Kitobni o'qish: «Московский лабиринт»
Глава
“Московский лабиринт”
Повесть первая: Стук табакерки
Глава 1. Гость из Неглинки
Метель на Малой Бронной разыгралась не на шутку. Снег бился в стекла меблированных комнат, словно просился на постой, но внутри было тепло. В воздухе стоял густой, уютный запах крепкого чая, аптечной ромашки и дорогого турецкого табака.
Арсений Петрович сидел в глубоком кресле, поджав длинные ноги. На коленях у него лежала старая тульская гармоника, но мех её был неподвижен. Он смотрел в окно, где в свете газового фонаря кружились белые мухи. Его пальцы мерно постукивали по серебряной табакерке: тук-тук… тук-тук…
Иван Данилович, сидевший напротив, корпел над тетрадью.
— Арсений Петрович, — не выдержал доктор, откладывая перо. — Этот ваш ритм… Я уже трижды написал «рецепт» вместо «рапорт». О чем вы думаете?
— О сапогах, Иван Данилович, — отозвался Лавров, не поворачивая головы. — О тех самых сапогах, что уже три минуты топчутся у нашего подъезда. Человек не решается войти. Он молод, напуган и явно не местный.
— Помилуйте, — буркнул доктор, прислушиваясь. — За воем ветра ничего не слышно!
— А слышать и не надо. Взгляните на отражение в стекле. Видите, как дрожит тень от фонаря? Наш гость прислонился к столбу, чтобы перевести дух. Но главное не это. Слушайте…
В этот момент снизу донесся тяжелый, неуверенный удар дверного молотка. Через минуту послышались шаги по лестнице — неровные, шаркающие. Дверь отворилась, впуская в комнату облако морозного пара.
На пороге стоял молодой человек. Его лицо было бледным, почти прозрачным, а глаза лихорадочно блестели. На нем была форменная шинель мелкого чиновника, явно с чужого плеча — рукава были коротки, обнажая тонкие, дрожащие запястья. Но внимание Лаврова привлекло другое: левая пола шинели была густо испачкана чем-то темным, почти черным.
— Господин Лавров… — прошептал юноша, комкая в руках картуз. — Мне сказали… вы помогаете тем, кому не верит полиция.
Арсений Петрович наконец обернулся. Он не встал, но его взгляд впился в гостя, как крючок в рыбу.
— Проходите, голубчик. Снимите шинель, она вам не по размеру и слишком пахнет Неглинкой. Иван Данилович, налейте нашему гостю чаю с малиной. У него начинается горячка, но не от простуды, а от страха.
— Откуда вы… — начал было юноша.
— Вы пришли с Сухаревки, — перебил его Лавров, возобновив стук по табакерке. — На вашем левом сапоге присохла рыбья чешуя, которая встречается только в рыбных рядах у Сухаревой башни. Вы бежали через Трубную площадь, иначе бы грязь на брюках успела замерзнуть. Но самое интересное — это ваша шинель. Вы ведь не чиновник, верно? Вы — студент, который проиграл свою одежду в карты или заложил её в кабаке, а эту шинель… вы сняли с покойника.
Юноша пошатнулся и едва не упал, если бы Иван Данилович не подхватил его под локоть.
— Я не убивал его! — вскрикнул гость. — Он уже лежал в воде! Но у него в руках был этот конверт… А на конверте — печать с короной и подпись: «Князю лично».
Стук табакерки мгновенно прекратился. Лавров медленно встал. Меланхолия сползла с его лица, как старая кожа, обнажив хищный азарт.
— Ну что же, Иван Данилович, — произнес он, протягивая руку за своим пальто. — Забудьте о своих записях. Кажется, Лабиринт сам постучался к нам в двери.
Арсений Петрович быстро накинул пальто и привычным движением проверил, на месте ли табакерка в кармане. Иван Данилович, ворча под нос что-то о «сумасбродстве на ночь глядя», уже паковал в саквояж бинты и флакон со спиртом.
— Как ваше имя, молодой человек? — спросил Лавров, застегивая пуговицы.
— Алексей… Алеша Попов, студент из бывших, — выдохнул гость, согреваясь от горячего чая. — Я искал заработка на Сухаревке, думал, может, переписать что дадут. А наткнулся на него у самого коллектора Неглинки. Он лежал ничком, а в руках — этот конверт. Я испугался, барин… Думал, если полиция найдет, на меня и повесят. А шинель… моя совсем прохудилась, я и смалодушничал, переодел.
— Малодушие в Москве — лучший способ выжить, но худший — оправдаться, — отрезал Лавров. — Показывайте письмо.
Студент дрожащими пальцами вытащил из-за пазухи помятый конверт. Бумага была дорогой, верже, но насквозь пропиталась болотной вонью подземной реки. На сургучной печати действительно красовалась корона, но странная — с пятью зубцами, похожими на когти.
Арсений Петрович не стал вскрывать письмо. Он поднес его к лампе, внимательно изучая фактуру.
— Любопытно. Письмо не из канцелярии. Это частная переписка, но человек, писавший его, привык отдавать приказы. Иван Данилович, взгляните на край. Что скажете как медик?
Доктор надел очки и присмотрелся.
— Пятна… коричневые. Не грязь. Кровь, Арсений Петрович. Причем несвежая, сгустившаяся. Но посмотрите на края бумаги — они словно опалены чем-то едким.
— Кислота, — кивнул Лавров. — Письмо пытались уничтожить, но что-то помешало. Алеша, ведите нас к тому месту. И молитесь, чтобы «Князь» не послал своих людей прибраться до нашего прихода.
Они вышли на улицу. Малая Бронная встретила их колючим ветром. Извозчик-ночник, дремавший на козлах неподалеку, нехотя вскинулся, увидев трех господ.
— На Трубную, любезный! — скомандовал Лавров. — Да гони так, будто за тобой все черти Хитровки гонятся.
Сани заскользили по рыхлому снегу. Москва вокруг них менялась. Благообразные фасады Бронной остались позади, уступая место темным провалам переулков. Чем ближе они были к Трубной площади, тем гуще становился запах — смесь мокрой шерсти, конского навоза и того самого тлена, который Лавров называл «дыханием Москвы».
— Вы думаете, это дело рук самого Князя? — шепнул Данилыч, покрепче сжимая в кармане рукоять револьвера.
— Князь не пачкает руки в Неглинке, Иван Данилович. Он плетет паутину, сидя в тепле. Но если письмо предназначалось ему, а попало к нам — значит, в паутине порвалась важная нить. А это — самое опасное время для любого, кто окажется рядом.
Сани резко затормозили у края площади. Впереди, скрытая туманом и паром из водостоков, лежала низина, где под мостовой стонала скованная камнем река Неглинка. Именно там, в тени старого моста, чернел вход в «ад» — место, которое обходили стороной даже самые отчаянные городовые.
— Вон там… — студент указал на обледенелую лестницу, ведущую вниз, к самой воде. — За тем выступом он и лежит.
Лавров первым ступил на лед, его пальцы привычно выстукивали по табакерке в кармане пальто быстрый, тревожный ритм.
Они начали спускаться. Ступени, покрытые намерзшей коркой грязного льда, уводили в серую пустоту. Внизу, под сводами коллектора, Неглинка глухо рокотала, словно потревоженный зверь. Туман здесь был настолько плотным, что свет фонаря Ивана Даниловича увязал в нем, как в вате.
— Осторожнее, Иван Данилович, здесь ступени скользкие от жира, — негромко произнес Лавров. — Кухонные отходы из трактиров сливают прямо сюда.
Они достигли дна. У самой кромки воды, на узком каменном уступе, темнело нечто бесформенное. Алеша Попов вскрикнул и прижался к стене.
Это был человек. Точнее то, что от него осталось после встречи с «нижним миром» Москвы. Он лежал на спине, раскинув руки. На нем не было шинели — лишь тонкая рубаха, прилипшая к телу от сырости.
— Фонарь, — коротко бросил Арсений Петрович.
Доктор направил луч света на покойника. Иван Данилович, видевший сотни ран на полях сражений, невольно отшатнулся.
— Господи… Арсений Петрович, посмотрите на его лицо. Это не вода сделала.
Лицо покойного было покрыто странными, идеально ровными темными пятнами, а губы застыли в гримасе неестественного изумления. Лавров опустился на одно колено, не заботясь о полах своего пальто. Его пальцы, защищенные тонкими кожаными перчатками, коснулись шеи убитого.
— Вы правы, друг мой. Его не топили. Его даже не резали. Взгляните на зрачки — они расширены так, будто он увидел самого сатану. Или… — Лавров принюхался, поднеся пальцы к самому лицу покойного. — Горький миндаль и медь. Старая добрая синильная кислота, но в какой-то дьявольской смеси.
— Но письмо! — подал голос студент. — Он держал его так крепко, что мне пришлось разжимать пальцы!
— Письмо было приманкой, — Лавров резко выпрямился. Стук табакерки в его кармане стал быстрым и жестким. — Иван Данилович, гасите фонарь! Живо!
— Что такое?..
— Слишком поздно. Слышите?
Из глубины туннеля, со стороны Цветного бульвара, донесся странный звук. Это не был плеск воды или свист ветра. Это был ритмичный, тяжелый скрежет металла по камню. Словно кто-то тащил за собой длинную цепь.
Из тумана, метрах в двадцати от них, начали проступать два желтых огонька. Они казались глазами огромного хищника, но на деле были дешевыми жестяными фонарями в руках двух рослых теней.
— Гляди-ка, Хромой, — раздался хриплый, прокуренный голос. — У нас гости на обедне. И малый тот вернулся, видать, за добавкой.
— Князь не любит, когда в его почте копаются посторонние рыла, — ответил второй голос, более тонкий и неприятный. — Велено было зачистить.
Тени начали приближаться. В тусклом свете блеснули «кишкоправы» — длинные, узкие ножи, которыми орудовали хитрованские мясники.
— Арсений Петрович, — Иван Данилович медленно потянулся к карману за револьвером, — кажется, мой медицинский саквояж нам сейчас не понадобится.
— Не спешите, Иван Данилович, — спокойно ответил Лавров, даже не вынимая рук из карманов пальто. — Убивать нас здесь им невыгодно — трупы в Неглинке поднимут лишний шум в газетах, а Князь любит тишину. Алеша, закройте глаза.
Лавров внезапно выхватил из кармана свою серебряную табакерку, но не для того, чтобы постучать. Он нажал на скрытую пружину, и из табакерки с шипением вырвалось облако едкого, серого порошка, а сам Арсений Петрович в то же мгновение дунул на него, направляя в сторону нападавших.
— Ослепляющий состав с Сухаревки? — догадался доктор, прикрывая лицо.
— Моя собственная смесь, — отозвался Лавров. — Бежим вверх! К саням!
Лавров на мгновение замер, прислушиваясь к воплям ослепленных бандитов, эхом разлетавшимся под сводами Неглинки.
— Нет, Иван Данилович, — шепнул он, перехватив руку доктора, уже готовую рвануть к лестнице. — Убежать сейчас — значит потерять нить. Эти псы приведут нас к псарю. Алеша, дуй наверх, прыгай в сани и вели извозчику гнать к Каменному мосту, пусть шумит полозьями как можно громче. Отвлекай их!
Студент, не чуя ног от страха, бросился вверх по ступеням. Спустя секунду наверху послышались крики, свист и удаляющийся грохот саней.
— А мы станем тенями.
Они нырнули в боковой дренажный лаз, воняющий сыростью и старым кирпичом, как раз в тот момент, когда к месту гибели курьера подбежали еще двое. На этот раз это были не просто хитрованские оборванцы. Эти двое шли бесшумно, в кожаных куртках, а в руках у них были не ножи, а короткоствольные «бульдоги».
— Упустили, дурни! — прошипел один из пришедших, отвешивая подзатыльник ослепленному бандиту. — Князь с вас живых шкуру спустит. Собирайте жмурика. Поволокли в «Малинник», там Дырявый посмотрит, что он успел разболтать перед смертью.
Лавров и Данилыч, затаив дыхание, следили, как бандиты бесцеремонно взвалили тело курьера на плечи и двинулись вглубь туннеля, в сторону, противоположную выходу.
— Идем за ними, — скомандовал Лавров. — Держите револьвер наготове, Иван Данилович. Мы входим в «нижние этажи» Москвы, откуда по доброй воле еще никто не возвращался.
Они шли по щиколотку в ледяной жиже, ориентируясь лишь на тусклые отблески фонарей впереди и тяжелое дыхание носильщиков. Туннель становился всё уже, пока не уперся в кованую решетку, скрытую за водопадом нечистот. Один из бандитов нажал на кирпич, и решетка со скрипом отворилась, обнажая винтовую лестницу, ведущую вверх.
Поднявшись, герои оказались в подвале, который больше напоминал склад декораций к кошмарному сну. Повсюду висели связки заношенного платья, стояли ящики с церковной утварью и штабеля бочек с сомнительным содержимым. Но главное — сверху доносилась приглушенная музыка. Скрипка и разбитое пианино играли что-то веселое и одновременно надрывное.
— Мы под трактиром «Ерши», — прошептал Лавров, узнав мелодию. — Самый притон «золотой роты». Но посмотрите туда…
В дальнем углу подвала, за грудой рогожи, виднелась тяжелая дубовая дверь, у которой стоял человек в ливрее лакея, совершенно неуместной в этом вонючем подземелье. Лакей был неподвижен, как изваяние, а на его руках блестели белые перчатки.
— Контрасты Москвы, мой друг, — Лавров коснулся табакерки. — Сверху — пьяный разгул, здесь — склад краденого, а за той дверью… за той дверью начинается Лабиринт самого Князя.
В этот момент дверь отворилась, и из нее вышел человек, при виде которого Лавров вздрогнул. Это был пристав Охотного ряда, известный своей неподкупностью и суровостью. Он вытирал лицо платком, и руки его заметно дрожали.
— Нам нужно войти туда, Иван Данилович, — твердо сказал Арсений Петрович. — Но не как сыщикам. Доставайте свой саквояж. Сейчас вы — врач, вызванный к захворавшему авторитету, а я — ваш немой ассистент.
Лавров на мгновение замер, изучая дрожащие руки пристава, который быстро скрылся в тени подвальных сводов.
— Нет, Иван Данилович, идти в лоб — это значит дать Князю возможность разыграть свою партию. А мы смешаем ему фигуры. Видите те медные трубы под потолком? Это старая система отопления и «слуховые окна» для прислуги. В таких домах стены имеют уши, и мы ими станем.
Они ловко взобрались по штабелям бочек на узкий технический карниз. Лавров, гибкий как кошка, припал ухом к декоративной решетке, скрытой за слоем вековой пыли. Данилыч, тяжело дыша, устроился рядом, сжимая саквояж.
Снизу, из-за дубовой двери, донесся голос — мягкий, бархатный, лишенный всякой хрипотцы, присущей обитателям Хитровки. Это был голос человека, привыкшего к шампанскому и французской речи.
— …и вы утверждаете, господин пристав, что курьер был не один? — донеслось из-за решетки. — Какая небрежность. В письме были указаны доли для «московских тузов» по делу Ермиловских лавок. Если эти бумаги попадут в руки Лаврова, мой карточный домик может пошатнуться.
— Ваше Сиятельство… Князь… — заикаясь, отвечал пристав. — Мои люди видели высокого господина в хорошем пальто. Он использовал какой-то дьявольский порошок. Это точно Лавров.
— Арсений Петрович… — в голосе Князя послышалась улыбка. — Единственный человек в этом городе, который ищет истину там, где все остальные ищут только выгоду. Как это по-русски — пойти против течения в самой клоаке.
Послышался звон хрусталя.
— Значит так. Письмо должно быть возвращено до заутрени. Студента — в реку. Доктора — припугнуть. А Арсению Петровичу… передайте ему приглашение. Я хочу показать ему настоящую Москву, ту, что скрыта под золотыми куполами.
Князь сделал паузу, и его голос вдруг стал ледяным:
— А тело курьера сожгите в печи пекарни. Мед из его лавок будет слаще, если в нем не будет примеси лишних свидетелей.
Лавров резко отпрянул от решетки. Его лицо в полумраке казалось высеченным из гранита. Он быстро спустился вниз и знаком велел Данилычу следовать за ним к выходу через дренажный лаз.
Они выбрались на поверхность только через два квартала, у памятника первопечатнику Федорову. Москва спала, укутанная в белый саван метели.
— Он знает, что мы за ним следим, — прошептал Данилыч, вытирая пот со лба. — Он заманил нас туда специально, Арсений Петрович! Этот пристав… он ведь нарочно вышел так, чтобы мы его узнали!
Лавров остановился и вытащил табакерку. Его стук был медленным, задумчивым. Тук… тук… тук…
— Разумеется, мой друг. Князь не защищается — он играет. Письмо, которое у нас в руках, — это не просто улика. Это вексель на наши жизни. Но он совершил одну ошибку.
— Какую?
— Он думает, что я боюсь его приглашения. Завтра же, Иван Данилович, мы нанесем визит в особняк в Замоскворечье. Но прежде… нам нужно заглянуть на Сухаревку. Мне нужно купить одну вещь, которую не найдешь ни в одной аптеке города.
— Какую же?
— Совесть одного очень высокопоставленного чиновника. Она стоит недорого, но пахнет так же дурно, как Неглинка.
Глава 2. Утро на Малой Бронной
Утро не принесло покоя. Метель утихла, но за окном висела серая, гнетущая мгла. На диване, укрытый старым пледом, дрожал в горячке Алеша Попов. Иван Данилович сидел у его изголовья, меняя компрессы.
Арсений Петрович же был погружен в науку. На большом дубовом столе, обычно служившем обеденным, теперь царил хаос: пробирки, спиртовки, флаконы с кислотами, пинцеты и, в центре всего этого, — злополучное письмо от «Князя».
— Синильная кислота, Иван Данилович, — пробормотал Лавров, капая из пипетки какую-то жидкость на край опаленной бумаги. — В чистом виде она улетучивается быстро. Но здесь она смешана с тяжелым эфирным маслом. Потому и запах миндаля такой стойкий, и смерть быстрая.
— Дьявольская смесь, — отозвался доктор. — Зачем так сложно? Можно было просто удавить или зарезать.
— Стиль, друг мой. Князь любит стиль. Он не просто убивает, он оставляет послание. Он говорит нам: «Ядовит, неуловим и хладнокровен».
Лавров взял пинцет и аккуратно вынул из конверта сложенный вчетверо лист. Почерк был каллиграфическим, ровным и твердым.
— Что там? — Данилыч приподнялся.
— «Лавки Ермилова переходят под начало…» — Арсений Петрович замолчал, нахмурившись. — Дальше текст вытравлен. Частично.
Он поднес бумагу к свету лампы и стал медленно нагревать её над пламенем спиртовки. Бумага потемнела, и под вытравленным текстом проступили слабые, коричневатые буквы, написанные, кажется, молоком или лимонным соком.
— «…под начало Комитета по благоустройству городских рынков», — прочитал он вслух. — Вот оно что. Князь — не просто бандит с ножом. Он — чиновник. Он сидит в управлении города и легализует свой воровской бизнес через официальные структуры.
— Поэтому и пристав был с ним заодно! — воскликнул доктор. — Мы влипли, Арсений Петрович. Против нас не шайка, а вся московская администрация!
— Верно. Нам нужна информация изнутри Комитета, но открыто мы туда сунуться не можем.
Лавров быстро собрал свои химические приборы в ящик и натянул пальто.
— Я иду на Сухаревку. Мне нужен «Канцелярский волк» — мелкий писец, который пропил совесть, но знает все подноготную Комитета. Вы останетесь здесь, Иван Данилович. Присмотрите за студентом и приготовьте мой револьвер.
— Будьте осторожны, Арсений Петрович. У Князя длинные руки.
— В Москве у всех длинные руки, Данилыч. Главное — знать, что в них: нож или перо.
Он вышел на улицу и поймал проезжающего лихача. Сухаревка жила своей особой жизнью даже ранним утром. Рынок шумел, гудел, вонял капустой, дегтем и прогорклым маслом. Здесь можно было купить всё: от старинного фолианта до краденого коня.
Лавров прошел в самые дальние ряды, туда, где торговали слухами и секретами. Он быстро нашел нужный ему покосившийся прилавок, за которым сидел невзрачный мужичок с красным носом и бегающими глазками — тот самый «Канцелярский волк».
— Здравствуй, Митрич, — Лавров бросил на прилавок серебряный рубль. — Нужна информация. О Комитете по благоустройству рынков. И о некоем «Князе», который там завелся.
Глаза Митрича расширились от страха. Он схватил рубль дрожащими руками.
— Господин Лавров! Помилуйте, об этом не говорят! Князь — это не человек, это кара божья!
— Бог на Хитровке не торгует, Митрич. А я торгую. Говори.
Митрич огляделся по сторонам, наклонился ближе и зашептал:
— У него завтра прием. В особняке. Говорят, хочет открыть новый приют для сирот. Показуха одна! Но там будет весь город — и полицмейстер, и губернатор.
— Прекрасно, — Лавров улыбнулся. — А теперь главное. У тебя есть лишний пригласительный билет на этот вечер?
Митрич побледнел еще больше, но за рубль и страх перед Лавровым потянулся под прилавок и достал из тайника помятую карточку с сургучной печатью.
— Вот, барин. Вызывали меня для переписи инвентаря, да я не пошел. Это вам пропуск в самое пекло.
— Благодарю, Митрич.
Лавров вышел из рынка. В кармане его пальто лежало приглашение на бал к дьяволу. Он вернулся на Бронную, где его ждал Иван Данилович, уже с начищенным до блеска револьвером.
Глава 3. Бал теней в Замоскворечье.
Вечернее Замоскворечье утопало в торжественном золоте фонарей, которое, впрочем, не могло разогнать тяжелую тьму в узких переулках. Особняк, принадлежавший таинственному благотворителю, сиял окнами, как огромный бриллиант, вправленный в грязную оправу замоскворецких пустырей.
У подъезда теснились кареты. Лакеи в расшитых ливреях — те самые, в белых перчатках, которых герои видели в подвале, — ловко принимали шубы и пальто.
— Спину прямее, Иван Данилович, — шепнул Лавров, поправляя безукоризненный галстук. — Мы здесь не сыщики, мы — почтенные гости. Вы — статский советник в отставке, я — ваш племянник, меценат из провинции.
— У меня револьвер в кармане фрака весит как пуд железа, — проворчал доктор, оглядывая роскошную мраморную лестницу. — И пахнет здесь не розами, Арсений Петрович, а формалином. Мой нос не обманешь.
Они вошли в залу. Огромные зеркала удваивали блеск эполет, бриллиантов и шелков. В центре залы, под гигантской люстрой, стоял человек, который мгновенно притягивал взгляд. Высокий, с безупречной осанкой, в черном фраке, который сидел на нем как вторая кожа. Его лицо было бледным, почти восковым, а глаза — черные, бездонные — казались неподвижными.
— Князь, — едва слышно произнес Лавров.
Хозяин дома заметил их. Он не спеша направился к гостям, лавируя между гостями с грацией хищника.
— Господа, — голос Князя был тем самым бархатом, который они слышали через вентиляцию. — Редкая честь. Арсений Петрович, я полагал, что вы предпочитаете общество хитрованских «золоторотцев», а не скучные столичные рауты.
— Истина, Ваше Сиятельство, одинаково хорошо прячется и в лохмотьях, и в шелках, — ответил Лавров, глядя Князю прямо в глаза. — Иногда в шелках её даже больше, так как они дороже стоят.
Князь тонко улыбнулся.
— Вы философ. Это похвально. Иван Данилович, — он повернулся к доктору, — наслышан о ваших подвигах на войне. Говорят, вы умеете возвращать людей с того света. Жаль, что в Москве это умение порой оказывается лишним. Здесь предпочитают тех, кто умеет туда отправлять.
— Я врач, а не палач, — сухо ответил Данилыч.
— Разумеется. Пойдемте, Арсений Петрович, — Князь взял Лаврова под локоть и отвел чуть в сторону к тяжелым бархатным шторам. — Раз уж вы приняли мое приглашение, я покажу вам нечто особенное.
Он отодвинул портьеру, за которой скрывалась небольшая ниша. Там, на постаменте под стеклом, стояла та самая серебряная табакерка, которую Лавров выронил или… нет, его табакерка была в кармане. На постаменте лежала её точная копия. Но рядом с ней лежал обгоревший край письма.
— Вы искали это? — мягко спросил Князь. — Вы думаете, что боретесь со злом, Лавров. Но вы лишь чистите чешую огромной рыбе, которая кормит этот город. Без моих ночлежек, без моих рынков и даже без моих ядов Москва захлебнется в хаосе за три дня. Я — и есть этот город.
— Город болен, если его сердце бьется в таком ритме, — Лавров достал свою табакерку и медленно постучал по ней. — Вы убили Ермилова не ради лавок. Вы убили его, потому что он узнал имя вашего покровителя в Петербурге.
Улыбка исчезла с лица Князя. В его глазах на мгновение мелькнула ледяная ярость.
— Вы слишком умны для этого города, Арсений Петрович. А умные здесь долго не живут. Обратите внимание на вино, которое сейчас разносит лакей. Оно из личных запасов Ермилова. Очень… ароматное.
В этот момент в зале что-то произошло. Иван Данилович, стоявший у фуршетного стола, внезапно побледнел и схватил за руку проходящего мимо лакея.
— Не пейте! — крикнул доктор на всю залу. — Вино отравлено!
Музыка смолкла. Гости замерли. Князь медленно повернулся к зале, его лицо снова стало непроницаемой маской.
— Доктор, вы пьяны, — холодно произнес он. — Охрана, выведите господ. Они утомились.
— Стоять! — Лавров выхватил из кармана не револьвер, а ту самую бумагу, которую он «проявил» утром. — Господа! Перед вами не благодетель, а убийца, который только что признался в отравлении купца Ермилова! И в этом списке — фамилии тех из вас, кто должен был получить свою долю крови!
Толпа ахнула. Князь сделал едва заметный жест рукой, и из боковых дверей вышли люди в черных кафтанах.
— Кажется, бал окончен, Иван Данилович, — шепнул Лавров, отступая к окну. — Время переходить к физическим упражнениям.
Глава 4. Тени на снегу
Люди в черных кафтанах действовали слаженно, как часовой механизм. В их руках не было кинжалов — они сжимали тяжелые трости с набалдашниками, внутри которых, Лавров не сомневался, скрывались свинцовые грузила или лезвия. Гости в панике хлынули к выходу, создавая спасительную толкотню.
— К окну, Данилыч! — крикнул Лавров, опрокидывая тяжелый дубовый стол, чтобы создать преграду.
Иван Данилович, несмотря на возраст и комплекцию, действовал по-фронтовому. Он не стал тратить время на споры. Выхватив из саквояжа тяжелый револьвер, он выстрелил в массивную хрустальную люстру. Грохот выстрела потонул в звоне падающего стекла. Зала погрузилась в полумрак, освещаемая лишь догорающими свечами в настенных бра.
— Прыгайте! — Лавров плечом вышиб раму огромного французского окна.
Они рухнули в сугроб. Морозный воздух обжег легкие после душного, пропитанного ядом и духами зала.
— За ними! — донеслось сверху. Из окна уже выпрыгивали тени в черном.
— В переулки, к реке! — скомандовал Арсений Петрович. — Там наш извозчик должен ждать у Кадашевской набережной!
Они бежали по узким щелям между каменными заборами Замоскворечья. Снег под ногами был глубоким, мешающим, а преследователи дышали в спину. Иван Данилович тяжело хрипел, но не отставал.
— Стойте… — Лавров резко затормозил у поворота. — Слышите?
Впереди, из-за угла, доносился перестук копыт. Но это был не их лихач. Из темноты вынырнула черная карета без гербов, перегородив им путь. Дверца распахнулась, и на мостовую спрыгнул человек в форме жандармского офицера.
— Господа, извольте следовать за мной, — холодно произнес он, блеснув глазами под козырьком. — По приказу обер-полицмейстера, вы задержаны за учинение беспорядка и покушение на жизнь Его Сиятельства.
— Какое изящество, — Лавров выпрямился, не вынимая рук из карманов пальто. — Князь не просто купил полицию, он заставил её работать своим швейцаром.
— Арсений Петрович, — Данилыч поднял револьвер, — я не дам им нас забрать. В охранке из нас сделают котлеты прежде, чем взойдет солнце.
— Тише, доктор. Офицер, взгляните на это.
Лавров медленно вынул из кармана не письмо Князя, а маленькую медную бляху, которую он выменял утром на Сухаревке вместе с информацией.
— Эта вещь принадлежала агенту Третьего отделения, который исчез в этих краях месяц назад. На ней — пятна крови вашего «благодетеля». Если вы нас арестуете, эта деталь всплывет в Петербурге завтра же. И тогда уже не Князь, а вы будете объяснять, почему жандармы покрывают убийцу государевых людей.
Офицер замер. В воздухе повисло тяжелое напряжение. Сзади уже подбегали люди Князя, на ходу пряча трости.
— Решайте, капитан, — вкрадчиво добавил Лавров. — С кем вы: с московским пауком или с законом, который еще помнит запах пороха?
Жандарм посмотрел на Лаврова, затем на приближающихся бандитов. Он медленно достал саблю.
— В карету. Быстро! — скомандовал он героям. А затем повернулся к людям в кафтанах: — Назад, рвань! Именем закона, территория оцеплена!
Карета рванула с места, обдавая преследователей снежной пылью. Внутри было темно и пахло кожей.
— Кто вы такой? — спросил Данилыч, когда они отъехали на безопасное расстояние.
Офицер снял фуражку и вытер лоб.
— Капитан Орлов. И я не за вас, господа. Я за того агента, чью бляху вы нашли. Он был моим братом. Куда вас везти?
— На Малую Бронную, — ответил Лавров, и его пальцы снова привычно застучали по табакерке. — Нам нужно подготовиться. Завтра мы идем не к Князю. Мы идем к человеку, который его создал.
Глава 5. Тень за ширмой
Карета Орлова высадила их не у самого подъезда на Бронной, а в двух кварталах, за заснеженными липами сквера. Капитан кивнул на прощание и исчез в морозной мгле, пообещав «придержать ретивых» в управлении еще пару часов.
— Арсений Петрович, о каком «создателе» вы говорили? — спросил Данилыч, когда они наконец заперлись в своей квартире. — Разве над Князем есть кто-то, кроме дьявола?
Лавров не ответил. Он подошел к секретеру, вытащил ту самую медную бляху погибшего агента и положил её под свет лампы.
— Взгляните на обратную сторону, доктор. Там, под гербом, выцарапана крошечная буква «Г».
— Голицын? Гагарин? — гадал Данилыч.
— Герценкрафт, — отрезал Лавров. — Барон Максимилиан Герценкрафт. Старый лис, который тридцать лет заведует тайными архивами московского генерал-губернаторства. Именно он придумал Князя.
— Зачем?
— Чтобы управлять Хитровкой. Чтобы иметь одного «хозяина дна», с которым можно договориться, вместо тысячи неуправляемых банд. Но творение, как это часто бывает, переросло творца. Князь начал свою игру, и теперь Герценкрафт его боится.
Спустя час, сменив фраки на простые купеческие сюртуки, они уже стучались в неприметную дверь флигеля в Большом Гнездниковском переулке. Дверь открыл иссохший старик в поношенном халате.
— Барон спит, — проскрипел он.
— Скажите ему, что пришел человек, нашедший ключ от сейфа в Неглинке, — холодно произнес Лавров.
Через минуту их провели в кабинет, заставленный стеллажами до самого потолка. В кресле-качалке, укутанный в плед, сидел человек, похожий на мумию. Его глаза, желтые и мутные, едва проглядывали сквозь веки.
— Арсений… — прошелестел барон. — Вы всегда совали нос в чужие гербарии. Что вам нужно?
— Ваше признание, барон. Имя Князя. Его настоящее имя. Полиция его не знает, документы вычищены, но у вас в архивах оно осталось.
Герценкрафт сухо рассмеялся, и этот смех перешел в кашель.
— Если я назову его имя, Москва сгорит. Это не просто бандит. Это незаконнорожденный сын одного из тех, чьи портреты висят в Кремле. Его берегут не из-за денег, а из-за крови.
— Кровь в Неглинке у всех одного цвета, — Лавров подался вперед. — Вы создали монстра, который теперь убивает ваших агентов. Капитан Орлов жаждет мести. Дайте мне имя, или завтра жандармы перевернут ваш архив, и тогда уже вам придется пить вино с миндалем.
Барон долго молчал, глядя на огонь в камине. Затем он дрожащей рукой вывел на клочке бумаги несколько слов.
— Вот. Это его подлинная метрика. Но помните, Лавров: узнав это, вы подписываете приговор и себе. Князь не прощает тех, кто видит его без маски.
Лавров взял бумагу, взглянул на имя и на мгновение замер. Его пальцы потянулись к табакерке, но рука остановилась.
— Иван Данилович, идемте. Нам нужно на Сухаревку, к рассвету.
— Зачем? — не понял доктор.
— Чтобы собрать «золотую роту». Если закон бессилен против крови, мы призовем на помощь саму Хитровку. Народный гнев — это единственный суд, который Князь не сможет купить.
Глава 6. Суд Хитровки
Предрассветная Москва тонула в сизом, колючем тумане. Сухарева башня высилась над площадью, словно гигантский часовой. К пяти часам утра рынок уже гудел: тысячи людей — от старьевщиков до лихих людей с Хитровки — стекались сюда за грошовым товаром и новостями.
Лавров стоял на перевернутой бочке в самом центре «вшивого рынка». Рядом, сжимая саквояж и поминутно оглядываясь, стоял Иван Данилович. Капитан Орлов с тремя верными жандармами затаился в тени арки, готовый вмешаться в последний момент.
— Православные! — голос Лаврова, обычно тихий, разлетелся над площадью, усиленный холодом. — Вы знаете, кто держит ваши ночлежки в черном теле? Кто травит ваших детей сивухой и забирает последний грош за право спать на гнилой соломе?
Толпа начала оборачиваться. Сотни глаз — мутных, злых, голодных — уставились на человека в пальто.
— Нам говорят, что это «Божья воля»! — продолжал Лавров, вскидывая над головой бумагу из архива барона. — Но здесь написано иное имя! Ваш «Князь» — не тень и не дух. Это Николай Ермолов, чиновник Комитета, который сегодня ночью отравил честного купца и хотел отравить половину из вас, чтобы заграбастать рынки!
В толпе пронесся ропот, похожий на рык зверя. В этот момент из переулка вылетела черная карета. Из неё выскочили люди в кожаных куртках — «гвардия» Князя.
— Взять его! — взвизгнул Дырявый, занося нож. — Он смуту сеет!
Но Лавров не шелохнулся. Он посмотрел на приближающихся бандитов и громко произнес:
— Глядите, люди хитрованские! Вот те, кто ест ваш хлеб! Князь обещал вам защиту, а прислал удавку!
Толпа «золоторотцев» дрогнула. Впервые за годы страх перед Князем столкнулся с еще более древним чувством — яростью обманутого люда. Сначала полетел первый камень, затем — тяжелая гиря весовщика.
— Бей мироедов! — взревел кто-то в толпе.
Началось то, что Лавров называл «московским бунтом — бессмысленным и беспощадным». Сотни оборванцев хлынули на бандитов, буквально раздавив их своей массой.
Сам Князь, решивший лично наблюдать за расправой из кареты, понял, что совершил ошибку. Он попытался развернуть лошадей, но путь был отрезан. Карету качнуло. Дверцу вырвали с петлями.
Арсений Петрович подошел к карете, когда разъяренная толпа уже готова была растерзать человека во фраке. Он жестом остановил людей.
— Оставьте его жандармам, — сухо сказал Лавров, глядя на бледного, дрожащего «Князя». — Для него суд Хитровки будет страшнее виселицы. Теперь каждый нищий в этом городе знает его лицо. Он больше не хозяин лабиринта. Он — его добыча.
Орлов и его люди быстро взяли Ермолова в кольцо, уводя его сквозь свистящую и улюлюкающую толпу.
Вечером того же дня на Малой Бронной было тихо. Иван Данилович, ворча, заваривал чай, а Алеша Попов, уже окрепший, записывал под диктовку первые строки новой истории.
Лавров сидел у окна, глядя на засыпающую Москву. Его пальцы мерно постукивали по табакерке: тук… тук… тук…
— Вы довольны, Арсений Петрович? — спросил доктор. — Князь в крепости, бумаги в Сенате. Справедливость восторжествовала?
— Справедливость, мой друг, — это лишь временное перемирие между двумя преступлениями, — ответил Лавров. — Сегодня мы отрубили голову одной гидре, но на её месте в этих лабиринтах вырастут три новые.
Он взял гармонику и извлек из неё тот самый потусторонний, щемящий звук.
— Но сегодня в Москве дышится чуть легче. А для одного дня этого более чем достаточно.
За окном падал густой, чистый снег, укрывая грязные тайны великого города.
Глава 7. Пирог с Трехпрудного
Январская ночь за окном наконец-то стала мирной. Москва, утомленная бунтом на Сухаревке и арестом Ермолова, затихла под толстым слоем свежего снега. На Малой Бронной не слышно было ни криков, ни свистков городовых — лишь редкий скрип полозьев запоздалого извозчика.
В гостиной Лаврова пахло воском, старой бумагой и капорским чаем. Иван Данилович, надев очки в стальной оправе, сосредоточенно скрипел пером, заполняя страницы своей толстой тетради в сафьяновом переплете.
— Вы пишете о «Князе», Данилыч? — не оборачиваясь, спросил Арсений Петрович.
Он сидел на подоконнике, поджав одну ногу, и протирал мягкой замшей свою серебряную табакерку. Без своей привычной крылатки и пальто, в одной жилетке поверх простой белой сорочки, он казался моложе и уязвимее.
— Пишу о людях, Арсений Петрович, — вздохнул доктор, откладывая перо. — О том, как легко они поверили в ваше слово на площади. И о том, как страшно было смотреть в глаза Ермолову, когда его уводили. В них не было раскаяния. Только расчет.
Лавров наконец отложил замшу. Табакерка блеснула в свете лампы, как маленькое зеркало.
— Расчет — это религия нашего века, Иван Данилович. А Хитровка… Хитровка просто сменила одного идола на другого.
Он спрыгнул с подоконника и подошел к камину, над которым висела старая, пожелтевшая фотография в простой рамке. На ней двое молодых людей в помятых мундирах стояли на фоне полуразрушенного редута. Один — крепкий, широкоплечий, с лихо закрученными усами. Второй — тонкий, с лихорадочным блеском в глазах и забинтованной рукой.
— Помните Плевну, доктор? — тихо спросил Лавров, коснувшись пальцем стекла. — Тогда нам казалось, что враг впереди, за линией окопов. А он был здесь, в интендантских списках и гнилых сухарях, которые нам присылали из тыла.
— Помню, — Данилыч подошел и встал рядом. — Помню, как вы три ночи не спали, вычисляя, куда делся обоз с медикаментами. Вы тогда нашли его в сарае у местного паши, проданного нашими же чиновниками. Вы уже тогда начали свой «Лабиринт», Арсений.
Лавров слабо улыбнулся. Это была та редкая минута, когда маска холодного аналитика спадала, обнажая старую боль. Его взгляд переместился на край снимка, где из-за плеча молодого Даниловича проглядывало лицо еще одного офицера — с точно такими же, как у Арсения, проницательными серыми глазами и каллиграфическим росчерком на погонах.
— Мы не победили тогда, Иван Данилович. Мы просто выжили, — тихо произнес Лавров, и его пальцы непроизвольно коснулись холодной крышки табакерки. — А Пётр… мой старший брат Пётр остался там, под третьим гребнем. Его чертежные тетради и топографические карты — это всё, что привезли мне вместо его тела. Самый светлый ум нашей семьи… И где он теперь? Сгнил в болгарской земле из-за чужого предательства.
— Не береди рану, Арсений, — вздохнул доктор, положив тяжелую руку на плечо сыщика. — Тринадцать лет прошло. Петра не вернуть.
В дверь негромко, но настойчиво постучали. Герои переглянулись. Время было за полночь. Доктор привычно потянулся к саквояжу, в котором лежал револьвер, но Лавров остановил его жестом.
На пороге стоял маленький мальчик, обмотанный огромным дырявым платком. В руках он держал корзинку, накрытую чистым полотенцем.
— Это вам… — пропищал он, шмыгая носом. — От мамки моей. И от всех из Большого дома на Трехпрудном. За то, что Князя прогнали.
Мальчик поставил корзинку на пол и, не дожидаясь ответа, кубарем скатился по лестнице. В корзинке оказался еще теплый пирог с капустой и пара яблок.
Иван Данилович посмотрел на угощение, потом на Лаврова.
— Кажется, Арсений Петрович, ваш расчет на «совесть чиновников» проиграл самому обычному пирогу.
Лавров взял яблоко, подбросил его в воздухе и поймал. Его взгляд снова стал острым и ясным.
— Возможно, доктор. Возможно. Ешьте пирог, нам понадобятся силы. Завтра нам нужно будет навестить Большой театр.
— Зачем? Неужели решили послушать оперу?
— Нет. Я получил известие, что в подвалах под сценой река Неглинка начала петь другими голосами. И эти голоса очень напоминают крики о помощи.
Повесть вторая: Тень Большого театра
Глава 8. Голоса под сценой
Большой театр в 1890-х годах был сердцем московского величия. Вечерами его колоннада сияла огнями, а кареты знати выстраивались в бесконечную очередь. Но под этим триумфом камня и золота скрывался другой мир — мир сводчатых подвалов, старых кирпичных кладок и коварной реки Неглинки, которую заперли в трубу, но так и не смогли окончательно приручить.
Арсений Петрович и Иван Данилович стояли у служебного входа, кутаясь в поднятые воротники. Лавров, вопреки обыкновению, не постукивал по табакерке, а внимательно слушал гул, доносившийся из приоткрытого подвального окна.
— Вы слышите, Данилыч? — прошептал он.
— Слышу фальшивую ноту в оркестре, — буркнул доктор, переминаясь с ноги на ногу. — И чувствую, что мои сапоги снова пропитаются сыростью. Зачем мы здесь, Арсений? Если в театре завелось привидение, то это дело для экзорциста, а не для отставного следователя.
— Привидения не воруют технический спирт и не оставляют отпечатков босых ног на свежей извести, — Лавров толкнул тяжелую дверь. — Машинист сцены, старый знакомый моего отца, прислал мне записку. За последний месяц двое рабочих, спустившихся в нижние ярусы для осмотра механизмов, вернулись бледными как полотно. Один теперь заикается, а второй и вовсе уволился, твердя о «поющем мертвеце».
Они спустились по узкой винтовой лестнице. Температура мгновенно упала, а воздух наполнился запахом плесени и машинного масла. Здесь, под массивными перекрытиями, гул театрального оркестра превращался в глухое, ритмичное биение сердца.
— Глядите, — Лавров остановился у массивной чугунной опоры.
Он поднес фонарь к самому основанию колонны. В пыли четко виднелся след человеческой стопы — длинный, узкий, с неестественно прижатым мизинцем. Но странно было не это. Рядом со следом лежала обглоданная кость, а на стене углем был начертан странный знак: круг, пересеченный тремя параллельными линиями.
— Это не знак бродяг, — Данилыч поправил очки, рассматривая рисунок. — И не клеймо артели. Похоже на… нотную грамоту?
В этот момент откуда-то снизу, из самой глубины, где кирпичная кладка уходила в воду Неглинки, донесся звук. Это был голос — высокий, чистый, невероятной красоты тенор. Он пел арию из «Демона», но слова были искажены, а мелодия то и дело срывалась в жутковатый хрип.
«Я тот, чей взор надежду губит…» — разнеслось под сводами.
— Звучит так, будто поет сама река, — прошептал доктор, непроизвольно сжимая рукоять револьвера.
— Или тот, кто живет в ней слишком долго, — Лавров быстро двинулся на звук. — Иван Данилович, фонарь не гасить, но прикрыть полой шинели. Мы идем в «ад» Большого театра.
Они прошли мимо огромных деревянных колес, вращавших декорации, и углубились в лабиринт переходов, построенных еще при Кавосе. Стены здесь плакали — капли воды мерно падали в лужи, создавая какофонию звуков. Голос становился всё громче, и теперь к нему добавился странный металлический скрежет.
Лавров внезапно замер и знаком приказал Данилычу остановиться.
Впереди, в нише, предназначенной для стока вод, сидел человек. Он был облачен в лохмотья, которые когда-то могли быть сценическим костюмом. Перед ним на небольшом возвышении стоял… граммофон — редкая и дорогая новинка тех лет. Пластинка крутилась, издавая тот самый прекрасный голос, а человек, раскачиваясь в такт, «дирижировал» длинным хирургическим ножом.
Но самым страшным было не это. У ног «дирижера» лежали аккуратно сложенные пачки новеньких, еще пахнущих типографской краской пятирублевых ассигнаций.
— Боже мой, — выдохнул Данилыч. — Это же фальшивки!
Человек у граммофона резко обернулся. Его лицо, наполовину скрытое маской из театрального грима, исказилось.
— Зрители! — провизжал он. — Зрители в ложе! Но сегодня опера окончена… казнью!
Он вскочил, и Лавров увидел, что на шее у безумца блестит точно такая же медная бляха, какую они видели у агента Князя.
Человек в гриме метнулся в сторону с быстротой крысы. Граммофон продолжал крутиться, игла скрежетала по исцарапанному краю пластинки, издавая монотонный, сводящий с ума хрип.
— Стоять! — Лавров бросился наперерез, но безумец, ловко оттолкнувшись от склизкой стены, перемахнул через сточную канаву.
— Иван Данилович, за ним! Не дайте ему уйти в основной коллектор!
Данилыч, позабыв об одышке, рванул следом. Погоня по подземельям Большого театра напоминала дурной сон: тени метались по кирпичным сводам, брызги ледяной воды летели в лицо, а где-то над головами, за метрами камня и дерева, затихали последние аплодисменты вечернего спектакля. Зрители расходились, не подозревая, что под их ногами разыгрывается финал куда более кровавой драмы.
