцов, обобранных на дорогах до нитки.
— Это не Ломбардия, Люциус, это воровской притон! — громовым, генеральским голосом выкрикнул король, с размаху вонзая кинжал в столешницу. — Епископы скупают кафедры за мешки денариев, феодалы грабят обозы прямо на королевском тракте, а три римских лавочника одновременно называют себя папами! Вся Италия превратилась в базар, где торгуют Святым Духом и кровью христиан! Как мне навести порядок в этом свинарнике, если мои собственные вассалы берут взятки у ломбардских менял?! Земля смердит грехом, и Небо карает нас мором из-за этой скверны!
Люциус де ла Коста даже не поднял головы от счетной книги, где его гусиное перо методично и сухо выводило фиолетовые цифры издержек марша. Канцелярист дождался, пока король остановится, аккуратно промокнул чернила сухим песком и поднял на монарха свои пустые, холодные глаза счетовода.
— Ваше Величество, этот хаос — не просто грех, это критический дефицит легитимной Силы, — ровным, леденящим тоном произнес Люциус, и его голос прозвучал под брезентом шатра как сухой удар архивного пергамента. — Ломбардские бароны и римские клирики обнаглели только потому, что они разучились бояться королевского ошейника. Они верят, что их Бумага и золото способны купить всё. Наша задача — разрушить эту иллюзию рынка. Нам необходим тотальный, образцово-показательный прецедент. Вы обязаны применить вашу Железную Волю и Мечом навести здесь безупречный, бескомпромиссный порядок.
Люциус встал, заложив руки за рукава скромной сутаны, и вплотную приблизился к Генриху III: — Завтра мы соберем церковный синод прямо здесь, в Павии. Мы не будем договариваться и не станем брать уступки. Мы Мечом вышвырнем этих зажравшихся симонистов с их кафедр, а их замки и виноградники немедленно конфискуем в пользу вашей походной казны, полностью закрыв издержки марша через Альпы. А сразу после этого мы двинемся на Сутри. Мы низложим всех трех римских шарлатанов и железной рукой поставим на кафедру Святого Петра нашего, чистого духом немецкого епископа Свидгера. Нам нужен честный, преданный Папа, который превратит Церковь из воровского рынка в послушный административный орган Гослара. Только так, кайзер. Сначала Меч вычистит вертеп, а затем мои Чернила зафиксируют ваш абсолютный триумф над Ойкуменой навечно.
Генрих III тяжело выдохнул, и на его жестком подбородке заходили желваки. Логика секретаря, замешанная на ярости и Стали, полностью совпадала с его собственной священной миссией. — Будь по-твоему, Люциус, — сухо отчеканил Чёрный кайзер. — Завтра мы вскроем их сундуки силой имперского закона.
Генрих III не стал медлить, решив реализовать этот жесткий казначейский план без промедления. На следующее утро синод был собран в полуразрушенной раннехристианской базилике на окраине Павии. Здание дышало мрачной, зловещей атмосферой: серые камни стен покрывала вековая плесень, а узкие окна почти не пропускали бледный дневной свет. Внутри пахло сыростью, старым пергаментом, чадящим салом факелов и холодным, липким потом страха. Итальянские прелаты, привыкшие чувствовать себя хозяевами этой земли, теперь выдавали свой ужас каждым неконтролируемым движением, нервно поправляя воротники шелковых сутан перед лицом застывших у дверей немецких рыцарей.
Допрос трех наиболее знатных и богатых граждан Ломбардии, которые за колоссальные деньги купили свои духовные должности, развивался по нотам Люциуса.
— Вы купили кафедры за золото? — тихо, но с такой силой, от которой дрожали фитили свечей, спросил Генрих, в упор глядя на троицу.
— Это было не согрешение, милостивый государь! — бледнея, валясь в пыль на колени и заламывая руки, запричитал первый из них. — Мы лишь внесли добровольное пожертвование в пользу бедных монахов!
В этот момент вперед вышел епископ Свидгер Бамбергский, зачитав суровые формулы Халкидонского собора о лишении сана и конфискации имущества. В процесс веско вмешался епископ Герман, добив подсудимых цитатой из Писания о грехе Симона-волхва.
Пока Свидгер ровным голосом объявлял окончательный приговор, Люциус де ла Коста, сидевший чуть в стороне за небольшой конторкой, с абсолютно каменным лицом фиксировал результаты трибунала. Его худые пальцы двигались с педантичностью счетной машины. С сухим, царапающим звуком перо Люциуса методично вычеркивало имена осужденных ломбардцев из ведомостей собственников. Их колоссальные земельные владения, замки, оливковые рощи и торговые паи переписывались напрямую в имперский реестр доходов Гослара, окупая марш через Альпы. Под истошные причитания знатных родственниц немецкие латники бесцеремонно выволокли бывших прелатов вон под дождливое небо Павии, а конфискованное золото легло на дно королевских сундуков.
После этого показательного разгрома армия двинулась дальше на юг, к Пьяченце. Вечером, когда над рекой По поднялся липкий холодный туман, Люциус вошел в походный шатер к королю, чтобы подбить итоги фискального раунда. Генрих III медленно подошел к окну шатра, всматриваясь в южную сторону.
— Григорий VI купил этот престол у Бенедикта IX за колоссальную сумму в две тысячи фунтов чистого серебра, кайзер, — безэмоционально доложил Люциус, зажигая свечу на столе императора. — Деньги были взяты взаймы у ростовщиков клана Пьерлеони. Папа — симонист, и его счета сочтены. Но меня беспокоит другое. Мои шпионы на юге докладывают, что латинские бароны Капуи нанимают для своих междоусобиц каких-то пришлых варваров с севера. Норманнов. Вожаки из захудалого рода Отвилей — Хумфред и его младший брат Роберт Гвискар — начинают отжимать у греческих стратигов замки. Их нужно выжечь каленым железом.
Люциус едва заметно, леденяще улыбнулся, не поднимая глаз от гроссбуха: — Зачем тратить немецкую сталь и серебро в болотах Калабрии, Ваше Величество? Война мечами — слишком дорогое предприятие. Юг Италии сейчас — это кипящий котел. Лангобардские князья Капуи и Салерно, пытаясь удержать власть, нанимают против византийских стратигов пришлых норманнских хищников. Эти северные висельники Отвилей голодны, дики и не признают никаких законов. Константинополь уже шлет золото в Рим, надеясь разжечь пожар у нас за спиной и связать империи руки. Мы наведем порядок в Риме, кайзер, но южный рубеж останется открытой раной. Нам придется проявить казначейское терпение и дождаться, пока эти волки на юге сами не начнут искать нашей милости.Генрих III промолчал, но его взгляд оставался тревожным. Великий правитель чувствовал, что эти голодные северные хищники уже не выпустят Италию из своих когтей, однако логика Люциуса была без изъянов..
Спустя два дня Папа Григорий VI, испуганный силой имперской армии, сам прибыл в лагерь короля в Пьяченце. Разговор в королевском шатре понтифик начал умышленно вежливо, предлагая Генриху императорскую корону. Но Генрих III с леденящей душу вежливостью переменил тему, спросив о серебре ростовщиков Пьерлеони. Папа смешался и фактически сам дал на себя показания, пытаясь оправдаться «благими побуждениями» спасения Церкви от развратника Бенедикта.
— Чтобы подтвердить твои права, Григорий, мы соберем большой церковный собор в Сутри, — сухо отрезал Генрих III.
Как только бледный Папа вышел, Генрих резко повернулся к епископу Герману. Между ними вспыхнул яростный, драматичный диалог: — Я никогда в жизни не приму корону из рук человека, который купил папский престол за серебро, — отрезал Генрих. — Новым Папой в Риме станет Свидгер Бамбергский. Он чист и верен империи.
Герман пришел в истинный ужас, его лицо побелело: — Кайзер, побойся Бога! Король Германии не может назначать Папу самостоятельно, своей волей! Это нарушает все святые каноны, вы рушите основы мира!
Генрих III повернулся к выходу из шатра, бросив через плечо: — Собор в Сутри будет, Герман. Но кандидатура Свидгера обсуждаться на нем не будет. Я так хочу.
Епископ Герман опустился на стул в глубокой, безутешной печали, понимая, что Чёрный кайзер только что поставил свою железную волю выше древних законов Церкви. Машина Счета приготовилась к прыжку в Сутри.
Часть 4. СУТРИНСКИЙ ГРОССБУХ
Локация: Равнины Лациума — собор Святого Гавиния в Сутри — Рим, базилика Святого Петра. Декабрь 1046 года.
Имперская армия снялась с укрепленного лагеря в Пьяченце и скорым, неумолимым маршем двинулась на юг, ведя за собой кавалерийские хоругви и бесконечные транспортные ряды. Колонны пехоты и кавалерии огибали неприступные, поросшие серым мхом кручи Апеннин, постепенно спускаясь в холмистые, замершие в страхе долины Тосканы. Зима навалилась на Лациум внезапно, выбелив каменистые равнины жесткой изморосью. Земля здесь дышала могильным холодом, голые, узловатые виноградники казались черными мертвыми венами, выползающими из обледенелой колеи, а редкие оливковые деревья сиротели под ледяным ветром, дувшим со стороны Тирренского моря.
Отделению Ульриха выпала неожиданная и суровая по своей значимости обязанность — их десятку приказали составить личную почетную охрану Папы Григория VI и его громоздкого куриального обоза. Император Генрих III Чёрный строго соблюдал законы светского приличия: до решения синода Григорий оставался на бумаге легитимным понтификом, а потому двигался на юг со всем положенным его сану внешним почетом. Он ехал в роскошных, обитых потертым пурпурным бархатом носилках, которые на своих мозолистых плечах бережно тащили восемь сицилийских рабов. Окна носилок были занавешены тончайшей шелковой тканью, но сквозь нее Ульрих то и дело прочесывал взглядом бледное, осунувшееся лицо Папы. Григорий VI был погружен в глубокую, мрачную меланхолию. Его слуги — бледные куриальные евнухи и важные кардиналы-непоты — больше не шептались о налогах, а испуганно жались к телегам с папским имуществом.
Молодой франконец ходко шагал рядом, ведя на поводе вьючную кобылу, и его пальцы дубели на ледяном древке сулицы. В душе рыцаря росло жесткое, прагматичное понимание изнанки этого похода: Меч Чёрного кайзера вел эту «охрану» с педантичностью тюремщиков, и если бы этот благообразный старец вздумает посреди ночи пересесть на быстрого коня — его священная кровь пролилась бы на тосканские камни без малейших извинений со стороны маршала Экхарда. Ульрих крепче сжал кулак. Земли его рода были отобраны, в кошельке не звенело ни единого солида, но этот марш мимо папских носилок наполнял молодого немца леденящей решимостью. Он видел, как Сила диктует условия самой вере, и понимал, что на этой войне он заберет своё Железом.
Пока армия приближалась к границам Лациума, Генрих III действовал как абсолютный владыка Ойкумены. Из его походной канцелярии во все концы Италии летели королевские гонцы с жесткими требованиями: все три папы, оспаривавшие престол, обязаны были явиться на всеобщий собор в Сутри. Второй претендент, Сильвестр III, трезво пересчитав численность немецких панцирщиков, безропотно покинул свою тихую тосканскую виллу. Но вторые ворота капкана захлопнулись на третьем претенденте — свирепый Бенедикт IX из могущественного клана графов Тускулумских разорвал королевскую грамоту прямо на глазах у вестового, заперся в родовой крепости и открыто слал проклятия собору, дожидаясь норманнских наемников. Чёрный кайзер лишь сильнее стиснул зубы: он хладнокровно приказал маркграф Экхарду проигнорировать Тускулумскую нору, понимая, что как только Машина Счета вычистит престол в Сутри, этот озорник сам приползет на коленях, когда у нее закончатся деньги на оплату норманнских мечей.
Утро двадцатого декабря тысяча сорок шестого года встретило древний город Сутри кошмарной, предгрозовой погодой. Густой и сырой декабрьский туман выползал из глубоких оврагов, превращая день в бесконечные серые сумерки, а серые стены цитадели, сложенные из этрусского туфа, казались естественным продолжением голых скал. Перепуганные до смерти жители наглухо заколотили ставни своих каменных лачуг — на пустынных улицах слышался только мерный, грозный шаг имперских патрулей.
Десяток Вольфа выстроился в тройное оцепление вокруг кафедрального собора Святого Гавиния. Внутри храма царила могильная, давящая сырость. Огромное пространство тонуло в полумраке, густо пахло ладаном, мокрой рыцарской шерстью и чадящим салом факелов. Заседание великого синода шло при тусклом, колеблющемся свете сотен толстых восковых свечей, который зловеще играл на бледных лицах итальянских прелатов, превращая их черты в испуганные, дергающиеся маски. Справа на резных скамьях с суровыми лицами сидели немецкие епископы в парадных митрах, слева — трясущиеся латиняне, в чьих пальцах, лихорадочно теребивших края платков, читался животный ужас перед чужеземным трибуналом. Король Генрих III Чёрный принципиально отказался от парадного трона. Он, облаченный в простой темный кафтан, сел на обычную деревянную скамью среди рядовых немецких епископов, демонстративно показывая миру, что он лишь смиренно слушает законный духовный суд.
Первые два дня собора Машина Счета Люциуса де ла Коста работала без сбоев. Сначала Сильвестр III предстал перед синодом совершенно сломленным и пугливым стариком, чей стержень жизни надломился в одну секунду: Свидгер Бамбергский лишил его сана и приговорил к пожизненному постригу, предав его имя забвению. На второй день собор официально зафиксировал неявку Бенедикта IX и единогласно предал его анафеме под одобрительный глухой гул немецких богословов. Люциус, чья мимика оставалась неподвижной, как у мраморного изваяния, хладнокровно фиксировал результаты, сводя дебет с кредитом Гослара прямо на алтаре.
Но настоящая драма разыгралась на третий день, когда синод обратился к самому Григорию VI. Пожилой Папа сидел на председательском месте с гордо поднятой головой, уверенный, что собор просто узаконит его власть, раз двое других соперников сотрены в порошок. Он властно опирался на серебряный посох, а голос его разносился над рядами прелатов с непоколебимой уверенностью хозяина.
Но тут Люциус де ла Коста дал едва заметный знак, и вперед вышел епископ Герман, задав Папе прямой, леденящий вопрос о двух тысячах фунтов серебра ростовщиков Пьерлеони. Григорий VI плавно поднялся и с гордостью, во всеуслышание объявил, что выкупил Церковь из рук развратника Бенедикта исключительно ради её спасения.
В эту секунду в соборе Святого Гавиния повисла гробовая, леденящая тишина. Немецкие канонисты и богословы один за другим начали медленно подниматься со своих мест, и до ушей Ульриха донесся сухой, шуршащий, пугающий звук — сотни рук одновременно открывали тяжелые, окованные железом книги канонического права. Этот зловещий шорох пергаментов лавиной покатился под каменными сводами храма, напоминая шелест крыльев неисчислимой саранчи, которая пожирает сакральную соборность. Немецкие богословы методично, безжалостно зачитывали древние правила Халкидонского собора: благодать Духа Святого нельзя купить, симониат не может быть священником!
Под этот шуршащий набат Бумаги Григорий VI в растерянности огляделся по сторонам, но итальянские епископы в паническом страхе опустили глаза под надзором застывших у дверей рыцарей. Король сидел с каменным лицом. Защиты не было. Папа медленно опустил голову, его осанка сдулась, а взгляд потух, подернувшись серой мглой. Тихим, едва различимым голосом он произнес: «Я сам лишаю себя престола». Старик спотыкаясь подошел к алтарю, снял с себя папский паллий и уронил серебряный посох на холодный каменный пол. Папство добровольно капитулировало перед Чернилами курии.
Как только собор в Сутри объявил престол Святого Петра вакантным, за кулисами священного перформанса разыгрался форменный административный трагифарс. Епископ Свидгер Бамбергский, бывший до этого момента образцом немецкого благочестия и строгого канонического усердия, узнал о том, что именно ему Чёрный кайзер уготовил престол понтифика, в самую последнюю секунду. Свидгер, свято веривший, что приехал в Италию исключительно как юридический наблюдатель и скромный соглядатай, позорно сломался на пороге великих реформ. Окружающие шептались, что когда Люциус в походной палатке выложил перед ним черновик рождественского указа о тиаре, Свидгер Бамбергский побелел лицом, как свежевыбеленная монастырская стена, и начал исступленно креститься, словно увидел перед собой не канцеляриста курии, а самого Вельзевула со счетной книгой.
Епископ Бамберга до последнего оказывал яростное, истошное сопротивление. Свидгер упал на колени, пачкая дорогую шерсть мантии о походные сапоги Генриха III, хватал монарха за полы кафтана и умолял о пощаде с выражением лица человека, которого ведут прямиком на плаху: — За что, мой государь?! Во имя Всевышнего, пощадите! — причитал Свидгер, и его парадная митра съехала набок от экстаза страха. — Этот престол в Риме — проклятое, Богом забытое место! Это осиное гнездо интриг, заговоров и греха! Итальянцы отравят меня в первую же пасхальную неделю, подсыпав яд в святое причастие! Я не знаю латинских интриг, я хочу вернуться в свой тихий, сонный и безопасный Бамберг!
Но Чёрный кайзер оказал на него мощное, сокрушительное и бескомпромиссное давление. Генрих III, чье лицо оставалось жестким, как порфировое изваяние, бесцеремонно схватил Свидгера за подбородок рукой в железной рукавице, заставив его поднять глаза и посмотреть прямо в темную бездну королевского взгляда. — Бамберг подождет, Свидгер, — леденящим тоном, от которого у епископа мгновенно перехватило дыхание, отчеканил император. — Мне нужен чистый, мертвый для интриг Рим. Ты примешь тиару, даже если моим кнехтам придется тащить тебя к алтарю Святого Петра в кандалах и силой удерживать твою голову под венцом. Выбора нет. Твои счета сочтены. Свидгер окончательно сломался, жалобно шмыгнул носом и покорно опустил голову, смиряясь со своей великой и смертельно опасной апостольской участью.
После завершения синода в Сутри имперская армия скорым железным маршем двинулась на юг, и на исходе декабря триумфальные шеренги саксонцев вошли в Вечный город через Ворота Аврелиана. Римская аристократия была полностью парализована животным, оцепенелым ужасом перед мощью Чёрного кайзера, и кланы Тускулумских графов спешно сбежали в свои дальние замки. Ульрих сквозь прорезь шлема во все глаза осматривал это великое кладбище империи: колоссальные руины древних терм, триумфальных арок и Колизея, которые латинские бароны превратили в оборонительные разбойничьи гнезда, надстроив сверху кирпичные башни.
Bepul matn qismi tugad.
