Kitobni o'qish: «Ремонту не подлежит»

Shrift:

Глава 1. Ноябрь 2023

СУББОТА, 18 НОЯБРЯ, 13:10 — НИНА

Администратор, девушка лет двадцати, сказала, не отрываясь от телефона, что букву «П» у них ставят, когда собирается не меньше двадцати восьми человек, а столько народу вряд ли придёт. Нина спросила, откуда ей знать. Девушка пожала плечами. Заказали на двадцать два.

Когда расселись, Нина посчитала по головам, и вышло девятнадцать, вместе с ней и Серёжей. Администратор оказалась права, и это Нине не понравилось. Три лишние порции она решила забрать домой и попросила контейнеры сразу, пока девушка снова не уткнулась в телефон.

Считать Нина умела и любила. Тридцать один год она просидела паспортисткой в ЖЭУ, и через её стол прошёл весь Красный Яр: кто где прописан, кто откуда выписан, кто кому кем приходится. Не по словам, а по бумагам. Словам Нина не верила с юности. Правдой было то, что записано, подписано и заверено печатью. Поэтому дома в серванте, за рюмками, у неё стояли три картонные папки, подписанные аккуратным почерком: «Квитанции», «Документы», «Садовая». Третья была самая толстая.

Обед стоил девятьсот пятьдесят рублей с человека. Серёжа приложил телефон к терминалу, даже не посмотрев на сумму. Нина видела это из-за стола и не удивилась. Ещё на кладбище она услышала, как он говорил с кем-то про задаток и покупателя из Воронежа. Про дом он не сказал ни слова, но Нина сразу поняла, о каком доме речь.

Дом был родительский, на Садовой, с голубыми наличниками, которые отец красил каждую весну, пока был жив. В девяностом году, после похорон матери, Галина осталась в нём жить. Последние два года она ухаживала за матерью, стирала, готовила, выносила судно и считала, что дом теперь по праву её.

Нина считала иначе тридцать три года.

Она писала в БТИ, в районный суд, в областную газету и один раз, в девяносто восьмом, Ельцину. Ельцин не ответил, газета не напечатала, а суд отказал. Нина пропустила положенные полгода, потому что ждала, когда Галина сама предложит разделить дом. Галина не предложила. Потом Нина не смогла доказать, что приняла наследство, и дом остался сестре.

Встречая Нину на рынке, Галина здоровалась с такой вежливостью, что лучше бы прошла мимо.

В две тысячи девятом Галина составила завещание на Серёжу. Нина узнала об этом раньше самого Серёжи. Нотариус в Красном Яре была одна, а её мать двадцать лет просидела с Ниной в одном кабинете. Никто никого ни о чём не расспрашивал. Просто однажды бывшая сослуживица сказала Нине, чтобы та больше не рассчитывала на Садовую.

Нина и не рассчитывала. Во всяком случае, так она ответила.

Теперь Галины не было, дом по завещанию доставался Серёже, и спорить стало не с кем. Папку «Садовая» можно было выбросить. Нина с утра несколько раз об этом подумала и всякий раз удивлялась, что легче ей не становится. Выбрасывать папку она не станет. Это Нина знала про себя заранее.

Серёжа сидел во главе стола и не снимал куртки. На кладбище он тоже стоял в ней, расстёгнутой, с телефоном в руке. Когда батюшка обходил гроб с кадилом, Серёжа отступал на шаг, будто дым мешал ему читать.

Галина родила его в двадцать пять, от физрука, который через год уехал в Липецк, и растила так, как растят единственное: не давала ни подмести, ни подраться, ни ошибиться. В детстве он редко выходил за калитку один. Когда подрос и стал ходить с мальчишками на речку, Галина стояла у окна, пока не возвращался. Потом Серёжа уехал учиться в Воронеж, устроился там на работу и остался.

По воскресеньям, ровно в семь, он звонил матери. Однажды Галина похвасталась соседке, что сын проговорил с ней одиннадцать минут. Соседка пересказала это Нине, и это было единственное, за что она Галину жалела.

У могилы, когда все уже потянулись к автобусу, к Серёже подошла незнакомая Нине женщина в сером пуховике. Он отдал ей конверт, она что-то сказала, и Серёжа вдруг взял её руку в обе свои. Стоял так довольно долго, глядя куда-то поверх её плеча. Женщина свободной рукой поправила воротник пуховика и ничего не говорила.

У автобуса Тоня Белова, которая всегда всё знала, объяснила Нине, что это сиделка. Серёжа нанял её Галине ещё в сентябре, приезжал познакомиться, а потом каждую неделю переводил деньги из Воронежа. Когда Галине стало совсем плохо, сиделка оставалась ночевать.

Нина не знала, что Галине понадобилась чужая помощь.

— И сколько она брала? — спросила Нина.

Тоня назвала цифру и полезла в автобус.

Нина хотела сказать, что ходила бы к сестре и бесплатно. Не сказала: Тоня бы не поверила. Нина и сама была в этом не очень уверена.

Люду Нина увидела ещё на кладбище. Та стояла поодаль, у чужой оградки, в светлом пальто, которое на похоронах было не к месту. Волосы у неё были всё такие же белые, крашеные, как в восьмидесятые. Только теперь под ними была шестидесятивосьмилетняя голова, и выглядело это так, будто на старуху надели парик с дискотеки.

Нина отметила это без злорадства, просто как факт, и отвернулась.

Подходить она не стала. Первой тогда, в семьдесят пятом, промолчала Люда, и Нина считала, что очередь заговорить до сих пор за ней.

Из-за чего они поссорились, Нина помнила плохо. То ли из-за платья, которое Люда взяла без спросу на танцы и порвала, перелезая через забор клуба. То ли из-за тракториста из соседнего колхоза, имени которого Нина не вспомнила бы и под присягой. Мать что-то сказала при всех, Люда хлопнула дверью, Галина встала на её сторону, как вставала всегда.

Потом причина стёрлась, а молчание осталось. За сорок восемь лет к нему привыкли так, как привыкают к сломанной ступеньке: перешагивают не глядя.

Платье, между прочим, было Нинино. Это она помнила точно: синее, с белым воротничком, гэдээровское, мать отстояла за ним очередь в Воронеже. Лицо тракториста забылось, слова матери забылись, а воротничок нет. Платье Нина потом зашила и проносила ещё два лета.

Шов шёл через всю спину.

В кафе Люда вошла последней. Нина как раз повесила пальто на крючок у входа, зацепив за воротник, и Люда остановилась у неё за спиной.

— Нин, у тебя петелька оторвалась.

— Знаю, — сказала Нина.

Она не знала.

Люда своё пальто снимать не стала и пошла к столу. Нина осталась у вешалки. Петелька действительно оторвалась с одного конца и болталась на подкладке. Нина потрогала её пальцем, потом сняла пальто с крючка и повесила снова, точно так же, за воротник.

Люда сказала пять слов, если считать имя.

За сорок восемь лет.

Она села с краю, у самой двери, где из тамбура тянуло холодом, и сидела прямо, держа сумку на коленях. Дверь то и дело хлопала, мужчины выходили курить, и всякий раз белые волосы у Люды шевелились от сквозняка.

Нина видела, что за столом рядом с Тоней пустует стул.

Она приподнялась, опёршись о край стола. Постояла немного. Потом села обратно и расправила на коленях салфетку.

Когда подавали горячее, Люда подвинула тарелку поближе к себе и придерживала её одной рукой, чтобы официантке было удобнее поставить блюдо. Нина зачем-то посмотрела на её пальцы. Суставы были крупные, кожа на костяшках красная, и обручального кольца не было. Раньше Люда носила кольцо, широкое, с узором по краю.

Куда оно делось, Нина не знала.

Свой конверт Люда отдала Серёже, а не Нине, хотя деньги собирала Нина и вся родня это знала.

Мелочь, конечно.

Нина взяла себе на заметку и эту мелочь.

Она продолжала смотреть в сторону Люды. Та сидела к ней почти спиной, и из-за белых волос был виден только край уха.

В девяносто третьем Нина держала в руках бумаги на Людину трёхкомнатную квартиру. Одну подпись она помнила до сих пор. Синяя шариковая ручка, сильный нажим, каждая буква проступала с обратной стороны листа.

Нина тогда перевернула бумагу, провела пальцем по выпуклым буквам, немного подумала и поставила свой штамп.

Всё было оформлено как положено.

Во всяком случае, бумаги потом приняли.

Сейчас она уже не могла бы сказать, зачем переворачивала тот лист. Сама подпись помнилась лучше, чем то, что она тогда подумала. Но это было давно, к Галине отношения не имело, и разбираться с этим на поминках было незачем.

К тому времени горячее почти доели. На скатерти возле Нины лежала бумажная салфетка с нарисованными ручкой цифрами: двадцать два, девятнадцать, три. Она записала их, пока ждали второе. Теперь салфетка мешала поставить чашку, и Нина сложила её и сунула в сумку.

Серёжа вернулся из коридора, сел рядом и потянулся за остывшим чаем.

— Ира-то что не приехала? — спросила Нина.

— Мы с Ирой шесть лет как развелись, тёть Нин.

Он сказал это спокойно, без обиды.

— Мама не говорила?

Галина ей тридцать три года ничего не говорила, кроме «здравствуй». Иногда ещё спрашивала, как здоровье, но ответа не дожидалась.

— Нет, — сказала Нина.

Сказала и сама удивилась. Серёжа кивнул, будто другого и не ждал.

— Дети-то с кем остались? — спросила она.

— У нас детей нет.

Больше Нина ни о чём не спрашивала.

Серёжа допил чай и посмотрел в сторону двери.

— Вон твоя тётя Люда сидит, — сказала Нина, — у двери. Поди поздоровайся, неудобно.

Серёжа посмотрел, куда она показала, и долго искал глазами.

— Это которая в белом? — спросил он. — Я думал, она из маминых соседок.

СУББОТА, 18 НОЯБРЯ, 13:45 — ОКСАНА, ОФИЦИАНТКА

Поминки Оксана любила больше свадеб, хотя никому бы в этом не призналась. На свадьбах били посуду, лезли танцевать на столы и к вечеру обязательно дрались. На поминках сидели тихо, пили мало и расходились к четырём.

Чаевых на поминках не оставляли совсем. Зато забирали со столов всё, до последнего блина, и мыть за ними было легко.

За девять лет во «Встрече» Оксана научилась по столу после поминок понимать про покойника больше, чем говорили в тостах. Если лапшу доедали, а водку оставляли, человека жалели. Если наоборот, значит, отмучился. Если кутью никто не трогал, хоронили по обязанности.

Сегодня кутью ела одна толстая женщина в лисьей шапке. Шапку она так и не сняла и показывала соседке в телефоне внуков.

Во главе стола сидел мужчина лет пятидесяти в хорошей куртке. Куртку он тоже не снял. Он почти всё время выходил с телефоном в коридор, а за столом говорил «да-да, конечно», хотя к нему никто не обращался. Один раз он спросил у Оксаны пароль от вайфая. Больше он ничего у неё не спрашивал.

Рядом с ним командовала маленькая старуха с начёсом, как у завуча. Она трижды напомнила Оксане про контейнеры и один раз пересчитала бутылки, трогая каждую пальцем. Потом что-то записала ручкой на бумажной салфетке.

Батюшка был совсем молодой, с рыжеватой бородкой. Он выпил одну рюмку, съел ровно половину лапши и ушёл. В дверях он сказал в телефон обычным голосом: «Всё, еду, ставь чайник».

Остальные были соседки и какие-то двоюродные. Все похожие друг на друга, как бывают похожи люди с одной улицы.

И была одна в светлом пальто, у двери.

Оксана её заметила, потому что та единственная попросила вместо компота чай. И единственная сказала спасибо, когда Оксана поставила перед ней лапшу. Пальто она не сняла. Сумку держала на коленях и ни разу не поставила на пол. Так сидят в больничных коридорах и в кабинетах, куда вызвали повесткой.

Оксана знала эту посадку. Так сидела её мама в Белгороде, в очереди к онкологу, и Оксана три года сидела рядом.

Блины передавали по столу из рук в руки. До двери блюдо не дошло. Его остановили за два места до женщины в пальто, поставили, и больше никто его не тронул.

Оксана сначала решила, что это случайно. Потом увидела, как старуха с начёсом смотрит в ту сторону.

Она взяла чистую тарелку, положила четыре блина и отнесла к двери.

Женщина подняла глаза. Глаза были сухие и покрасневшие по краям, будто плакала она не сегодня, а давно.

— Ой, ну что вы, не надо, — сказала она.

И съела два. Каждый свернула конвертиком.

Потом она долго писала что-то в телефоне. Оксана собирала тарелки и видела через плечо: писала длинно, стирала, писала снова. В конце осталось одно слово. Женщина его отправила и ещё минут пять держала телефон экраном вверх.

Ничего не пришло.

Когда гости поднялись, у Оксаны оставались три нетронутые порции с края стола. Она сложила их в контейнеры и отдала женщине в светлом пальто.

— Так положено, — сказала Оксана. — За счёт заведения.

Ничего такого положено не было.

Женщина взяла пакет не сразу. Потом держала его двумя руками.

Старуха с начёсом потом искала свои контейнеры по всей кухне. Администратору даже пришлось отдать ей половину вчерашнего торта.

СУББОТА, 18 НОЯБРЯ, 14:40 — ЛЮДА

На поминки Люда пошла, потому что не прийти было бы заметнее, чем прийти и промолчать весь вечер. Город был маленький. Все, кто сегодня сидел за буквой «Т», помнили, кто с кем не разговаривает и с какого года.

Люда давно перестала надеяться, что они это забудут. Надеялась только, что им надоест.

Пальто на ней было светлое, песочное, и Люда знала, что на него смотрят. Тёмное у неё тоже было, хорошее, драповое. В нём она ездила к Игорю в колонию, три часа на автобусе в одну сторону. Тёмное пальто пропахло хлоркой и табаком комнаты свиданий.

К сестре на похороны она его не надела.

Волосы Люда красила раз в месяц, в ванной, сама, самой дешёвой краской из «Магнита». Если бы перестала, в Красном Яре сказали бы: ну вот, и Люда сдалась.

Пусть лучше смеются.

Про петельку у вешалки она сказала, не успев подумать. Нина ответила: «Знаю». Петелька висела так с прошлой зимы. Люда видела её ещё на рынке, в мясном ряду, когда стояла в очереди за Ниной через двух человек.

Живой Галину она в последний раз застала в августе, в «Магните», у холодильника с молоком. Сестра стояла с тележкой. В тележке лежали кефир, батон и кошачий корм. Галина долго выбирала творог, переворачивала пачки и щурилась на даты.

Люда постояла за стеллажом с крупами, пока Галина не ушла к кассе.

Подойти она могла. Но подойти значило что-то сказать, а что говорят через сорок восемь лет у холодильника с молоком, Люда не знала. Галина, наверное, тоже не знала. Так они обе спокойно завершили свои покупки.

Тогда Люда ещё удивилась кошачьему корму. Галина всю жизнь не терпела кошек. Сегодня на кладбище кто-то спросил, куда теперь девать старую рыжую кошку с Садовой.

Никто не ответил.

Денису она написала ещё в четверг, когда позвонили из больницы: «Тётя Галя умерла». Сообщение дошло и висело непрочитанным.

Сегодня за столом она написала снова. Длинно: что похоронили, что батюшка хороший, что Серёжа приехал из Воронежа и сильно постарел. Потом всё стёрла и оставила одно слово: «Похоронили».

Денис читал её сообщения раз в месяц или реже. Никогда не отвечал, но и не блокировал. Люда научилась считать это разговором. Одна серая галочка значила «не сейчас». Две синие значили «прочитал».

Больше в этом разговоре ничего не было.

— А твой-то где? — спросила соседка по столу, Тоня Белова. Когда-то они вместе стояли за прилавком в продмаге. — Младший?

— В Москве, — сказала Люда. — Работает. Программист. Отпустить не смогли.

Это было почти правдой. Денис действительно жил в Москве и действительно сидел за компьютером. Она видела фотографию у него на странице.

Про старшего Тоня не спросила. Про старшего в Красном Яре не спрашивал никто, все и так знали, где Игорь и на сколько. В среду Люда отправила ему посылку: два блока сигарет, тёплые носки, сгущёнку. На почте долго сверяли вес. Игорь писал ей, только когда надо было положить денег на ларёк, и письма начинал словом «мать».

Письма Игоря Люда складывала в коробку из-под зимних сапог. От Дениса складывать было нечего.

Тоня за тридцать лет не изменилась ни в чём, кроме веса. Так же говорила «ты представляешь», так же облизывала ложку и так же узнавала всё раньше всех, хотя последние десять лет дальше рынка не ходила. Новости она передавала дальше, не добавляя от себя ни слова. Сердиться на неё было невозможно.

Тоня ела кутью и рассказывала про внуков. Люда кивала и смотрела в другой конец стола, туда, где сидела Нина.

Последний раз они сидели за одним столом втроём тоже на поминках матери, в августе девяностого. Теперь одна лежала под свежим холмом, а две сидели по разные концы стола.

Тот вечер Люда помнила хуже, чем хотела бы. Помнила жару, мух над холодцом. Галину во главе стола, в материном платке, как будто уже хозяйку. И мокрое пятно на стуле, с которого поднялся её муж.

Больше от того вечера почти ничего не осталось. А пятно осталось. Иногда по ночам Люда видела его так ясно, словно стул стоял у неё в спальне.

— А Мельников-то твой живой ещё, — сказала Тоня и облизала ложку. — Мой сват в Сухой Балке видал. Всё стиралки чинит, ты представляешь? Восьмой десяток человеку.

— Он не мой, — сказала Люда.

Тоня посмотрела на неё удивлённо, будто Люда сказала что-то неприличное, и заговорила про внуков дальше.

Под столом Люда потёрла большим пальцем безымянный. Кольца там не было с девяносто четвёртого.

Домой Люда пошла пешком, через площадь, мимо бывшего дома быта. Теперь там продавали разливное пиво и вейпы. Пакет с контейнерами оттягивал руку.

Трёхкомнатная квартира на Ленина встретила её запахом пустоты и старых обоев. Две комнаты Люда закрыла ещё позапрошлой зимой, чтобы не топить зря. Жила в кухне и в бывшей детской, Денисовой, где стоял телевизор.

На косяке детской, на уровне её лба, до сих пор была глубокая черта и печатные буквы: «ИГОРЬ». Процарапано ножом. Карандашные чёрточки Дениса под ней Люда когда-то стёрла тряпкой, когда мыла косяки к Пасхе. Сама не заметила как.

Эта не стиралась.

Блины она убрала в холодильник, лапшу оставила на завтра. Если не жадничать, еды хватит до среды.

Потом села у окна и подумала про дом на Садовой. Серёжа продаст его до Нового года. Это было видно по тому, как он не снимал куртку. Миллион двести, не больше: дом старый, газ не подведён, наличники облезли.

Дёшево, подумала Люда и пошла ставить чайник.

Глава 2. Апрель 1983

ПОНЕДЕЛЬНИК, 11 АПРЕЛЯ, 06:40 — ОЛЬГА

Наташа проснулась в начале седьмого, как просыпалась все восемь недель своей жизни: сразу и в полный голос. Ольга вынула её из кроватки, ещё не разлепив глаз. Только когда дочь зачмокала у груди, Ольга заметила, что вторая половина дивана пустая.

Она потрогала простыню — холодная.

Коля сидел на кухне. В малосемейке она была одна на четыре комнаты, но в этот час там никого не бывало. Он сидел за их столиком у окна, в куртке, и брился электробритвой, глядя в тёмное стекло. Под столом стоял его фибровый чемоданчик с инструментом. Рядом стояла спортивная сумка. Молния на ней не сходилась.

Над плитой на верёвке сохли пелёнки. Ольга развесила их вчера в одиннадцать вечера, низко, как всегда. Чтобы пройти к окну, Коле пришлось пригнуться.

— Мать захворала, — сказал он, не оборачиваясь. — Мишка вчера на работу звонил. Съезжу на недельку.

Вчера было воскресенье.

На работу он не ходил. Ольга это знала, он знал, что она знает, и никто из них этого вслух не сказал. Наташа сопела и держала в кулачке край её ночной рубашки.

Последние недели он приходил с работы на два часа позже конца смены. От него не пахло ни пивом, ни чужими духами. Только улицей. Однажды Ольга видела из окна, как он стоит внизу у подъезда и не заходит.

Валентина Петровна, когда Ольга ей про это рассказала, махнула рукой: мужики все такие первые месяцы, наш Колька к новому с детства привыкает туго, перетерпи.

Ольга терпела. Гладила пелёнки с двух сторон, сцеживала молоко в бутылочку, носила подаренную Валентиной Петровной коляску на третий этаж, потому что внизу её украли бы за ночь. Коля в первый же вечер смазал ей колёса, каждую ось, и коляска перестала скрипеть.

Ребёнка он брал на руки редко. Держал на вытянутых руках и через минуту отдавал обратно.

— На недельку, — повторила Ольга.

— Ну, может, на две. Как мать.

Он выключил бритву, продул сетку и уложил в футляр. Потом встал. Ольга подумала, что сейчас он подойдёт и посмотрит на дочь, хотя бы сверху, через её плечо.

Он не подошёл. Взял сумку, чемоданчик, пригнулся под пелёнками и уже из коридора сказал, что автобус в семь десять и что он позвонит.

Ольга не стала его держать. Потом, когда ей хотелось себе что-нибудь объяснить, она говорила, что из гордости. На самом деле она не спала восемь недель, и в то утро ей было почти всё равно.

Почти.

Дверь закрылась тихо, он придержал её рукой. На столе под сахарницей лежали деньги: сорок два рубля и мелочь, расправленные. Ольга пересчитала их, когда Наташа уснула. Аванс был сорок пять. Три рубля он взял себе, ровно на билет до Красного Яра.

Ключ она нашла под ковриком, когда пошла на молочную кухню. Он положил его туда, чтобы не звонить и не будить ребёнка, если вдруг вернётся.

Из всего, что Коля сделал для них за восемь недель, это было самое заботливое.

ПОНЕДЕЛЬНИК, 11 АПРЕЛЯ, 15:30 — ВАЛЕНТИНА

Ольгу с коляской Валентина увидела из окна раздевалки, ещё не сняв косынки. Ольга стояла у проходной шинного завода, под доской почёта, где к Восьмому марта повесили их бригаду, и качала её так, что та подпрыгивала на колёсах.

В декрете на завод приходят похвастаться ребёнком. Ольга не хвасталась.

Валентина всё поняла ещё на лестнице. Пока спускалась, она думала не о брате. Она думала о том, что скажут девчата из бригады.

Девчата помнили, как всё начиналось. Два года назад, на свой сорок третий день рождения, Валентина посадила рядом за столом свою лучшую ученицу и младшего брата. Брат тогда только перебрался в город и снимал койку у глухой старухи на Стрелецкой. Ольга была серьёзная, городская, стояла в заводской очереди на комнату в малосемейке. Коля был тихий, рукастый и под тридцать всё ещё ничей.

Валентина решила, что одно дополнит другое. Так она решала в цеху, кого с кем поставить в смену. На свадьбе она сама сказала тост про то, что хорошие люди должны находить друг друга.

Девчата этот тост тоже помнили.

— Уехал, — сказала Ольга. — К матери. Сказал, она больная.

Она не плакала. Слёзы Валентина умела вытирать, за двадцать лет бригадирства насмотрелась. Что делать с сухим спокойным лицом, она не знала.

Из конторы мастера она позвонила в сельсовет Сухой Балки. Соединяли долго, с треском. Секретарша послала мальчишку за Прасковьей Ильиничной. Валентина двадцать минут стояла с трубкой у уха и слушала, как в сельсовете кто-то щёлкает счётами.

Мать подошла, задыхаясь. Говорила громко, как говорят люди, которые телефону не доверяют.

— Приехал. Спит. Не трогай его, Валя.

— Мам, у него ребёнку два месяца.

— Знаю, сколько ему месяцев. Он с ног валится. Ему город ваш не по нутру, я тебе ещё тогда говорила.

И положила трубку. Мать всегда клала трубку первой. Первой вставала из-за стола, первой гасила свет.

Валентина послушала гудки. Только мать могла сказать про тридцатилетнего мужика «с ног валится». Будто он с сенокоса приехал.

К проходной она вернулась с готовым лицом.

— Мать с давлением слегла, — сказала она. — Фельдшера вызывали. Неделю побудет, и я его сама за шиворот привезу, слышишь?

Ольга кивнула. Поверила или нет, Валентина не поняла.

Она достала из кошелька десятку и сунула под подушечку в коляске, на смесь. Наташа спала. Во сне лицо у неё было Колино, до складки между бровей. Валентина отвела глаза.

В троллейбусе она пересчитала, что осталось в кошельке. Двенадцать рублей до зарплаты. Василий в пятницу опять придёт с пустыми карманами.

Василию она решила сказать, что дала Ольге пятёрку.

ПОНЕДЕЛЬНИК, 11 АПРЕЛЯ, 19:40 — НИКОЛАЙ

Проснулся он в сумерках. За стеной, в сарае, мать доила корову, и молоко било в дно ведра тонко и ровно.

С минуту Николай лежал и не понимал, сколько ему лет. Кровать была та же, железная, с шариками на спинке. Один шарик он открутил в седьмом классе и так и не прикрутил обратно. На стене висел ковёр с оленями. У переднего оленя давно вытерлась морда. В неё Николай смотрел всё детство, когда не мог уснуть.

В городе он спал плохо. Там всегда что-то звучало: трамвай на повороте, соседи за фанерной стеной, вода в трубах. А последние восемь недель ещё и детский крик.

Он не знал, что с этим криком делать. Любую машину можно было открыть, посмотреть, где стучит, и подтянуть.

Ребёнка открыть было нельзя.

А Ольга смотрела на него по ночам так, будто он мастер и вот-вот скажет, в чём поломка.

Здесь было тихо. Собака у Куликовых тявкнула раз и бросила. Молоко в ведре перестало звенеть и зашуршало: значит, ведро уже наполовину полное. Николай лежал и слушал эту тишину, как слушают двигатель после ремонта. Ни одного лишнего стука.

Ужинали на кухне, под лампочкой с жестяным абажуром. Мать поставила перед ним картошку с салом, кружку парного молока и села напротив. Сама не ела. Смотрела, как ест он.

Про Ольгу она не спросила. Про внучку тоже.

В январе, когда он приезжал сказать, что Ольга вот-вот родит, мать тоже ничего не спросила. Насыпала ему с собой мешок картошки и проводила до автобуса.

Мать была невысокая, крепкая, с тёмными твёрдыми руками. Отец вернулся с фронта в сорок пятом, глухим на одно ухо и с осколком под лопаткой. Десять лет он строил этот дом и делал детей. Когда осколок дошёл до сердца, Николаю было три года. Отца он не помнил.

Помнил мать. С тех пор она всё решала сама: что сажать, когда колоть кабана, кто из детей куда поедет. Валю отправила в город. Мишку в трактористы. Тамару замуж в соседнее село.

Николая она никуда не отправляла. В город он уехал сам, единственный раз в жизни. Мать тогда ничего не сказала. Только не вышла его проводить.

Он съел всё и попросил ещё. Мать положила.

Завтра надо было сходить в сельсовет и позвонить Вале, чтобы передала Ольге: доехал, всё нормально. Николай даже придумал, что скажет. Фраза ему понравилась: короткая, ни к чему не обязывает. Ему стало так спокойно, будто он уже позвонил.

Мать собрала тарелки и уже от рукомойника, спиной к нему, сказала:

— В Красном Яру в дом быта мастер нужен, по стиральным. Фёдор Кузьмич тебя в понедельник ждёт. Я с ним переговорила.

Николай хотел спросить, когда она успела, и не спросил.

До Красного Яра было двадцать километров, а сегодня мать никуда не ездила. Значит, с Фёдором Кузьмичом она говорила не сегодня.

А в марте. Когда он приезжал за салом и всё воскресенье просидел на крыльце, не зная, как сказать, что ехать обратно не хочется.

Он тогда так ничего и не сказал.

Мать услышала и так.

Глава 3. Июнь 1986

ВТОРНИК, 17 ИЮНЯ, 09:10 — ЛЮДА

«Вятка» встала в воскресенье вечером, посреди полоскания, с полным барабаном воды и Игоревыми рубашками внутри. Мигнула лампочкой и затихла.

Воду Люда вычерпывала кружкой до часу ночи. Рубашки дополоскала в ванне руками. Утром, пока ждала автобус, посчитала: машина стоит четыре её зарплаты, и завскладу за неё отдавать ещё полгода.

В доме быта пахло глажкой и машинным маслом. В окошке приёма сидела Римма, полная, с бесцветными бровями. Перед ней лежала тетрадка вызовов в клеёнчатой обложке. Римма накрывала её ладонью, когда к окошку кто-нибудь наклонялся.

— Стиральные на дом — двадцать седьмое, — сказала она. — Мастер у нас один на весь район.

Двадцать седьмое было через десять дней. Десять дней стирать в ванне на двоих, с десятилетним пацаном, у которого к вечеру штаны стояли колом.

Люда поставила сумку на полочку окошка и достала банку растворимого кофе, индийского. Таких банок в пятницу пришло в продмаг три. До прилавка не дошла ни одна.

Люда ничего не сказала.

Римма посмотрела на банку, потом на Люду. На её свежую белизну: в субботу Люда покрасилась перекисью из аптеки, и кожу за ушами до сих пор щипало. Банка исчезла под прилавком. Римма лизнула палец и перелистнула тетрадку назад.

— Сегодня в три сможете? Адрес диктуйте.

Про Мельникова Люде рассказала Тоня Белова, вчера, за прилавком. Мастер хороший, сельский, тихий. Рубль сунешь — краснеет и не берёт. А нальёшь — выпьет, и не стакан, а два, и спасибо скажет.

Бутылка у Люды была. С прошлого года, как вышел указ, водку продавали только с двух дня, и она стала надёжнее рубля: за неё чинили краны, вставляли стёкла, возили сено. В субботу Люда отстояла полтора часа у винного на Советской и взяла про запас.

Бутылка стояла дома в серванте, за хрустальной вазой.

На крыльце дома быта, на скамейке, сидела старуха Гладкова с улицы Мира и держала на коленях квитанцию. Люда знала её. Старуха брала у них в продмаге полбуханки и всегда просила вчерашнюю, потому что на копейку дешевле.

— Не знаешь, дочка, мастер сегодня будет? — спросила она. — Меня на сегодня записали, на три. С прошлой среды жду.

Люда сказала, что не знает.

Это была правда. Что Римма скажет старухе, она не знала и знать не хотела. Кофе Римма взяла сама, никто её не заставлял.

ВТОРНИК, 17 ИЮНЯ, 15:05 — НИКОЛАЙ

Пятый этаж, без лифта. Дверь обита дермантином, и на нём, на уровне колена, кто-то нацарапал гвоздём «ИГОРЬ».

За три года в доме быта Николай научился узнавать хозяев по дверям. Если кнопка звонка целая и начищена, хозяин будет стоять над душой и спрашивать, сколько с него.

Здесь кнопка была примотана изолентой.

Открыла блондинка в синем платье, с подведёнными глазами. Нарядная, будто собралась в ДК, а не к стиральной машине. Николай смутился и стал вытирать ботинки о коврик, хотя на улице было сухо.

За её спиной, в двери комнаты, стоял стриженный наголо пацан в майке. Смотрел исподлобья и не здоровался.

«Вятка» стояла в совмещённой ванной, впритык к унитазу. Чтобы отодвинуть её от стены, пришлось снять дверь с петель. Николай сделал это молча, а хозяйка ахнула и засмеялась.

Дело было не в моторе и не в реле. Он понял это ещё по тому, как стояла вода в барабане: не качал насос. Он подставил таз и открутил фильтр слива. Вместе с мутной водой в таз выпали три двушки, пуговица, ком ниток и кольцо.

Кольцо было мужское, обручальное, широкое. Хозяйка увидела его раньше Николая. Она нагнулась, выудила его двумя пальцами из воды, долго поворачивала перед лицом. Потом засмеялась, коротко.

— Надо же. А я думала, он его пропил.

Кто такой «он», она не объяснила. Николай не спросил.

Пацан за её спиной сначала замер. Потом ушёл в комнату и тихо прикрыл за собой дверь.

Вся работа заняла сорок минут. Николай прочистил патрубок, проверил крыльчатку насоса, запустил слив. «Вятка» заурчала.

Когда он вышел из ванной, на кухонном столе уже стояли бутылка «Русской», тарелка малосольных огурцов, сало на дощечке и один гранёный стакан.

— Денег не надо, — сказал он сразу, пока она не полезла в сумку.

Хуже всего было, когда женщина считала при нём мелочь на ладони.

— А я и не дам, — сказала она и налила до краёв.

Пил он один. Хозяйка сидела напротив, подперев щёку, и смотрела, как он ест. Так смотрела за ужином мать, только веселее.

Спросила, откуда он. Из Сухой Балки. А она думала, из города: руки у него чистые. Николай посмотрел на свои руки, в масле до локтей, и понял, что она шутит.

Второй стакан она налила, не спрашивая.

— Женатый? — спросила она.

— Был.

— Дети есть?

— Нет, — сказал Николай.

Бутылку, в которой осталось больше половины, она заткнула бумажной пробкой, завернула в районную газету «Ленинский путь» и сунула ему в чемоданчик, между отвёртками. На лестнице она булькала на каждой ступеньке. Такого хорошего вызова у Николая давно не было.

Про дочь он вспомнил только на остановке.

Он не соврал. Он просто ответил быстрее, чем подумал. Думать теперь было поздно, и он решил не думать.

ВТОРНИК, 17 ИЮНЯ, 21:30 — ИГОРЬ

Кольцо Игорь нашёл прошлой весной в маминой шкатулке, под брошкой с красным стёклышком. Чьё оно, он понял сразу.

Отец ушёл, когда Игорю было семь. От него в доме не осталось ничего: ни бритвы, ни фотографий, ни тапок. Мама собрала всё в один день и вынесла к бакам. Игорь видел из окна, как тётя Вера с четвёртого этажа достала из коробки отцову цигейку, отряхнула и унесла себе.

Осталось только кольцо.

Игорь носил его в кармане целый год. Просто так: сунешь руку, а оно там. На мизинец оно ещё не держалось, спадало даже с большого. Игорь прикидывал, что лет в четырнадцать будет в самый раз.

В воскресенье он забыл его в шортах. Шорты мама бросила в машину вместе с рубашками. Весь вчерашний день Игорь искал кольцо под диваном и в щелях балкона. Пока искал, у него холодели руки.

Теперь кольцо лежало на кухонном столе, рядом с сахарницей. Мама мыла посуду и напевала Ротару. Игорь не слышал, чтобы она пела, три года.

На него она не сердилась. Даже не спросила, как кольцо попало в машину.

Игорь ждал, что спросит.

— В скупку отнесу, — сказала она, не оборачиваясь. — Тут грамма четыре, не меньше. Вот тебе и форма к сентябрю. Хоть какая-то польза от него.

Игорь ничего не сказал. Он сидел за столом, где днём ел мастер, и смотрел на круглый мокрый след на клеёнке. След от стакана. Мама забыла его вытереть.

Два стакана мастер выпил. Игорь слышал из комнаты, как булькает бутылка. И слышал, как мама смеётся не своим, высоким голосом. Так она смеялась по телефону с тётей Тоней.

Мастера Игорь возненавидел сразу и навсегда, хотя тот ни в чём не был виноват.

Просто он был первым, кто нашёл то, что Игорь прятал.

В среду мама отнесла кольцо в скупку.

Глава 4. Октябрь 1986

СУББОТА, 4 ОКТЯБРЯ, 07:10 — ПРАСКОВЬЯ ИЛЬИНИЧНА

Про белобрысую из Красного Яра Прасковья Ильинична узнала ещё в июле. Раньше, чем сын сам понял, что там что-то есть.

В селе такие вещи приходят с автобусом. Кто-то из соседей садится в Красном Яру на пятичасовой, кто-то видел, кто-то сказал, и к вечеру за калиткой уже стоит Куликова и просит соли. Разведёнка. Продавщица из продмага на Советской. Пацан десяти лет. Квартира своя.

Про квартиру Куликова сказала особо, с уважением. Соль ей нужна не была.

Сейчас сын собирался и делал это так же, как всё в жизни, тихо и боком. Вещи клал в ту же спортивную сумку, с которой три года назад приехал из города, и всё время стоял к матери спиной.

Рубашки она ему накануне погладила сама, никто не просил. Пусть та видит, что он из нормального дома.

— На квартиру, значит, — сказала она.

— До работы ближе, мам. Зимой автобус то ходит, то нет.

Она кивнула, будто всё дело и правда было в автобусе. Если человек сам придумал, как себя оправдать, спорить с ним бесполезно. Это она знала ещё по мужу.

Прасковья Ильинична сходила в чулан, принесла трёхлитровую банку мёда и кусок сала с прослойкой. Завязала всё в чистую тряпку.

— Хозяйке отдашь. Нехорошо с пустыми руками.

Слово «хозяйка» она выбрала нарочно и смотрела, как оно ляжет. Сын покраснел, но не поправил.

Теперь белобрысая для неё так и осталась хозяйкой квартиры, у которой сын снимает угол.

Вале она ничего не скажет. Она до сих пор раз в месяц ездила к своей Ольге с гостинцами для девочки. Потом звонила в сельсовет и докладывала, как девочка растёт. Громко, чтобы слышала секретарша.

Прасковья Ильинична слушала и молчала. Внучку она так и не видела. У неё было четырнадцать внуков от троих старших, и пятнадцатая, городская, погоды не делала.

Сын ушёл к автобусу в половине восьмого. Прасковья Ильинична посмотрела ему вслед с крыльца. Потом вернулась в дом и остановилась у железной кровати с одним открученным шариком. На подушке ещё была вмятина от его головы.

Постель она не стала ни стирать, ни убирать в сундук.

Просто поправила одеяло и взбила подушку, как взбивают перед тем, как человек ляжет.

СУББОТА, 11 ОКТЯБРЯ, 12:40 — ВАЛЕНТИНА

В Красный Яр Валентина приехала своим автобусом, на котором раз в месяц ездила к матери за картошкой. Только в этот раз на автостанции не стала пересаживаться на Сухую Балку.

Продмаг на Советской она нашла сразу. В Красном Яре всё стояло вокруг площади: райком, почта, дом быта, продмаг.

В магазине было два отдела. В бакалейном, под табличкой «Сахар. Крупы. Кондитерские изделия», стояла она. Валентина узнала её без подсказки, по голове. Волосы белые, как на плакате, волос к волосу, и под белым колпаком.

Перед прилавком стояли шестеро. Валентина встала седьмой.

Работала продавщица быстро и без суеты. Старухе в платке отсыпала гречки и спросила про внука в армии. Мужику в спецовке не дала сдачи мелочью, а сунула вместо неё две карамельки. Мужик не возразил. С очередью она шутила, и очередь ей улыбалась.

Валентина ждала чего угодно, только не этого. К своей очереди она уже злилась.

— Кило сахару, — сказала она. — И «Белочки» двести.

Сахар был в мешке, его вешали. Продавщица свернула кулёк из серой бумаги, поставила на чашку весов и сняла прежде, чем стрелка успокоилась. Валентина двадцать лет взвешивала сырьё в цеху и знала, сколько стрелке нужно, чтобы встать.

Продавщица подняла на неё глаза. Валентина поняла, что её тоже узнали. Откуда, сказать было нельзя. Лицом они с братом были не похожи, а своей фотографии она ему никогда не давала.

Белобрысая не смутилась. Отсчитала сдачу копейка в копейку, положила на блюдечко и сказала тем же голосом, что и старухе в платке:

— Следующий.

Дома Валентина перевесила кулёк на кухонных весах с гирьками. Вышло девятьсот сорок граммов.

Кулёк она не раскрыла. В понедельник принесла его в столовую шинного и поставила на стол перед Ольгой, рядом с её тарелкой. Ольга ещё весной вышла из декрета, и обедали они опять вместе.

— Видела я её, — сказала Валентина. — Продавщица. Обвешивает. Шестьдесят граммов на кило.

Ольга доела суп, перевернула ложку и положила её в пустую тарелку. На кулёк она не посмотрела.

— Мне-то что, Валентина Петровна, — сказала она. — Пусть хоть что.

Кулёк Валентина унесла обратно в сумке.

В следующую субботу она повезла его в Сухую Балку. Мать выслушала, перевесила кулёк на безмене, на крючке с пружиной, и высыпала сахар в свою сахарницу.

— Обвешивает, — сказала она. — Значит, хозяйственная.

ПЯТНИЦА, 24 ОКТЯБРЯ, 22:15 — ИГОРЬ

С тех пор как в квартире появился мастер, Игорь спал на кухне. Раскладушку ставили на ночь между холодильником и плитой. Если лечь головой к окну, видно фонарь у подъезда. Если к двери, слышно комнату.

Игорь ложился головой к окну. Холодильник дрожал и гудел над самым ухом, и это было даже хорошо.

Мастер с ним почти не разговаривал. Утром говорил «пока», вечером «привет». Не лез в дневник, не спрашивал про уроки, не отнимал телевизор. С ним было как со шкафом, который поставили в твою комнату: он ничего не делает, а места уже нет.

Bepul matn qismi tugad.

14 596,73 s`om
Yosh cheklamasi:
16+
Litresda chiqarilgan sana:
18 noyabr 2026
Yozilgan sana:
2026
Hajm:
90 Sahifa 1 tasvir
Mualliflik huquqi egasi:
Автор
Yuklab olish formati: