Kitobni o'qish: «Счастье пахнет тобой»

© Тальвирская А.М., 2022

* * *

Пусть кажется: страданий непроходимый лес, не кисни – улыбайся, ведь жизнь полна чудес: в пугающей чащёбе поляны счастья есть, – волшебные поляны, и их, поверь, не счесть.

«Все чувства мною пережиты…»

 
Все чувства мною пережиты
и не один, а много раз –
одни давно в куски разбиты,
другие живы и сейчас,
и так же молоды и свежи,
как много лет тому назад,
и так же светится как прежде,
от этих чувств, счастливый взгляд.
 

«Надо мной бескрайнее небо…»

 
Надо мной бескрайнее небо –
эх, летать научиться мне бы!
Поборов притяженье земное,
улетела бы я в голубое,
унесённая ветра силой,
но парить в небесах, бескрылой,
только наша душа умеет,
да и тó… лишь когда стемнеет.
 

«Многое обдумано, – было и прошло…»

 
Многое обдумано, – было и прошло
из того, что мучило и в душе гнило.
Что-то мной оправдано и осуждено,
изгнано, оставлено, перерешено
и перелопачено много сотен раз,
по ночам оплачено горечью из глаз.
Что-то помнить хочется, что-то позабыть…
Мне обиды горькие всех прошу простить.
Понабравшись опыта, знаю что копить –
жаль: того, что прожито, не перепрожить.
 

«Всю себя тебе отдам…»

 
Всю себя тебе отдам,
только позови;
сердце рвётся пополам, –
рвётся от любви.
Я к тебе, забыв о бедах,
прихватив мечты,
прилечу на крыльях белых,
где бы ни был ты.
 
 
За морями, в странах дальних
полная любви
стану нужной и желанной,
только позови, –
в свой далёкий мир, незримый,
позови меня, любимый.
 

«…А ты вспомнишь меня…»

 
…А ты вспомнишь меня
лютым холодом дня,
январского, намертво скованный.
…А ты вспомнишь меня,
солнцем майского дня
до беспамятства расцелованный.
…А ты вспомнишь меня
в звоне летнего дня –
руки, плечи и волосы вспомнишь.
…А ты вспомнишь меня
в дождь осеннего дня –
от тоски, что нет рядом, застонешь.
 

2004

«Ноют годами душевные раны…»

 
Ноют годами душевные раны
порой до последнего нашего вздоха,
и не придуманы Господом страны,
где люди живут без надрывного «оха».
 
 
Сердце от боли прерывисто бьётся;
в страданья жестокие жизнь превратилась
и из желаний одно остаётся:
чтоб, рвущая душу в клочки, прекратилась.
 
 
Но всё-таки есть в этом мире безбрежном
одна, куда боль иногда убегает –
чудо страна под названьем «Надежда»,
где души короткий покой обретают.
 

«Обе ставни закрыты…»

 
Обе ставни закрыты,
плотно створки сведя;
стёкла мутны: залиты
серой влагой дождя.
Заржавевший давно
не даёт шпингалет
распахнуть то окно
и увидеть рассвет –
стоит смазать его
и окно распахнуть,
сразу сможешь легко
полной грудью вздохнуть.
 

«То твою расправит спину…»

 
То твою расправит спину,
то в дугу её согнёт;
то душистую малину,
то горчицу сунет в рот;
то чудесную картину
нарисует и сотрёт;
то тебе под бок перину,
то кинжал в него воткнёт;
то тебе синяк под глазом,
дескать, нечего спешить;
то такую выдаст фразу,
что три дня во рту першит…
Так твои истреплет нервы:
круче жизни нету стервы.
 

«Может всякое случиться…»

 
Может всякое случиться,
ко всему себя готовь, –
ярко вспыхнет, разгорится
жарким пламенем любовь.
В страстный вихрь тебя затянет,
над тобой почуяв власть, –
угодишь, подругой станет,
не понравишься, предаст.
 

«Замучила истерика сухая…»

 
Замучила истерика сухая,
без всхлипов и потоков горьких слёз.
Язык во рту, от жажды опухая,
твердит тройной заезженный вопрос:
«Зачем же, кто такая и откуда
явилась я на этот белый свет
горбом ненужным, третьим, у верблюда?
Таких зверей в животном мире нет.
А если нет трёхгобого верблюда,
то и меня, конечно, тоже нет,
и вовсе не вселенское, я, чудо,
а неизвестно чей жестокий бред.
Так чей же мозг, разжиженный горячкой,
взял жизнь мою в жестокий оборот
и наградил гноящейся болячкой,
которая никак не заживёт?»
 

«Как нелегко смириться с тем…»

 
Как нелегко смириться с тем,
что всё теперь совсем иначе,
шутить и улыбаться всем,
когда душа от боли плачет,
с высот заоблачных упав,
кричит, как раненная птица,
необратимость не приняв,
не в силах с прошлым распроститься,
всё вспоминая о былом,
о землю бьёт больным крылом.
 

«Где-то шумит вековая тайга…»

 
Где-то шумит вековая тайга,
пески иссыхают пустынные,
на сопках, не тая, белеют снега,
волнуются степи ковыльные…
А здесь косогоры, поля и река,
желтеют сосновые свечи,
и нежно ласкает ладонь ветерка
берёзкины белые плечи.
И так хороши вечера на Оке,
душистые летние ночки,
плеск волн
и лужайка в цветастом платке,
и звёзд, серебристых, цепочки.
 

Детчино

«Ночь. Луна – в окно…»

 
Ночь. Луна – в окно,
терпкое вино,
кофе «капучино»,
милый серый взгляд,
горький шоколад,
блюдечко малины,
Бунин, Гумилёв…
чтение стихов,
рюмка коньяка,
тапочки… халат…
узкая кровать… –
слезы до утра.
 

«Свищет ветер, воет вьюга…»

 
Свищет ветер, воет вьюга,
не видна во тьме дорога, –
я стремлюсь к теплу уюта:
я устала и продрогла.
Так хочу, чтоб плед пушистый
и горячий чай душистый,
от зимы живое еле,
моё тело отогрели;
из-за шкафа появившись,
как тельняшка, полосатый,
на коленях примостившись,
мне мурлыкал кот усатый,
тихо музыка звучала,
за окном фонарь светил,
чтобы мучить перестала
мысль: что ты меня забыл.
 

«Тоскуя по теплу руки…»

 
Тоскуя по теплу руки,
до бесконечной жгучей муки,
и задыхаясь от тоски
с тобой пожизненной разлуки,
в толпе ищу, во сне кричу,
трясусь, как в гнойной лихорадке,
и – уголочком на свечу –
горю листочком из тетрадки,
где нацарапаны слова:
«Любовь всегда во всём права».
 

Колёса фортуны

 
Погнулись спицы
колёс фортуны –
теперь не спится:
фальшивят струны:
колки сломались
душевной деки,
от них остались
одни калеки.
 
 
Тоска вопроса:
«Ну что же делать?
Как те колёса
заставить ехать?» –
«Что сделать, – мысли, –
чтоб струны пели,
в слезах не кисли
и не хрипели?»
 
 
Фортуна злится –
в глазах закрытых
упрёк таится:
«Сама чини их:
зря силы тратить
мне неохота;
их петь заставить –
твоя забота».
 

«Горит закат…»

 
«Горит закат
с отливом бронзы…», –
стихи всегда
растут из прозы;
из слов её
и боли жгучей
любовь растёт,
обрыва круче.
 

Грешный сон

 
Как быстро и легко,
пускай и не любила,
один лишь раз всего
ты мужу изменила.
Всего один лишь раз,
пускай во сне то было,
тех дьяволиных глаз
сиянье опалило.
Приняв за правду ложь,
от страсти тело взвыло, –
с тех пор во сне зовёшь
того, с кем изменила, –
с тех пор живёшь в аду:
вокруг глухие стены
пускай не наяву
случившейся измены.
 

«В небе шарик золотой…»

 
В небе шарик золотой,
а в моей руке другой,
словно небо, голубой –
небывалой красоты
шарик сказочной мечты:
что со мною рядом ты,
и цветы, цветы вокруг…
Только ниточка из рук
как-то выскользнула вдруг, –
шарик взвился к облакам,
и конец пришёл мечтам:
не бывать уж вместе нам.
 

Оттепель

 
Вот уж середина декабря,
а зима никак не наступает.
Санки малышня готовит зря:
выпадает снег и снова тает.
Впору им кораблики пускать
по ручьям в неведомые страны
и велосипеды доставать,
спрятанные, на зиму, в чуланы.
Новенькие лыжи и коньки
в коридорах, бедные, пылятся.
«Будут вам и горки, и катки,
сможете на санках накататься,
наиграться вволюшку в снежки,
воздухом морозным надышаться», –
взрослые с улыбкой утешают,
а снежинки падают и тают.
 

16 декабря 2017

(+9º)

«Нам мужчины сильные и крепкие…»

 
Нам мужчины сильные и крепкие,
с запахами пота и ветров,
посылают взгляды нежно-цепкие,
жаркие, как уголья костров.
Обнимают так, что сердце бьётся
бешенным и сладким ритмом счастья,
обижают так, что горе вьётся
жалящей змеёй вокруг запястья.
 

«Любовь – это вирус…»

 
Любовь – это вирус,
коварный и страшный:
всё – тó же, но минус
покой твой вчерашний.
Ночами не спиться:
трясёт лихорадка;
прекрасная птица,
поющая сладко,
синея крылами
на плечи садится,
и перед глазами
двоится, троится
в бредовом тумане
такое родное,
за стёклышком в раме,
лицо дорогое.
 

«Можно я к тебе приду ночевать…»

 
Можно я к тебе приду ночевать,
на кушетку упаду, в чём была,
буду вслух свою беду вспоминать,
что вчера спалила душу дотла?
Будешь слушать ты страданье моё
и, не зная чем же можно помочь,
мне молчание подаришь своё,
ледяные руки грея всю ночь.
А наутро, кофейком напоив,
до метро меня пойдёшь провожать, –
мне больную бабью слабость простив,
не позволишь на прощанье обнять.
 

Конаково

 
На поляне горит костерок,
золотистый, как ранняя осень.
Искры носит, смеясь, ветерок
к верхним веткам раскидистых сосен.
Пахнет дымом, палёной травой,
пламя лижет коряги сухие,
сосны, сонно тряся головой,
тихо шепчут нам сказки ночные.
Рядом бьётся о берег река,
звёзды смотрят на нас с небосвода,
и откуда-то издалека
слышен долгий гудок парохода.
Слов не надо – мы молча сидим,
происшедшему радуясь, с нами,
и, прижавшись друг к другу, глядим
как танцует весёлое пламя.
 
 
Как давно костерок тот погас, –
заросла та поляна подлеском, –
так его не хватает сейчас,
золотистого, с радостным треском.
 

1975 – 2005

Конаково

«Всё равно я буду верить…»

 
Всё равно я буду верить,
днем и ночью ждать,
и незапертыми двери
буду я держать:
вдруг усну и не услышу
твоего звонка, –
ты войдешь ко мне неслышно,
и твоя рука
на горячий лоб мой ляжет,
и, к губам припав,
мне твоё дыханье скажет:
«Как я был не прав…».
 

2004

Засуха

 
Невыносимая жара –
расплавленное солнце
на землю с самого утра
кипящей лавой льётся.
Изнемогающий ручей
в лесную тень стремится,
от обжигающих лучей
среди корней укрыться;
стрекозы, крылышки сложив,
над травами не вьются…
«О, небо, сжалься и скажи:
когда дожди прольются?»
И небо бледное в ответ:
«Спроси у ветра лучше:
мне над дождями воли нет:
он собирает тучи».
А ветер мимо: «Подожди, –
летит и споткнётся, –
когда тебя зальют дожди,
ещё попросишь солнца.
Так ливни, грозы далеко! –
пока туда слетаю…
да и тащить их нелегко.
Когда вернусь – не знаю».
Земля вздохнула тяжело:
«Устала я дымиться, –
пожаром столько изб пожгло, –
прошу поторопиться».
 

Лето 2010

«Ты не будил во мне волненье…»

 
Ты не будил во мне волненье,
не разжигал огонь страстей,
не по тебе в груди томленье
в бессоньях плачущих ночей.
Спокойны, тихи наши встречи
и расставанья не грустны, –
не ты мои ласкаешь плечи,
не ты в мои приходишь сны.
Так отчего же утром серым,
когда не хочет солнце греть,
хочу, укрывшись тёплым пледом,
с тобою рядом посидеть.
 

Лето 2001

«Сколько я восходов повстречала…»

 
Сколько я восходов повстречала,
сколько я закатов проводила,
сколько музыки услышано мной было,
сколько я стихов перечитала.
 
 
Все мои восходы и закаты
друг от друга сильно отличались,
но как щедро все они старались
всё отдать, чем сказочно богаты.
 
 
Музыка по-разному ласкала,
каждый раз тревожила иначе,
и в её веселии, и в плаче
всё я находила, что искала.
 
 
Разное стихи мне говорили,
на мои вопросы отвечали,
мне свои восторги и печали,
совершенно разные, дарили.
 
 
И не мне в душе таить обиду,
что ночами тёмными рыдала:
всё мне, что имела, отдавала
жизнь, моя, суровая лишь с виду.
 
 
Новые закаты и восходы,
музыка, стихов любимых томик
защитят души непрочный домик
от любой житейской непогоды.
 

«Ты помнишь ноябрь далёкий…»

 
Ты помнишь ноябрь далёкий,
на этот очень похожий?
За окном фонарь одинокий
кивал головой прохожим,
осенняя ночь сулила
первую злую метель,
а наша любовь стелила
белое нам на постель.
 

1973 –1983

Преображенское кладбище

1

 
Надежды, сомнения,
тревоги, волнения,
ночей маету,
свечи венчальные,
улыбки печальные,
разлук пустоту,
взгляды счастливые,
мысли тоскливые –
надёжно хранит,
подаренный детками,
усыпанный ветками
холодный гранит.
 

2

 
Холмики, веночки, пирамидки,
деревянные, чугунные заборчики –
с фотографий шлют застывшие улыбки
нелюбимые, любимые покойнички.
 

«Понимаю: за то нехорошее…»

 
«Понимаю: за то нехорошее,
что в душе тяжким гнётом лежит,
навсегда к её ранам присохшее,
извини, что мой голос дрожит,
у тебя мне прощенья не вымолить
и придётся сполна заплатить,
дай хоть слово последнее вымолвить, –
я попробую всё объяснить».
Но судьба, усмехнувшись невесело,
рот заткнула истлевшим тряпьём
и табличку на душу повесила:
«Непригодна для счастья – на слом».
 

«Полная луна…»

 
Полная луна
смотрит мне в окно.
Я сижу одна
и уже давно –
жду твоих шагов
так знакомый звук.
Нет на свете слов,
что спасут от мук –
ни заумных нет,
ни простых, в слезах.
В полнолунных мне
не прочесть глазах:
не умею я:
незнакомый шрифт.
Темнотой объят
тихо дремлет лифт.
 

«Ты не очень высок и не очень красив…»

 
Ты не очень высок и не очень красив,
но она не глядит на красавцев:
ей бы только – улыбок чудесных твоих,
ей бы только – твоих нежных пальцев,
ей бы только –
твой взгляд, синий-синий, поймать,
только б голос услышать твой милый,
ей бы только, что любишь её ты, узнать,
не такой уж высокий, красивый.
 

Вечный двигатель

 
Бессонница перед глазами
цветные картинки меняет, –
как в темноте кинозала,
твой образ любимый мелькает,
счастливый такой, смеющийся,
ещё радостней, чем тогда,
с экрана ко мне несущийся
сквозь прожитые мной года.
А вот закрывается дверь,
кадр –
за смазанным серым кадром,
и смотреть не могу, поверь:
я ослепнуть была бы рада,
да памяти вечный двигатель,
увы, невозможно выключить.
 

«Когда нам за сорок, боимся старенья…»

 
Когда нам за сорок, боимся старенья, –
всё думаем: как с этим жить? –
так старости, брезжащей, давят мученья,
что в пору от страха завыть.
Но старость – не возраст, а что-то другое:
усталость не тела – души.
Пусть тело, негибкое, немолодое,
диагнозы нехороши,
но если осталось к чему-то стремленье,
желание думать, творить, –
мечтающим не угрожает старенье,
и тем, кто способен любить.
 

«Как не хочу я просыпаться…»

 
Как не хочу я просыпаться
и в этот мир унылый,
из снов счастливых возвращаться,
где был со мной мой милый, –
где обнимал мня так жарко,
что плечи сладко ныли;
где солнце так светило ярко,
так сини дали были,
и где у нас над головами
цвела сирень так пышно;
где осыпал меня словами,
которых здесь не слышно,
и нет его улыбок нежных,
что душу мне ласкали,
не сини, здесь, и не безбрежны,
а серы, тесны дали.
Здесь мне не хочется смеяться,
здесь я грущу, тоскую…
Зачем те сны так часто снятся,
мне, про любовь былую?
Зачем опять меня волнуют, –
заставив сердце рваться,
картины прошлого рисуют,
с которым не расстаться?
 

«Сердце бьётся за жизнь…»

 
Сердце бьётся за жизнь
до последнего нашего вздоха, –
бьётся так, что дрожит,
ударяясь о ребра, душа.
Позади остановка во лжи –
впереди, освещённая плохо,
в неизвестность дорога лежит,
может, там будет жизнь хороша?
 

«Как я рада птицы пенью…»

 
Как я рада птицы пенью
и ромашкам на лугах,
речки тихому теченью,
серым уткам в камышах
и тропинке, в зной награда,
сквозь жасминные кусты –
одному совсем не рада:
что так часто снишься ты.
Просыпаясь, понимаю:
это счастье лишь во сне, –
я опять тебя теряю, –
лучше б ты не снился мне.
 

«Что ты стонешь так, моя…»

 
«Что ты стонешь так, моя
одинокая?
Что за боль тебя – душа –
рвёт жестокая?
Что в комочек ледяной
ты сжимаешься?
От кручинушки какой
плачешь, маешься?» –
 
 
«От разлуки стала я
одинокою, –
хромоножкой стала я,
кривобокою.
Будем вместе горевать –
– пригорёвывать,
дни и ночи коротать
да порёвывать». –
 
 
«А давай-ка я твою
ножку вылечу
и без палочки ходить
лаской выучу,
и бочок другой, прямой,
дай приделаю, –
заживём, душа, с тобой
жизнью белою.
 
 
А та, чёрная, тогда
похоронится,
и её тоска-беда
нам не вспомнится.
Стоит только пожелать –
всё изменится:
дни дождливые опять
солнцем сменятся».
 

«По ночам крошки прошлого мысли клюют…»

 
По ночам крошки прошлого мысли клюют,
птичьей стайкой к кормушке слетаясь
и толкая друг друга, молчат – не поют,
ухватить свою крошку стараясь.
Та кормушка не выглядит слишком большой,
но кормёжка в ней не убывает:
память столько бросает им щедрой рукой:
всем насытиться крошек хватает.
 

«Я жду, дорогой, – до сих пор…»

 
Я жду, дорогой, – до сих пор
жду звука твоих шагов,
спешащих ко мне через двор,
так жду всего нескольких слов,
сидя у телефона:
«Я приду через пару часов,
не уходи из дома», –
жду твоего тепла,
памятью только греясь,
жду, как всегда ждала,
ни на что не надеясь.
 

«Говорят: слезами не поможешь…»

 
Говорят: слезами не поможешь;
а зачем же горю помогать,
если ты и так уже не можешь:
ни смотреть, ни думать, ни дышать.
Как же дальше жить себя заставить?
Есть противоядье от него:
можешь душу бедную избавить,
вытравив улыбками его.
И освободившееся место
снова радость светлая займёт,
и в душе опять наступит лето,
сжавшись, пустоглазое уйдёт:
горе не живёт в садах цветущих
и в сердцах, от радости поющих.
 

«И солнце, и ветер, и брызги в лицо…»

 
И солнце, и ветер, и брызги в лицо, –
на палец ещё не надето кольцо, –
за быстрой «Казанкой»¹ на лыжах несусь,
по лилиям белым, и звонко смеюсь.
 
 
Темно и пронзительный ветер в лицо, –
и с пальца давно уже снято кольцо, –
иду, вспоминая, сквозь стынущий двор:
ту лодку, те брызги и лилий ковёр,
и Волги притоку – чудесную Созь,
легко вспоминая, без боли и слёз.
 
 
Тропинку к подъезду совсем замело,
а мне, к удивленью, тепло и светло,
как будто двор солнцем – тéм солнцем залит.
Пусть память тот день навсегда сохранит.
 

«Я отчаянно просила…»

 
Я отчаянно просила
от меня не уходить,
говорила: «Как любила:
никому так не любить!»
Но любовь не стала слушать,
нацепила пальтецо
и, заткнув руками уши,
убежала на крыльцо,
а с него сквозь сад опавший,
через поле, через лес…
Навсегда вдали пропавшей
след, её, во мгле исчез.
 

«Вода стоит отвесною стеной…»

 
Вода стоит отвесною стеной,
и стёрта обезумевшей грозой
граница между небом и землёй,
и молнии сверкают где-то рядом,
трещат суки, обломанные градом,
и кажется свершившееся адом.
 
 
С горячечным ознобом в мокром теле
ты прячешься под лапы старой ели
и замираешь там, живая еле,
рукой замёрзшей истово крестясь,
Царю небесному отчаянно молясь,
чтоб эта буря поскорее унялась.
Закрыв полуослепшие глаза, –
где капля дождевая, где слеза, –
ты ждёшь, когда закончится гроза;
и гром гремит всё тише, тише, –
и вот уже его не слышишь,
и снова полной грудью дышишь.
 
 
Сквозь лапы ели солнце блещет,
и сердце радостно трепещет,
что по щекам вода не хлещет.
В душе отвыли страха волки,
и нежно гладишь ты иголки
тебя укрывшей старой ёлки.
 

Конаково

июль 1975

«Жизнь обещала не скупиться…»

 
Жизнь обещала не скупиться
на доброту и красоту;
душа – доверчивая птица
всё набирала высоту.
Паря в лазурном поднебесьи,
свободно крылья распустив,
лила на землю чудной песни
обворожительный мотив.
 
 
Но небеса вдруг почернели,
наплыли тучи, грянул гром, –
от бури, той, живая еле
закувыркалась под дождём
и стала падать с неба птица,
а град по крылышкам хлестал,
им не давая распрямиться,
и ветер перья обрывал.
 
 
На пестрой грудке крови пятна,
а вместо пенья хриплый стон, –
упавшей, стало ей понятно,
что мир обманами силен.
Но птица так летать хотела, –
была сильнее непогод, –
что поднялась и полетела,
и не один летает год.
 
 
Пусть небеса порой чернеют,
и хлещет дождь, и гром гремит,
над птицей воли не имеют
той непогоды злые дни.
И ничего, что песни тише
и в крыльях перья не ярки, –
теперь она гораздо выше
парит обманам вопреки.
 

«Когда признаний не хватает…»

 
Когда признаний не хватает,
когда тепла недостаёт, –
она: печалится, страдает,
весёлых песен не поёт.
Но скажут ей с нежнейшей лаской
одно заветное словцо,
и снова жизнь чудесной сказкой, –
опять румянится лицо.
 
 
Любимых женщин берегите,
не заставляйте их грустить,
слова признаний им дарите,
и будут вам они дарить:
счастливых глаз очарованье,
улыбок чудных красоту,
свои ответные признанья
и нежных ручек теплоту.
 

«Если б я родилась…»

 
Если б я родилась,
но такой, что была, –
ещё раз, только раз, –
я б иначе жила:
как две радужки глаз,
я бы так берегла
каждый день, каждый час,
что судьба мне дала
рядом быть и любить
ни за что – просто так;
я б не стала корить,
что в квартире бардак,
что приходится жить
на такие гроши
и обиды копить
где-то в дебрях души,
не писала б стихов,
в полнолуньях спала
и другого из снов
не звала, не ждала,
злую боль дневников
в жаркой печке сожгла –
горьких не было б слов:
«Жизнь не так прожила».
 

«Ими преданной, списанной в прошлое…»

 
Ими преданной, списанной в прошлое,
опустившая плечи ушла
и приют по следам запорошенным
у печали в каморке нашла.
 
 
И колышится занавесь ветхая
в помутневшем проёме окна, –
в ночь глядит их любовь недопетая
так ни ей, ни ему не нужна.
 

«Просто не знаю что делать…»

 
Просто не знаю что делать,
просто не знаю как быть, –
может, пойти пообедать?
Сытой-то радостней жить.
Или, наевшись снотворных,
сном беспробудным уснуть,
чтоб не встречать заострённых
взглядов, пронзающих грудь;
чтобы не слышать злой голос,
бедные уши заткнуть,
непонимания ворох,
скомкав, в чулан запихнуть?
А может, всё бросив, уехать?
Ох как мне сейчас не до смеха.
 

«Подвинься, я лягу с тобой…»

 
Подвинься, я лягу с тобой, –
усталые ноги так ноют, –
погладь мою спину рукой
и, когда я глаза закрою,
подставь мне своё плечо,
я в него уткнусь головою,
и станет мне так тепло,
и ласка твоя успокоит.
 

«Так мечтала об этом подарке…»

 
Так мечтала об этом подарке:
я в Сокольники еду гулять –
буду в старом заснеженном парке
о тебе вспоминать, вспоминать…
И обняв, как тебя обнимала,
и целуя кленок молодой,
вспомню я, как тебя целовала
в этом парке под ранней звездой.
Вспомню всё из далёкого лета,
но без слёз, без жестокой тоски:
голос, взгляд шоколадного цвета,
нежный трепет любимой руки…
И, забыв все свои огорченья,
вспомнив твой удивительный смех,
я – в подарок себе – в день рожденья
стану самой счастливой из всех.
 

06 декабря 1996

Ложь

 
Её слова – жестокая игрушка,
грозящая немыслимой бедой:
они всего лишь айсберга макушка, –
погибель притаилась под водой.
И не одно доверие утонет,
и не одна поникнет голова,
и не одна душа в слезах застонет,
приняв за правду лживые слова.
 

«Достигая, я себя так утомила…»

 
Достигая, я себя так утомила:
всё спешила, всё боялась опоздать.
Из достигнутого многое немило,
и не надо было вовсе достигать.
Но тогда, поверьте, искренне считала
и уверена была на сотню сот:
это тó – чего мне так недоставало,
без чего душа грустит, а не поёт.
А теперь уже не те приоритеты,
и желания давно уже не те, –
научите дуру мудрые поэты:
чтоб достигнуть, как приблизиться к мечте?
Сил физических осталось маловато,
а душевные и вовсе на нуле:
я не та уже, какой была когда-то:
еле ползаю по матушке-Земле.
Но как прежде также манят достиженья, –
научите, дайте главное постичь, –
принимаются любые предложенья,
как желаемого взять… да и достичь.
 

«Счастье скомканным листком…»

 
Счастье скомканным листком
получилось,
будто в зеркале кривом
отразилось:
там, где радость глаз была,
впадина;
а улыбка где цвела –
вмятина.
Тот комочек теребя,
долго выла:
«Как кручинушка тебя
исказила!»
 

«Как придумано и кем…»

 
Как придумано и кем
это горькое «зачем»?
и больное «почему?»
Вряд ли я когда пойму,
почему так получилось
и зачем произошло?
Миг… и всё переменилось:
всё завяло, что цвело;
что горело, вдруг остыло;
горьким стал воды глоток,
и погасло, что светило;
почему живой исток
в пересохший превратился?
где та чистая вода?
и зачем тот миг случился,
разлучивший навсегда?
 

«Сколько в поле травинок…»

 
Сколько в поле травинок –
столько горьких слезинок
по тебе пролила.
Сколько раз говорила:
что давно разлюбила –
столько раз солгала.
Столько вёсен отпело,
сколько зим пролетело; –
а тебя не забыть.
Сколько дней – столько ночек –
за годочком годочек
продолжаю любить.
 

«Как быстро вешними дождями…»

 
Как быстро вешними дождями
с земли смываются снега –
ещё быстрей, прощаясь с нами,
покинет лето берега,
те: на которых расцветало,
бросало в землю семена…
И вот уже листва опала,
и вот уже пуржит зима.
 
 
Как быстро дни летят, недели,
а годы… те ещё быстрей:
поспали люди и поели,
и вот уж вечность у дверей.
Всё повторит круговорот
и только жизнь нам не вернёт.
 

«Я жду, – а вдруг в ночи бессонной…»

 
Я жду, – а вдруг в ночи бессонной,
а может быть, в разгаре дня
твой голос в трубке телефонной
на этот свет вернет меня.
 

* * *

 
Так устала ждать,
что едва дышу.
Хватит пропадать,
позвони – прошу.
Нечего сказать?
Ладно, не звони, –
буду дальше ждать,
извини.
 

* * *

 
Впору волком подраненным выть,
серой выпью болотной кричать –
у кого бы узнать, расспросить:
«Как живое так может молчать?»
 

«Как же матушка любила…»

причитание

 
Как же матушка любила:
ленты в косы мне вплетала,
я у ней в шелках ходила,
раскрасавицею стала.
По полям – лугам гуляя,
василёчки собирала
и, венки из них сплетая,
о большой любви мечтала.
 
 
Для того ли, матушка,
ты меня любила,
для того ли, милая,
как цветок, расстила, –
чтобы в омут стылый,
горюшка испив,
бросилась с обрыва,
косы распустив?
чтобы очи ясные
мне закрыла мгла?
чтобы я несчастная
в омуте спала?
чтобы дна глубокого
холод дал забыть
мне его, жестокого,
без кого не жить?
 

«Луна за тучами хоронится…»

 
Луна за тучами хоронится,
осинка голая от холода дрожит.
Меня весёлое сторонится, –
печальное навстречу мне бежит.
И разойтись не получается:
куда не поверну – печаль одна.
И мне давно уже не чается,
что из-за туч покажется луна,
и звёздочки серебряными искрами
на бархате небесном заблестят,
и, озарённый радостными мыслями,
из грустного, весёлым станет взгляд.
 

«Наконец любовь проснулась…»

 
Наконец любовь проснулась,
очень грустно улыбнулась
и сказала: «Ухожу!
Понимаю: надоела:
я спала, а ты болела…
и ещё тебе скажу:
зря ты столько лет терпела,
всё стыдилась да робела
заглянуть в мои глаза,
ведь, наверное, хотела –
от чего же не посмела?»
И ответила ей я:
«Это – истинная правда:
разбудить была бы рада,
но, увы, не получилось.
Я трясла тебя за плечи,
по ночам палила свечи,
всё равно не добудилась».
Та печально рассмеялась:
«Видно плохо ты старалась,
чтоб от сна я ожила».
И расстались мы с любовью,
обменявшись нашей болью:
я свою ей отдала,
а её – себе взяла.
 

«Гладкий, чистый лист вложи в конверт…»

 
Гладкий, чистый лист вложи в конверт,
в мой почтовый ящик опусти, –
пусть на белоснежном строчек нет,
есть, зато, тепло твоей руки.
Вскрою тот, без адреса, конверт,
и в подъезде станет так светло, –
пусть на нём отсутствует ответ,
есть теперь руки моей тепло.
Я сложу причудливо листок,
и, расправив белые крыла,
вылетит в окошко голубок,
и согреют землю два тепла.
 

«Как страшно, до смерти любя…»

 
Как страшно, до смерти любя,
надежду хоронить;
как горько дальше без тебя,
по счастью прошлому скорбя,
на этом свете жить
и радость в саван обряжать,
умершую с тоски,
и дни былые вспоминать,
от невозвратности стонать
у омута реки,
сквозь слёзы горькие смотреть
на водную спираль,
не ждать, не звать, душой болеть
и ничего уж не хотеть –
так страшно и так жаль.
 

«Я закрою эту книгу и дочитывать не буду…»

 
Я закрою эту книгу и дочитывать не буду:
у неё конец печальный:
равнодушный взгляд прощальный,
это видно по всему.
Я закрою эту книгу, что прочитано забуду
и упрячу в угол дальний,
чтоб её сюжет страдальный
не попался никому.
 

«Туман и слякоть за окном…»

 
Туман и слякоть за окном,
а перед ним уют домашний,
а на душе тоска о том,
что не вернётся день вчерашний.
И ничего не изменить,
не переделать, не исправить…
и надо как-то дальше жить
уговорить себя – заставить.
И снова верить, снова ждать,
с утра надеясь, до заката,
себя ночами убеждать,
что эта боль пройдёт когда-то,
что эта горькая беда
не навсегда… не навсегда.
 

«Я вернусь через год…»

 
Я вернусь через год
или, может быть, два, –
обязательно, милый, вернусь:
ты посмотришь в окно, –
снегопад, снегопад, –
это я в тихом танце кружусь;
по весне расцветёт
незабудка в саду –
это я, дорогой, – это я;
рассмеясь обоймёт
ветерок на лету –
это я обнимаю тебя.
 

«Когда наступит время уходить…»

 
Когда наступит время уходить
туда: куда не страшно опоздать,
не страшно что-то важное забыть
и в спешке лихорадочно искать
билет на поезд или самолёт,
со скорбно-чёрной датой отправленья,
туда, где неизвестность только ждёт
твоей души, бессмертной, появленья,
кому –
«Люблю…»: – прошепчешь тихо ты,
кусая губы непослушные?
какой своей несбывшейся мечты
глаза увидишь равнодушные?
и, горько сожалея о былом,
ты будешь у кого просить прощенья
за тот полёт со сломанным крылом
и за свои поспешные решенья?
 

«Ты так радовал меня…»

 
Ты так радовал меня
ярким светом,
что горел в твоих глазах
давним летом.
А теперь стоит зима, –
как ты?.. где ты?..
На вопросы, те, сама
дам ответы.
 
 
У тебя своё житьё
и заботы;
не к тебе меня ведёт
жизнь с работы,
не тебе варю еду
и стираю,
не тебе свою беду
доверяю.
 
 
Не меня ты ждёшь теперь
и встречаешь,
открывая настежь дверь,
обнимаешь;
соловьи не нам поют,
сон тревожа:
не для нас с тобой уют
счастья ложа.
 
 
Мне не видно глаз твоих,
слов не слышно,
а тебе давно моих:
так уж вышло.
Будто в разных временах
обитаем,
мы друг к другу только в снах
прилетаем.
 

«От прокуренной ночи бессонья…»

 
От прокуренной ночи бессонья
убежать бы сейчас из Москвы
к изумрудным задумчивым волнам
океана калужской травы
и к извилистой тихой речушке,
где на дне под прозрачной водой
притаились цветные ракушки,
где не пахнет жестокой бедой,
где под синим, безоблачным небом
на губах вкус разлуки больной
без следа растворится, как не был,
и покинет глаза жгучий зной,
где оттает душа, улыбнётся
под лучами калужского солнца.
 

«Я не люблю тебя, – я больше не люблю…»

 
Я не люблю тебя, – я больше не люблю, –
жестокой болью заплатив за расставанье,
бессонницей не маясь, крепко сплю
и от тоски не прерывается дыханье,
и сердце бьётся ровно и спокойно:
ночами, по утрам, в теченье дня;
надеждам благодарна, что достойно
они покинули уставшую меня,
ошибок не наделала ненужных,
пытаясь прошлое счастливое вернуть,
и от рыданий, хриплых и натужных,
теперь моя не рвётся больше грудь,
в улыбке горькой губы не кривлю:
«Ну где же ты?.. Я так тебя люблю».
 

«За окном, холодным, тьма…»

 
За окном, холодным, тьма, –
валит снег.
За окном февраль… зима…
нет и нет, –
ярких солнечных лучей
нет тепла.
Чередой пустых ночей
всё ждала, –
всё надеялась: придёшь,
как заря,
из зимы в июль возьмёшь…
только зря.
 

«Сквозь трещину в асфальте пробивается…»

Городским ромашкам

 
Сквозь трещину в асфальте пробивается
едва заметный сморщенный росток –
подставить солнцу вешнему пытается
ещё не развернувшийся листок.
Ему бы заливной цветущий луг
с порхающей в небесной сини пташкой,
тогда бы в окружении подруг
расцвёл он раскрасавицей-ромашкой.
И можно было б, тем цветком любуясь,
дыханье затаив, слегка волнуясь,
погладить лепесточки осторожно
и загадать желанье было б можно; –
а здесь ненужный, места не нашедший,
растоптан будет, так и не расцветший.
 

«Утро раннее в окно…»

 
Утро раннее в окно
льётся синей речкой.
Нарисую лишь одно
на листке словечко:
начинается на «эл»,
буквой «ю» кончается –
кто хоть раз его пропел,
тот до счастья долетел
и не возвращается.
 

«Как это стряслось?..»

 
Как это стряслось?
Так чёрство и просто:
с губы сорвалось…
и чёрная пропасть,
да так глубока,
что дна-то не видно,
и так широка:
обратно не прыгнуть.
Я здесь, а ты там, –
не встретятся руки,
не слить больше нам
сердец наших стуки.
И всё безнадёжно,
так до смерти просто:
сойтись невозможно:
пропасть – есть пропасть.
 

«Когда вдруг хлопнет дверь от сквозняка…»

 
Когда вдруг хлопнет дверь от сквозняка,
ты съёжишься, предчувствуя несчастье;
ну а потом поймёшь наверняка:
осенний ветер принял в том участье.
Когда же голос, милый, дорогой,
став холодней клинка дамасской стали,
да-да, тот самый голос – не другой,
произнеся: «Теперь чужими стали», –
тот самый голос, ласковый вчера, –
понять не можешь, как это случилось:
вонзился в кожу около ребра,
где бьётся сердце, а точнее, билось.
 

Февраль 2014

«Берёзы, дубы и осины…»

 
Берёзы, дубы и осины –
дремучий калужский лес,
с кустами душистой малины
и соснами до небес.
Замшелых стволов буреломы –
и замирает душа,
и ищет тропиночку к дому,
волнуясь и трепеща.
Но я ухожу всё дальше
в тенистых ветвей благодать, –
ты снимешь мою усталость,
поможешь мне сильной стать,
спасёшь от тоски ползучей
и облегчишь мой крест:
я верю тебе, могучий,
дремучий калужский лес.
 

Детчино

Пробка

 
На природу не пуская,
в созданный затор,
красным глазом не моргая,
смотрит светофор.
Два других перегорели,
чёрт бы их побрал, –
красный дышит еле-еле:
не моргать устал.
Не спешит регулировщик:
где-то пиво пьёт;
жрёт электрик щи у тёщи, –
пробкин хвост растёт.
 
 
К «Мерседесу» «Лада» жмётся,
к ней «КамАЗ» прилип,
об него «Субару» трётся,
а пузатый джип
чешет свой потёртый бампер
о мою «Оку»,
и теснит «Копейку» «Хаммер»,
с вмятиной в боку.
Та, на наглого чихая,
в сторону глядит
и, позиций не сдавая,
на своём стоит.
 
 
На асфальт летят окурки,
смачные плевки;
с дам сползают штукатурки,
импортной, куски;
над машинами отборный
русский мат кружит,
и в отсутствии уборной
потный злой мужик,
женщин в краску загоняя, –
лопнет же и всё!.. –
мочевой опорожняя,
льёт на колесо.
 
 
Холод страха спину дёрнул,
в душу мне проник:
как бы мой пузырь не лопнул:
я же не мужик.
От чудовищного зноя
плавится асфальт;
мой несчастный череп ноет,
будто сняли скальп;
нос потёк, хоть не простужен,
слёзы льют из глаз –
не платок сейчас мне нужен,
а противогаз.
 
 
Ну когда же рассосётся
тачек череда?!
Впечатленье создаётся:
пробка навсегда!
В сумках вина закипают,
тухнут шашлыки –
зря хозяев поджидают
дачки у реки.
Бесконечный хвост пугает:
загустел затор;
ну когда же заморгает
чёртов светофор!
 

2010 Киевское шоссе

Какого цвета поцелуй

 
Тот поцелуй стал нежно розовым,
когда коснулся первый луч
зари румяной новорожденной
полуоткрытых милых губ.
 
 
Был поцелуй небес синей,
шатром высоким отражённый
в глазах возлюбленной твоей,
таких сияющих, бездонных.
 
 
Когда же солнышком лучистым
вдруг осветились пряди кос,
тот поцелуй стал золотистым
под золотым венцом волос.
 

«Истерзало душное сомненье…»

 
Истерзало душное сомненье:
тó ли мною принято решенье?
Издавая тяжкое хрипенье,
вместо очарованного пенья,
на диван упало настроенье, –
срочно надо что-то предпринять,
чтоб его, сердешного, поднять.
Может, скушать баночку варенья
с килограммом сдобного печенья?
И исчезнет душное сомненье:
тó ли мною принято решенье,
и, вскочив на ножки, настроение
мне весёлым голосом споёт:
«Верное решение твоё!»
 

«Я заросшею тропинкой…»

 
Я заросшею тропинкой
по душе своей бреду –
под трепещущей осинкой
отыскать свою беду.
Как та выглядит, не знаю –
на поганку непохожа –
по тоске её узнаю,
что морщинит сердца кожу,
да по запаху разлуки
увядающих цветов,
да по хриплым крикам муки
в гнёздах филинов и сов.
 

«Горевала, горевала…»

 
Горевала, горевала
и, в конце концов, устала
горевать
и рыдать я перестала,
и под нос тихонько стала
напевать:
про дарёные платочки,
про душистые цветочки
на лугу…
И улыбка появилась,
и надежда засветилась,
что смогу,
я, забыть ту осень, милый,
и далёкий вечер, стылый,
октября.
Подожду ещё немножко,
посмотрю из тьмы в окошко –
там заря.
 

«От горькой тоски ты устала?..»

 
От горькой тоски ты устала?
Ну что ж, посиди, отдохни
и радость, что на пол упала,
силёнки собрав, подними,
омой родниковой водицей,
с улыбкой взгляни на неё,
и радостью тут же простится,
что ты уронила её.
 

«Жизнь прекрасна, удивительна…»

 
Жизнь прекрасна, удивительна
и таких чудес полна!
Пусть порой течёт томительно
и бывает зла она,
часто хмурится и киснет,
как её не тормоши,
и плечом безвольно виснет,
и гнетёт в ночной тиши.
От неё мы ждём ударов:
иногда так сильно бьёт,
но как щедры те подарки,
что с улыбкой нам даёт.
 

Храм Христа спасителя

 
Там, где плавали
да резвилися,
стены славные
возносилися, –
там, где люд нырял
в муть поганую,
гордый храм стоял
в пору давнюю.
На святой приход,
по Россеюшке,
собирал народ
по копеечке.
 
 
Над землёю стон:
о пяти главах
был разрушен он
и повержен в прах.
И на Русь пошли
силы тёмные,
деревеньки жгли,
разорённые.
Не видал народ
хуже бедушек:
не жалел тот сброд
даже детушек.
 
 
С той чумной ордой
еле сладили,
напряглись спиной,
жизнь наладили.
Не боясь беды,
яму вырыли,
много тонн воды
в неё вылили.
Ты, народ, молись,
да в других местах, –
здесь же веселись
мужики в трусах.
 
 
На Россею прут
силы тёмные,
деревеньки мрут
разорённые.
Не мычат в хлевах,
тех, коровушки:
перерезаны
все Бурёнушки;
не родят поля
белый хлебушек –
не накормит мать
малых детушек.
 
 
Стал народ страдать
по Россеюшке, –
стал опять сбирать
по копеечке.
Новый храм стоит –
возвышается,
да душа болит –
надрывается:
не заменит он
тот, намоленный, –
по Россее стон
за тот, взорванный.
 

«Всё бывает и всё случается…»

 
Всё бывает и всё случается,
обретается и теряется,
прерывается, продолжается,
начинается и кончается.
Всё случается и бывает:
в мае снег на поля выпадает,
в январе землю дождь поливает,
и пустыню фонтан пробивает.
Всё бывает и всё случается,
всё случается и бывает,
только прошлое не возвращается,
и мёртвое не оживает.
 

«Дикий мёд на губах…»

 
Дикий мёд на губах,
а в глазах лихая удаль!
Как носил на руках,
целовал мои, ты, кудри;
как шептал мне слова,
от которых замирала
и, живая едва,
этот мёд я целовала.
Но на взгляд карий, твой,
туча скуки набежала, –
помню всё, милый мой:
как с улыбкой провожала
я тебя до дверей,
как без памяти лежала
я, потом, много дней,
как разлуки зола
серым инеем упала
и на губы легла,
и дышать мне не давала.
Счастья прерван полёт –
не начать его сначала.
«Дикий мёд! Дикий мёд!..»: –
птицей раненной кричала.
 

«Ох, зачем, зачем сказал…»

 
Ох, зачем, зачем сказал:
«Мной любима ты!» –
голос ласковый позвал
в райские сады.
О решетки сердце билось,
чтоб к тебе лететь,
но темница не открылась:
взаперти сидеть
я его приговорила
до скончанья лет, –
не тревожь его, мой милый,
не мани на свет.
 

Ночной звонок

 
Однажды глушь ночи бессонной
нарушил громкий, резкий звук:
«Алло!.. – но в трубке телефонной
эфира треск и сердца стук. –
Ты кто, мне в полночь позвонивший,
не побоявшись разбудить –
знакомый давний, вдруг решивший
со мной за жизнь поговорить?
Быть может, странник ты бездомный
и, кров уютный не найдя,
в холодной будке телефонной,
защиту ищешь от дождя?
А может, ты избранник божий
и призван снять меня с креста,
смыть кровь с моей зудящей кожи
и оживить мои уста?
Возможно, номер мой случайно
тобой был набран – от тоски?» –
в ответ недолгое молчанье,
потом… короткие гудки.
Немая ночь чернела жутко
за переплётами окна,
и на рычаг упала трубка,
и снова я совсем одна.
 

16 октября 2006

«Я не вернусь…»

 
Я не вернусь,
и ты не возвращайся;
не отзовусь,
и ты не отзывайся;
не напишу,
и ты мне не пиши; –
а боль уйдёт,
исчезнет из души.
Мне всё равно
когда произойдёт:
пройдёт пять лет,
а может, сто пройдёт,
и я пойму:
осталась, – не ушла, –
я не умру:
я раньше умерла.
 

«В каких краях далёких…»

 
В каких краях далёких
я побывала в снах:
там сосны так высоки,
в нетоптаных лесах;
там зверь давал мне лапу,
а птица пела так,
что я снимала шляпу
и плакала в кулак.
Разлук там не случалось,
средь этой красоты
всё сразу получалось,
сбывались все мечты.
В лазури с облаками,
как вешний день светла,
придуманная снами
чудесной жизнь была.
И наяву лесами
бродила долго я,
и сладкими слезами
омыта жизнь моя,
и горькими омыта, –
глаза от слёз красны, –
но, тó, что пережито,
на сказочные сны, –
прошу меня понять, –
я не хочу менять.
 

«Где-то по России…»

 
Где-то по России
скорый поезд мчится, –
лечь пораньше хочется,
чтоб скорей уснуть.
Пусть вагончик синий
мне во сне приснится, –
пусть чуть-чуть короче
станет, к встрече, путь.
 

2001

Детчино

«Когда в твоей руке…»

 
Когда в твоей руке
моя рука лежит,
и на твоём виске
от нежности дрожит
и бьётся тоненькая вена,
я начинаю задыхаться
и сердце не могу унять,
и не могу с рукой расстаться:
мне так не хочется терять
твоей ладони плена.
 

«Говорят: что молчание – золото…»

 
Говорят: что молчание – золото;
но, поверь, мне не надо его
бессловесного, стылого холода:
леденеет душа от него.
И добро для меня – не молчание,
не глухая его немота –
серебро тихих слов, их звучание
оживляет немые уста.