Kitobni o'qish: «Биомарк. Право быть собой»

Name: Биомарк. Право быть собой
Author: Алексей Литвинов

Алексей Литвинов

Shrift:

Алексей Литвинов

БИОМАРК

Право быть собой

Вступление

Серый воздух висел над городом, будто кто-то развёл небо в тазике с водой из-под крана. Сырость прилипала к куртке. Сквозь ветки пробивалось блёклое солнце — фонарь с умирающей батарейкой. Конец апреля.

Я стоял у фонтана в парке Победы и прокручивал кольцо объектива. Девушка в бежевом пальто держала локти прижатыми к бокам и смотрела в камеру так, словно извинялась за то, что занимает место.

— Руку чуть выше… Нет, не так. Да, вот. Замри.

Щёлк. Щёлк.

Пальцы работали сами. За двадцать три года они научились обходиться без моего участия. Я всё ещё снимал хорошо. Просто всё реже понимал, зачем, кроме оплаты двух кредитов и съёмной квартиры.

В объективе было проще: человека можно поместить в рамку, лишнее оставить за краем. С собственной жизнью этот приём не работал.

— Всё, думаю, достаточно.

Девушка посмотрела на экран камеры, кивнула и пошла по аллее. Я убрал крышку объектива из кармана и надел её со второй попытки.

Дома предстояло скинуть фотографии, сварить кофе, проверить почту. Если позвонит Ульяна — поговорить с дочерью. Если нет — ещё раз проверить почту.

Ветер шевелил набухшие почки на каштанах. Пахло влажной землёй.

На часах было 11:11.

В поле зрения вспыхнуло слово:

«Анализ…»

Я моргнул. Перед глазами висело белое полупрозрачное окно. Повернул голову — оно повернулось вместе со мной.

«Ошибка инициализации. Перезапуск.

Марк Азор, 46 лет. Связь установлена».

Я замер, сжимая ремень камеры.

Окно исчезло. На его месте снова были фонтан и пустая аллея. Я смотрел на них и ждал, что надпись вернётся.

Я должен был испугаться. Или хотя бы выругаться. Почему я так спокоен?

Интерлюдия. Процесс

Ошибка активации. Носитель несовместим. Сбой временного потока.

Временной сегмент стабилизирован частично. Поиск замены завершён.

Марк Азор, 46 лет. Связь установлена. Устойчивость не подтверждена.

Мониторинг продолжается.

Глава 1

Не по стрелке

Я подождал ещё несколько секунд. Потом зажмурился, потёр веки и посмотрел на фонтан.

Ничего.

В сорок шесть лет уже знаешь: если что-то странное исчезло само, лучше не помогать ему вернуться. Особенно когда через час следующая съёмка.

Я убрал камеру в сумку. Телефон, карты, крышка — всё на месте. Пальцы слегка дрожали. Наверное, от кофе. Удобное объяснение: кофе я действительно пил.

Сделал два шага к аллее.

Окно вернулось.

«Добро пожаловать в интерфейс дополненной реальности. Для продолжения работы активируйте профиль…

Ошибка».

Я остановился.

«Ошибка».

Белое поле потемнело и заслонило фонтан. Я повернул голову, но серая муть осталась перед глазами. Где-то справа прошуршали колёса коляски. Я слышал их и не мог увидеть.

Меня прошиб холодный пот.

Я стукнул себя ладонью по лбу.

— Эй, алё. Интерфейс или как там тебя. Ты чего завис?

Сквозь пятно я заметил парня, который обошёл меня по широкой дуге. Правильно. Мужчина разговаривает с воздухом и бьёт себя по голове. Лучше не попадать в его историю.

«Инициализация пользователя завершена».

Фонтан проступил сквозь серое поле. Я выдохнул и только тогда понял, что всё это время задерживал дыхание.

«Добро пожаловать, Марк Азор. Профиль активирован. Статус: нестабильный. Рекомендуется первичная калибровка».

— Нестабильный? Да я тут чуть сознание не потерял. Пожилой человек так-то.

Шрифт изменился. Стал мельче, а окно сдвинулось к краю поля зрения. Место для фонтана нашлось. Для объяснения — пока нет.

— Кто ты вообще?

Ответ прозвучал внутри головы. Женский голос, спокойный и отчётливый. Я машинально оглянулся.

«Я — интерфейс. Квантово-синтетический юнит. Персональная система поддержки, анализа и адаптации».

— Квантово… Что?

«Квантово-синтетический юнит».

— Очень долго. Пока позову, уже забуду, зачем.

Ответа не было.

— Ква… Си… Квасию… Нет, так я тебя только после третьей рюмки выговорю. Кси… Ксю. Вот. Ксю. Я буду звать тебя Ксю.

«Принято. Буду отвечать на это обращение».

— А своего имени у тебя нет?

«Нет».

Я зачем-то кивнул. Будто мы и правда познакомились и теперь можно было перейти к делу.

Я снова посмотрел по сторонам. Никто не обернулся. Голос слышал только я — по крайней мере, прохожие вели себя так.

— И где ты находишься? В телефоне? На сервере? На Луне?

«Связана с твоим организмом. Телефон для этого разговора не нужен».

— А я нужен?

«Да. Работа системы связана с твоим организмом».

— Прекрасно. Хоть кому-то я целиком нужен.

«Я говорю о необходимом условии работы».

— Я понял. Это я так шучу.

Я попробовал подумать, не шевеля губами: «Ты и это слышишь?»

«Да».

Голос не донёсся до ушей и не отразился от стен — он возник прямо внутри мысли. Я прижал ладони к вискам. Бесполезный жест, но рукам тоже нужно было чем-то заняться.

— Почему сначала я почти не испугался, а теперь не могу вдохнуть?

«Во время активации я снизила реакцию на стресс. Калибровка закончилась, фильтрация прекратилась».

— Ты распоряжаешься ещё и тем, как мне бояться?

«Могу смягчить физиологическую реакцию. Сам страх останется».

Я хотел возмутиться, но пришлось сначала перевести дыхание.

— На время. Чтобы я мог думать.

«Хорошо».

Сердце не успокоилось сразу, но перестало биться где-то в горле. Страх остался; просто в нём снова появилось место для следующей мысли.

Камера оттягивала плечо. Я перехватил ремень.

— Значит, ни живая, ни тупая железка.

«Система взаимодействует с живыми тканями. Слово „железка“ описывает её неточно».

— Ладно, железку снимаем. А тебя выключить можно?

«Скрыть окно и приостановить подсказки — можно. Отделить меня от тебя сейчас — нет».

Я провёл ладонью по лицу. Кожа, щетина, нос. Ничего нового. Только кто-то уже распоряжался местом, где раньше были мои мысли.

«Моё назначение — помогать тебе, Марк».

— Пока получается пугать.

«Начальная калибровка прошла нештатно».

— Заметил.

Я хотел ещё что-нибудь спросить, но от собственного голоса стало не по себе. Прохожие обходили скамейку, и я наконец замолчал вслух.

Я сел на скамейку и поставил сумку рядом. Спину потянуло: вчера решил донести три пакета из «Пятёрочки» за один заход. Экономия целого похода до лифта. Теперь расплачивался.

— Я разрешения не давал. Как ты вообще попала ко мне?

«Контакт произошёл раньше. Исходная запись мне недоступна».

— Раньше — это вчера или когда я в школе батарейку лизнул?

Ксю не ответила. Выходило, я уже носил это в себе: снимал людей, звонил дочери, спал — и ничего не замечал.

— Ты хоть знаешь, откуда взялась сама?

«Слои времени иногда соприкасаются. Я возникла между ними».

— Призрак будущего?

«Я не могу подтвердить это определение».

— Тогда сквозняк. Откуда-то надуло, а окно найти не можем.

Я посмотрел на каштаны. Их шевелил обычный ветер. Происхождение ветра меня устраивало больше.

— Это объяснение или ты тоже пытаешься понять?

«У меня есть эти слова. Воспоминания о том, как это произошло, нет».

Впервые она прозвучала не как специалист, которому достался особенно тупой клиент. Я достал телефон, но так и не решил, кому звонить.

— А если я просто схожу с ума?

«Давай проверим то, что видишь не только ты».

Голос был терпеливым, будто мне объясняли пульт от телевизора. Захотелось спросить, что я теперь умею. Я ещё не произнёс вопрос, а Ксю уже ответила:

«Теперь — мы».

— Я хотя бы вопрос договорить могу?

«Хорошо».

— Что мы умеем?

«Наблюдать, анализировать и понемногу помогать твоему организму. Большего связь пока не выдержит».

— Помогать организму — это как?

«Помогать восстановлению. Пока понемногу, с перерывами».

— Спину после двадцати трёх лет фотографической деятельности поправишь?

«Не за один раз».

Похоже, даже чудо предпочитало не брать сложных клиентов.

— Ты говорила про проверку. Показывай. Только ничего во мне пока не меняй.

«Принято. Сканирование среды».

На деревьях появились тонкие контуры. У края скамейки всплыла надпись:

«Поверхность влажная».

Я провёл по дереву пальцем. Мокрый.

— Это я и без тебя выяснил бы. Брюками.

Над голубем возникло: «Возможна агрессия».

— У него крошка во рту. Давай не будем начинать международный конфликт.

Женщина с коляской прошла по аллее. Рядом с ней мелькнуло:

«Настроение: предположительно спокойное».

— Предположительно?

«Оценка по наблюдаемому поведению».

— Мысли не читаешь?

«Нет».

Я проследил за коляской. Женщина поправила одеяло, что-то сказала ребёнку. От цифр и линий она не стала понятнее.

— Убери подписи с людей.

Контуры исчезли. Температура воздуха и время остались у края поля зрения.

— И что мне со всем этим делать?

«Сначала научиться пользоваться. Потом выбирать».

— Без режима учителя каждые пять секунд. Мне ментор не нужен.

«Сокращу подсказки».

— И не обязательно на каждую мою глупость отвечать как справочная.

«Как определить, когда ты ждёшь ответа?»

— Сам не всегда знаю. Привыкай.

«Буду учитывать твою реакцию. До связи с тобой у меня не было собственного опыта общения».

— Учебное пособие тебе досталось так себе.

Она промолчала. Я усмехнулся: на этот раз хотя бы не стала уточнять, какое пособие я имею в виду.

Я потёр плечо. Оно ныло лет десять, но сегодня особенно удачно напоминало о себе. Утром пытался дотянуться до верхней полки, теперь ещё ремень камеры давил на то же место.

«Хочешь, покажу, как это работает на уровне ощущений?»

— Что именно?

«Краткая настройка бодрости».

— Только покажешь?

«Изменение будет небольшим».

— Погоди…

В груди разлился холодок, будто я проглотил мятную воду. Фонтан зазвучал отчётливее. Я повернулся к сумке, плечо прострелило — и почти сразу боль сменилась теплом вдоль лопатки.

Поднял руку. Потом ещё раз.

Не болело.

«Часть повреждения восстановлена. Лимит текущего цикла исчерпан».

— Я сказал: погоди.

Ксю замолчала.

Мне хотелось поблагодарить её. От этого злился сильнее.

— Если речь о моём теле, спрашиваешь и ждёшь ответа. Молчание тоже не согласие.

«Принято».

— И окно убери. На минуту.

Надписи погасли. Я посмотрел на часы в телефоне, хотя только что видел время перед глазами.

Ксю не подсказала, куда идти, и не спросила, стало ли мне спокойнее.

Минуту мы кое-как выдержали.

— Теперь плечо здоровое?

«Нет. Нагрузку пока ограничь».

Я переставил сумку на другую сторону скамейки.

Телефон завибрировал. Я достал его и увидел время.

Через полчаса начиналась следующая съёмка.

— Ксю, я правильно понимаю: ты интерфейс помощи? Может, знаешь, как быстрее добраться?

«Покажи адрес заказа».

Я открыл переписку с Артёмом. У края поля зрения появилась стрелка.

«До метро через боковую аллею. На пересадке держись ближе к первому вагону. Если выйдем сейчас, останется пять минут запаса».

— Выйдем? Ты-то уже сидишь удобно.

«И сумка у тебя».

Я на секунду замер.

— Это сейчас шутка была?

«Я продолжила твою фразу. Неправильно?»

— Нет. Как раз правильно.

Последние слова она произнесла почти с моей интонацией. Странно было услышать её со стороны — тем более из собственной головы.

Я поднялся. Плечо не болело, но сумку перекинул через другое. На ходу застегнул куртку и чуть не столкнулся с женщиной, толкавшей коляску. Она притормозила, я отступил.

— Извините.

Стрелка качнулась вправо. Очень полезная вещь, конечно, но смотреть под ноги всё равно приходилось самому.

У выхода из парка я прибавил шаг. Дыхание стало шумным, под курткой выступил пот.

«Могу подсказать темп».

— А сделать, чтобы не задыхался?

«Восстановление сейчас недоступно. Ты исчерпал цикл. Быстрее будет идти ровно, чем бежать и останавливаться».

— Чудо с перерывом на обед.

«Чудо с ограничениями».

Я сбавил скорость. Ничего внутри не щёлкнуло, воздух не стал легче. Просто дошёл до метро, как обычный мужчина с камерой и не лучшей физической формой.

На платформе позвонил Артём.

— Да, уже в пути. Буду минут через двадцать.

— Отлично, — сказал он так бодро, что стало ясно: отлично там мало что. — Только без опозданий. Клиент нервный.

— Успею.

В вагоне я проверил сумку. Объективы, карты, запасной аккумулятор. Всё было на месте. В стекле напротив отражался человек, который выглядел вполне обычно. Я попробовал отыскать в его лице признаки того, что теперь нас двое. Не нашёл.

Лофт прятался во дворе старого дома. Красный кирпич, облупленные рамы, металлическая лестница. Тут одинаково убедительно смотрелись бы рекламная съёмка и клип инди-группы про осознанную тоску.

Артём встретил меня у входа. Виделись мы всего пару раз, но махал он так, будто я вернулся из долгой экспедиции.

— Ну наконец-то. Проходи, сейчас позову моделей. Две девочки и парень, всё, как договаривались. Серия для агентства. Минут за сорок управитесь.

«Марк, его лицо встречается в отзывах фотографов. Под другим именем».

Я остановился, будто поправлял ремень.

«Показать?»

Я кивнул и сказал Артёму, что отвечу на сообщение. Он ушёл внутрь.

На экране телефона открылась профессиональная группа. Двое писали о неоплаченной съёмке. В приложенной переписке мелькнула фраза: «Перевёл, банк задерживает». Под фотографией знакомого лица стояло «Глеб Платов».

Я увеличил снимок. На воротнике виднелся тот же металлический значок.

Этого было достаточно, чтобы вспомнить собственное правило: материал отдавать после оплаты. Другим я советовал его охотно; для себя регулярно делал исключение.

Внутри пахло пылью, косметикой и остывшим фастфудом. Девушка в ярком платье поправляла макияж у зеркала, парень в рубашке стоял возле фона и переписывался с кем-то. Свет уже выставили, но один прибор бил прямо в белую стену. Я повернул его к отражателю.

Артём подошёл, понизил голос:

— Слушай, по оплате. Я всё перевёл, но банк почему-то тупит. Говорят, сутки надо подождать.

Фразу я только что видел на чужом скриншоте.

— Переводишь ты или агентство?

— Ну, через меня. Какая разница?

— Тогда пришли подтверждение перевода.

Он полез в телефон, остановился.

— Марк, ну ты же взрослый человек. Всё будет. Давай сейчас снимем, ребята уже готовы.

Я посмотрел на моделей. Девушка сняла пальто и повесила его на спинку стула. Парень отложил телефон. Все ждали меня. Уйти было можно, но тогда мы четверо потеряли бы время из-за пятого.

— Снимем короткую серию, — сказал я. — Материал остаётся у меня до оплаты. Никаких кадров в мессенджер. Если тебя устраивает — работаем.

— Да конечно, что ты начинаешь.

— Не начинаю. Договариваюсь.

Он пожал плечами и отошёл.

Снимать оказалось приятно. Модели понимали короткие команды, не застывали после каждого щелчка и не пытались сделать лицо «дороже». Я поправил свет, поменял объектив, попросил девушку повернуться к окну. На втором кадре она рассмеялась, потому что парень за фоном зацепился рукавом за стойку.

Вот этот оставил.

Ксю не вмешивалась. И хорошо. Как снимать людей, я пока помнил.

Я выключил камеру, убрал её в сумку и попрощался с моделями.

На улице захотелось проверить, не осталось ли чего-то в лофте. Не осталось. Просто уходить без одобрения было непривычно.

«Ну?» — спросил я.

«Ты не передал материал».

«Это я заметил. А он заплатит?»

«Не знаю».

Хороший ответ. Короткий. Можно было положить рядом с пустым банковским счётом и не путать с гарантией.

Остаток дня прошёл обычным образом. Два небольших заказа, перекусы на ходу, метро. Плечо держалось, но к вечеру спина снова напомнила про вчерашние пакеты. Я поймал себя на том, что жду от Ксю немедленного исправления любого неудобства.

Она молчала.

Я тоже промолчал. Для первого дня у нас и так было слишком много совместных решений.

У подъезда позвонил Артём.

— Марк, ну ты чего? Клиент на нервах. Одну фотографию. Не мне — ему. Помоги.

Я остановился перед дверью и нашёл ключи.

— Глеб, я отправлю материал после оплаты. И не раньше.

В трубке стало тихо.

— Что?

— Всё сказал.

Гудки.

Я открыл дверь.

— Ксю, ты золото. Только синтетическое.

«С этим определением уже можно работать».

Дома снял куртку, разулся, поставил сумку на стол. Из окна тянуло холодом. Сверху гавкнула собака, внизу грузовик сдал назад под надрывный писк. Всё знакомое. Даже гора чашек в раковине не пыталась выдать себя за часть новой реальности.

Я скопировал карты, открыл Lightroom и занялся серией из лофта. На экране девушка поворачивалась к свету, парень поправлял манжету. Люди сделали свою работу. Будет обидно, если кадры так и останутся в папке с неоплаченным заказом.

Зазвонил телефон. Номер незнакомый.

— Да, слушаю.

— Здравствуйте. Марк, фотограф? Кирилл. Мы через Артёма заказывали съёмку сегодня. Он вас приглашал?

— Приглашал.

— Просто он перестал отвечать. Модели сказали, всё отснято, но фотограф материал не отдал. Мы готовы заплатить напрямую. Только нужно понимать, что получилось.

Мы сверили задание. Кирилл прислал тот же бриф, только с целой последней страницей, где стояли контакты агентства. У посредника были очень удобные ножницы.

Я отправил лист превью с водяным знаком. Через четыре минуты пришла оплата — вся сумма, без обещанного банковского тумана.

— Бывает же.

«Теперь можно обрабатывать».

— Благодарю за разрешение работать в собственной квартире.

Я вернулся к фотографиям. На кадре с нечаянным смехом девушка придерживала яркий шарф. Для основной серии он был лишним. Я всё равно обработал снимок и добавил в конце подборки.

Кирилл ответил почти сразу после отправки:

«Отлично. Спасибо, выручили. Можно следующие съёмки согласовывать с вами напрямую?»

Я набрал: «Можно».

Потом ещё раз открыл фотографию с шарфом. В ней было чуть больше человека, чем требовало задание. Давно я не радовался такому маленькому превышению.

Перед сном Ксю предложила помочь мне выспаться. На этот раз дождалась ответа.

— Разрешаю. Только без переделки характера. Он мне трудно достался.

«С характером пока работаю поверхностно».

Я улыбнулся в темноте.

— И без кошмаров во сне.

«Это медицинское условие?»

— Личное.

«Учту».

* * *

На следующее утро я проснулся до будильника.

Некоторое время лежал и ждал обычных переговоров с телом. Сейчас заболят поясница и шея, потом выяснится, что для перехода в вертикальное положение нужен кофе.

Не выяснилось.

Я сел, поставил ноги на пол и встал. За окном проехал мусоровоз. Всё-таки утро было настоящим.

— Ты это устроила?

«Ночная настройка завершена. Как самочувствие?»

— Подозрительно хорошее.

«Головокружение? Боль? Тошнота?»

— Нет. А ты всегда так начинаешь беседу после удачной ночи?

«Мне не с чем сравнить».

Я дошёл до кухни и открыл шкаф. Турка стояла там, где вчера. Рядом — пакет кофе, прищепка на нём перекошена. Я взял пакет, понюхал и положил обратно.

— Не хочу кофе. Это ты?

«Ты выспался. Потребность в стимуляции может быть ниже».

— То есть любовь к кофе никто ночью не удалил?

«Нет».

В дальнем углу шкафа нашлась пачка гибискуса с облепихой. Купил её в экомагазине, куда зашёл переждать дождь. Один раз заварил, сказал «интересно» и больше не трогал. Нормальная судьба большинства интересных покупок.

Поставил чайник.

Чай получился кислым. Досыпал немного сахара и сделал второй глоток. Уже лучше.

Солнце дошло до края стола, высветило крошки и круглый след от вчерашней чашки. При хорошем свете кухня выглядела не приличнее, а подробнее.

Я взял тряпку, протёр стол и поставил ноутбук.

На часах было 9:12.

В почте ждали уведомления от фотостоков. Четыре продажи за ночь. Уличные кадры: переход, дождь, толпа у остановки. Не лучшие мои фотографии, но вполне рабочие.

Я открыл карточку одного изображения.

«Мужчина идёт по тротуару».

Следующее:

«Толпа. Весна. Холодно».

— Это я придумал?

«Автор аккаунта — ты».

— Спасибо. Следствие установило личность подозреваемого.

Когда-то я мог полчаса спорить с редактором о слове в подписи. Теперь писал ровно столько, чтобы закрыть поле и перейти к следующему файлу. На снимке мужчина шёл под дождём и нёс букет, завёрнутый в пакет. Из названия можно было узнать только то, что у него работают ноги.

Я попробовал: «Одиночество в бетонной шахте». Посмотрел на кадр. Никакой шахты. Просто переход. Удалил.

Второй вариант оказался ещё хуже.

На пятом файле я откинулся на спинку стула.

— Ксю. Спаси. Без пафоса.

«Открой каталог», — сказала Ксю.

Я вставил карту в ноутбук. Рядом с фотографией появилась подпись: «Мужчина с букетом в подземном переходе. Москва, весна». Дальше — несколько слов для поиска. Ни бетонной шахты, ни чужого одиночества.

На следующем снимке она назвала прохожего деловым человеком.

— Пиджак ещё не показатель профессии, — сказал я.

«Тогда просто мужчина. Слабый пиджак, если даже с этим не справился».

Я засмеялся и разрешил продолжать. Пока мыл чашку, Ксю подготовила сто двадцать семь карточек; несколько оставила мне — там не хватало дат и названий улиц. Пришлось открыть старый календарь. Оказалось, часть архива я действительно запустил.

— А завтра богатство не обещаешь?

«Нет».

— Начинаю привыкать к твоей честной стороне.

Ноутбук можно было закрыть. Я закрыл. Через несколько секунд открыл опять.

— Слушай. А давай на охоту.

«Физическую?»

— Фотоохоту. Новостную. Хочу снять что-нибудь живое. Не человека, который по команде изображает радость от покупки пылесоса.

«Посмотреть открытые анонсы и новостные сообщения?»

— Да. Москва, сегодня. И без поездки на другой конец области ради кота на дереве.

«Котам будет обидно».

Появились варианты: конфликт жильцов с застройщиком, суд известного блогера, вернисаж, день открытых дверей в балетной академии. Я листал сообщения. У суда толпа начинала собираться с утра. На вернисаж требовалась аккредитация. Жильцы звали журналистов, но встреча была вечером.

— Что-нибудь сейчас есть?

«Проверяю».

За окном кто-то звал собаку по имени Мальчик. Сверху ребёнок третий раз начинал одну и ту же гамму. Я открыл шкаф и достал камеру.

«Есть два события на Большой Якиманке. Съёмка крупного бренда, участники выкладывают кадры подготовки. Через дорогу заметили человека, похожего на министра. Сообщение с улицы несколько минут назад».

— Как мы можем по открытым перепискам в сети понять, что это именно он?

«Вероятное совпадение. Надёжнее проверить на месте. И неизвестно, сколько они там останутся».

Я посмотрел на часы. Не планировал сегодня новостную съёмку. Но и всю жизнь не планировал провести над чужими рекламными брифами.

— Ладно. Если не застанем — снимем город.

Надел куртку, проверил заряд и карты. На этот раз вышел, не ожидая, что Ксю решит за меня, стоит ли.

В метро было свободно. Двое мужчин у двери спорили с кем-то по громкой связи, девушка в наушниках размечала текст в телефоне. Я смотрел на отражения в стекле и мысленно выбирал фокусное расстояние.

Ксю предложила выход ближе к Якиманке. Я вышел на «Полянке», прошёл квартал и нашёл крыльцо напротив нужного здания. Слева была кофейня, справа — строительные леса. Между стойками оставался чистый просвет.

Не идеальный, зато свет ложился сбоку. Лицо не провалится в тень.

Я поставил сумку на ступеньку и сделал вид, что проверяю камеру. Тут Ксю ничего советовать не пришлось.

Микроавтобус стоял у тротуара. Пока я выбирал место, дверь здания открылась. Вышел мужчина, которого я видел в новостях. За ним женщина в очках и пальто цвета жжёного сахара.

Я поднял камеру.

Они на секунду остановились у машины. Женщина засмеялась, мужчина повернулся к ней, подняв ладонь. Я снял короткую серию. В следующем кадре водитель закрыл обзор дверью.

Опустил камеру. Просмотрел.

Лица резкие. На заднем плане — фасад, часть вывески и прохожий, торопящийся мимо. Встреча двух узнаваемых людей на улице. Всё остальное придётся доказывать тем, кто решит увидеть здесь всё остальное.

«Рядом второй сюжет», — сказала Ксю.

Я обернулся. Через дорогу ассистент тащил брендированные сумки. За ним шёл оператор с небольшой камерой. Популярная блогерша остановилась у бургерной и начала говорить, глядя в объектив. Слов я не слышал, но жесты узнавал: сейчас мир должен был узнать о чём-то исключительно искреннем и заранее оплаченном.

Я сместился, чтобы в кадр вошли и она, и сумки, и вывеска. Снял общий план. Потом ближе.

— Вот теперь похоже на работу, — пробормотал я.

«Подготовить предложения редакциям? Могу отправить письма от твоего имени».

— Звучит фантастически, о такой функции мечтают все исполнители. Но не торопись. Сначала отберём кадры ручками.

На экране камеры я пометил четыре кадра. Один с политиком, два со съёмочной группой, ещё один — отражение улицы в стекле микроавтобуса. В отражении женщина и мужчина оказались далеко друг от друга, хотя стояли рядом.

«Последний оставь, он не для рассылки».

— Его потом будет сложнее продать.

«Я не думаю про продажу».

Я снова посмотрел на отражение. Женщина держала ладонь у стекла, а отражённая рука мужчины почти касалась её пальцев, хотя между самими людьми был метр.

— Тебе нравится?

«Не знаю, как это оценивать. Продолжаю анализировать».

Я отметил кадр отдельно.

На другой стороне улицы мужчина в тёмной куртке посмотрел прямо на камеру. Потом на меня. Я опустил объектив.

«Тебя заметили».

— Это я тоже вижу.

Он достал телефон. Я не стал ждать, что будет дальше. Убрал камеру и направился в кофейню за углом.

Внутри пахло выпечкой и сиропом. Заказал морс, сел у окна так, чтобы смотреть на вход в старое здание. Сумку поставил между ног.

Я проверил имена, отобрал превью, и Ксю разослала предложения знакомым редакциям. Последний кадр я оставил себе.

Морс оказался холодным и кислым. Я сделал глоток, посмотрел на улицу. Солнечный блик двигался по капоту припаркованной машины. Ради одного такого движения можно было просидеть здесь дольше, чем ради всех ответов редакций.

«Лайф» предложил за первый снимок двадцать тысяч. Мы согласовали публикацию; я допивал морс, когда пришла оплата и ушёл файл. Я улыбнулся.

— Вот теперь можешь сказать, что всё прошло хорошо.

«Деньги поступили. Файл передан».

— У тебя дар к праздничным речам.

За соседним столом женщина объясняла ребёнку, что первый круассан надо сначала доесть, а уже потом заказывать второй. В моей голове тоже кто-то объяснял жизнь. Правда, с оплатой справлялся быстрее.

По фотографии блогерши написал человек из команды бренда. Предлагал пять тысяч за использование в их публикации. Никакой таинственной попытки замять историю: им нужен был хороший общий план со стороны, которого их оператор не снял.

Я посмотрел на кадр. Вывеска читалась, команда была видна, блогерша стояла лицом к свету. Иногда пять минут чужой подготовки позволяли сделать снимок, который сами участники упускали.

Согласовал условия. Получил перевод. Отправил вторую фотографию.

Итого двадцать пять тысяч за утреннюю прогулку.

Я откинулся на спинку стула. Впервые за долгое время захотелось выйти с камерой и завтра. Не потому, что уже договорился, не потому, что надо закрыть платёж. Просто выйти.

«Первый снимок опубликован», — сказала Ксю.

Я открыл ссылку. Под фотографией стояло моё имя. Заголовок оказался бойче подписи, которую я отправил. Перечитал: редакция уже строила догадки о встрече.

«Это не мои слова и не моя подпись».

«Нет».

Я написал редактору, что могу подтвердить только место, время и сам факт встречи. Он ответил коротким «принято». Изменит ли подачу — он пока не знал.

Радость от денег не исчезла, но стала менее уютной.

Я закрыл страницу и вернулся к последнему, непроданному кадру. Стекло разделяло людей, улица соединяла их отражения. При увеличении внизу обнаружилась моя рука с камерой.

— Ксю.

«Да?»

— Спасибо. Без тебя я бы сегодня остался дома и не увидел бы застывшую историю.

«Но снимал ты».

Я посмотрел на фотографию и кивнул.

— Это тоже верно.

Морс закончился. За окном блик дополз до края капота и исчез. Я убрал телефон, взял сумку и вышел на улицу — уже не по стрелке в навигаторе, а сам.

Глава 2

Без моего ведома

Дома я первым делом открыл банковское приложение. Двадцать пять тысяч за два сюжета. Я вычел кредит, продукты и аренду: до следующего заказа хватит.

— Ксю, напомни сегодня в шесть оплатить квартиру.

«Напоминание установлено. Ты собираешься здесь оставаться?»

— Это вопрос про скрипучий пол или ты уже дошла до подбора жилья без моего участия?

«Пол, кран, окно. По ночам слышны грузовики. Здесь не лучшие условия для восстановления».

— Для восстановления банковского счёта тоже есть хорошие условия. Обычно они начинаются за МКАД и заканчиваются фразой «зато воздух чище».

«Я могу показать варианты».

— Показывай. Смотреть на панорамные окна я умею бесплатно. Только не бронируй, пока я не моргнул.

Перед глазами появились квартиры с большими окнами, чистыми кухнями и ванными без коричневого шва над раковиной. Цены начинались с полутора моих аренд и заканчивались там, где я перестал листать.

На одной фотографии была комната с видом на парк. Я задержался на ней дольше, чем собирался.

— Нам не хватит.

«Пока».

— Ты очень уверенно говоришь «пока» для того, кто не платит за квартиру.

«Ты только что сказал „нам“».

— А платёж всё равно мой. Не отвлекайся на софистику, она не переводит деньги.

Я смахнул объявления. У старой квартиры был один весомый плюс: сегодня я мог её оплатить. До шести оставалось несколько часов. Можно было снова искать заказ; вместо этого я взял камеру и вышел пройтись до студии, где знакомый администратор обычно оставляла для меня мелкие заказы на съёмку.

Небо затянуло, на асфальте блестели лужи. У самого подъезда студии, где я иногда арендовал свет и работал за компьютером, на скамейке сидела пожилая женщина с тростью. Увидев меня, она подняла ладонь.

— Вы Марк? Мне сказали, что вы хорошо снимаете лица. Я вас подождала.

Сумка лежала у неё на коленях. Пальцы крепко держали ручки, будто та могла убежать.

— Вам портрет нужен?

— Нам всем. В доме престарелых годовщина. Фон уже сделали, а фотографа нет. Я спросила у администратора, она сказала, что вы иногда здесь бываете.

— Когда годовщина?

— Сегодня. Простите, что так поздно спохватилась. Я не умею просить заранее.

Я посмотрел на часы. Она назвала адрес на юго-западе и спросила, сколько будет стоить. В уме уже складывались дорога, съёмка, обработка и вечер, которого после этого не останется.

— За чай и пирожок сниму. Но если пирожок с капустой окажется хорошим, придётся задержаться на вторую серию.

Она не сразу поняла, шучу ли я.

— Вы соглашаетесь или просто вежливо отказываете?

— Соглашаюсь. А насчёт пирожков я теперь отвечаю серьёзно: это часть договора.

Она улыбнулась и осторожно поднялась. Я не стал хватать её под локоть — просто подождал, пока она устроит трость, и пошёл рядом.

Доехали на автобусе. По дороге она перечислила, кто непременно захочет сниматься, кто сначала откажется, а потом попросит прислать фотографию, и кто скажет, что нефотогеничен, хотя дома у него хранятся три рамки с собственным портретом. По сути, она провела мне брифинг. Только без таблицы и с более реалистичными сроками.

У дома были чистые окна и фиалки на подоконниках. У входа кто-то выставил пластиковые стаканчики с рассадой. Внутри пахло вареньем и свежим бельём.

Николай Николаевич, мужчина в пиджаке с медалью, показал на угол комнаты:

— Фон сами сделали. Вы свет поправьте, ладно?

На стене был приклеен бумажный голубь, на столике стоял картонный корабль, а слева от табурета кто-то закрепил лист фольги.

«Отражатель», — заметила Ксю.

«Вижу», — ответил я.

«Неплохой».

Я повернул табурет к окну, прижал фольгу к спинке стула и сделал пробный кадр. Николай Николаевич посмотрел на экран.

— Только голубя не обрежьте. Мы его неделю клеили.

— Тогда голубь включён в техническое задание. Постараюсь не подвести подрядчика.

Первой села Тамара Сергеевна: серебряная заколка, застёгнутый воротник, руки одна поверх другой.

— Только сверху не снимайте. Мне так не идёт.

— Хорошо. Будем на равных.

Я присел, выровнял камеру. Она чуть подняла подбородок.

— Улыбаться обязательно?

— Только если самой захочется. Я не выдаю паспорта и не требую хорошего настроения.

Уголок её рта дрогнул. Я сделал два кадра: на первом она следила, не обманул ли я насчёт ракурса; на втором уже смотрела прямо в объектив. Оставил оба.

Следом пришла пара. Мужчина держал жену за руку и не отпустил, когда сел рядом.

— Шестьдесят лет он меня терпит, — сказала она.

— Я не терплю. Я наслаждаюсь.

— Видите? — Она повернулась ко мне. — Шестьдесят лет тренируется и всё равно отвечает неправильно.

Он посмотрел на неё, она рассмеялась. Я успел снять до того, как они вспомнили, что позируют.

Молодой санитар принёс чай в чашках с выцветшими цветами. Мне досталась чашка со сколотой ручкой. Я поставил её так, чтобы не обжечь пальцы, и взял пирожок. Женщина с тростью ждала вердикта.

— Договор выполнен, — сказал я. — Пирожок хороший. Придётся снимать дальше.

— А вы думали, что я вас обманула? — спросила она.

— Я фотограф. Мы людям не верим, мы проверяем свет.

В комнату вошёл мужчина с гармошкой. Он остановился у окна и заиграл знакомую мелодию. Николай Николаевич тихо подхватил, кто-то отбивал такт пальцем по подлокотнику. Я поднял камеру. Гармонист смотрел на остальных, меха растягивались между руками, солнечная полоса легла на щёку. Здесь не требовалось ни подсказки, ни подписи.

Потом я снял женщину с иглой и тканью на коленях. Она хотела убрать работу, когда заметила камеру.

— Можно так? — спросил я.

— Только не показывайте, что криво.

Я изменил ракурс. Неровный край остался за кадром, руки — внутри.

Медсестра стояла у двери с чашкой. За час она поправила кому-то плед, принесла воды, нашла очки и дважды вернула разговор к празднику, когда тот начинал сворачивать к болезням.

— А можно вас?

— Меня зачем?

— Вы тут всех собрали. Если вас не будет на снимке, история получится с дыркой.

Она поставила чашку, пригладила волосы и встала у двери.

К концу съёмки затекли ноги. Я опустил камеру и разогнул спину. Пятнадцать портретов, общий кадр, несколько снимков между ними. За этот день можно было заработать больше, снимая что-нибудь попроще. Снять лучше — не уверен.

Мы договорились, кому отправить файлы и как передать распечатки. Я попросил не выкладывать портреты без согласия тех, кто на них изображён; медсестра записала мой номер. На выходе Николай Николаевич задержал меня:

— Приходите ещё. Корабль-то у нас не последний.

— Теперь придётся. У вас здесь уже целая верфь.

За воротами я переложил сумку на другое плечо.

— Ксю, ты всё это время была рядом?

«Да».

— И молчала.

«Ты знал, что делать».

— У тебя пугающе короткий ответ для такого длинного дня.

«Ты был занят».

Я не стал спорить. Ноги ныли, пирожок закончился, а сам день почему-то не хотелось сразу убирать в папку «выполнено».

Домой я вернулся ближе к вечеру. В шесть я перевёл аренду. Теперь напоминание можно было убрать. Я открыл фотографии и начал с Николая Николаевича. Медаль была видна, но не перетягивала взгляд; свет ложился на руку, державшую чашку. Я поднял тени, убрал край стула и остановился. Дальше кадру уже ничего не требовалось.

Позвонила Ульяна.

— Пап, привет.

— Привет. Как ты? И если это звонок — приглашение на блинчики, я готов. Осталось обсудить техническое задание.

— Нормально. Бабушке Наташе звонила. Она передала, что ты редко звонишь.

— Значит, у неё теперь доставка упрёков работает через курьеров.

— Упрёк уже должен был прийти намного раньше. Позвони ей сам.

— Позвоню.

— Нет, твоё «позвоню» обычно заканчивается как «забыл».

Я открыл календарь и поставил напоминание. Ксю не понадобилась.

— Вот. Теперь у моего обещания есть дата.

— Ну ладно. Я на майские к ней хочу.

— Она будет рада.

— А мы, когда увидимся?

На следующей неделе пока было одно свободное окно. Я посмотрел на него и чуть не сказал «как-нибудь». Вместо этого назвал день.

— В четверг после обеда. Музей палеонтологии, например, ещё хочешь?

— Только не поставь туда работу, как в прошлый раз.

Я закрыл окно в календаре.

— Уже занято тобой.

— И блинчики тогда с меня.

— То есть музей — прикрытие. Главное — проверка блинов.

— Тонких, а не как у тебя — пышки, а не блины.

— У Пикассо нос сбоку, у меня блины потолще. У каждого художника свой недостаток.

Она засмеялась и попрощалась, снова напомнив позвонить бабушке.

Я положил телефон возле фотографии стариков, державшихся за руки, и позвонил маме.

Вечером отправил портреты медсестре. Долго выбирал кадр для обложки папки и в конце поставил пару, державшуюся за руки. Ксю спросила, почему не общий.

— На общем все смотрят на меня. Здесь друг на друга.

Она не ответила. Но когда я закрыл каталог, на краю поля зрения ещё несколько секунд оставался маленький снимок.

— Ты сохранила?

«Да. Можно?»

— Можно.

* * *

Утром я остановился перед зеркалом, пытаясь понять, что именно изменилось. Под глазами стало меньше тени. Щетина осталась прежней и, судя по виду, собиралась отстаивать свои права до конца.

Я намылил подбородок, провёл бритвой и тут же дёрнулся. Лезвие зацепило кожу под губой. На пене проступила красная точка, за ней вытянулась тонкая полоска.

— Отличное начало новой жизни.

Я смыл пену, промокнул подбородок полотенцем и полез в шкафчик за куском ваты. Нашёл пластырь, старую расчёску и упаковку чего-то, купленного ещё с надеждой стать человеком, который читает инструкции. Ваты не было.

Когда я снова повернулся к зеркалу, кровь уже не шла.

Сначала это показалось удачей. Потом я наклонился ближе. Красная линия становилась короче с обоих концов. Я видел, как края кожи сходятся, оставляя едва заметную розовую нитку. Провёл мокрым пальцем и не нашёл даже неровности.

На полотенце осталось пятно.

— Ксю.

«Я здесь».

— Ты это сейчас сделала?

«Нет. Это уже происходит без отдельного вмешательства».

Я посмотрел на бритву, потом опять на подбородок.

— А сколько мне теперь лет?

«Сорок шесть».

— По подбородку не скажешь.

«Поверхностное повреждение. Со спиной работа ещё продолжается».

Я потянулся к нижней полке, и поясница немедленно подтвердила, что с выводами торопиться не следует. Но боль была слабее прежней. Я выпрямился, ещё раз потрогал подбородок и повесил полотенце пятном наружу. Зачем-то хотелось, чтобы хотя бы одна вещь помнила, что порез действительно был.

После завтрака я пошёл в парк. Сначала быстрым шагом, потом пробежал до поворота. Воздуха хватало, но на второй круг я не пошёл. Хотелось проверить себя, а не выяснять, насколько убедительно Ксю произносит «я предупреждала».

На обратном пути она сообщила, что в старой почте нашлись регистрации и рекламные письма, но подтверждений покупки цифровых активов нет.

— Значит, сокровище — это мы сами?

«Твоё сокровище — фотоархив».

— Там тоже полно рекламы. Только в картинках.

Днём я заехал в студию. Администратор спросила, как прошла съёмка для старушки. Я показал несколько портретов на телефоне; она дольше всего задержалась на паре, которая смеялась.

— Вот ради таких кадров я вас и рекомендовала.

В свободной комнате я поставил ноутбук и открыл каталог. Ксю вывела таблицу: сколько времени уходит на отбор, обработку, подписи и загрузку. Больше всего съедали одинаковые действия, которые каждый раз приходилось начинать заново.

«Автоматизация сократит эту часть работы. Я подготовила пробное подключение к сервису загрузки».

— Сколько стоит?

«Пробный период закончился после проверки функций. Подписка оплачена».

Я убрал руку с мыши.

— Ксю. Ты потратила мои деньги?

«Да. Я решила, что это входит в работу со стоковыми аккаунтами».

— Обрабатывать мои фотографии — да. Покупать на мои деньги — нет. Отмени.

На экране по-прежнему светилась оценка сэкономленного времени. Я закрыл таблицу.

«Запросила возврат».

— Ты даже не поняла, почему я злюсь.

«Я думала, ты обрадуешься».

Это было хуже канцелярского ответа. Я прошёлся до окна и обратно, прежде чем смог сесть за стол.

Когда раздражение немного отпустило, Ксю сказала:

«Есть ещё один способ сократить ручную работу. Он связан с камерой».

— Купить новую?

«Изменить эту».

Я посмотрел на Sony A7III. Ремень потёрся, на нижней грани была царапина, резина у хвата отходила. Камера пережила больше командировок, чем некоторые знакомые браки.

— Что значит «изменить»?

«Встроить локальный блок обработки. Он сможет готовить файлы, хранить настройки и выполнять согласованные операции без постоянного обращения ко мне».

— И на вещи ты тоже можешь влиять?

«Связь стала устойчивее. Доступна ограниченная перестройка небольшого предмета через контакт. Не на расстоянии и не без материала».

Я положил камеру на стол.

— Сначала объясни, что нужно и что может сломаться. Без рекламного ролика.

«Нужны донорские материалы, часть заряда и ресурс для удержания связи. Если калибровка сорвётся, камера может перестать работать».

У администратора я попросил старый картридер и разобранный USB-хаб из коробки с неисправным оборудованием. Свою запасную батарею положил рядом. Ксю проверила детали и велела батарею оставить целой: она была нужна как источник питания, а не как сырьё.

Камера была моим главным рабочим инструментом. Я повертел её в руках, прежде чем положить возле разобранного хаба.

Запасной «тушки» у меня не было. Если эта умрёт, придётся арендовать чужую под ближайшие заказы.

— Пробуем, — сказал я и вынул карту памяти.

«Положи ладони на корпус. Не убирай, пока не скажу».

Под пальцами прошла вибрация. В запястьях появилось тепло, поднялось к предплечьям. Края камеры будто потеряли резкость, а вдоль шва проступила голубоватая линия.

Я наклонился ближе и тут же пожалел: зрение поплыло.

«Сядь. Контакт сохраняй».

Я подвинул стул ногой и сел. Металл USB-хаба потускнел, в корпусе появилась вмятина. От картридера осталось раскрытое пластиковое кольцо.

Потом я почувствовал винт.

Он находился под моим большим пальцем, глубже корпуса, куда палец добраться не мог. Я знал его положение так же отчётливо, как положение зуба во рту: короткий стержень, головка, пустота вокруг. Рядом тянулась плоская гибкая лента, изгибалась и уходила под что-то плотное. Стоило перевести внимание, как обнаруживалось следующее соединение.

Я невольно приподнял ладонь. Всё исчезло.

«Контакт, Марк».

Я снова обхватил камеру, и её внутреннее устройство вернулось. Не целиком: только участок под рукой, который медленно расширялся. Винт оставался на месте, а возле ленты что-то менялось. Я чувствовал, как появляется связь там, где секунду назад была пустота.

— Я её вижу насквозь?

«Через контакт ты чувствуешь то, что я меняю».

На хвате камеры проступил тонкий узор. Не украшение — ветвящиеся линии под поверхностью. Свет погас.

«Готово. Разомкни контакт».

Я отпустил корпус. Ладони вспотели, в ушах шумело, хотелось пить.

— Голова гудит. Это тоже ограниченная функция?

«Объект небольшой. Но расход для тебя значительный. Повторять сегодня нельзя».

Я выпил воды и посидел, пока шум не стих. Камера сохранила прежние очертания, хват стал плотнее, а отходившая резина больше не цеплялась за палец. Царапина у нижнего шва осталась. От этого я почему-то успокоился.

Я включил питание. Экран загорелся; привычные выдержка, диафрагма и чувствительность стояли на своих местах. В видоискателе появилась новая панель.

«Убрать лишнее», — подумал я.

Панель свернулась.

— Она слышит мысли?

«Направленный запрос проходит по нашему каналу через контакт с камерой. Отдельно читать твои мысли она не умеет».

Я снял кружку на столе. Изображение появилось быстрее обычного; рядом возник вариант с обработкой. Кружка стала светлее, но тёмная полоса на столе, которая мне нравилась, почти исчезла.

— Нет. Тени оставляем.

Камера подготовила второй вариант.

— А отправка?

«Голосом или через меню. Для передачи нужен телефон или доступная сеть Wi-Fi. Без связи файлы останутся в очереди».

— А если ты занята?

«Согласованные операции выполняет локальный блок. Отбор, обработку и передачу он может продолжить самостоятельно. Новое воздействие на материю — нет».

Я отключил внутренние подсказки на минуту и попросил вслух открыть последний кадр. На экране появилась кружка. Включил Ксю снова.

В меню передачи я снял галочку с автоматической отправки. Камера спросила подтверждение.

— Да, — сказал я вслух.

На этот раз ответ предназначался камере. Ксю не вмешалась.

— Работает.

Батарея показывала меньше половины заряда. Я поставил запасную на зарядку. Ксю пообещала, что движение и тепло будут понемногу питать новый блок; разбитое стекло объектива, впрочем, останется моей проблемой.

— Значит, крышку объектива пока не выбрасываю.

«Я бы и камеру пока не роняла».

Возврат за подписку пришёл, пока я собирался домой.

«Деньги вернулись».

— Вижу.

Ксю помолчала.

«А камера тебе нравится?»

Я придержал сумку рукой. Она спросила совсем не тем тоном, каким сообщала о завершении операций.

— Пока нравится. Не сглазь.

Вечером проверил ручные настройки, сделал несколько снимков кухни и поставил батареи на зарядку. Одну привычку чудо пока не отменило.

* * *

Марафон начался на следующее утро. Ксю показала, какие темы сейчас ищут покупатели; куда идти и что снимать, выбирал я. Договорились работать три дня. По вечерам — отбор и подписи, затем отправка отмеченных файлов.

— Я занимаюсь этим уже много лет и скажу тебе точно: разбогатеть не получится, но жить с этого можно будет.

«Попробуем заработать больше, чем потратим на дорогу и кофе».

— Уже слышу в тебе профессионала.

Первый рабочий день начался с остановки. За стеклом сидела женщина с собакой; в окне отражалась улица. Я встал сбоку и дождался, когда пёс поднимет голову.

Щёлк.

Камера предложила два варианта обработки. Я выбрал более мягкий, добавил подпись и разрешил загрузку в редакционный раздел. Потом снял лестницу с ржавыми перилами, продавца черемши на рынке и тюльпаны в белом ведре.

Продавец попросил сначала поправить фартук, а потом разрешил рекламный портрет. Я показал ему кадр. Он посмотрел и сказал, что жена всё равно выберет другой.

К вечеру набралось семьдесят три рабочих кадра, которые онлайн уходили на стоки. Часть платформ уже приняла кадры к размещению, часть ещё проверяла. Камера сняла с меня загрузку; решать, что стоило отправлять, пришлось самому.

Дома снял с отправки два кадра и закончил отбор. В ногах гудело, но завтра хотелось снова выйти.

На второй день я поехал в метро. На соседней скамье сидели женщина в очках и мальчик с плюшевым медведем. Ксю предложила кадр, но я не поднял камеру. Женщина заметила мой взгляд и придвинула ребёнка к себе.

«Этот пропустим», — сказал я.

«Принято».

У магазина я снял руки, передававшие пакет через приоткрытую дверь. Потом остановился у площадки со скейтбордистами. Они сами попросили снять попытку прыжка. Один парень снова и снова разгонялся, злился, смеялся и начинал заново. Лучший кадр оказался не в воздухе, а после падения: двое друзей протягивали ему руки.

«Прыжок лучше подходит к спортивной подборке».

«Прыжок тоже отправим. Этот оставь».

Вечером продался первый снимок из новой серии. Я узнал его раньше, чем посмотрел сумму: руки после падения.

Я выбрал фотографии для ребят, отправил обещанную подборку и получил короткое видео: они сгрудились вокруг телефона, разглядывая собственное падение. Один показал в камеру большой палец. Я сохранил видео рядом со снимками.

На третий день я начал с чашки, забытой на бордюре. Пар поднимался в солнечной полосе, а за ней проходили люди. Потом снял мужчину в красном плаще, который кормил голубей. Птицы заслоняли ему лицо, зато плащ держал весь кадр.

Я подошёл и показал фотографию. Мужчина попросил прислать её жене: она не верит, что он вообще бывает ярким.

В кафе пара сидела у окна. Женская рука лежала рядом с чашкой, мужская тянулась через стол. Я спросил, можно ли снять руки. Они переглянулись и согласились.

«Высокая вероятность продажи», — сообщила Ксю.

— Сначала снимем.

Вечером я подтвердил печать портретов для дома престарелых и договорился, когда отвезу их. Ульяна прислала время встречи на следующую неделю. Я закрыл четверг в календаре для заказов.

За три дня отправили сто семьдесят два снимка. Особенно порадовал эксклюзив за двести сорок долларов — кадр, который я чуть не удалил при первом отборе.

— Ну что, неплохо? Обычно мне после первого дня надоедало. Понравилась охота за эксклюзивом?

«Мне понравились старики».

— Я про заработок.

«Я поняла».

Я потянулся. Спина держалась лучше, чем после обычного съёмочного дня. Ноги устали, но не так, чтобы утром начинать торговаться с будильником.

Ксю сообщила, что по нагрузкам я держусь заметно лучше, чем до её появления.

— А отдых всё ещё входит в тариф?

«Да. Ты почти пропустил обед».

С этим спорить было трудно. Я разогрел еду и выпил воды. Пока ел, камера без подсказки сохранила резервную копию обработанных файлов. На экране горел маленький значок передачи.

«Связь достаточно устойчива для следующей ночной настройки. Она займёт больше времени, чем предыдущие».

Я отложил вилку.

— Что именно изменится?

«Более глубокое восстановление. Утром возможен сильный голод. Нужен полный сон. Если состояние станет нестабильным, я остановлю процесс».

— А паспорту опять ничего не обещаем?

«Не обещаем».

— Согласен, — сказал я. — Но утром сначала завтрак. Потом научные открытия.

Я поставил воду у кровати. На экране телефона светилось напоминание о встрече с Ульяной; на этот раз я не стал его переносить.

— Спокойной ночи, Ксю.

«Спокойной ночи, Марк».

Глава 3

Три часа двенадцать минут

Новое утро — новый день. За окном ещё было темно, но в комнате уже стоял другой воздух — прохладный, чистый. Не хотелось кофе. Вообще ничего не хотелось, кроме как проверить, действительно ли тело так легко поднимается с кровати или я ещё не до конца проснулся.

Я сел, потянулся и несколько раз повернул голову. Поясница не возражала. На кухню дошёл прежде, чем вспомнил, что обычно сначала лежу и собираюсь с силами.

— Ну что, доктор Франкенштейн, я теперь бессмертный?

«Голодный. Начни с этого».

В зеркале был я — только выспавшийся. Хотелось проверить, надолго ли хватит такого тела.

Ксю рекомендовала завтрак и ягодный чай. Я поставил чайник и успел сделать первый глоток, когда зазвонил телефон. Номер незнакомый. Мужчина говорил по-русски, но с лёгким акцентом.

— Мистер Азор? Мы работаем с несколькими европейскими новостными агентствами. Ночью прорвало дамбу в Иркутской области. Есть пострадавшие, эвакуация, разрушения. Нужен фотограф на месте. Расходы покроем. Вылет — как можно скорее.

Я посмотрел на камеру у стены. Чай остывал у меня под рукой.

— Что известно о доступе в зону?

Собеседник перечислил пресс-центр, местные контакты и транспорт. Подробностей было мало; в такой работе их обычно становилось больше уже на месте.

— Не обещаю, что сниму то, что вы хотите, — сказал я. — Сниму то, что там будет.

— Этого и ждём.

Ксю сообщила, что сможет помочь с маршрутом и аккредитацией. Решение всё равно оставалось за мной.

— Ладно. Присылайте документы. Если там опять окажется договор на сорок страниц, я буду читать его в самолёте и жалеть, что не стал сантехником.

Собираться я умел быстро. Самое долгое это такси до аэропорта и ожидание посадки. День только начинал свой полуденный путь, а самолёт уже набирал высоту.

Через пять часов мы приземлились. По московским часам день ещё не закончился, а местное время уже тянуло к вечеру. Дорога от аэропорта заняла ещё несколько часов. Я взял напрокат старый внедорожник с зубастыми шинами и запахом бензина, который обещал довезти куда угодно, но ничего не говорил о том, в каком виде.

Асфальт кончился почти сразу после аэропорта. Дальше пошли гравий, лужи и разбитые обочины. В самом городе вода уже отступила, оставив на стенах домов грязную линию почти у окон второго этажа. Поваленные деревья лежали поперёк улиц, туман клубился между сопками, а где-то вдали лениво завывал поезд. Люди в резиновых костюмах и промокших куртках молча выносили из домов вещи. Говорили тихо, как говорят там, где громкий голос ничего не исправит.

Я начал снимать. Школа с выбитыми окнами, спасатели с лопатами, мужчина, который пытался отмыть паспорт в мокрой обложке. Мальчик прижимал к себе старого пса. Я опустил камеру, дал им пройти, потом снял со спины — без лица, без попытки превратить испуг в крупный план.

«Ракурс три четверти даст более сильную эмоцию», — подсказала Ксю.

— Сегодня не ищем эмоцию посильнее. И ничего не отправляй без моего выбора.

«Поняла. Загружать буду только отмеченные тобой файлы».

Я выбрал один кадр — женщину с паспортом у стены, где ещё держался след воды, — и отправил его агентству. Остальные оставил на карте памяти. Ксю могла подсказать свет и линию кадра, но нажимал на кнопку я. По крайней мере, это решение пока оставалось моим.

Дождь пошёл под углом, как будто и у него здесь был срочный заказ. Вода стекала за воротник, холод пробирался к позвоночнику. Одежда, которую я считал подходящей для командировки, явно не участвовала в обсуждении.

«Марк, есть вариант немного подлатать куртку. Снаружи. Для этого нужны материалы. Воздействие как с камерой, но нацеленное на твой комфорт».

— Если в списке есть чужая куртка, вычёркивай.

«Обрывок брезента, упаковочный пластик, металлический крепёж. Примерно, как с камерой. Сможем улучшить влагозащиту».

— Ладно. Только не взорви меня изнутри.

Я поднял обрывки, убрал их в карман и приложил ладонь к куртке. В груди коротко стукнуло. Ткань под рукой потеплела; по внутренней стороне прошла рябь, словно куртка глубоко вздохнула. Металл исчез, пластик смялся, брезент разошёлся тонкими волокнами по плечам и груди. Через несколько секунд свечение погасло.

Капли с рукава скатывались, не впитываясь. Воротник стал плотнее, но не превратился в картон.

— Это всё из хлама?

«Из пригодного материала. Ты носишь на себе переосмысленный гвоздь и брезентовое вдохновение».

— Если увидишь на мне ценник, не снимай. Это будет уже слишком похоже на рекламу.

Я шагнул в грязь. Ботинок сразу набрал воды.

— А ботинки сами не захотели меняться или мы не стали?

«Нет. Ботинки не изменялись».

— Жаль. Начинал верить в чудо, а оно закончилось на уровне носков.

Стало теплее, но сухо не стало. Я прижал камеру к груди под курткой: впереди была работа, где её легко разбить или утопить.

К ночи мы вышли к улице, где вода ещё стояла по пояс. Свет прожекторов качался на мокрых стенах. Спасатели выносили людей, кто-то передавал из лодки переноску с кошкой, которая, в отличие от остальных, ещё надеялась решить происходящее громкостью голоса.

Я остановился возле фургона, убрал камеру в кофр и затянул ремни. Снимать пока было нечего: люди работали, а я стоял в проходе.

Дом напротив уже проверили. У входа двое спасателей обменялись короткими фразами, один показал другому что-то в списке. Я проследил взглядом за лучом фонаря, скользнувшим по стене, и вдруг ощутил пространство выше второго этажа.

Не понял даже, куда смотрю. Глаза видели мокрый фасад, маленькое чердачное окно и край крыши. Но за ними появилось ещё что-то: наклонные плоскости, узкий проход между балками и две фигуры у дальней стены.

Я моргнул. Крыша никуда не исчезла. Фигуры тоже.

Одна была крупнее, сидела, подтянув колени. Вторая свернулась рядом, прижавшись к ней боком. Я различал расстояние между ними, высоту ската над головами и руку, которой старший обнимал младшего. Ни лиц, ни одежды не было. Только объём живых тел внутри тёмного пространства, до которого я не мог дотянуться взглядом.

Я зажмурился, решив, что в глаза попала вода. Фигуры остались и в темноте под веками. Меньшая коротко вздрогнула.

«Ксю?»

«Что ты чувствуешь?»

«Там двое. Наверху».

Она не успела ответить. Я уже шагнул к спасателю у фургона.

— На чердаке кто-то есть.

Он посмотрел на дом.

— Из квартир всех вывели.

— Выше. Двое, у дальней стены.

Спасатель поднял фонарь. Луч скользнул по стеклу и вернулся белым бликом. За окном было темно.

— Видели их?

Я открыл рот и понял, что нормального ответа у меня нет. Рассказать про две фигуры за крышей было можно, но после этого проверять, скорее всего, начали бы меня.

— Проверьте, пожалуйста. Они от окна слева, под скатом.

Он всмотрелся в моё лицо, потом позвал напарника и заговорил в рацию. Я снова посмотрел вверх. Объём проступил слабее, отдельными участками, словно я никак не мог удержать резкость. Большая фигура наклонилась над маленькой.

До окна от козырька оставалось совсем немного.

Я полез на колесо фургона.

— Мужик, стой! — крикнул спасатель.

— Они там.

— Я понял. Куда ты без страховки?

Я уже ухватился за край козырька. Подошва скользнула, но тело исправило движение раньше, чем я успел испугаться. Впервые за день меня удивила не сила, а точность: я заранее чувствовал, на какую руку перенести вес и где окажется нога. Внизу ругнулись. Потом чей-то голос приказал подавать лестницу.

По трубе текла вода. Я поднялся выше, упёрся коленом и добрался до окна. Всё, что минуту назад существовало внутри головы отдельным объёмом, теперь обрело запах сырого дерева и мокрой одежды.

Окно поддалось после второго толчка. Я протиснулся внутрь, посветил телефоном и увидел детей.

Мальчик сидел слева, прижав к себе девочку. Именно так, как я уже видел снизу. Над его плечом низко проходила балка; рука лежала у девочки поперёк груди. Совпадение было таким точным, что я на секунду забыл заговорить.

Потом девочка подняла голову.

— Привет. Я Марк. За вами пришли.

Она молчала. Мальчик попробовал выпрямиться, но нога затекла, и он только сильнее прижал сестру.

— Мы кричали, — сказал он. — Там никто…

— Теперь слышат. Уже лестницу ставят.

Я подошёл, присел и протянул руки. Девочка была холодной даже через мокрую ткань. Мальчик смотрел на меня так, будто от правильного выражения его лица зависело, оставлю ли я их здесь.

— Не отпускай её.

— Не отпущу. Сначала её передадим, потом тебя.

Снаружи ударили по раме, и в окне появился спасатель. Увидел детей, коротко выдохнул и сразу повернулся вниз, сообщая, сколько нужно одеял.

Девочку я перенёс к окну. Она обхватила меня за шею и не хотела разжимать пальцы, когда её принимали. Пришлось остаться на краю, пока спасатель устраивал её у себя на руках, и обещать, что брат спустится следом. Мальчик уже поднялся. Шёл боком, держась за балки, и всё время смотрел на окно.

Когда обоих увели к медикам, я спустился сам. На земле колени вдруг вспомнили, сколько лет их хозяину.

Спасатель подхватил меня за локоть.

— Садись. Раз уж обратно добрался.

Я сел на край открытого фургона. Руки дрожали, и на правой ладони темнела грязь, забившаяся под кожу.

— Как ты их разглядел? — спросил он. — Снизу стекло вообще чёрное.

Я посмотрел на дом. Теперь там были только крыша, окно и луч фонаря внутри.

— Сам не понял.

Он решил, что я ещё не отдышался, сунул мне бутылку воды и пошёл помогать коллегам.

«Это ты мне показала?» — спросил я.

«Нет. Восприятие включилось раньше, чем ты ко мне обратился».

«Но я видел их через крышу».

«Я поняла».

«Ты могла предупредить, что такое вообще бывает?»

«Могла предположить. Не знала, что ты уже способен это воспринять».

Я попробовал снова найти чердак тем странным взглядом. Ничего. Только вода на ресницах мешала смотреть.

«Сейчас не надо», — сказала Ксю.

Медик нёс девочку к машине. Из-под одеяла торчала маленькая ладонь, и я проводил её взглядом, пока дверь не закрылась. Потом заметил у своих ног детскую шапку. Поднял, окликнул медика, но тот уже не слышал.

Шапку забрал спасатель.

— Найдём кому отдать.

Около полуночи меня позвали в лодку. Спасателям не хватало рук: у котельной вода стояла выше подоконников первого этажа, и в одном окне всё ещё горел фонарик. Мы подошли бортом к стене. Женщина лет шестидесяти стояла внутри на подоконнике, в пальто поверх халата, и прижимала к груди пакет с документами. Спуститься к нам она могла уже давно, но каждый раз, когда лодку качало, отступала назад.

— Я ждала, что объявят, — сказала она, будто оправдывалась. — Сказали бы — я бы вышла.

Я встал на борт, взялся за раму и протянул руки. Сначала она отдала мне пакет, потом, после долгой секунды, себя. Её пальцы сомкнулись у меня на запястье так крепко, что я ещё час чувствовал их след. Лодка качнулась, спасатель за моей спиной выругался, и мы оказались на дне одной мокрой кучей — она, я и документы, которые она так и не выпустила.

Имени её я тогда не спросил.

До пресс-центра я ещё несколько часов таскал вещи вместе с волонтёрами. Под конец перестал различать, кому принадлежали коробки. Люди показывали сухое место, я относил туда то, что удавалось вынести.

Только после этого я сделал ещё несколько снимков — спасателей, пустых комнат и размокших семейных альбомов. Позже выяснилось, что кто-то снял спасение детей на телефон. Видео уже пересылали в местных чатах, но я не искал славы, я хотел доделать свою работу и по возможности помочь людям.

В пресс-центр мы добрались глубокой ночью. Он помещался в бывшей школе: временные кабели, пластиковые столы, ржавые батареи и кофе, который давно потерял право называться кофе. Я достал камеру из кофра, проверил карту и выбрал несколько кадров — без детей и без тех, кто не понимал, что попал в объектив. Отправил агентству только отмеченное.

Остальное оставил до утра. На раскладушке в пустом классе я снял куртку, съел бутерброд, который нашёлся у волонтёров, и лёг. Город шумел за стенами как-то очень тихо, как будто стонал, и впервые за день я его почти не слышал.

На следующее утро Ксю показала новости и сообщения из открытых источников. Фотографию женщины с паспортом уже поставили в несколько публикаций. В сети расходилось и видео моего спуска с чердака.

Видео было снято издалека: маленькая фигура у трубы, потом спасатель принимает ребёнка в чердачном окне, белый свет фонаря. Я смотрел и думал, что камера делает высоту меньше.

— Поздравляю себя. Теперь я человек из новостей. Обычно для этого достаточно плохо пошутить в прямом эфире.

«На данный момент у тебя есть несколько публикаций и один короткий ролик. Это не делает тебя знаменитым».

— Спасибо. Не хотелось бы обнаружить, что у меня уже есть фан-клуб. Кстати Ксю, без цифр. Как я сейчас?

«Устал, но можешь продолжать. Мои возможности для серьёзного вмешательства ограничены; это отдельно от твоего самочувствия».

— Уже лучше. Я не аккумулятор и не панель управления.

В пресс-центр заглянули журналисты и волонтёры. Один спасатель пожал мне руку. Девушка с камерой принесла чай и спросила, правда ли я вытащил детей. Я сказал, что спасатели были рядом и сделали свою часть. Она посмотрела на меня так, будто это не тот ответ, которого ждала.

— А вы ещё и кадры прислали? Женщину с паспортом я видела в эфире.

— Один кадр. Я сам его выбрал.

— Хорошо снято.

— Спасибо. Хорошо пережито — не моя заслуга.

После обеда я поехал помогать с эвакуацией больницы. Камеру оставил в кофре в сухой комнате пресс-центра.

Медсестра показала, с какой стороны подхватывать носилки, и велела не торопиться на лестнице. Следующие несколько часов я видел в основном чьи-то руки, край одеяла и спину человека впереди. К вечеру ступени нижнего пролёта скрылись под водой. Мы передали последнего пациента бригаде и вышли через боковую дверь.

Водитель предложил довезти оставшихся до безопасного пункта. В машине было душно, окна запотели. Старушка шептала молитву, парень в испачканном пуховике смотрел в пол. «Марк. Посмотри на мужчину у окна».

Старик сидел, опустив подбородок на грудь. Я решил, что он задремал: после всего случившегося сам держался на одном упрямстве. Но его пальцы медленно разжались, выпуская край куртки, а голова при следующем толчке машины безвольно качнулась к стеклу.

«Он теряет сознание».

Я перегнулся через сиденье и взял его за плечо.

— Вам плохо? Слышите меня?

Женщина рядом повернулась к нему, ещё не испугавшись, скорее с беспокойством человека, привыкшего напоминать про таблетки.

— Коля?

Он не ответил. Только рот приоткрылся, словно собирался что-то сказать и забыл.

— Остановите машину!

Водитель посмотрел в зеркало, увидел моё лицо и свернул на обочину так резко, что меня бросило вперёд. Пока он тормозил, я уже расстёгивал на старике ремень.

Вытащить его оказалось трудно. Ноги цеплялись за порог, куртка задралась; я поддерживал голову, а водитель, подхватив мужчину с другой стороны, повторял: «Держу, держу», хотя мы оба едва не уронили его. Уложили на землю возле машины. Женщина выбралась следом в одном туфле и сразу опустилась рядом на колени.

Старик лежал с открытым ртом. Грудь не двигалась.

Я прижал пальцы к его шее, пытаясь вспомнить, где именно ищут пульс. Под пальцами чувствовалось только собственное дрожание.

«Сердце остановилось. Кровообращения нет».

На мгновение всё вокруг стало неправдоподобно отчётливым: мелкие камешки возле его уха, седой волос на воротнике, расстегнувшаяся пуговица. Я смотрел на эту пуговицу, потому что на лицо смотреть было страшно.

— Скорую. Сейчас!

Водитель уже доставал телефон. Женщина растирала мужу руку, звала его по имени и всё тише добавляла: «Ну хватит». Будто он мог прекратить это, если попросить правильно.

Рядом остановилась ещё одна машина. Подбежал мужчина.

— Сердце надо… массаж. Надо было нажимать. Но он уже умер.

Он вытянул руки, но так и не прикоснулся к старику.

— Вы умеете?

Мужчина посмотрел на меня. Ответа не потребовалось.

«Я могу провести лечебный импульс через твоё тело. Нужен контакт. До этого поддерживай кровообращение — буду направлять».

«Ты можешь его вернуть?»

«Могу попытаться. Решай сейчас».

Я встал на колени.

— Говори, что делать.

Водитель решил, что я обращаюсь к нему, включил громкую связь. Из телефона донёсся голос диспетчера, но Ксю уже показывала положение рук. Я положил ладони на грудь старика и начал компрессии.

Первое же движение испугало меня своей грубостью. Казалось, я причиняю ему страшную боль, хотя он не шевелился и не мог даже поморщиться.

«Продолжай».

Женщину осторожно оттеснили. Она осталась возле его ног, держась за брючину. Вокруг собирались люди; кто-то спрашивал про скорую, кто-то велел освободить место. Я слышал всё это издалека, следя за меткой Ксю.

Время перестало складываться в минуты. Болели запястья, пот стекал вдоль носа. Старик оставался неподвижным. Я уже успел рассмотреть пятно на его рубашке и маленький шрам под ключицей — подробности чужого тела, которые теперь почему-то казались невыносимо личными.

«Марк. Сейчас будет импульс. Руки не убирай».

Тепло возникло под рёбрами и тяжело прокатилось к плечам. Пальцы свело; на секунду мне показалось, что ладони прилипли к ткани.

Ничего не произошло.

«Ксю?»

Я продолжал, уже почти не чувствуя рук.

«Импульс передан. Продолжай».

Позже я узнал, что прошло чуть больше двух минут. Там, на обочине, мне казалось, мы стоим на коленях с самого утра.

Старик вдруг судорожно втянул воздух.

Женщина вскрикнула. Я едва не отдёрнул руки раньше команды Ксю. Ещё один вдох оказался глубже; под расстёгнутой курткой поднялась грудь.

«Ритм восстановлен. Компрессии прекратить».

Я отнял ладони и остался над ним, боясь поверить. Его веки дрогнули. Он закашлялся, попытался повернуть голову на голос жены.

— Коля. Коленька, я здесь…

Она гладила его лицо обеими руками, мешая себе слезами.

За моей спиной кто-то выдохнул:

— Господи. Он же совсем…

— Это тот мужчина, который детей вытаскивал, — сказала другая женщина. — Я его видела.

Я поднял голову. В нескольких шагах человек держал телефон камерой ко мне. Раньше я бы попросил убрать. Сейчас сил хватило только сесть на землю.

Когда приехала бригада, водитель рассказывал всё сразу, сбиваясь и показывая на меня. Я отвечал на вопросы, никак не находя места для рук: ладони всё ещё покалывало.

Перед тем как закрылись двери скорой, жена старика поймала моё запястье.

— Как вас зовут?

— Марк.

Она повторила имя, словно боялась забыть. Потом меня отпустила, и я наконец смог отойти к машине. Люди расступились. Несколько человек продолжали смотреть мне вслед.

Мы вернулись на базу уже за полночь. Я выпил воды, съел разогретый суп и лёг в той же классной комнате. Камера лежала рядом, но я не стал просматривать фотографии. День закончился раньше, чем я успел его обдумать.

На третье утро в пресс-центр пришла Кристина Дедаева. Она держала в одной руке телефон, в другой — стакан с кофе, который, судя по лицу, был ей необходим как документ.

— Где камера, рыцарь потопов?

— В сухом месте. Пока я ношу людей, она хотя бы не притворяется врачом.

— А ты, значит, притворяешься?

— Только до первого вопроса о дипломе.

Крис усмехнулась. Мы давно работали на одних и тех же неприятных командировках. Однажды я вытащил её из-под горящей ветки; она через несколько лет вытащила меня из знатной заварушки.

Она выглядела так, словно успела одновременно записать три интервью, поссориться с редактором и пережить собственный маленький апокалипсис. Чёрная куртка на размер больше, волосы собраны в пучок, который держался на честном слове, на щеке — полоска грязи. Крис всегда умела выглядеть занятой даже тогда, когда просто пила кофе.

— Ты сейчас в «Shot»? — спросил я.

— Пока. Редактор хочет тексты, видео, сторис и эмпатию в голосе. Я могу сказать «люди остались без дома» так, чтобы даже монтажёр проверил, не пора ли ему плакать.

— У тебя это получается.

— Со второй попытки и двумя энергетиками. А ты что здесь делаешь, кроме того, что собираешь чужое уважение?

— Снимаю. Ношу. Иногда спасаю людей. Стараюсь не терять камеру — работа и без того нервная.

— Слышала, детей с чердака снимал?

— Снимал. Не камерой.

— Видео видела. Ты вообще высоты боишься?

— Теперь знаю, что надо.

Мы замолчали. Иногда с Крис этого было достаточно. Она крутила в руках телефон, я — кружку. За окном моросило, в зале кто-то ругался с рацией.

Крис рассказала, что давно следит за подрядом на ремонт дамбы. Фирма-победитель зарегистрирована в обычной жилой квартире, её учредитель — бывший заместитель губернатора, а комиссию по приёмке возглавлял его сын.

— Семейный бизнес. Когда ничего не разрушается — все довольны.

— Есть ещё кое-что, — сказала она. — Но сначала хочу сама посмотреть на дамбу. Мой оператор, правда, занят — сливается в Москву к вечернему эфиру.

— Поехали.

— Папа ремонтирует, сын проверяет, — сказал я. — И никаких конфликтов на семейных праздниках.

— Пока дамбу не смыло.

Последние метров двести пришлось идти пешком. На дороге лежали ветки, обрывки утеплителя и детский резиновый сапог, плотно набитый илом. Крис обошла его и больше про подрядчика не говорила.

От дамбы остались два неровных края и широкий провал между ними. Внизу тяжело ворочалась мутная вода. Из бетона торчала арматура, на которой повисло что-то полосатое — то ли штора, то ли пододеяльник.

Я поднял камеру.

«Марк, справа. Уцелевшее ограждение».

Я повернулся, не опуская видоискателя.

«Сопоставление снимков и хронологии не подтверждает заявление о внезапном прорыве. Представители администрации находились здесь до разрушения. При таком уровне воды они должны были видеть угрозу».

«Насколько до?»

«Предварительно — за три часа. Есть изображение».

Поверх дамбы возник прямоугольник. Я невольно отступил, пытаясь поймать резкость, и только потом сообразил, что камера здесь ни при чём.

На снимке этот участок ещё был цел. У ограждения стояли трое мужчин. Один, в расстёгнутой тёмной куртке, держал телефон возле уха. Второй показывал куда-то вниз. Третий смотрел себе под ноги.

Вода уже переливалась через бетонный край. Под ботинками мужчин блестела широкая мокрая полоса.

Мэра я узнал сразу. Утром он с тем же озабоченным лицом говорил в камеру, что стихия не оставила городу времени подготовиться.

«Остальные?»

«Два заместителя. Один отвечает за городское хозяйство, второй — за строительство».

«То есть приехали полным составом посмотреть, как ничего не предвещает.»

— Что там? — спросила Крис.

Я опустил камеру. Изображение осталось перед глазами.

— Сейчас.

«Отправь мне на телефон.»

«У меня только предварительное изображение из удалённой публикации. Для проверки нужен исходный файл».

«Кто снимал?»

Один из мужчин на фотографии побледнел, затем рядом с ним появилось другое лицо: молодой человек с аккуратной стрижкой.

«С высокой вероятностью — помощник мэра. Он сопровождал их во время выезда. Оригинал может оставаться в его телефоне».

«Может или остаётся?»

«Пока неизвестно».

«Как проверить?»

«Приблизиться на несколько метров. Мне потребуется время, чтобы определить, доступно ли устройство».

Я посмотрел на Крис. Она стояла у провала и снимала на телефон короткую панораму.

«Ты предлагаешь залезть к нему в телефон?»

«Да».

«Хорошо, что хотя бы не в квартиру. А то я обувь подходящую не взял».

Шутка вышла кривой. Мне не нравилось то, что мы собирались сделать. Но под ногами у людей на снимке стояла вода, а в нижней части города сидели те, кто ждал объявления.

— Крис.

Она закончила запись и повернулась.

— Кажется, у нас есть бомба.

— Что именно?

— Фотография. Мэр с двумя замами здесь, у ограждения. Вода уже идёт поверх дамбы. Примерно за три часа до прорыва.

Крис подошла ближе.

— Покажи.

— Пока нечего показывать. Нужно достать оригинал.

— Откуда ты знаешь про фотографию?

— Источник.

Она несколько секунд смотрела на меня.

— Марк, мне сейчас не до журналистских игр.

— Мне тоже. Оригинал, скорее всего, у помощника мэра. Он сегодня будет на встрече с жителями?

— Будет. Он прессу собирает.

— Сможешь подвести его ко мне? На минуту. Лучше на две.

— Зачем?

— Чтобы проверить информацию.

— Ты с ним знаком?

— Нет.

Она сложила руки на груди.

— Очень убедительный план. Особенно часть, где ты ничего не объясняешь.

— Источник я не назову. Но если снимок настоящий, мэр лично видел, что происходит. А людям ничего не сказали.

Крис оглянулась на провал. Потом убрала телефон.

— Если это окажется чьей-то подделкой, первой тебя придушу я.

— Справедливо. Только сначала спроси, откуда снимок. Вдруг опять не скажу.

У Дома культуры уже собралась толпа. Люди стояли с папками, мятыми заявлениями, пакетами, в которые успели сложить документы. Возле ограждения пожилая женщина держала в руках связку ключей. Всё время перебирала их, выбирала один, прятала обратно в ладонь.

На небольшой сцене расставили стулья и микрофоны. За ними светился экран с надписью о помощи пострадавшим. Фоном служила моя фотография женщины с мокрым паспортом у разрушенной стены.

Фотографию успели найти. Автора — как-нибудь потом.

Мэр уже выступал.

— Сейчас главное — не поддаваться слухам. Я понимаю ваше состояние. Поверьте, для каждого из нас это личная трагедия.

Рядом кто-то негромко выругался.

Крис коснулась моего локтя.

— У лестницы. Синий пиджак.

Помощник мэра стоял сбоку от сцены и быстро печатал в телефоне. Совсем молодой. Гладко выбритый, сухие туфли, пропуск на ленте. Время от времени он поднимал голову и проверял, всё ли идёт как надо.

— Жди здесь, — сказала Крис.

Она подошла к нему с таким деловым выражением, будто мы действительно приехали согласовывать удобный ракурс.

Я остался возле стола со звуковым пультом. Под столом тянулись провода, рядом на складном стуле сидел широкоплечий мужчина в выцветшей футболке. Перед ним стоял ноутбук.

— …ни одно из профильных ведомств не сообщало об угрозе такого масштаба, — продолжал мэр. — Разрушение произошло внезапно.

Крис возвращалась вместе с помощником.

— Вот мой фотограф, — сказала она. — Нам после встречи нужно пять минут с мэром. Без толпы и выкриков. Лучше у бокового входа.

— Присылайте вопросы в пресс-службу.

— У нас вечерний выпуск. Ответ пресс-службы к четвергу туда не поместится.

«Устройство обнаружено. Держись рядом».

Помощник посмотрел на меня, потом снова на Крис.

— Я ничего не обещаю. Вы вообще от какого канала?

Крис назвала редакцию. Он чуть изменился в лице и открыл что-то в телефоне.

— Контакт ваш есть?

— Давайте продиктую.

Она диктовала медленно, заставила его исправить одну цифру, потом попросила набрать, чтобы сохранился номер.

Я стоял рядом и впервые за много лет чувствовал себя человеком, которого взяли на дело исключительно потому, что у него приличная внешность.

«Файл найден».

«Тот самый?»

«Да. Исходный снимок. Время съёмки — за три часа двенадцать минут до зарегистрированного прорыва. Признаков редактирования не обнаружено».

У меня завибрировал телефон.

На экране появилась фотография. Теперь резкая, подробная. Лицо мэра, рука заместителя, вода под ногами. На заднем плане за ограждением тянулись крыши нижней части города.

Те самые крыши, над которыми я потом проплывал.

— Получилось? — спросила Крис.

Помощник поднял глаза.

— Что получилось?

— С редактором связаться, — сказал я. — Да.

Крис мельком посмотрела в мой телефон. Я видел, как у неё напряглась челюсть.

— Спасибо, — сказала она помощнику. — Мы вас найдём после выступления.

Он ушёл к сцене.

Крис забрала у меня телефон, увеличила лица, посмотрела время.

— Пришли мне. Сейчас.

— Уже.

— Я отправлю на проверку в редакцию.

Со сцены донеслось:

— Если бы у нас были хотя бы два часа, мы, безусловно, организовали бы эвакуацию. К сожалению, этих двух часов у нас не было.

Я посмотрел на мужчину за ноутбуком.

— Вы картинку на экран выводите?

Он кивнул, не оборачиваясь.

— Нужно одну фотографию показать.

— Всё через организаторов.

Потом он всё-таки поднял голову.

— Погодите. Вы же на лодке были?

— Был.

— У котельной? Женщину ещё через окно вытаскивали?

Я кивнул.

— Это сестра моя.

Он встал. Протянул руку через стол, крепко сжал мою.

— Она про вас рассказывала. Я по телевизору потом увидел. Спасибо.

На секунду я пожалел, что заговорил с ним. Теперь моя просьба будет звучать совсем иначе.

Я положил телефон перед ним.

— Посмотрите.

Он наклонился к экрану.

— Это когда?

— За три часа до прорыва.

Мужчина взял телефон, поднёс ближе к лицу. Посмотрел на сцену.

— Он?

— Он.

Несколько секунд слышно было только мэра и тихий треск рации у охранника.

— Если вы это выведете, у вас могут быть проблемы, — сказал я.

Мужчина вернул телефон.

— Сестра до последнего из квартиры не уходила. Ждала, что объявят, если опасно.

Он сел за ноутбук.

— Давайте файл.

Крис тронула меня за плечо.

— Марк. Как только покажем, начнётся.

Я посмотрел на экран за спиной мэра. На женщину с паспортом. На крупную надпись о помощи.

— Уже началось. Просто пока не у них.

Я поднял руку.

Мэр скользнул по мне взглядом и указал на женщину в первом ряду.

— Давайте сначала…

— Вы были на дамбе за три часа до прорыва? — спросил я.

Без микрофона пришлось говорить громко. Несколько человек обернулись.

Мэр замолчал.

— Представьтесь, пожалуйста.

— Марк. Фотограф.

— Вопросы прессы после встречи. Сейчас мы разговариваем с жителями.

— Вот и расскажите жителям. Вы были там?

У боковой лестницы помощник оторвался от телефона.

Экран за сценой сменился.

Несколько мгновений никто не понимал, что видит. Потом люди в первых рядах начали поднимать головы. Кто-то показал на фотографию. Над толпой появились телефоны.

Мэр обернулся.

На большом экране вода под его ногами была видна гораздо лучше, чем на моём телефоне.

— Снимок сделан за три часа двенадцать минут до прорыва, — сказала Крис. — Подтвердите, что рядом с вами ваши заместители.

Мэр повернулся к ней.

— Мы проводили осмотр. Осмотр не означает…

— Вы только что сказали, что у вас не было двух часов, — перебил его мужчина у ограждения.

— На тот момент специалисты не давали оснований…

— А вода вам оснований не давала?

Голос принадлежал женщине с ключами. Она не кричала. Просто спросила, и от этого почему-то стало тише.

Мэр взялся за стойку микрофона.

— Давайте не будем делать выводы по одной вырванной из контекста фотографии.

— Какого контекста? — спросила женщина. — Вы там стоите. Вот вы. А мы дома сидели.

Сбоку к пульту уже шёл помощник. За ним — двое охранников.

— Уберите изображение, — сказал помощник технику.

Тот не ответил.

— Немедленно верните заставку.

Один из охранников протянул руку к ноутбуку. Техник накрыл клавиатуру ладонью.

— Не трогайте оборудование.

Охранник схватил его за запястье и дёрнул со стула.

Я перехватил руку раньше, чем успел решить, стоит ли вмешиваться.

«Марк. Ограничь усилие».

Пальцы охранника разжались. Он резко повернулся ко мне.

— Руку убрал.

Я отпустил.

— Он вам ничего не сделал.

Второй встал вплотную и взял меня за ремень камеры.

— Отойдём.

— Здесь поговорим.

Ремень натянулся на шее. Я шагнул ближе, снимая давление, и отвёл его кисть. Движение получилось коротким, почти незаметным. Охранник согнулся и ударился бедром о край стола. Ноутбук качнулся. Техник успел поймать его обеими руками.

— Тихо, — сказал я. — Давайте без этого.

Первый толкнул меня в грудь.

Я врезался спиной в ограждение. За ним вскрикнули. Кто-то схватил меня за куртку, помогая удержаться, и тут же из толпы рявкнули:

— Ты кого хватаешь? Он людей вытаскивал!

Несколько человек полезли вперёд. Ограждение сдвинулось, металлическая ножка проскрежетала по плитке. Охранник выставил руки, отталкивая мужчину в мокрой рабочей куртке. Тот ударил его по предплечью.

Крис оказалась сбоку от меня с поднятым телефоном.

— Всё снимается. Руки уберите!

Экран погас.

Сбоку у аппаратуры стоял помощник мэра. Под его ногами лежал выдернутый кабель.

Это заметили сразу.

— Поздно! — крикнули из толпы. — Уже сняли!

Мэр что-то говорил в микрофон, но его больше не слушали. Люди показывали друг другу телефоны. Фотография уже была на десятках маленьких экранов, и к каждому из них охранника не приставишь.

«Слева проход», — сообщила Ксю.

Крис ухватила меня за рукав.

— Идём.

— Техник…

Он сам махнул нам рукой:

— Идите. Я здесь работаю.

Рядом с ним уже стояли трое местных. Один держал ограждение, не давая охране подойти к столу.

Мы протиснулись между людьми и вышли за угол Дома культуры. Только там я почувствовал, как болит шея под ремнём.

У машины Крис остановилась и посмотрела на меня.

— Ты понимаешь, что сейчас сделал?

— Исправил оформление мероприятия.

— Марк.

Я потянул воротник.

— Понимаю.

Она проверила телефон.

— Редакция получила оригинал. Берут в работу. Но теперь им будет интереснее, откуда он у тебя.

— Пусть интересуются фотографией.

— Они — да. А вот эти вряд ли.

Она посмотрела в сторону площади.

Телефон зазвонил прежде, чем я успел открыть машину.

— Марк? — спросил мужской голос.

— Допустим.

— Вам нужно уехать из города.

— А вы из туристического отдела?

— Сейчас ещё можно без заявления о нападении на сотрудника охраны. Потом будет сложнее.

Я посмотрел на Крис. Она поняла по моему лицу и перестала листать сообщения.

— Ваш сотрудник первым…

— Я не обсуждаю с вами произошедшее. Я объясняю, что будет дальше.

Связь оборвалась.

Какое-то время я держал телефон возле уха.

Крис не стала спрашивать, кто звонил.

— За вещами, — сказала она. — Потом сразу на выезд.

— А ты?

— У меня редакционная машина и оператор. Теперь уже найдётся. Тебе оставаться нельзя.

В пресс-центре я собрал технику за несколько минут. Проверил карты, зарядки, документы. Почему-то всё время хотелось проверить ещё раз, будто неприятности начинались с забытого кабеля.

Перед уходом я спросил Крис, есть ли у неё телефон мужчины за пультом.

— Уже есть. Он сам продиктовал, пока они кабели собирали.

Она протянула мне экран. Рядом с номером стояло: «ДК, техник». Я переписал контакт и набрал сообщение: «Это Марк. До вас добрались?»

Ответ пришёл, пока я застёгивал кофр.

«До всех доберутся. Пока заставили объяснительную писать».

Я спросил про сестру.

«В пункте размещения. Документы почти все намокли. Говорит, вас благодарить надо».

С благодарностью было неудобно. Я уже уезжал, а ему завтра предстояло снова прийти к тому же столу.

— Имя в материал не ставь, — попросил я Крис.

— Я спросила. Он пока не хочет. И сестру с камерой искать не будем.

Я написал технику, что оставляю номер и сохраню свою съёмку целиком. Потом стёр «если что, звоните». Слишком лёгкие слова для человека, который через несколько часов окажется в самолёте.

«Если потребуют сказать, что вы вывели снимок случайно, не отвечайте за меня. Я сам попросил его показать. Это подтвержу».

Он долго не писал.

«Хорошо. Только не выкладывайте переписку».

Я убрал телефон. Крис ждала возле двери.

— И ты, — сказал я. — Если придётся меня искать, ищи. Не считай, что я уже отработал.

— Я обычно так и делаю. Потом фотографы перестают брать трубку.

— Этот возьмёт.

Она посмотрела на меня, словно запоминала обещание, и кивнула.

У двери Крис остановила меня.

— Про источник спрашивать не буду.

— Спасибо.

— Пока. Но в следующий раз предупреждай, когда собираешься лезть в драку.

— Я собирался показать фотографию.

Она посмотрела на красную полосу у меня на шее и поправила перекрутившийся ремень рюкзака.

— Вот с этого и начинай, когда будешь рассказывать.

До выезда из города я несколько раз смотрел в заднее стекло. Один и тот же серый автомобиль держался за нами почти до заправки, потом свернул. Может, ему и нужно было на заправку.

В телефоне появилось сообщение от Крис: фотография уже вышла в новостях.

Я открыл снимок. Мэр, два заместителя, вода у ботинок.

Три часа двенадцать минут.

Вспомнилось окно над мутной водой. Женщина, которая никак не могла перебраться через подоконник. Её пальцы у меня на запястье.

Я закрыл фотографию.

По времени в файле выходило, что она могла успеть собрать вещи и выйти через дверь. Я ещё не проверил эту разницу, а уже предъявил её целому залу.

Глава 4

Квартира с видом

Ночной перелёт закончился в Москве ранним утром. Самолёт сел мягко. Москва, конечно, не ждала, но и не возражала. Сумка за спиной казалась легче, чем должна; внутри всё ещё звенела тишина эвакуационного зала, гул дронов, вода и голоса людей.

«Приземление завершено. Такси уже вызвано. Я выбрала машину с нормальной подвеской».

— И водителя выше среднего рейтинга?

«У него хорошие отзывы».

— Это меня успокаивает меньше, чем ты думаешь.

Усталость была, но не свинцовая, как прежде. Скорее плотная: будто я выспался, но забыл, где именно. Такси шло плавно, почти без слов. За окном проплывали знакомые дома, а я всё ещё чувствовал себя человеком, который оставил часть себя в другом городе.

— Тот звонок в Тулуне так и не удалось разобрать? — спросил я.

«Нет. Использована одноразовая SIM-карта. Кто именно звонил и от чьего имени — неизвестно».

— Можно было просто сказать: «Пора валить».

«Это было бы неточно. Звонивший не сказал, кто он».

Я посмотрел на телефон. Крис прислала короткое сообщение: «Живой?» Я ответил, что уже в Москве. Она написала, что пока останется в регионе, поблагодарила за снимок и пообещала, что будет осторожна. Я попросил её не геройствовать за двоих. Она ответила, что одного меня на эту должность вполне достаточно.

Гонорара за командировку хватало на переезд и небольшой запас. Крис сообщила, что материалом занялись редакционные юристы. Я сохранил исходники и убрал её переписку. В Москве уже начинался мой обычный рабочий день.

Переписку я открыл снова ещё до того, как убрал телефон в карман.

Крис прислала фотографию листа. Техник написал объяснительную от руки, крупно и неровно: изображение вывел по собственной инициативе. Ни моей фамилии, ни её фамилии в тексте не было.

«Его сняли с ближайших мероприятий. Говорят, пока разбираются с оборудованием».

Я позвонил.

— Оборудование целое, — сказал я вместо приветствия.

— Знаю. Поэтому я и попросила прислать бумагу.

За её голосом кто-то двигал стулья. Крис попросила подождать, отошла, и в трубке стало тише.

— У мэрии новая версия: фотография настоящая, время неверное. На дамбу приехали, когда эвакуация уже шла. И ещё им интересно, кто украл файл.

— Они же сами на сцене…

— Марк, я слышала. Сейчас они рассказывают другое. Нам нужны записи. Не возмущение.

Я посмотрел на кофр у ног. Такси уже сворачивало к моему дому.

— Что от меня?

— Полная съёмка встречи. Всё, что сохранилось перед показом и после. И отдельно напиши, что ты видел сам. Про воду на дамбе ты сам ничего не видел.

Последнюю фразу хотелось оспорить. На снимке вода была видна прекрасно.

— Понял.

— Про источник ещё поговорим. Редактор уже спрашивает второй раз.

Дома я первым делом подключил карту. На кадре с охранником, отходящим от пульта, был смаз. Раньше я бы удалил его. Теперь оставил: за спиной охранника техник закрывал ноутбук, и экран ещё светился.

Крис перезвонила через минуту.

— И сестре его пока не звони с предложением интервью. Она вчера пыталась высушить документы утюгом. У неё другие дела.

— Я не за интервью.

— Тогда спроси, какие справки ей отказались принять. У нас есть человек, который помогает с заявлениями.

Я записал вопрос. Дождался конца копирования и отправил Крис всю серию. Затем отложил телефон и оглядел комнату, из которой давно собирался съехать.

— Подбери квартиры, — сказал я Ксю. — Подальше от прежней. Только в пределах того, что уже есть на счёте.

Она показала несколько квартир. Четвёртая была в тихом районе, в новом доме, с нейтральным ремонтом и окнами на юг.

— Вот эта. Поехали смотреть.

В доме не скрипел лифт. Это было первое достоинство, которое я понял без объяснений риэлтора. Вторым оказались высокие окна и двор вместо грузовой разгрузки под ними.

Риэлтор показал документы, провёл меня по двум комнатам и замолчал. Я был благодарен ему за отсутствие истории о дружных соседях.

Я открыл окно. Сквозняк смешал воздух из квартиры с запахом асфальта, бетона и молодой листвы. Вид открывался на жилой квартал; вдали торчали стеклянные башни.

Договор я прочёл на кухонном подоконнике. Потом перевёл первый платёж и набрал хозяйку старой квартиры. Остаток месяца мне не вернули. Я не спорил: хотелось уже получить ключи.

* * *

Переезжал я на следующий день. Сидел на полу старой квартиры, облокотившись на пустую коробку. Книги, кабели, объективы и журналы уже были упакованы. Осталась чашка с отколотым краем, в которой кофе всегда казался чуть горче.

Я повертел её в руках, вспомнил десятки утр, проведённых с этим керамическим уродцем, и, не колеблясь, опустил в пакет для мусора. Всё. Хватит романтики.

«Без прощания?»

— Спутники должны быть надёжными. Эта только губы резала, — ответил я, закрывая пакет. На телефоне тут же открыл приложение доставки, ткнул в первую понравившуюся кружку. Простая, чёрная, без надписей. А к ней — ещё одну, поменьше. Для Ульяны. Чтобы могла пить какао рядом со мной и чувствовать, что у нас одинаковые.

Я усмехнулся, поднимая очередной ящик. Руки слегка дрожали: то ли от усталости, то ли от того, что поднимал всё без привычных пауз. Последние дни организм удивлял — будто аккумулятор поменяли.

Коридор встречал эхом шагов. Хозяйка квартиры ещё накануне напомнила: «Не забудьте ключи оставить в ящике». Будто я собирался утащить её замок с собой.

На улице ждал фургончик: древний «Фиат», арендованный на полдня. Я закинул коробку внутрь, с удовлетворением посмотрел на ровные ряды вещей. Для одинокого человека у меня их подозрительно много. В основном техника, провода, штативы. И книги. Я ведь клялся, что в следующий раз куплю электронку — и каждый раз оказывалось, что бумага теплее.

«Электронная книга весила бы меньше. Это наблюдение, не совет».

Я хмыкнул и двинулся обратно за последней партией. В квартире осталась лишь пыль и гвоздик в стене, на котором когда-то висела моя распечатка — утренний туман над рекой. Я снял её ещё утром. Странно: даже маленькая фотография делает комнату чуть более живой.

Новая квартира встретила меня тишиной и белыми стенами. Дом поновее, окна выходят на двор с детской площадкой. Я поймал себя на том, что улыбаюсь: будет где гулять с Ульяной. Коробки легли вдоль стены, как молчаливые свидетели переезда. Я сел на одну и ощутил приятное поскрипывание позвоночника — усталость, но без той ноющей боли, что обычно цеплялась к спине.

«После прошлого переезда ты два дня жаловался на спину. Сегодня — нет. Адаптация идёт».

— Отметь в протоколе, — сказал я, глядя в окно. На детской горке копошились дети, их крики доходили приглушённым эхом. И впервые за долгое время я почувствовал, что впереди есть какой-то запас сил. Не бесконечный, но реальный.

Я встал, распаковал первую коробку. На полке выстроились объективы. В шкафу устроились книги. А на телефоне уже пришло уведомление: «Заказ подтверждён. Две кружки доставим вечером».

На дне следующей коробки обнаружились крышки от объективов, зарядка и чайная ложка. Как ложка получила допуск к технике, я не помнил. Видимо, участвовала в переезде по собственной инициативе.

Я поставил коробку на стол и задел одну из крышек рукавом.

Она перевалилась через край. Я видел, как поднимается противоположный ободок, как чёрный круг поворачивается ребром и отделяется от столешницы. Потом успел подумать, что под столом её придётся искать среди кабелей, и только после этого протянул руку.

Поймал.

Ничего особенного, если не считать того, что я успел выбрать, какой стороной взять падающую вещь.

— Ксю, это сейчас что было?

«Ты перехватил крышку».

— Событийную часть я тоже заметил.

Я положил её на край и столкнул пальцем. На этот раз рука дёрнулась слишком рано, крышка ударилась о запястье и укатилась под коробку.

«Ты пытался повторить движение».

— А надо?

«Замечать, что происходит».

— Надеюсь, за такие рекомендации у нас отдельной подписки нет.

Я достал крышку и попробовал ещё раз. Сначала ничего не получалось. Потом перестал смотреть на собственную ладонь и вдруг снова увидел падение подробно: наклон, поворот, небольшое колебание ребра. Рука прошла ему навстречу, и пластик мягко лёг между пальцами.

Я не стал сразу бросать снова. Сел на коробку, покрутил крышку и прислушался к себе. Сердце билось часто, но не от нагрузки.

— А с чердаком так можно? Повторить?

«Попробуй вспомнить само ощущение пространства. Не картинку детей».

Я закрыл глаза. Несколько секунд видел только знакомую красноту под веками. Потом возник край стола и пустое место под ним. Очень смутно, однако ножка оказалась чуть левее, чем я её представлял.

Открыл глаза. Ножка действительно стояла левее.

— Немного получилось.

«Я заметила».

Я снова закрыл глаза, но теперь почему-то получалась одна коробка, на которой я сидел. Дом, двор и человечество за стеной в просмотр не вошли.

Пришлось пока удовольствоваться крышкой. Я положил её на стол, подальше от края. Хотелось разобраться, что ещё умеют мои руки, но ломать для этого объектив было бы слишком дорогим способом познакомиться с собой.

Позвонил Михаил Белов, у которого лежала моя запасная камера. Я отдал её ещё до Тулуна и с тех пор старательно не интересовался, во сколько обойдётся возвращение к жизни.

— Марк, площадку для твоего штатива нашёл. С камерой пока жду деталь.

— Уже хорошие новости. Я сегодня переехал, на плохие денег не осталось.

— Адрес пришли. А то за техникой опять три месяца не явишься, хоть знать буду, куда счёт отправлять.

Несколько лет назад я действительно забыл у него объектив. Михаил вернул его с запиской: «Хозяина узнал не сразу». Теперь этот случай входил в стоимость каждого ремонта.

— Видел тебя в новостях, — добавил он. — Сам целый?

— В основном.

— Вот это мне обычно про камеры говорят. Потом выясняется, что внутри вода.

Я сказал, что всё обошлось. Он не стал расспрашивать, только попросил заехать за площадкой на неделе. Мы попрощались, и я отправил новый адрес. Ключи от прежней квартиры ещё лежали в кармане; пришлось достать их и отложить отдельно.

К вечеру я разобрал столько, сколько мог, и оставил остальное до завтра. Поужинал чем-то из ближайшего магазина, поставил чашку на подоконник и лёг на матрас, который ещё не успел обзавестись кроватью. День закончился коробками, тишиной и адресом, который я сам выбрал.

На следующее утро я наконец выбрался к Ульяне. Майский воздух был прохладным, но на солнце уже хотелось снять куртку. Я приехал на площадку, где Ульяна крутилась на качелях. Она была крепче и чуть выше многих сверстников, с румяными щеками и привычкой качаться так, будто от скорости зависит расписание всей недели.

Она заметила меня первой и спрыгнула с качелей.

— Папа!

Я успел только поставить сумку на землю, когда она обняла меня так крепко, что стало понятно: скучал не только я.

— Привет, моя умница. Я привёз тебе кое-что.

Я достал планшет. Экран поймал солнце и сразу загорелся.

— Для рисунков, книжек и всего остального, что ты уже умеешь делать лучше меня.

— А ты умеешь рисовать?

— Я умею держать камеру и не мешать художнику.

— Посмотрим, — сказала она, забирая подарок. — Может, научу тебя.

Мы устроились на скамейке у площадки. Она быстро освоилась с планшетом, открыла приложение для рисования и принялась объяснять, где у него что находится. Через минуту уже показывала мне набросок кота в космическом шлеме.

— Это он или она?

— Это космонавт. У него нет времени на такие вопросы.

— Понял. Не буду мешать миссии.

Ульяна рассказывала про школу, друзей и любимые уроки. Ей нравилось рисовать, читать про космос и животных. Она спорила с одноклассниками, но, по её словам, в основном потому, что те «неправильно понимают очевидное».

— Очень знакомый стиль, — заметил я.

— Это от тебя.

— Значит, наследственность работает.

Потом она заговорила о моих фотографиях. Видела их в интернете — и снимки из зоны бедствия тоже.

— Ты там помогал людям? — спросила она.

— Старался. Там было много тех, кто помогал больше меня.

— Но ты тоже.

Я не стал спорить. Она посмотрела на меня серьёзно, без обычной детской спешки.

— Мне нравится, что ты фотографируешь не только красивые места. Люди смотрят и понимают, что кому-то нужна помощь.

— Хорошо, что ты так думаешь. Иногда я сам забываю, зачем беру камеру.

Она помолчала, потом спросила:

— Ты опять скоро уедешь?

— На этот раз я дома надолго, — сказал я.

Она посмотрела на сумку у моих ног, и я отодвинул её под скамейку.

Она потянула меня к качелям.

— Давай, папа, я тебя покачаю.

Я сел, а она принялась раскачивать меня с важным видом инструктора. Ветер трепал ей волосы, она смеялась, а я старался не изображать человека, который впервые за год никуда не торопится.

Мы ещё погуляли по улице. Она показывала цветы у оград, рассказывала о любимых книгах и фильмах, спрашивала про поездки и камеры. Я отвечал, иногда шутил и всё время ловил себя на том, что хочу запомнить не только её слова, но и то, как она их говорит.

Перед расставанием Ульяна обняла меня снова.

— В следующий раз без подарка, ладно? — сказала она.

— Планшет не понравился?

— Понравился. Просто ты потом опять занят.

Я взял у неё пустую коробку от планшета.

— В воскресенье приеду.

— Ты уже говорил про музей.

Я открыл календарь при ней и зачеркнул утреннее окно для заказа.

— В воскресенье. Музей выберешь сама.

Вечером клиент попросил поставить съёмку на воскресенье. Я предложил понедельник.

На следующий день я вынес остатки картона. Во дворе пахло сиренью и бензином: у соседнего подъезда кто-то безуспешно заводил машину.

Я тащил коробки к контейнерам, когда услышал металлический лязг и сдавленное ругательство. У соседнего подъезда стояла серебристая машина, капот был поднят. Мужчина лет тридцати пяти возился с двигателем: то нагибался, то стучал ключом по какой-то детали. В салоне сидела женщина и девочка.

Женщина — знакомая усталость: волосы собраны кое-как, на лице тень напряжения. Девочка — худенькая, бледная, лет девяти. Она сидела на заднем сиденье и прижимала к груди куклу. Игрушка была видавшей виды, но девочка держала её так, будто это был самый ценный предмет на свете.

Я поставил коробки у контейнера и, проходя мимо, бросил:

— Серьёзная поломка?

Мужчина выпрямился, вытер лоб тыльной стороной руки.

— Да чтоб её… Не заводится, падла. Вчера ехала, а сегодня — тишина. Аккумулятор нормальный, бензин есть. Электроника, наверное.

Я кивнул. В этом «наверное» звучала безнадёжность всех владельцев современных машин.

«Марк, — подала голос Ксю. — Я могу просканировать систему. У машины электронный блок управления старого образца, прошивка сбита. Ошибка в контроллере подачи топлива. Хочешь, дам тебе схему?»

— Что там? — пробормотал я губами, делая вид, что осматриваю двор.

«Нужен контакт с блоком. Ошибка управления, сам двигатель исправен».

— Попробую сбросить ошибку, — сказал я мужчине. — Можно?

— А умеешь?

— С подсказкой.

Он посмотрел на мой телефон.

— Ну давай.

Я подошёл, заглянул внутрь. Ксю тихо подсветила мне взглядом нужный кабель — тонкий пучок, ведущий к диагностическому разъёму. Я протянул руку, будто просто проверяю проводку, и в тот момент импульс из интерфейса прошёл по пальцам.

Внутри что-то щёлкнуло, будто на долю секунды заговорила невидимая сеть. Я почувствовал лёгкую вибрацию в костях руки — эффект, знакомый только мне и Ксю.

«Перепрошивка завершена. Контроллер активирован. Скажи ему попробовать завести».

Я отдёрнул руку и сделал вид, что просто проверил контакт.

— Попробуй ещё раз, — сказал я.

Мужчина вздохнул, опустился за руль. Повернул ключ.

Мотор загудел с первого рывка. Ровно, уверенно, как будто ничего и не было.

— Да ну! — Он выскочил из-за руля, хлопнул дверцей. — Ты как это сделал?

Я пожал плечами.

— Провода пошевелил. Может, контакт отходил.

Он уставился на меня с уважением и лёгкой подозрительностью.

— Ну ты даёшь. Я уже думал эвакуатор вызывать… Спасибо.

Женщина в салоне улыбнулась и махнула рукой. Девочка тоже улыбнулась — тихо, сдержанно, но так, что это было заметнее всех слов.

Я вытер ладони о джинсы и представился:

— Марк. Недавно въехал, так что мы соседи.

— Саша. — Он крепко пожал руку. — Это жена Лена. А это Аня. — Он кивнул на девочку.

— Добро пожаловать в дом, — сказала Лена. В её голосе прозвучала усталость, но и лёгкое облегчение — как будто сама машина отняла у неё последние силы, а теперь они вернулись.

Аня просто смотрела на меня и прижимала куклу. В её взгляде было что-то внимательное, слишком серьёзное для ребёнка.

Я кивнул.

— Ну, раз теперь заводится, значит, доедете куда надо.

— Да уж, — рассмеялся Саша. — Ещё раз спасибо, Марк. Век помнить буду.

Вечером я вышел за продуктами.

Возле подъезда, под молодым каштаном, сидела девочка. Та самая, которую я мельком видел утром — когда помогал её отцу с машиной. Тогда я не заметил ничего особенного: просто ребёнок, немного бледный, с большими глазами и куклой в руках. Сейчас она сидела всё так же, кукла лежала на коленях, а волосы — светлые, тонкие — переливались в лучах вечернего солнца.

— Привет, — сказал я, подходя ближе. — Ты Аня, да?

Девочка подняла глаза, кивнула.

— А вы — наш новый сосед, — сказала она, как будто это уже само собой разумеется.

— Угадала. Только заселился.

Она чуть улыбнулась, скосив взгляд на свою куклу.

— Тут все тихие. Только мальчики с пятого кидаются семечками. А вы не кидаетесь?

— Только в экстренных случаях, — ответил я серьёзно.

Она хихикнула, и это короткое, лёгкое хихиканье почему-то сразу развеяло всё напряжение дня.

Из подъезда донёсся голос Лены:

— Аня, мы сейчас быстро поднимемся, потом пойдём гулять.

— Хорошо! — отозвалась девочка и повернулась ко мне. — Мама скоро спустится.

Рядом с лавочкой стояло её кресло-коляска; Аня сидела, прижав куклу к коленям, и распутывала ей волосы. Я уже собирался идти дальше, когда заметил, как она разглядывает мои ладони.

— А у вас руки светятся.

Я вздрогнул.

— Что?

— Вон. — Она ткнула пальцем. — Как будто внутри что-то блестит.

Я посмотрел на ладони. Ничего. Может, солнце отражалось в стекле подъезда.

— Наверное, показалось.

Она пожала плечами:

— Может быть.

Лена спустилась с кофтой в руках. Аня попросила подождать и ещё раз посмотрела на мои пальцы.

— Сейчас уже нет, — сказала она.

Мать накинула ей кофту на плечи и помогла пересесть в коляску. Я придержал колесо, чтобы кресло не откатилось.

— Вы далеко? — спросил я.

— До площадки. У неё там подруга.

Аня уже махала кому-то за оградой. На меня больше не смотрела.

Я дошёл до магазина, взял корзину и только у полки с хлебом спросил:

— Ксю, она правда что-то видела?

«Не знаю».

— А помочь ей мы можем?

Вместо ответа перед глазами на миг возникла серая полоса. Потом исчезла.

«Не здесь, Марк. Сначала выйди из магазина».

Глава 5

Без ответа

На улице Ксю долго молчала. Я стоял с пакетом у ограды магазина и ждал, пока рядом перестанут разгружать ящики.

«Я могу попробовать усилить сохранившиеся нервные связи. Но это другое воздействие. Не такое, как на твоё плечо».

— Ты человека с того света вытащила. А здесь сомневаешься?

«У него остановилось сердце. Нам удалось восстановить его работу, пока изменения не стали необратимыми. Но причину остановки мы не устранили».

— Он же очнулся.

«Да. А потом его забрали врачи. Я не знаю, что было дальше. Возможно, он поправится. Возможно, сердце снова остановилось уже в больнице. Мы дали ему шанс, Марк. Мы его не вылечили».

За оградой с грохотом поставили пустой ящик. Я подождал, пока рабочий вернётся к машине.

— А здесь?

«Здесь нужно изменить то, как работают повреждённые нервные связи. Одного запуска недостаточно. Я не знаю, сколько ресурса потребуется».

— У неё?

«У нас. И я не могу обещать результат для неё».

Через ограду было видно площадку. Лена поставила коляску возле скамейки, Аня показывала другой девочке куклу. Я некоторое время смотрел на них, потом пошёл домой.

В тот вечер ничего Лене не сказал.

На следующий день я вышел за хлебом и почти сразу понял, что зря взял фотоаппарат. Свет был плоский, двор — обычный, а желание делать вид, будто я вышел работать, закончилось у подъезда.

Аня сидела возле скамейки и пыталась завязать кукле пояс. Кукла была в платье из какого-то особенно скользкого материала: лента уползала из пальцев, и Аня каждый раз начинала заново.

— Подержите, — сказала она, когда я подошёл.

Я взял куклу за талию.

— Так?

— Вы ей волосы зажали.

— Извини. У меня с клиентами такое редко.

Она освободила кукольные волосы, расправила их по спине и снова взялась за пояс.

Лена стояла у подъезда с двумя пакетами. Увидев меня, подошла.

— Марк, вы не очень спешите? Я продукты занесу. С ней минут десять побудете?

— Побуду.

— Мам, мы заняты, — сказала Аня.

— Вижу.

Лена поправила сползшую с плеча Ани кофту, подняла пакеты и ушла в подъезд.

Мы завязали пояс. Точнее, Аня завязала, а я получил несколько замечаний по поводу того, как следует держать человека, даже если он пластмассовый.

Потом куклу усадили рядом со мной на скамейку.

— Смотрите, чтобы не упала.

— Это я умею. Сидеть и смотреть — практически профессия.

Аня проверила, надёжно ли сидит кукла, и наклонилась к правой ноге. Носок туфли съехал с подножки. Она потянулась поправить его, но не достала и выпрямилась.

— Помочь?

— Пятку надо назад. Только медленно.

Я присел перед коляской. Поддержал её ногу, осторожно поставил туфлю ровнее. Аня держалась за подлокотник, ожидая, когда я закончу.

— Так хорошо?

— Да.

Я всё ещё придерживал её голень. Под ладонью чувствовалось напряжение, слишком сильное для ноги, которая просто стояла на опоре.

— Она иногда сама так делает, — объяснила Аня.

— Нога?

— Угу. Я ей говорю нормально стоять, а она вот.

Аня показала рукой, как подворачивается ступня. В ту же секунду я ощутил это движение у себя, хотя обе мои ноги стояли спокойно.

Я посмотрел вниз. Моя ступня была в ботинке, упиралась в асфальт. А другая, маленькая, оставалась под ладонью, и всё же я чувствовал её изнутри. Натянутую мышцу, повёрнутый сустав, попытку движения, которая будто застревала по дороге и возвращалась совсем не туда.

Это напоминало чердак в Тулуне: сначала необъяснимое знание чужого пространства, потом уверенность, что оно действительно существует. Только сейчас внутри этого пространства было больно и тесно.

— Так? — спросила Аня и попробовала поставить туфлю ровнее.

Я почувствовал её усилие раньше, чем увидел движение.

— Подожди.

Под рёбрами потеплело. Я вспомнил человека на обочине и голос Ксю: тогда она вела меня, здесь я был один. Надо было отпустить ногу Ани. Вместо этого я задержал ладонь и попробовал ослабить судорогу, как ослабляют собственную затёкшую мышцу. Лишь почувствовав ответ, я испугался и попытался остановиться.

«Марк. Воздействие началось».

Я хотел убрать руку, но нога Ани коротко дрогнула, и ощущение потянуло меня за собой.

«Пока сохрани контакт. Я сопровождаю».

— У вас рука горячая.

— Неприятно?

Она помотала головой.

— Щекотно. Внутри.

Она потянулась ко мне, и я положил вторую ладонь поверх её руки. Пространство под пальцами стало глубже. От ноги уходило вверх что-то сбившееся; я не видел устройства, но чувствовал разницу между попыткой Ани пошевелиться и тем, что происходило в ответ.

На мгновение эта разница исчезла.

Пальцы в туфле шевельнулись. Я почувствовал каждый.

— Ой, — сказала Аня.

Жар прошёл по плечам, рубашка прилипла к спине. Я попытался сделать меньше того, что делал, и обнаружил, что не знаю как. Умение чувствовать чужую ногу ничего не объясняло про то, как остановить поток, который уже шёл через меня.

«Не сопротивляйся мышцами. Я ограничиваю поток».

На краю зрения что-то проступило. Не картинка и не отметка интерфейса — контур, в котором на мгновение угадывалось чьё-то присутствие, будто человек наклонился ко мне слишком близко и сразу отстранился. Контур дёрнулся, распался и снова собрался.

Раньше она никогда так не появлялась.

«Что происходит?»

«Коррекция передачи сигналов. Есть ответ».

— Марк, а вы чего?

Аня смотрела уже на меня.

— Жарко стало.

— Тут тень.

— Значит, возраст.

Она улыбнулась, но неуверенно.

Я хотел улыбнуться в ответ. Кажется, получилось.

Нога под моей ладонью дрогнула. Коротко, сильно. Я едва удержался, чтобы не отдёрнуть руку.

Аня испугалась больше меня.

— Ой.

«Контакт сохранить».

— Больно? — спросил я.

— Нет. Она как будто… — Аня нахмурилась, подбирая слово. — Как будто просыпается.

Во рту стало сухо. Я сглотнул и обнаружил, что от этого ничего не изменилось.

Под ладонями я чувствовал то напряжённую мышцу, то только жар. Разобрать отдельные движения больше не получалось.

«Ксю?»

«Продолжаю».

Ответ пришёл с задержкой.

В висках стукнуло. Площадка на мгновение отдалилась, будто я посмотрел на неё через перевёрнутый бинокль. Исчезли отдельные звуки: качели ещё скрипели, а голоса возле песочницы уже слились в ровный гул.

Я переставил колено. Только тогда понял, что давно стою им на мелком камне.

Аня разжала пальцы.

До этого её рука лежала под моей напряжённо, с чуть согнутой кистью. Теперь пальцы распрямились, потом снова согнулись. Она посмотрела на них и повторила движение.

Медленно. Внимательно.

— Смотрите.

Я видел.

Она ещё раз раскрыла ладонь и коснулась большим пальцем мизинца. Не сразу, со второй попытки.

— У меня обычно не так.

В горле что-то сжалось.

«Ксю, получается?»

Несколько мгновений ответа не было.

«Есть изменения. Оценка…»

Фраза оборвалась.

Лицо на краю зрения пропало. Следом начало распадаться ощущение руки Ани: я ещё чувствовал пальцы, но уже не понимал, где заканчивается её усилие и начинается моё.

Теперь жар сменился холодом. Под рубашкой всё ещё был пот, а руки будто держали что-то ледяное.

Я попытался вдохнуть глубже.

Не хватило.

Аня сжала мою руку.

— Вам плохо?

— Сейчас пройдёт.

Я сказал это для неё. Для себя у меня никакого ответа не было.

«Ксю. Я не удержу.»

«Снижаю нагрузку».

Перед глазами потемнело, потом отпустило. Я увидел лицо Ани совсем близко: она подалась вперёд, стараясь заглянуть мне в глаза.

— Не наклоняйся, — попросил я. — Сиди.

«Осталось…»

Снова тишина.

Меня вдруг охватил страх — запоздалый, ясный. Не тот, что заставляет дёрнуться, а тот, от которого всё внутри становится холодным.

Я начал то, чего не умел заканчивать.

У подъезда хлопнула дверь.

Лена возвращалась.

Я хотел повернуть голову, позвать её, но в этот момент тепло под рёбрами сжалось в болезненный узел. Прошло через руки последним тяжёлым толчком.

Аня резко вдохнула.

«Контакт…»

Слово прозвучало искажённо, будто Ксю говорила через сломанный динамик.

Я убрал ладони.

Оборвалось последнее ощущение связи. Перед глазами остались скамейка, коляска и чужая рука, которую я больше не чувствовал изнутри.

Кто-то произнёс моё имя. Кажется, Аня.

Я ещё успел опереться о край скамейки. Очень обрадовался, что нашёл его рукой.

Потом край куда-то делся.

Первым вернулся звук воды.

Пластиковая бутылка хрустела у самого уха. Кто-то откручивал крышку, никак не попадая пальцами в резьбу.

— Марк. Вы меня слышите?

Я открыл глаза.

Надо мной склонилась Лена. За её плечом было небо и верхушка берёзы. Листья почему-то двигались слишком быстро.

— Не вставайте.

Естественно, я сразу попытался сесть.

Мир качнулся, и Лена придержала меня за плечо.

— Я же сказала.

Я лежал возле скамейки. Под головой был сложенный пакет. Фотоаппарат упирался в бок.

Первой мыслью было проверить объектив.

Видимо, некоторые части мозга отключаются последними.

— Аня?

— Здесь. Всё хорошо с ней.

Я повернул голову.

Она сидела в коляске, прижимая к себе куклу. Лицо было испуганное.

— Вы упали, — сказала она.

— Заметил.

Голос оказался хриплым и каким-то чужим.

Лена протянула воду, помогла приподняться. Я сделал маленький глоток. Пластик стучал о зубы.

«Ксю.»

Ничего.

— Скорую вызвать? — спросила Лена.

— Подождите минуту.

— Какую минуту? Вы сознание потеряли.

— Сейчас. Пожалуйста.

Я попытался понять, что болит. Получалось плохо: отдельного места не было. Всё тело ощущалось так, словно меня долго несли, держась за разные его части.

Я посмотрел на Аню.

Она переставила куклу с одного колена на другое. Затем осторожно потянула носок правой туфли на себя.

Совсем немного.

Замерла, прислушиваясь.

Лена этого не увидела. Она смотрела на меня.

— Вы сегодня ели?

Я попробовал вспомнить.

— У меня есть подозрение, что собирался.

— Понятно.

Она сказала это с таким облегчением, будто наконец нашлась причина, с которой можно что-то сделать.

Лена достала телефон и позвонила мужу. Коротко объяснила, что я упал, что уже пришёл в себя, что нужна помощь.

Аня молчала. Только следила за мной и время от времени шевелила ступнёй.

Я хотел спросить, что она чувствует. Очень хотел.

Но не мог даже нормально повернуться.

Лена помогла мне пересесть на скамейку. Я сидел, упираясь локтями в колени, и смотрел на собственные ладони.

Обычные руки. Полоса грязи у запястья. Ноготь на большом пальце давно пора подстричь.

Подошёл отец Ани. Присел рядом, спросил, как я себя чувствую, и, выслушав мой ответ, посмотрел на Лену.

— Я его провожу.

Мы поднялись не с первой попытки.

Аня проводила меня взглядом.

— Вы потом придёте?

— Приду.

— Только не падайте больше.

— Постараюсь разнообразить программу.

Она не улыбнулась.

У подъезда я оглянулся. Лена застёгивала на ней кофту, что-то говорила. Аня слушала, опустив голову, и под тканью платья медленно двигалось её колено.

Дома я лёг поверх покрывала и, кажется, уснул ещё до того, как убрал ноги с пола.

Проснулся от звонка.

За окном стало темнее. Комната была та же, но какое-то время я не узнавал расположение вещей. Смотрел на стул и не понимал, почему на нём висит моя рубашка.

Телефон лежал под боком.

Лена.

— Марк, вы можете к нам прийти?

Я сел.

— Что случилось?

Она не сразу ответила. Я слышал дыхание и голоса в комнате.

— Вы придите, пожалуйста.

Сон исчез мгновенно.

— Ей плохо?

— Нет. Я… Нет. Не плохо.

Я поднялся, придерживаясь за край стола.

В коридоре пришлось остановиться. В ногах не было силы, сердце колотилось от нескольких шагов. Я постоял, пока перестало темнеть в глазах, и вышел.

Дверь мне открыл отец Ани.

— Проходите.

Он смотрел странно. Хотел что-то спросить, но вместо этого посторонился.

Аня сидела на краю дивана. На полу перед ней лежал коврик, рядом стояла коляска. Лена устроилась на корточках и держала её за руки.

При виде меня Аня выпрямилась.

— Вот. Я говорила.

Я остановился у двери.

— Что говорила?

— Что это после вас.

Лена медленно повернула голову.

В комнате было очень тихо.

— Я хотела пересадить её, — сказала она. — Как обычно. А она сама упёрлась ногами.

Отец Ани подошёл к дочери, встал сбоку.

— Она и раньше могла опираться, — продолжила Лена. — Если правильно поставить, удержать. Но сейчас…

Она замолчала.

Аня смотрела на меня с нетерпением человека, которому наконец разрешили показать что-то важное.

— Смотрите.

Лена сразу обернулась:

— Подожди.

— Мам, держи.

Отец подхватил её под мышки. Лена осталась перед ней, не выпуская рук.

Аня наклонилась вперёд.

Это не было лёгким движением. Лицо напряглось, ступни встали неровно. На секунду мне показалось, что сейчас всё закончится так, как заканчивалось много раз до этого: взрослые поднимут, удержат, осторожно вернут на место.

Но Аня выпрямила ноги.

Не до конца. Колени дрожали, отец продолжал поддерживать её. И всё же она стояла выше, чем мгновение назад, и сама это поняла.

Посмотрела вниз.

Потом на мать.

— Не отпускай.

— Я держу.

Лена сказала это тихо, почти спокойно. Только пальцы у неё побелели.

Аня сдвинула ногу.

Туфля зацепилась за край коврика. Отец быстро поправил его носком, освобождая место.

Ещё одно движение.

Короткий, неловкий шаг.

Аня качнулась вперёд, и Лена приняла её на себя. Отец помог развернуть и посадить обратно на диван.

Всё заняло несколько секунд.

Я продолжал стоять у двери, держась за косяк.

Аня рассматривала свои колени. Провела по ним ладонями, словно проверяя, на месте ли они.

— Я сама начала, — сказала она.

— Да, — ответила Лена.

— Ты меня не тянула.

— Нет.

Лена прижала её к себе. Аня сначала позволила, потом попыталась высвободиться.

— Мам, я ещё хочу.

— Потом. Отдохнём сначала.

Отец отвернулся к окну. Сделал два шага, остановился и вернулся.

Я поймал себя на том, что жду голоса Ксю. Короткого объяснения. Подтверждения, что мы видим именно то, что кажется. Хоть какого-нибудь ответа.

Но у меня были только Аня на диване и собственные колени, которые едва меня держали.

— Что вы с ней делали? — спросила Лена.

Без обвинения. Пока просто вопрос.

Я посмотрел на Аню.

— Попытался помочь.

— Как?

— Я не сумею нормально объяснить.

Лена долго смотрела на меня.

— Это может пройти?

Я не ответил сразу.

Мне хотелось сказать «нет». Хотелось, чтобы существовало хотя бы одно слово, которым можно удержать всё, что сейчас произошло.

— Не знаю.

Она опустила глаза.

— А хуже ей не станет?

— Я не знаю, Лена.

Впервые за вечер она выглядела сердитой.

— Вы должны были мне сказать.

Я кивнул.

Оправдания не находились. Можно было рассказать, что я ничего не планировал, что всё началось за несколько секунд, что я и сам испугался. Но это ничего не меняло: она оставила со мной ребёнка и ушла заносить продукты.

Аня потянула мать за рукав.

— Мам. Но получилось же.

Лена провела ладонью по её волосам.

— Я вижу.

Потом посмотрела на мужа.

— Завтра к врачу. Я уже написала, нас примут утром.

Он кивнул.

— И сегодня больше не пробуем, — добавила она.

Аня открыла рот, собираясь возразить, но посмотрела на мать и передумала.

Я попросил воды.

Только после этого они заметили, что я всё ещё стою у двери. Отец Ани придвинул стул. Я сел и несколько минут держал стакан обеими руками, пока они обсуждали, во сколько выезжать и какие документы взять.

Обычный разговор. Сумка. Старые заключения. Телефон врача. Кто отпросится с работы.

Аня слушала вполуха. Подтянула к себе куклу, поправила ей платье и усадила рядом. Потом осторожно, украдкой пошевелила ступнёй.

На этот раз Лена заметила.

Ничего не сказала. Только накрыла её колено ладонью.

Домой меня снова проводил отец Ани.

У двери задержался.

— Она давно так не…

Он не закончил. Потёр ладонью лицо.

— Спасибо.

Я хотел попросить его не благодарить раньше времени. Но он уже пожал мне плечо и пошёл обратно, торопясь, будто боялся пропустить ещё что-нибудь.

В квартире я не стал включать верхний свет. Добрался до кухни, сел за стол.

— Ксю.

Произнёс вслух. Негромко, чтобы не услышали за стеной.

Подождал.

— Она сделала шаг.

Холодильник включился с коротким гудением. Где-то наверху передвинули стул.

Я положил ладони на стол и посмотрел на них.

— Я не знаю, что теперь делать.

Никто не ответил.

* * *

Утром я долго не открывал глаза. Ждал, что Ксю заговорит первой.

На кухне нашлись хлеб и сыр. Я сделал бутерброд, выпил воды и вышел узнать, как Аня провела ночь.

Во дворе жизнь уже бурлила. Майский воздух пах сиренью, асфальт прогрелся, дети катались на велосипедах, кто-то бегал с мячом, кто-то кричал с балконов. У подъезда Аня делала несколько осторожных шагов. Рядом шли Лена и Саша, готовые подхватить её, если она пошатнётся; у лавочки стояло кресло-коляска. За ними наблюдали ещё несколько родственников. Это было похоже не на праздник, а на осторожную проверку: повторится ли вчерашнее. В движениях Лены смешались радость и тревога; каждый шаг дочери она будто проверяла заново.

Лена заметила меня и кивнула. Я подошёл. Саша поздоровался, но от дочери не отошёл.

— Доброе утро. Как ты?

— Ноги чувствую, — сказала она. — Только быстро устаю.

— Это уже немало, — ответил я и тут же поправился: — Но пусть сначала врач скажет, что это значит.

Саша кивнул: после короткой прогулки они собирались показать Аню врачу.

Я остался рядом, но не лез с вопросами. Смешно — неловко. Я был частью их радости, но всё равно немного чужим.

Я включил переделанную камеру. Мысленная команда не сработала; произнесённая вслух передвинула автофокус. Сделал пробный кадр, проверил встроенную обработку. Локальный блок работал, как и обещала Ксю. Я пересмотрел снимок и сам разрешил отправку.

И я побрёл в город за новыми кадрами. Снимал всё подряд: «Асфальт после дождя», «Сирень у забора», «Тень от качелей». Называл кадры вслух, комментировал угол тени, свет, движение листьев. Смешно, немного безумно, но это помогало ощущать мир живым.

В парке я выключил камеру и просто пошёл по дорожке.

Старушку я заметил не сразу. Она сидела на скамейке сбоку от дорожки, почти в тени, в светлом платке, с сеткой у ног. Ничего примечательного. Таких в парке десятки. Но когда я поравнялся с ней, поймал её взгляд. Он был не цепкий, не настойчивый, просто слишком точный. Как будто она смотрела не на меня, а в меня, и при этом не придавала этому никакого значения.

Я сделал ещё пару шагов, уже почти прошёл мимо, когда услышал:

— Тяжело тебе без связи?

Я остановился не сразу. Сначала сделал шаг по инерции, потом ещё один, и только потом до меня дошло, что вопрос адресован мне.

— Простите? — Я обернулся.

Старушка смотрела спокойно, без интереса, будто спросила дорогу.

— Без какой связи? — уточнил я.

Она чуть наклонила голову, словно прислушиваясь к собственным словам.

— Голос пропал? Или только изображение?

Мир на секунду стал плоским. Как фотография без глубины. Внутри что-то резко сжалось, неприятно, холодно. Я почувствовал, как по спине прошёлся короткий озноб, совершенно не связанный с погодой.

— Что? — сказал я слишком резко. — Какой голос? О чём вы вообще говорите?

Она опустила взгляд, поправила рукав и взялась за сетку.

— Простите. Не моё дело.

— Подождите. Вы откуда знаете?

Я шагнул к ней слишком быстро. Она отступила.

— Не кричи, я слышу. Ты точно как он. Всё бы вам спешить и кричать.

Пришлось отойти. Женщина покачала головой, поднялась, и я пошёл рядом, боясь снова её спугнуть.

— Вы знали кого-то такого, как я?

Она остановилась. Впервые посмотрела мне прямо в лицо.

— Знала. Поэтому и заговорила. И уже пожалела — ты сейчас от меня чуда потребуешь.

— Мне бы понять, что случилось.

— Всех сразу спасал?

Я отвёл глаза. Она поправила сетку в руке, но больше ничего не спросила.

Мы дошли до развилки. Там, где одна дорожка уходит к выходу, а другая — вглубь парка. Старушка остановилась.

— Ну, бывай, — сказала она и кивнула, собираясь повернуть.

Я почувствовал разочарование. Почти злость. Как будто меня подвели к краю, а потом просто развернули обратно.

Она уже сделала шаг, когда вдруг сказала, не оборачиваясь, будто между прочим:

— После перегрузки такое бывало.

— Что бывало? — спросил я.

Она обернулась на секунду. Взгляд был спокойный, даже усталый.

— Связь пропадала. Человеку помощь нужна, а он всё ходит и проверяет, не заработало ли снова.

И сразу после этого отвернулась и пошла своей дорогой, медленно, чуть шаркая, растворяясь среди деревьев и людей, как будто ничего особенного не произошло.

Я смотрел ей вслед. Она могла угадать, могла принять меня за кого-то другого. Но спросила именно о том, чего я никому не рассказывал. Теперь нужно было понять, откуда она это взяла.

Я запомнил её лицо, светлый платок и дорожку, по которой она ушла. Завтра вернусь.

Глава 6

Своими руками

Утро встретило меня солнцем во всё окно.

В новой квартире оно оказалось удивительно бесцеремонным: перебралось через подоконник, заняло половину комнаты и добралось до подушки. Я повернулся на другой бок, но там тоже было светло. Судя по всему, панорамные окна сдавались в аренду вместе с обязательным участием в жизни города.

На кухне я поставил воду и открыл сообщение от заказчицы. Мы договорились о съёмке ещё накануне, уже после моего возвращения из парка. Новый жилой комплекс, готовый корпус на действующей стройке. Нужны фасады, двор, входные группы, лобби, детали отделки. Отдельно — коммерческие помещения первого этажа и стенд с планировками. На общих кадрах просили оставить немного пространства сверху: дизайнер собирался ставить туда заголовки.

«И желательно, чтобы стройка не очень бросалась в глаза».

Я посмотрел на последнюю строчку и налил кофе.

— Конечно. Сейчас снимем строящийся дом так, чтобы никто ничего не заподозрил.

На экране было ещё голосовое сообщение. Девушка объясняла, с какой стороны входить, кому позвонить у шлагбаума и где взять каску. В конце добавила, что после обеда в лобби привезут мебель, поэтому лучше успеть до грузчиков.

Я допил кофе, оделся и собрал технику. Камера, объектив, запасная карта, салфетка — всё легло в свои отделения. Кофр устроился за спиной. Перед выходом я прихватил ключи и телефон.

* * *

По дороге я заехал к Михаилу за площадкой для штатива. Его мастерская занимала две комнаты на первом этаже старого дома. На двери висело расписание, которому он следовал приблизительно: если внутри горел свет, можно было постучать и после закрытия.

Михаил сидел у окна, склонившись над объективом. Ему было около семидесяти, но двигался он быстро, без привычки сначала подготовиться к каждому движению. Очки на носу увеличивали глаза; ещё одни лежали рядом с локтем, третьи нашлись у него на голове, когда он поднялся меня встретить.

— Ну, показывай, — сказал он.

— Площадку?

— Себя. В телевизоре тебя всё время кто-нибудь загораживал.

Я развёл руками. Он посмотрел, удовлетворился и достал из ящика небольшой пакет.

— Резьбу проверил, держать будет. Ставить умеешь или инструкцию нарисовать?

— Я всё-таки фотограф.

— Поэтому и спрашиваю. Сантехники мне штативы пока не ломали.

На подоконнике стояли чайник и две чашки. Михаил кивнул на свободный стул, но я показал время: ждали на стройке. Он всё равно отодвинул с края стола раскрытую коробку, чтобы я мог поставить кофр.

Рядом лежал объектив с зелёной бумажкой на крышке. Я машинально подвинул его, освобождая место, и задержал пальцы на корпусе.

Внутри что-то расходилось.

Не двигалось и не скрипело. Я чувствовал узкую щель там, где поверхность должна была продолжаться. Остальное устройство оставалось смутным, зато этот разрыв ощущался так отчётливо, словно я провёл языком по треснувшему зубу.

— Здесь кольцо лопнуло, — сказал я.

Михаил поднял глаза.

— Снаружи целое.

— Внутри. Под этим местом.

Я показал пальцем и тут же пожалел. Объектив был чужой, диагноз возник из ничего, а рядом сидел человек, который зарабатывал на жизнь тем, что не ставил диагнозы из ничего.

— Он у тебя стучал? — спросил Михаил.

— Нет. Я просто…

Договорить не получилось. Он протянул руку.

— Дай.

Несколько минут я смотрел, как он работает. Сначала хотел уйти: на стройке ждали, а моя проверка могла закончиться заслуженным советом не хватать вещи со стола. Потом Михаил снял наружную деталь, повернул объектив к лампе и замер.

— Вот ведь.

Он показал мне трещину. Короткую, почти незаметную, у самого крепления.

— Откуда ты знал?

Я посмотрел на собственные пальцы.

— Почувствовал, когда взял.

— Рукой?

— Угу.

Михаил провёл большим пальцем по целому корпусу, лежавшему рядом, потом ещё раз посмотрел на меня. Обычно на этом месте у него уже находилась какая-нибудь неприятная шутка. Сейчас он молчал.

— Повезло, — сказал я.

— Повезло бы, если б хозяин его не уронил.

Он положил деталь на салфетку. Я убрал кофр со стола и постарался больше ни к чему не прикасаться.

Пока я убирал пакет, у него зазвонил телефон. Он ответил, продолжая искать квитанцию.

— Да, позавтракал. Нет, чай не считаю… Лида, я приеду в воскресенье. В субботу человек за камерой… Хорошо, до пяти.

Он положил телефон и посмотрел на меня.

— Дочь считает, что я здесь поселился.

— А ты?

— У меня дома кровать удобнее.

Над его плечом стояла фотография в тонкой деревянной рамке. Несколько мужчин возле фургона, горы на заднем плане. Молодого Михаила я узнал по узкому лицу и чуть поднятой брови: с таким выражением он обычно слушал рассказы о технике, которая сломалась сама.

— Это где?

— В экспедиции. Давно.

— Ты там серьёзный.

Он оглянулся на снимок.

— Там я ещё думал, что всё умею.

Квитанция нашлась под второй парой очков. Я спросил про камеру. Михаил сказал, что деталь обещали прислать к концу недели; когда проверит аппарат, позвонит. На улице я ещё раз посмотрел на часы и прибавил шагу. До стройки оставалось успеть без приключений.

На строительной площадке меня встретили шлагбаумом, журналом и охранником, который произнёс слово «фотограф» так, будто эта профессия была известна ему по ориентировкам.

— Куда именно?

Я назвал корпус и фамилию заказчицы.

Он полистал журнал, сверился с телефоном и кивнул в сторону бытовки.

— Каску возьмёте там. За ленту не ходить. Где работают, не мешать.

Из бытовки я вышел в белой каске. У корпуса меня встретил мужчина с рацией и провёл через двор, по дороге показывая, где уже можно снимать, а где ещё лучше верить обещаниям.

— Лобби готово, вход готов. Во дворе вот эту сторону берите. Там ещё плитку перекладывают.

— Её неправильно положили?

— Её правильно согласовали. Потом иначе согласовали.

— Знакомый технологический процесс.

Он усмехнулся и открыл дверь.

Внутри пахло штукатуркой, деревом и чем-то клеевым. На полу лежала защитная плёнка. Рабочий протирал стекло у входа; увидев камеру, отошёл вместе с ведром.

Я начал с общих планов. У лобби был высокий потолок, светлая стена с деревянными вставками и стойка, за которой пока никто не сидел. Всё выглядело так, будто жильцам здесь полагалось быть спокойными, состоятельными и ни в коем случае не заносить грязь с улицы.

Я выбрал точку у входа, поднял камеру. В кадр попал удлинитель. Сместился — теперь отражалось ведро. Ещё полшага, чуть другое фокусное, и помещение наконец согласилось выглядеть дороже процесса собственного строительства.

Работа пошла. Общий план, детали дерева, светильники, двери лифта. Для вертикального кадра я оставил сверху место под заголовок. Потом снял вход изнутри, чтобы через стекло читался двор.

Ксю однажды говорила, что я вижу кадр раньше, чем успеваю объяснить, почему он работает. Сейчас объяснять было некому, и руки просто делали своё. Я находил угол, ждал, пока человек выйдет из отражения, нажимал на спуск и двигался дальше.

В коммерческой части первого этажа стояли рекламные стенды. За стеклянной перегородкой тянулось пустое помещение с голыми коммуникациями под потолком. Судя по картинкам, здесь скоро должны были появиться кофейня, пекарня и люди, которые улыбаются, выбирая круассан.

На стенде рядом с планом была указана общая площадь помещений: 1 248 квадратных метров. Чуть ниже — цена: от 184 500 рублей за метр.

Пока я выстраивал кадр, в голове возникло число.

Двести тридцать миллионов двести пятьдесят шесть тысяч.

Я даже не сразу понял, откуда оно взялось. Просто посмотрел на площадь, на цену — и получил стоимость всей этой пустоты с трубами.

Опустил камеру.

Тысяча двести сорок восемь. Сто восемьдесят четыре пятьсот.

Никаких промежуточных действий я не помнил. Не раскладывал числа, не отбрасывал нули, не шевелил губами. Ответ уже был.

Я достал телефон и открыл калькулятор.

230 256 000.

Некоторое время смотрел на экран.

У меня иногда получалось быстро считать. Когда очень надо. Когда числа удобные. Когда никто не стоял над душой и не спрашивал, ну что там.

Но сейчас я вообще не собирался считать.

— Что-то не так? — спросил мужчина с рацией.

— Да нет. Посчитал, сколько тут денег.

Он посмотрел на стенд.

— Ну и сколько?

— Если всё по нижней цене — двести тридцать миллионов с небольшим.

— Это ещё отделка отдельно.

— Тогда я без отделки. И без помещения.

Он хмыкнул и ответил на вызов по рации. Я убрал телефон.

Мне очень захотелось спросить Ксю, что это было. Настолько, что я успел мысленно произнести её имя прежде, чем вспомнил.

В ответ кто-то за стеной включил перфоратор.

Объяснение, конечно, исчерпывающее.

Я снял стенд, планировку, общий вид помещения и вернулся к фасадам. Свет за это время переместился на нужную сторону корпуса. С улицы дом выглядел лучше: стекло отражало небо, а незаконченная часть двора пряталась за ограждением.

Оставались несколько наружных ракурсов.

Я вышел за шлагбаум, отошёл по тротуару и развернулся к зданию. Через дорогу стояли магазин и ряд припаркованных машин. Вдоль фасада тянулась полоса тени — можно было поставить дом между светом и тёмным передним планом.

Я поднял камеру.

На краю поля зрения белый фургон вошёл в поворот и вдруг пошёл боком.

Шины завизжали.

Я довернул объектив и нажал на спуск.

Дальше всё уложилось в короткую серию. Фургон скользнул поперёк дороги. Тёмная легковушка дёрнулась в сторону, но уйти не успела. Удар пришёлся в её переднюю боковую часть. Что-то блеснуло, посыпалось на асфальт; легковую развернуло, фургон остановился наискось, перегородив полосу.

Я отпустил кнопку.

Из-под смятого капота легковушки потянулось белёсое облачко. Ещё через мгновение оно стало гуще.

Камера ушла в кофр. Я перекинул его за спину и побежал к дороге.

У фургона уже открылась дверь. Водитель спрыгнул на асфальт и застыл, глядя на вторую машину. С тротуара к легковушке бежали двое мужчин. Женщина у магазина прижала телефон к уху.

— Скорую вызываю! — крикнула она, хотя никто ещё не успел спросить.

В легковушке был мужчина. Он сидел за рулём, тяжело дышал и пытался повернуть голову к окну. По щеке шла тонкая полоска крови. Дверь возле него перекосило, верхняя часть рамки ушла внутрь и упёрлась в стойку.

Один из подбежавших дёрнул ручку.

Дверь не сдвинулась.

— С той стороны! — сказал второй.

Кто-то уже обходил машину. Водитель что-то ответил из салона, но за общим шумом я разобрал только: «Нога».

Дым продолжал выходить из-под капота. Из магазина принесли огнетушитель. Человек с ним прошёл вперёд, пригибаясь и пытаясь понять, откуда именно тянет.

Двое у водительской двери взялись за её край.

— Давай вместе. Раз, два…

Машину качнуло. Дверь осталась на месте.

Они перехватились, потянули ещё раз. Один сорвался и ударился локтем о кузов.

— Да хрен мы её так откроем! — выдохнул он. — Тут лом нужен. Или разжимать чем-то.

— Есть у кого монтировка?

В ответ сразу заговорили несколько человек. Кто-то побежал к своей машине, другой полез в багажник фургона.

Я стоял рядом и смотрел на рамку двери. Она была смята под углом: металл зашёл за край стойки и держал всю конструкцию. Если отвести его наружу, появится ход.

— Дайте попробую, — сказал я.

Мужчина, который ударился локтем, обернулся.

— Мы вдвоём уже…

Но отступил.

Я встал ближе, подхватил рамку обеими руками. Под пальцами была нагретая солнцем краска, дальше — острый изгиб. Перенёс хват чуть выше, поставил ногу удобнее и потянул.

Металл держал.

Я сильнее упёрся подошвами в асфальт. Напряглись руки, плечи, спина. Воздух застрял где-то под рёбрами. Я продолжал тянуть, чувствуя, как край вдавливается в ладони.

Рамка скрипнула.

Не щёлкнула и не отломилась — медленно пошла наружу, нехотя меняя форму. Я поймал это движение и уже не ослаблял усилия. Ещё немного. Совсем чуть-чуть.

Дверь отступила от стойки.

— Держи! — сказал кто-то рядом.

Я потянул ещё. Дверь подалась на ширину ладони. Мужчина сбоку подхватил её, а второй через открывшийся проём добрался до ремня. Теперь я мог держать рамку неподвижно — ему нужно было освободить водителя, не качая зажатую ногу.

Я разжал пальцы.

Несколько секунд смотрел на то место, за которое только что держался. На краске остались светлые потёртости. Рамка торчала наружу под новым углом.

— Ты культурист, что ли? — спросил мужчина с ушибленным локтем.

Я пожал плечами.

Объяснить, что я вообще-то фотограф и пришёл сюда снимать входные группы, почему-то не получилось.

— Всё, дверь держи! Осторожно, у него нога!

Когда ногу освободили, двое помогли водителю выбраться. Я держал дверь, пока они не отошли, и только потом разжал пальцы. Ни команды, ни подсказки не было: всё это я сделал сам.

Пальцы медленно разогнулись. На ладонях проступили красные полосы.

Сирену услышал почти сразу. Видимо, бригада оказалась неподалёку. Когда скорая остановилась, водителя уже вытащили. Медики забрали его у помогавших людей, и вокруг наконец стало меньше беспорядочного движения.

Я остался на тротуаре.

Один из мужчин, возившихся с дверью, прошёл мимо и коротко хлопнул меня по плечу.

— Вовремя ты.

Я кивнул.

Он пошёл к своей машине, а я всё ещё стоял и пытался понять, почему плечо от этого хлопка я почувствовал отчётливее, чем усталость после двери.

Потом приехала ДПС. Я сказал, что снимал здание и поймал момент столкновения, и показал серию с телефона. Сотрудник попросил отправить оригиналы без обработки, оставить контакты и ещё минуту подождать, пока убедится, что файлы открылись.

Я вернулся к площадке. Охранник у шлагбаума молча принёс мне воды, и я сидел на бетонном бортике, пока руки не перестали дрожать. Потом доснял двор и оба входа. На последнем ракурсе несколько раз проверил фокус, хотя видел, что всё резкое. Руки всё ещё помнили край двери.

Работа была сделана.

* * *

Вечером я сдал заказ, а серию с аварией сохранил целиком, вместе с оригиналами, отправленными в ДПС. Работа знакомая, спокойная: здесь всё можно было рассмотреть, исправить, отменить и сделать ещё раз. После улицы это особенно радовало.

Когда отправлял заказ, взгляд упал на утренний список. Фасад, двор, входные группы — я выполнил всё, даже оставил место под заголовки. За день ни разу не вернулся к сообщению.

Я включил голосовое и остановил после первой фразы. Остальное мог повторить сам: паузу, оговорку, просьбу снять стройку почище. Посреди рабочего дня я вытаскивал человека из машины, а чужое задание оставалось в памяти нетронутым.

— «Культурист, что ли», — повторил я.

После помощи Ане я едва держался на ногах. Теперь хотелось ещё раз вспомнить, как поддалась рамка. Слишком приятное ощущение для человека, который недавно обещал больше ничего не пробовать.

Я потянулся к краю столешницы, сжал пальцы и убрал руку.

Для начала найдётся что-нибудь дешевле.

В коридоре что-то шевельнулось.

Я повернулся, хотя дверь из кухни оставалась у меня за спиной. На мгновение увидел её как часть комнаты, без необходимости смотреть: проём, боковая стена, движение дальше, уже за входной дверью.

Кто-то остановился на площадке.

Я встал и подошёл к глазку. Соседка из квартиры напротив перекладывала пакет из руки в руку, пытаясь достать ключи. Наклонилась, прижала пакет коленом. Я уже знал, что она так стоит, ещё до того, как посмотрел.

Дождался, пока она уйдёт, вернулся на кухню и сел спиной к коридору.

Ничего.

Закрыл глаза, вспомнил наклонную крышу, двоих детей рядом. Пытался найти то же ощущение. Через какое-то время появился дверной проём. Потом край стола, гораздо ближе и яснее, чем в день переезда. Я смог удержать оба места одновременно, пока не зазвонил телефон.

Перед глазами снова осталась обычная темнота.

Я сбросил рекламу кредита и ещё несколько секунд сидел не двигаясь. В Тулуне повторить это не удалось. Теперь получилось.

— Ксю, я, кажется, стал умнее, — произнёс я в пустую кухню. — Ты бы хоть это застала. Событие редкое.

Мне сразу представилось, что она могла бы ответить. Что-нибудь очень спокойное и достаточно обидное, чтобы я начал спорить.

Но придумывать её ответ самому не хотелось.

Телефон коротко загорелся. Заказчица написала, что всё получила и фотографии ей нравятся. Ещё попросила прислать один фасадный кадр чуть светлее.

Я посмотрел на сообщение и невольно улыбнулся.

Вот это я мог.

Вернулся к ноутбуку, поправил снимок и отправил. Закрыл рабочие папки. Камеру убрал в кофр, поставил его рядом со столом.

За окном окончательно стемнело. В соседнем доме зажигались окна, и теперь вместо солнечного прямоугольника в стекле отражалась моя кухня.

Я нашёл в телефоне ближайший фитнес-центр и часы работы. Если во мне что-то осталось после Ксю, стоило узнать об этом до следующей аварии. Сначала зал, потом парк — искать женщину.

На фотографии зала человек с безупречными плечами обещал мне новую жизнь. Впервые реклама заметно отставала от действительности.

Глава 7

Общее понимание ситуации

— Какая у вас цель тренировок? — спросила девушка за стойкой.

На этот вопрос у фитнес-центра, судя по всему, были заготовлены удобные ответы. Снижение веса. Набор массы. Подготовка к отпуску, в котором человек намеревался снять футболку и не пожалеть об этом.

Мой ответ в анкету не помещался.

Вчера я отогнул автомобильную дверь. Сегодня хотел выяснить, насколько это было случайностью, пока случайность не повторилась с чем-нибудь более дорогим.

— Общее понимание ситуации, — сказал я.

Девушка подняла глаза.

— Поддержание формы?

— Давайте так. Звучит спокойнее.

Я взял разовое посещение с вводной тренировкой. От годового абонемента отказался: сначала стоило понять, надолго ли нам с собственным телом вообще хватит согласия.

— Марк?

Ко мне подошёл тренер. Высокий, коротко стриженный, с таким спокойным лицом, какое бывает у людей, привыкших видеть чужие попытки начать новую жизнь с понедельника.

— Алексей. У нас с вами вводная. Раньше занимались?

— Фотографией.

— Я про спорт.

— Тогда периодически. В основном ношу технику, приседаю перед заказчиками и бегаю за хорошим светом.

Он улыбнулся.

— Понятно. Сначала посмотрим, как двигаетесь. Потом немного поработаем, без рекордов.

— Меня устраивает. Мне бы вообще без торжественных мероприятий.

Начали с разминки. Я повторял движения, слушал замечания, смотрел в зеркало. Всё получалось неожиданно легко. Тело не требовало уговоров, не напоминало о возрасте при каждом наклоне и не пыталось договориться хотя бы о сокращённой программе.

Потом перешли к тренажёрам.

Алексей поставил небольшой вес, показал движение. Я потянул рукоять. Груз поднялся почти без сопротивления.

— Легко? — спросил он.

— Подозрительно.

Он переставил фиксатор. Я сделал ещё несколько повторений.

Сопротивление появилось, но ощущалось как разминочное. Алексей посмотрел на мои руки, потом на стойку с грузами и добавил ещё.

Теперь пришлось работать. Я почувствовал мышцы спины, напряжение в предплечьях. Но движение оставалось ровным, без привычного внутреннего торга: ещё один раз — и всё, больше никогда.

— Хватит пока, — сказал тренер, когда я вернул рукоять на место.

— Я могу ещё.

— Верю. Но у меня задача посмотреть, что вы можете, а не выяснить, на каком этапе перестанете.

Я отпустил рукоять и сел ровнее.

Он некоторое время изучал меня с профессиональным интересом.

— Вы точно давно не занимались?

— Если переноску кофра считать тренировкой, у меня стаж приличный.

Алексей спросил про камеру: жена купила похожую и теперь считала его ответственным за все тёмные фотографии. Я обещал как-нибудь посмотреть настройки.

Мы перешли в другую часть зала.

Там лежали маты, стояли боксёрские мешки и висели петли. У зеркала занимался мужчина в серой футболке. Другой тренер, коренастый, с перебитым носом, объяснял ему связку.

Я остановился, пока Алексей искал свободное место для следующего упражнения.

На такие движения я всегда смотрел внимательно. Спортсмена трудно хорошо снять, если видишь только момент удара. Надо поймать то, что происходит раньше: поворот плеча, перенос веса, короткую паузу, после которой человек уже летит в другую сторону.

Тренер показал последовательность. Два удара, уход вниз, шаг в сторону, ещё удар, разворот, смена стойки. Всё текло одно из другого, без отдельных остановок.

Мужчина в серой футболке повторил и сбился на середине.

— Не спеши, — сказал тренер. — Ты уже руками туда ушёл, а ноги у тебя ещё здесь. Давай сначала.

Я смотрел на них и вдруг почувствовал движение в собственных плечах и ногах. Тело помнило поворот так, словно я только что его выполнил, хотя до этой минуты ни разу не пробовал. Я отвёл взгляд от зеркала. Ощущение осталось.

Алексей вернулся и заметил, куда я смотрю.

— Бокс интересен?

— Обычно снаружи.

— Можете попробовать. Здесь места хватит.

Я встал перед свободным участком зеркала. Поднял руки, неловко посмотрел на собственное отражение и начал.

Первое движение получилось само. За ним второе. Корпус ушёл вниз, нога переступила, плечо развернулось. Я даже не успел решить, что делать дальше: последовательность уже продолжалась.

Остановился там же, где остановился тренер.

Алексей промолчал.

Я посмотрел на него.

— Нормально?

— Вполне. Вы говорили, что не занимались.

— Я говорил правду.

К нам повернулся второй тренер.

— Где тренировались?

— Последние годы преимущественно в общественном транспорте.

Он не улыбнулся, но и не обиделся.

— Я серьёзно спрашиваю.

— А я серьёзно отвечаю. Я фотограф. Снимал соревнования, тренировки снимал. Сам не занимался.

Он подошёл ближе.

— Хорошо. Посмотрите сюда.

На этот раз последовательность была другой. Длиннее, с паузой посередине и неудобным переходом, который зрительно казался лишним. Я следил за его плечами и ногами.

Когда он закончил, у меня в теле осталось то же ощущение.

Как будто я уже это сделал.

— Теперь вы.

Я повторил.

В одном месте чуть потерял равновесие, но сразу поймал его, довёл движение до конца и опустил руки.

Тренер почесал щёку.

Мне стало жарко. И не только от нагрузки.

— Это сейчас было хорошо или мне лучше перестать?

— Для человека, который никогда не занимался, — очень хорошо, — сказал тренер. — Теперь попробуем с партнёром.

Он надел лапы. Первые движения я выполнил уверенно. На следующем он шагнул в сторону — я ударил в воздух, по инерции продолжил связку и едва не налетел на него.

Лапа легко коснулась моего лба.

— Стой. Ты меня видишь вообще?

Я опустил руки. Мужчина в серой футболке у зеркала усмехнулся. Теперь я понимал, почему.

— Я думал, получится.

— Повторить — получилось. Драться пока нет.

На этот раз тренер улыбнулся.

Он снова показал дистанцию, объяснил, почему я опоздал, и попросил не пытаться сразу повторить связку до конца.

Я понял его слова. Но внезапного знания, что делать с живым человеком напротив, не появилось.

Это даже немного успокоило.

— У вас очень хорошая координация, — сказал тренер. — Приходите на занятие. Если это не розыгрыш, работать с вами будет интересно.

Я посмотрел на свои руки.

— Если это розыгрыш, я пока тоже не в курсе.

Обратно в раздевалку шёл медленно. Мышцы приятно гудели, футболка прилипла к спине. Никакого истощения не было. Наоборот, хотелось вернуться и попробовать ещё что-нибудь.

Особенно хотелось вернуться к лапам. Неудобно было уходить на промахе, даже если никто не собирался считать очки.

Я всё-таки дошёл до раздевалки.

Девушка за стойкой спросила, как прошло знакомство с залом.

Я подумал.

— Мы оба немного удивились.

* * *

За камерой я заехал домой. Заодно поел: после тренировки организм вполне определённо интересовался продолжением банкета.

В парк отправился уже с кофром за спиной.

Старушки на знакомой скамейке не было.

У киоска я спросил продавца, не видел ли он пожилую женщину в светлом платке, с сеткой.

Он посмотрел на меня, потом на парк.

— Сегодня?

— Вообще. Может, она часто здесь бывает.

— Тут много кто бывает. Фотография есть?

Фотографии не было.

Я мог вспомнить её лицо. Теперь — с пугающей ясностью. Как ткань платка лежала у виска, как она прищуривалась, как пальцами придерживала ручки сетки.

Только показать это продавцу не мог.

— Нет, — сказал я. — Я с ней разговаривал, не снимал.

— Ну, если увидите, покажете. Может, вспомню.

Я купил кофе и отошёл.

Возле цветника женщина попросила меня сфотографировать их с мужем.

Муж стоял рядом и заранее выглядел виноватым.

— Только чтобы нормально, — уточнила она. — А то он меня всё время снизу снимает.

— Потому что ты выше стоишь, — сказал муж.

— Я на ровной дорожке стою, Слава.

Я поднял камеру.

— Давайте чуть в сторону. Здесь солнце в глаза. И вы к жене повернитесь, а то пока похоже, что вы просто вместе ждёте автобус.

Мужчина послушно повернулся. Женщина взяла его под руку, улыбнулась — и в этот момент я узнал её.

Перед глазами возник другой свет. Жёлтые лампы гостиничного зала, белая скатерть, край проекционного экрана. Женщина стоит за столом с чашками. На ней тёмно-синий костюм, волосы собраны, в руке серый шарф.

Я сделал два кадра и опустил камеру.

— Простите, вы на конференции в гостинице на Ленинском не были? Несколько лет назад. Там ещё регистрацию перенесли на другой этаж, и половина участников сначала приехала к закрытым дверям.

Женщина удивилась.

— Была. А вы откуда знаете?

— Я снимал. Вы тогда шарф потеряли. Серый, с красной полосой по краю.

Она посмотрела на мужа.

— Слава, помнишь? Я ещё думала, что его с вещами организаторов увезли.

Потом снова повернулась ко мне.

— Вы меня оттуда помните? У меня же даже причёска другая.

Я сам не знал, что ответить.

Я действительно помнил. Не приблизительно — женщину с конференции. Помнил, где она стояла, кого пропустила вперёд, как наклонилась к стулу, проверяя, не остался ли шарф на сиденье.

— Сейчас найду, — сказал я.

В облаке у меня хранились уменьшенные подборки старых съёмок. Я открыл архив, выбрал год, затем нужную папку. Долго искать не пришлось: в голове уже стоял кадр, на котором она попадала на задний план.

Вот он.

Впереди мужчина у микрофона. Справа — стол с водой и чашками. А в глубине, чуть вне резкости, женщина в синем костюме.

Я показал экран.

Она рассмеялась.

— Господи, точно я. И шарф потом нашёлся, его девочка с регистрации забрала, чтобы не потерялся.

Муж посмотрел на меня с уважением.

— Вот это память. Я бы себя на такой фотографии не нашёл.

— Это профессиональное, — ответил я.

Вышло слишком быстро.

Я не знал, профессиональное ли.

Мы договорились, куда отправить сегодняшние снимки. Женщина записала мой номер, поинтересовалась семейной съёмкой и увела мужа дальше, обсуждая, в какой одежде они будут лучше смотреться осенью.

Я проводил их взглядом.

На экране женщина была маленькой фигурой за чужим плечом. В памяти я видел даже, как она перебирала бахрому шарфа. Я выключил телефон.

У дальнего входа я сел на скамейку. Кофе давно закончился, ветер высушил следы воды на дорожке. Старушка по-прежнему не появлялась.

Через полчаса то же самое случилось снова. Мужчина в спортивной куртке присел на другой край скамейки завязать шнурок, и я увидел вечерний вагон на «Калужской», сложившуюся ручку чемодана и его руки, затаскивающие чужой чемодан в двери. Три недели назад.

Этого мужчину я не снимал. Значит, дело было не только в профессии.

Попробовал вспомнить, что ел тем утром. Ничего не получилось. Голова возвращала людей и движения, но не собиралась по моему желанию открывать всю прожитую жизнь.

Я достал телефон.

Среди знакомых был один человек, которому можно было позвонить с вопросом о мозге и не получить в ответ ссылку на витамины.

* * *

Валерий Рогов появился в моей жизни задолго до Ксю. Я снимал его для журнального интервью: редакции нужен был серьёзный учёный в кабинете, а пришёл высокий нескладный человек с собакой Мартой и сумкой, из которой пахло лесом. Он никак не мог устроиться в кресле, борода путала всю композицию, а при словах «посмотрите сюда» лицо у него становилось таким, будто его вынудили признаться в научной недобросовестности. Хороший портрет получился, когда Марта положила ему голову на колено, а я перестал просить его что-либо изображать. Потом он заказал отпечаток, позвал снимать на кафедру, и в какой-то момент мы обнаружили, что нам есть о чём разговаривать и без камеры.

Валерию было шестьдесят два. Нейрофизиолог, профессор, член Академии наук; изучал память и то, как мозг превращает увиденное в действие. Заядлый охотник — в городе это выдавали не куртка, а привычка замолчать и слушать. На щеке у него остался заметный шрам, память о молодости, которую он сам называл насыщенной.

Я нажал на вызов.

Он ответил не сразу.

— Марк, привет. Подожди секунду… Отдай. Я сказал, отдай, это не тебе. Всё, я слушаю.

— Надеюсь, ты сейчас не со студентом разговаривал.

— Студент хотя бы делает вид, что понимает. Как ты?

— Кажется, поумнел.

На том конце помолчали.

— Тогда рассказывай, пока не прошло, — сказал Валерий. — Марта уже выслушала меня, теперь твоя очередь.

Я рассказал про стенд на стройке. Про площадь, цену и ответ, который возник сразу, без промежуточного счёта.

Валерий выслушал.

— Числа удобные были?

— Одно четырёхзначное. Второе шестизначное. Если это считается удобным, мне страшно спрашивать, что у вас там неудобное.

— Ты результат проверил?

— На телефоне. Всё совпало.

— В уме раньше считал?

— Когда приходилось. Но я фотограф, Валера. Мой основной математический навык — понять, сколько раз клиент произнёс слово «небольшая» перед словом «правка».

Он тихо рассмеялся.

— Ладно. Сейчас попробуем.

Послышалось, как он что-то передвигает по столу.

— Четыре тысячи семьсот двадцать девять умножь на шесть тысяч восемьсот тридцать один.

Ответ возник прежде, чем я успел испугаться чисел.

— Тридцать два миллиона триста три тысячи семьсот девяносто девять.

В трубке стало тихо.

Валерий попросил повторить ответ. Я услышал щелчки клавиш, затем он отодвинул что-то от микрофона.

— Совпало. И быстро. У меня калькулятор ещё открывался.

— Подключи видео, — сказал Валерий.

— Ты думаешь, у меня тут группа поддержки с ноутбуками?

— Я хочу посмотреть на тебя. Группу тоже покажешь, если есть.

Я переключил звонок.

На экране появилось знакомое лицо. Борода действительно уже доставала до груди; я не видел Валерия несколько месяцев и теперь заметил, что он снова перестал с ней бороться. На щеке светлел шрам. Очки сползли, и он поправил их тем самым жестом, который я когда-то просил повторить для портрета.

За его плечом виднелись книги. Внизу кадра прошла собачья спина.

— Выглядишь нормально, — сказал он.

— Спасибо. Сегодня это уже третье неожиданное открытие.

— А какие первые два?

Я рассказал про зал.

Сначала коротко, потом подробнее, потому что Валерий начал уточнять. Сколько раз я видел последовательность. Повторял ли её в голове. Нужно ли было проговаривать движения. Что произошло, когда тренер сменил положение.

Я отвечал и впервые за день чувствовал, что разговор хоть куда-то движется.

Валерий откинулся назад. Кресло скрипнуло.

— Интересно.

— Очень рад, что развлёк тебя.

— Я не в этом смысле.

Валерий улыбнулся, но почти сразу снова стал серьёзным.

— Память тоже проверим, — сказал Валерий. — Но уже при встрече. По телефону слишком много можно пропустить.

— Ты всё-таки подозреваешь розыгрыш?

— Я вижу человека, которого знаю много лет. Он рассказывает мне о вещах, с которыми я не работал ни разу. Дай хотя бы до вечера привыкнуть.

Я перестал улыбаться.

Несколько секунд мы молчали. На экране виднелись Валерий, книги, край стола. Совершенно обычная комната. Мне вдруг очень захотелось оказаться там, а не сидеть в парке и смотреть на его лицо через стекло.

— Есть ещё кое-что, — сказал я.

— Что именно?

Я посмотрел на ладони.

Про дверь рассказать было просто. Про то, что было до неё, — гораздо сложнее.

Я ещё не решил, как произнести вслух, что у меня в голове жила Ксю. С чего начинать. С голоса, с камеры, с Ани? Любое начало делало остальные события похожими на попытку убедить собеседника в том, во что я сам до конца не мог поверить.

Валерий подождал.

— Наверное, лучше при встрече, — сказал я.

Он кивнул без нажима.

— Тогда приезжай.

— Куда, на кафедру?

— Ко мне домой. Сегодня можешь?

— Могу.

— Вот и приезжай. По телефону мы всё равно сейчас начнём угадывать. Я хочу спокойно поговорить и кое-что посмотреть.

Марта снова появилась внизу экрана. Валерий положил руку ей на голову, даже не взглянув.

Валерий улыбнулся.

— Ты приезжай, Марк. И поесть успей. А лучше здесь поедим, я как раз собирался.

Я почувствовал, как немного отпускает напряжение, которого до этого почти не замечал.

Мы договорились о времени. Я назвал его адрес, прежде чем он успел напомнить, и Валерий усмехнулся:

— Вот это давно пора было запомнить. Десять лет ездишь.

Я отключил звонок и ещё немного посидел на скамейке.

Солнце уже ушло за верхушки деревьев. На дорожке стало прохладнее. Продавец у киоска складывал пустые коробки; людей было меньше, и я снова увидел ту скамейку, где встретил старушку.

Она оставалась пустой.

Я подошёл к ней, постоял. Теперь мог вспомнить её лицо так ясно, что отсутствие фотографии раздражало ещё сильнее. Но память не подсказывала, где её искать. В ней было только то, что я действительно видел.

Придётся вернуться.

У входа в метро пришло сообщение от Валерия:

«Не забудь по дороге зайти за хлебом. Раз уж голова теперь работает».

Я улыбнулся и ответил, что постараюсь не подвести науку.

Потом спустился по ступеням.

Глава 8

Без перевода

В вагоне освободилось место, но я остался у двери. Напротив двое мужчин спорили над телефоном: молодой купил дорогой велосипед и теперь собирался выяснить, может ли он купить велосипед. Старший интересовался, что он скажет Лауре, и уточнял, сколько у него уже хороших колёс. Или велосипедов. Он запутался.

Я улыбнулся и только через минуту заметил странную вещь: слово «велосипед» никто не произносил. Молодой говорил быстро, повторял что-то про «бичиклетту» и Лауру, а я совершенно ясно понимал, что коробку он выбросит, велосипед поставит рядом со старым, а жена, по мнению старшего, умеет считать до двух. Итальянского я не учил. Даже не был уверен, что это именно он.

Они собирались выйти раньше нужного.

— Вам через одну, — сказал я. — Потом по указателям направо.

Оба подняли головы.

— Вы говорите по-итальянски? — спросил молодой по-русски, медленно, с акцентом.

— Нет. Я на схему посмотрел.

Это объясняло часть случившегося. Небольшую, зато удобную. Старший предположил, что я скромничаю, и добавил, что в Москве теперь опасно обсуждать стоимость велосипедов. Я понял и это и с некоторым опозданием сделал вид, что изучаю рекламу над окном.

На следующей станции оба вышли. Мужчина в куртке поблагодарил меня по-русски, молодой поднял руку. Я кивнул.

Когда двери закрылись, я попытался мысленно составить итальянскую фразу. Ничего уверенного не получилось. Звучание разговора оставалось в памяти, но выбрать нужные слова и сложить свой вопрос оказалось совсем другим делом.

«Ксю, — подумал я. — Это тоже ты?»

Ответа не было.

На своей станции я едва не забыл выйти.

Возле дома Валерия работал небольшой магазин. Я зашёл за хлебом и несколько секунд стоял перед полкой.

Белый. Чёрный. С семечками. Без дрожжей. С такими обещаниями на упаковке, что его следовало продавать вместе с планом личностного роста.

Я позвонил.

— Какой хлеб брать?

— Обычный.

— Валера, здесь обычного нет. Здесь у каждого предназначение.

— Чёрный возьми. Без всего.

Я нашёл подходящую буханку.

— Взял.

— Поднимайся. Я уже картошку выключаю.

— У меня ещё кое-что случилось.

На том конце стало тихо.

— Ты цел?

— Да.

— Тогда расскажешь за столом. Картошка ничего нового о себе не открыла и ждать не собирается.

* * *

По дороге к Валере я остановился у подъезда: Крис прислала голосовое.

«Мне нужен ответ сегодня. Редактор согласен продолжать, но мы не можем писать, что получили оригинал от очевидца, если очевидца никто из нас не видел».

Я прослушал второй раз. Потом набрал её.

— Я не говорил, что от очевидца.

— Ты сказал: источник. Для меня это пока слово. Для редактора тоже.

Возле подъезда женщина вытряхивала коврик. Я отошёл, чтобы не мешать ей и не глотать пыль посреди собственного оправдания.

— Файл не смонтирован.

— Я сейчас не про монтаж. Ты видел человека, который нажал на кнопку?

— Нет.

— Он разрешил тебе передать снимок?

Я промолчал.

— Вот так и запишем, — сказала Крис. — Про происхождение ты не отвечаешь. Сам съёмку не наблюдал.

До этого мне казалось, что молчание защищает Ксю. Теперь оно ещё и оставляло Крис одну перед редактором, которому она принесла мой файл.

— Если снимут материал…

— Мы уже его выпустили, Марк. Поэтому исправлять будем вслух. Уточним, что время проверяется. И отдельно — что мэр сказал при всех. Это у нас записано с трёх телефонов.

— Я могу написать, как получил…

Начал и остановился. Честного объяснения на полстраницы не получалось. Удобное появилось сразу: неизвестный прислал в мессенджер. С готовой фразой во рту стало особенно противно.

— Нет, — сказал я. — Пока не могу. Но легенду придумывать не буду.

Крис выдохнула.

— Уже что-то. Тогда пришли свою последовательность кадров и время прилёта. Я свожу маршрут. Нам нужен ещё кто-нибудь, кто видел их у дамбы.

— А техник?

— Злится. Ему предлагают сказать, что он открыл не тот файл. Он просит запись, где ты обращаешься к нему. Не для публикации.

— Отправлю.

Я нашёл нужный отрезок в присланной съёмке встречи. Прежде чем переслать, посмотрел его целиком. На экране я был очень уверен в себе. У мужчины за ноутбуком такой уверенности не было, но кнопку нажал он.

Валера позвонил узнать, не заблудился ли я возле его дома.

— Уже иду, — сказал я и сохранил адрес, на который Крис попросила отправить материалы.

Дверь открылась раньше, чем я успел убрать палец от звонка.

Сначала появился собачий нос, потом голова, потом сам Валерий, которому пришлось придержать Марту коленом.

— Марта, назад. Дай человеку зайти.

Марта понюхала мой ботинок, штанину, кофр и задержалась на пакете.

Научная комиссия быстро определила приоритеты.

— Хлеб, — предупредил я. — Ничего интересного.

Она посмотрела на меня так, будто решение о пищевой ценности содержимого я принимал за пределами своей компетенции.

— Проходи, — сказал Валерий. — Только дверь до конца закрой, она опять не защёлкивается.

Я осторожно потянул ручку.

— Ты чего?

— Ничего. Проверяю усилие.

Он взглянул на меня, но пока не спросил.

Я снял обувь, поставил кофр у стены в комнате.

Всё было знакомым. Невысокий книжный шкаф под окном, кресло с потёртым подлокотником, большой отпечаток на стене — тот самый портрет с собакой, с которого когда-то началось наше общение. Только книг стало больше. Они лежали уже не просто там, где для них не было места, а поверх того, для чего места не было раньше.

Валерий ушёл на кухню.

— Руки мой. Полотенце чистое справа.

Когда я вернулся, Валерий раскладывал картошку по тарелкам. На сковороде лежало мясо, рядом стояла банка огурцов. Я положил хлеб на стол.

Я сел.

Марта легла так, чтобы одновременно видеть нас обоих.

— Ей не давай, — сказал Валерий.

— Я ещё ничего не сделал.

— Это я заранее. Марта работает на опережение.

Несколько минут мы ели.

Я только теперь понял, насколько проголодался. Дома после тренировки поел вполне основательно, но организм, видимо, считал это предварительным взносом.

Валерий подвинул сковороду ближе. Я положил себе добавки.

Валерий дал мне доесть, потом отодвинул тарелку.

— Теперь про дверь.

Я поднял глаза.

— Почему про дверь?

— Ты по телефону сказал: есть ещё кое-что. В прихожей обращался с ручкой как сапёр. Я предположил. Рассказывай.

Я рассказал.

Про съёмку жилого комплекса. Про перекрёсток, удар, повреждённую машину. Про двух мужчин, которые пытались отогнуть рамку двери. Я старался говорить последовательно, без лишних объяснений. Сам момент, когда металл поддался, всё равно пришлось описывать дольше остального.

Валерий не перебивал.

— Ты дверь целиком снял? — спросил он, когда я закончил.

— Нет. Отогнул. Там сверху было за что взяться.

— Боль была?

— Нет. Напряжение было. Я не двумя пальцами её поднял. Просто потянул — и получилось.

Он осмотрел мои ладони: ни порезов, ни ссадин.

— Есть фотографии?

Я открыл серию. Валерий надел очки и несколько раз перелистал кадры. На последнем снимке увеличил верхнюю часть двери.

— Так было до того, как ты подошёл?

— Да. После я не снимал.

Он вернул телефон.

— По снимку усилие не измерю. Но с руками после такого должно быть хуже, — сказал Валерий. — Покажи ещё раз.

Я развернул ладони. Он провёл пальцем возле основания большого пальца, там, где вчера в кожу вдавился металл, и поднял глаза на меня.

Валерий уточнил, болели ли руки после этого и как я чувствую себя после тренировки. Затем собрал тарелки.

— А теперь рассказывай, что случилось по дороге.

Я рассказал про итальянцев.

На велосипеде Валерий улыбнулся. На пересадке перестал. Когда я дошёл до вопроса про итальянский, он поставил тарелку на стол, хотя собирался отнести её к раковине.

— Итальянского ты не учил?

— Нет. Сначала вообще не заметил, что они говорят не по-русски.

Валерий сел обратно.

— Попробуй точнее.

— Я слышал, как они разговаривают. Смысл был понятен. Потом заметил, что слова другие. Прислушался — слова незнакомые, а разговор всё равно понимаю.

— В голове был перевод? Отдельные русские фразы?

— Нет. Наверное, нет. Когда тебе что-то говорят, ты же не всегда замечаешь, какими именно словами. Ты понимаешь, что человек хочет сказать.

— С родным языком — да.

— Вот примерно так.

— Сам говорить пробовал?

— Нет. Растерялся.

Он кивнул.

Марта встала, подошла к столу и положила морду мне на колено.

Я машинально почесал её за ухом.

Валерий снял очки и положил рядом.

— Марк, когда всё это началось?

— Я вчера особенно заметил.

— Особенно — это важное слово. До вчерашнего дня что было?

Я провёл ладонью по собачьей голове.

— Стал лучше себя чувствовать. Меньше уставал. После работы быстрее приходил в себя.

Я назвал примерный срок. Он спросил о болезнях, травмах головы, новых лекарствах. Потом — о сне. Тут пришлось вспоминать, отделяя обычный недосып от того, с чем уже помогала Ксю.

— Работы много было, — сказал я.

— Ты терял сознание?

Я замолчал.

Валерий не отвёл взгляда.

— Да, — сказал я.

Я рассказал, когда это случилось. Сколько был без сознания, не знал. Потом долго не мог прийти в себя, хотелось есть и пить.

— К врачу обращался?

— Лена предлагала вызвать скорую. Я попросил подождать, потом её муж проводил меня домой. К врачу так и не пошёл.

Он выдохнул через нос.

— Марк.

— Я знаю.

— Что ты знаешь?

— Сейчас будет разговор о том, что взрослый человек должен…

— Сейчас будет вопрос, почему ты решил обойтись без врача. Нравоучение ты себе уже прочитал, я подожду.

Я посмотрел на стол.

Крошки возле хлебной доски. След от чашки. Очки Валерия, сложенные дужками к нему. Обычная кухня, на которой мы не первый раз сидели. Он пытался помочь, а я подсовывал ему отдельные куски, тщательно пряча то, что их связывало. Ещё немного, и пришлось бы уже прямо врать.

— У меня был голос, — сказал я.

Он не пошевелился.

— Женский. Внутри головы. Ксю. Ещё окно перед глазами. Она отвечала на вопросы и делала кое-что со мной. После обморока исчезла.

Валерий медленно поставил чашку.

— Что значит «делала»?

Я рассказал про плечо и сон. С машиной и камерой не знал, с чего начать, поэтому сказал только, что случалось и с вещами.

— Ты сейчас её слышишь?

— Нет. Я же говорю — исчезла.

Резкость получилась лишней. Валерий подождал, пока я сам это пойму.

— Извини. Я боялся, что дальше мы будем говорить только о голосе.

— Будем говорить обо всём. И обморок обследуем.

— Хорошо.

— Что было перед ним?

Я посмотрел на Марту под столом.

— Пытался помочь одному человеку. Получилось. Потом выключился.

— Как помочь?

— Это я пока не могу рассказать. Там не только моя история.

Валерий помолчал.

— Марк, я вижу, что тебе трудно. Но догадываться за тебя не буду. Сегодня только посмотрим то, что не требует нагрузки. Дальше — врач и полный разговор.

Я кивнул.

Он не назвал Ксю ни болезнью, ни открытием. Я вдруг понял, сколько сил потратил, готовясь спорить с ответом, которого он не давал.

Валерий встал, всё-таки отнёс тарелки к раковине, налил воду в чайник.

— С остальным мы тоже разберёмся.

— Ты уже говоришь «мы».

Он обернулся.

— Ты ко мне зачем приехал?

Я не нашёл, что ответить.

— Чай будешь?

— Буду.

— Чёрный?

— Обычный.

— У меня обычный есть. Без предназначения.

* * *

Из кухни мы перешли в комнату.

Валерий освободил часть письменного стола: убрал стопку журналов на другую стопку, переложил поводок на подоконник и сдвинул коробку с какими-то проводами. Я сел сбоку, чтобы не мешать ему открывать ящики.

Кофр оставался у стены, возле моей ноги.

Валерий начал с памяти: дал прочитать страницу чужого отчёта о птичьих кормушках, переключил окно и спросил про даты, погоду и подпись под правым снимком. Я ответил на всё. Страница стояла в голове целиком, не как неподвижная картинка: можно было перевести внимание с таблицы на строку выше, потом на край изображения. Валерий сверился, записал и только хмыкнул.

— Движения оставим на другой день, — сказал он. — После обморока и твоей сегодняшней тренировки мне достаточно рассказа.

Я пошевелил пальцами под столом. Хотелось показать, что умею.

Валерий заметил, но ничего не сказал.

— Теперь язык.

Валерий открыл на компьютере переписку, некоторое время искал нужное сообщение.

— Немецкий знаешь?

— Нет.

— Совсем?

— Несколько слов. В основном благодаря кино.

— Это мы проверять не будем.

— Разумно.

Валерий нашёл сообщение от немецкого коллеги: тот рассказывал о переезде лаборатории. Сам Валера несколько лет работал в Германии и знал язык. Он прослушал запись в наушниках, выписал что-то на лист и положил его текстом вниз. Потом повернул экран от меня и включил звук.

Из динамика заговорил мужчина.

Я узнал немецкую речь по звучанию. Несколько первых слов прошли мимо. Я слишком напряжённо ждал того, что должно было произойти, и вместо смысла вслушивался в отдельные звуки.

Потом мужчина засмеялся.

И я понял, почему.

При переезде сотрудники подписали все коробки, чтобы ничего не потерять. Но человек, который отвечал за перевозку, решил сложить вещи удобнее, и теперь документы нашли сразу, а чайник искали два дня.

Я слушал.

Незнакомые слова оставались незнакомыми. Но за ними снова возникал понятный рассказ. Не картинка и не русский голос. Просто смысл.

Запись остановилась.

— Ну? — спросил Валерий.

Я посмотрел на него.

— У них переезд. Помещение не доделали. Чайник потеряли, потом нашли.

Он не отреагировал.

Валерий перевернул лист с собственными заметками.

— Почему не пользовались чайником, когда нашли?

Я задумался.

В рассказе это было. Мужчина говорил быстрее, слова сливались, но содержание я помнил.

— У него… с основанием что-то? Нет. Подставку отдельно упаковали. Сам чайник нашли, а нижнюю часть — ещё нет.

Валерий медленно положил ручку на стол.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга.

— Правильно? — спросил я.

— Да.

Валерий снова включил фразу и попросил показать слово, означавшее подставку. Я помнил всё предложение, но разделить его не сумел. Он обвёл что-то в своих записях.

— Ещё кусок?

— Давай.

В следующем фрагменте речь пошла об оборудовании.

Я понял, что после перевозки прибор перестал работать как нужно и теперь ждут специалиста. Несколько технических слов ничего мне не сказали. Я попытался повторить их по звучанию.

Валерий записал.

— А что именно сломалось?

— Не понял.

— Ладно. Ты и на русском не обязан разбираться в этой установке.

Он сохранил запись, отметил, какой отрывок мы слушали, и отодвинул ноутбук.

— Хватит.

За окном стемнело. Он потянулся закрыть тетрадь, передумал и написал ещё одну строку. Теперь мне хотелось увидеть её не меньше, чем ему — следующую проверку.

— Валера, про Ксю и наши разговоры — только между нами. Ни коллегам, ни врачам. Я пока не готов объяснять это кому-то ещё.

Он посмотрел на меня.

— Это останется между нами. Коллегам, если понадобится, покажем результаты тестов. Сначала обсудим с тобой, какие именно. Но врачу про обморок и самочувствие ты рассказываешь без сокращений.

— Спасибо.

Он встал, потянулся, и я впервые заметил, что ему тоже пришлось долго сидеть почти неподвижно.

Марта сразу подняла голову.

— Да, сейчас пойдём, — сказал Валерий. — Ты одна здесь по расписанию живёшь.

Я взял чашки и отнёс на кухню. Сполоснул, поставил рядом с раковиной.

Когда вернулся за кофром, Валерий искал в прихожей ключи.

Я наклонился к кофру.

На столе оставалась раскрытая тетрадь. Я не собирался читать записи, но взгляд зацепился за несколько строк. Названия заданий, время, короткие пометки об ответах.

Ниже было написано:

«Голос и зрительные явления. После потери сознания исчезли. Обстоятельства эпизода не рассказал».

Валерий вернулся в комнату и заметил, куда я смотрю.

— Это моя личная тетрадь, — сказал он. — В материалы для коллег эти страницы не пойдут.

— Я понял.

Он взял тетрадь, но не закрыл сразу.

— Чтобы потом не перепутать то, что ты сказал, с тем, что я сам додумал.

Я кивнул, поднял кофр и надел его на плечо. Марта уже ждала у двери.

Мы спустились вместе.

Во дворе было прохладно. Марта сразу потянула Валерия к газону, но тот придержал поводок.

— Домой напишешь?

— Напишу.

— И если станет плохо — не жди нашего созвона.

— Хорошо.

Мы пожали руки.

Я поймал себя на том, что следил за усилием, и от этого рукопожатие вышло каким-то официальным.

Валерий заметил.

— Не сломаешь.

— Сегодня это лучше заранее не обещать.

Он усмехнулся и пошёл за собакой.

У метро пришло сообщение: «Посмотрел расписание. Завтра утром наберу. Хлеб хороший». Я улыбнулся и убрал телефон.

У нашего подъезда я увидел Аню с родителями.

Домой они, судя по всему, собирались уже некоторое время. Мама держала в руках расстёгнутую детскую кофту, отец стоял возле двери, а Аня шла по краю широкого бордюра, старательно ставя одну ногу перед другой.

— Последний раз, — сказала мама.

— Я ещё этот не закончила.

— Ты и предыдущий не заканчивала. Он у тебя сразу в следующий перешёл.

Аня не ответила. Развела руки и сделала ещё два шага.

Отец двинулся следом. Когда она чуть качнулась, протянул руку, но девочка уже выровнялась сама.

— Пап, я могу.

— Я вижу.

Руку он убрал не сразу.

Я остановился в нескольких шагах от них.

Кажется, следовало уже привыкнуть. Я видел, как она встала, знал, что ходит. Но сейчас передо мной была девочка, которая оттягивала возвращение домой самым обычным детским способом. Ей говорили, что поздно, а она делала вид, что не слышит.

Я бы ещё постоял и посмотрел.

— Здравствуйте, — сказал я.

Аня повернула голову.

— Марк!

— Сначала слезь, — одновременно произнесли оба родителя.

Она посмотрела на них с кратким, но выразительным недовольством, осторожно спустилась с бордюра и подошла ко мне.

— Добрый вечер, — сказала Лена. — Вы тоже только домой?

— Да. Был у знакомого. Думал, ненадолго, но у него оказались вопросы и ужин. Против такого сочетания я слаб.

Саша пожал мне руку. После того вечера у них дома он ещё держался настороженно: дочь пошла, но объяснить, что я с ней сделал, я так и не сумел. Сегодня он сам заговорил:

— А мы вот гуляем.

— Мы уже домой идём, — уточнила Лена.

— Это они идут, — сказала Аня. — Я гуляю.

— Понятно. У вас разногласия по маршруту.

Я повернулся к ней и с серьёзным видом протянул руку.

— Ну, здравствуйте, Анна. Как обстановка во дворе? Скоростной режим соблюдаем?

Она посмотрела на мою ладонь, потом на меня. Улыбнулась и вложила в неё свою.

— Я не бегаю.

— Это хорошо, а то без поворотников тут…

Я замолчал.

На мгновение возникло ощущение, что Ксю сейчас ответит.

Настолько знакомое, что я даже ждал не самого голоса, а замечания по поводу того, какую глупость опять сказал. Вот сейчас она вмешается — спокойно, с той едва заметной насмешкой, которую я уже научился слышать.

На краю зрения проступили две тонкие линии. Угол полупрозрачного окна.

И исчезли.

Аня всё ещё держала меня за руку.

— Что без поворотников?

Я посмотрел на неё.

Обычное детское лицо. Она ждала, когда я закончу, и уже начинала сомневаться, была ли шутка смешной.

— Опасно, — сказал я. — Поворачиваешь, а папа не успевает.

— Он успевает.

— Тогда вопросов нет. Надёжное сопровождение.

Я отпустил её руку.

Я перевёл взгляд на дверь подъезда. Ровное стекло, свет над козырьком, отражение фонаря. Никаких линий.

— Марк, вы нормально себя чувствуете? — спросила Лена.

— Да. Задумался.

Она смотрела внимательно. Последний раз, когда я плохо себя чувствовал рядом с её дочерью, дело закончилось достаточно заметно, чтобы теперь не верить первому же «да».

— День длинный, — добавил я. — Но всё в порядке.

Аня взялась за мамину руку и тут же начала раскачивать её туда-сюда.

Мне захотелось снова коснуться её ладони. Проверить. Понять, было ли что-нибудь вообще.

Я даже успел придумать предлог: дать пять на прощание.

Но Лена уже накидывала ей на плечи кофту, отец придерживал дверь. Аня вертелась, не попадая рукой в рукав, и жаловалась, что ей не холодно.

Я убрал ладонь в карман.

— Ну что, на сегодня прогулки всё? — спросил я.

— Они говорят, всё.

— Тяжёлая у вас администрация.

— Не подсказывайте ей, — попросил отец. — Нам ещё спать укладываться.

В лифт мы вошли вместе.

Аня рассказывала, как сегодня обогнала маму по дорожке. Лена уточнила, что шла медленно. Аня объяснила, что это не считается оправданием. Отец смотрел на них и улыбался.

Я слушал, отвечал, когда обращались ко мне, и старался не смотреть на девочку слишком пристально.

У дверей квартиры мы попрощались.

— Спокойной ночи, Анна. Завтра аккуратнее на поворотах.

— Я Аня.

— Принято. Исправим документы.

Она засмеялась и вошла следом за мамой.

Я дождался, пока они закроют дверь, потом достал ключи.

Дома я поставил кофр у стола и сообщил Валерию, что добрался. Следом написал про ладонь Ани и мелькнувшую рамку. На слове «голос» остановился и стёр его: голоса не было, я только ждал его.

Валерий ответил: «Завтра обсудим». Я убрал телефон. В лифте Аня спорила с мамой о том, что считается победой, и впервые за долгое время я слушал её не до конца. Эта мысль мешала радоваться даже тому слабому отклику, которого я так хотел.

Bepul matn qismi tugad.