Kitobni o'qish: «Где живут воспоминанья»

© Тальвирская А. М., 2025

* * *

 
Память не умеет
двигаться вперёд,
ведь она имеет
только задний ход.
 

«Как я мечтала и томилась…»

 
Как я мечтала и томилась,
как я надеялась, ждала,
как в осуждение казнилась,
как – «Всё пойму»: – себе врала,
как по ночам судьбу молила
не приносить дурную весть, —
надёжно память сохранила
и пусть хранит пока я есть.
 

«Ты, вспоминая вечер давний…»

 
Ты, вспоминая вечер давний,
поляну влажную от рос,
не бойся быть сентиментальной
и не стыдись текущих слёз.
И чувства прежние не бойся
в душе ночами оживлять,
храня её от беспокойства,
забыть не надо заставлять.
Она без тех воспоминаний,
тобою изгнанных, больным
и непригодным для желаний
комочком станет ледяным.
 

«Я, будто в нирване / лежу на диване…»

 
Я, будто в нирване,
лежу на диване,
на белый смотрю потолок —
так чист и опрятен,
без строчек и пятен,
его не измятый листок.
А сердце тоскует,
и память рисует,
не портя побелку на нём,
блеск глаз «шоколадных»
тех черт ненаглядных,
водя раскалённым углём.
 

«Ничего у судьбы не прошу…»

 
Ничего у судьбы не прошу:
ни колец золотых, ни серёжек,
ни красивых и модных одёжек —
пусть до дыр то, что есть, доношу.
Но, упав на колени, молю
лишь одну мою просьбу исполнить:
до последнего вздоха дай помнить
как любила я жизнь и люблю
всё, что в ней испытать мне пришлось:
все печали её и восторги,
все тропинки, дорожки, дороги,
по которым пройти довелось.
Помнить дай как трепал ветерок
занавеску на милом окошке,
самый вкусный, из детской ладошки,
родниковой водицы глоток…
Пусть порой будет трудно дышать,
не прошу грудь от боли избавить —
умоляю мне память оставить,
даже горькой меня не лишать.
 

«Воспоминания, воспоминания…»

 
Воспоминания, воспоминания —
боль осознания, страх наказания,
тьма забывания, свет узнавания
и глушь молчания, и всхлип признания,
и осуждения, и оправдания,
и возрождения, и умирания,
бессонниц жжения, души терзания,
мои сомнения, мои желания,
мои падения и поднимания,
мои мечтания, мои страдания
мои томления, и ожидания —
воспоминания, воспоминания…
 

«Ничего я забыть не могу…»

 
Ничего я забыть не могу:
ни хорошего, ни плохого —
до сих пор всё в себе берегу
до последнего жеста и слова.
Будто всё было только вчера:
берег Волги, сосновая шишка…
Ах какие дарил вечера
мне тогда сероглазый мальчишка!
как горел костерок на ветру,
освещая счастливые лица,
как бежали к воде поутру,
чтоб с прозрачной в единое слиться.
А теперь, когда травит бессонье
горьким вкусом на влажных губах,
я не только хорошее помню,
пережитое в долгих годах.
И улыбок, и слёз было море,
дети выросли, внуки растут…
Не всегда слёзы льются от горя
и от счастья, бывает, текут.
Не отдам ни того, ни другого,
не расстанусь ни с тем, ни с другим —
до последнего вздоха и слова
буду с этим «хорошим…», «плохим…».
 

«Когда к закату склонится / последний лучик дня…»

 
Когда к закату склонится
последний лучик дня,
не возвращай бессонница
в прошедшее меня
и песнями печальными
души не береди,
тропиночками дальними
в былое не веди,
дыханьем лихорадочным
не жги больную грудь,
не мучь виденьем сказочным
того, что не вернуть.
 

«Медовой струйкой жёлтый воск / стекал со свечки…»

 
Медовой струйкой жёлтый воск
стекал со свечки.
Два цвета шёлковых волос
любовью вечной.
Мы обнимались без конца
и целовались жарко,
над головами два венца
светились ярко.
 
 
Нас обвенчала ночь любви, —
цвело сиренью,
на ветках пели соловьи
церковным пеньем,
и не было любимей глаз
на всей планете,
и не было счастливей нас
на этом свете.
 
 
Теперь отпели соловьи,
сирень завяла,
и той восторженной любви
уже не стало.
Застыл медово-жёлтый воск:
погасла свечка…
Два цвета шёлковых волос
разлукой вечной.
 

«Пока молодые / поём, веселимся…»

 
Пока молодые
поём, веселимся,
пока не седые
беды не боимся.
Душа нараспашку,
а сердце мечтает,
исправить промашку
силёнок хватает,
нарядно одеты,
смеёмся беспечно,
на всё есть ответы,
и так будет вечно.
 
 
Что будут, так верим,
куда ни пойдём мы,
распахнуты двери,
не узки проёмы,
любовь без измены,
дорога пологой,
а жизнь непременно
счастливой и долгой.
Не сыщут в ней место
предательство, злоба,
в которой всё честно
и дружба до гроба.
 
 
Но годы проходят,
и мы замечаем:
всё меньше находим,
всё больше теряем
и смотрим уныло:
давно не поётся,
любовь изменила,
и друг не вернётся,
наряды забыты,
болячки итожим,
вопросы открыты:
ответить не можем.
 
 
От тяжкой нагрузки
всё круче подъёмы,
и стали так узки
дверные проёмы.
Беда за бедою
вдогонку несётся;
сдаёмся без боя:
нет силы бороться.
Мы стали другими,
пропала беспечность,
босыми, нагими
встречает нас вечность.
 

«Как сладко заныло всё тело…»

 
Как сладко заныло всё тело,
как ласки его захотело,
как сильно к нему потянула
память его поцелуя,
жадно к губам припавшая,
влажностью терпкой обдавшая.
 

«Не понимала: / о чём мечтала, / по ком страдала…»

 
Не понимала:
о чём мечтала,
по ком страдала,
чего желала,
кого искала.
В толпе встречала —
не узнавала.
Во сне кричала:
«Не удержала!
Всё потеряла!»
Пересыхала
и погибала
от боли жгучей
тоски ползучей,
что грудь терзала.
Луна – за тучей;
равнина – кручей…
Была везучей,
теперь ревучей
и грустной стала.
 

«Давно когда-то: в прошлой жизни было…»

 
Давно когда-то: в прошлой жизни было
у нас одно дыханье на двоих,
но прервалось, и всё в глазах поплыло
от слов тяжёлых каменных твоих.
 
 
Жить не дыша живое не умеет,
отсчёт пошёл секундам – не часам,
пришлось нам, задыхаясь и немея,
делить одно дыханье по частям.
 
 
И вот живу, дышу своим дыханьем
и вроде даже счастлива вполне,
но дышится с трудом: при расставаньи
его досталось слишком мало мне.
 

«С прошедшим встретиться желая…»

 
С прошедшим встретиться желая,
всё возвращаешься туда,
где ты, других ещё не зная,
провёл счастливые года.
Вот этот дом, вот та дорожка,
и льётся мягкий тёплый свет
сквозь шторы милого окошка,
и тех потерь жестоких нет:
любимой женщины ладони
и лучший друг ещё живой,
ничто в глухую ночь не гонит
бежать с поникшей головой.
Но дверь закрыта, ключ потерян,
напрасно давишь на звонок,
и ты расстроен и растерян,
и бесконечно одинок:
не для тебя уют и ужин:
увы, ты прошлому не нужен.
 

«Когда ужасно хочется / о чём-нибудь забыть…»

 
Когда ужасно хочется
о чём-нибудь забыть,
чтоб от тоски не корчиться,
не устаёшь просить
и в сотый раз, и в тысячный:
«Гнев справедливый свой
смени пускай на призрачный,
придуманный покой».
Но память безутешная
настолько обостряется,
что горькое и грешное
забыть не получается.
 

«Что ты милая печалишься…»

 
«Что ты милая печалишься,
днями целыми грустишь,
как подкошенная, валишься,
по ночам давно не спишь,
слёзы, горькие, тяжёлые,
в три ручья в подушку льёшь,
песни, звонкие, весёлые,
в хороводах не поёшь?» —
«Ох, тоска – змея ползучая
на душе гнездо свила.
Ох, беда – беда гнетучая
чёрным цветом расцвела». —
«Да змею ту подколодную
ты улыбкой усыпи,
а потом… в болоте подлую,
топком, смрадном, утопи.
И беду свою гнету чую,
чтобы больше не цвела,
не давила чёрной тучею
и с ума бы не свела,
взглядом радостным поганую
от тебя заставь сбежать, —
перестанет в клочья рваную
душу мучить, обижать».
 

«Молодость живёт неосторожно…»

 
Молодость живёт неосторожно:
рисковать и буйствовать ей хочется:
в двадцать лет поверить невозможно,
что она когда-нибудь закончится.
Так спеша минут не экономит,
торопясь часов не бережёт
и на что потрачен был не помнит
тот или иной прошедший год.
 
 
Как беспечна умопомрачительно,
как щедра, скорее, расточительна
та была ночами вспоминая, —
ведь и так, как гончая, бежит, —
наша старость жизнь не подгоняя
каждым днём ей данным дорожит.
 

«Я помню ночь прощания с тобой…»

 
Я помню ночь прощания с тобой:
немели на ветру осеннем руки,
продрогшую, окутанную тьмой,
меня сопровождал оркестр разлуки, —
рыдали флейты первых дней любви,
стонали скрипки дней её расцвета,
и с хрипом воздух трубами ловил
орган её последнего рассвета.
И первый снег кружился надо мной
и таял вперемежку со слезами,
оркестр играл всё глуше за спиной:
всё шире, глубже пропасть между нами.
Не перекинуть мост через неё:
один песок, как в выжженной пустыне,
моим лишь одиночество моё
безмолвным будет спутником отныне.
 

«Ты забыть меня не смог…»

 
Ты забыть меня не смог,
ведь нельзя забыть глоток
в жаркий полдень из ключа.
С головы моей платок,
соскользнувший вдоль плеча,
на траве квадратом лёг;
поцелуй мой губы жёг,
как кипящая смола, —
ты забыть меня не смог,
и тебя я не смогла.
 

«Трижды два – четыре!»

 
Трижды два – четыре!
Почему не шесть?
К сожаленью, в мире
есть ошибки, есть.
И когда слагая
ошибёшься ты,
странно полагая:
цифры так просты,
что ошиблась грубо,
нелегко понять,
а поняв, так трудно
вновь пересчитать.
И ответ неверный,
выданный тобой,
станет горькой, скверной,
сломанной судьбой.
 

«Я так хочу волос твоих коснуться…»

 
Я так хочу волос твоих коснуться,
до трепета в протянутой руке,
от нежности щемящей задохнуться,
почувствовав дыханье на щеке,
обняв тебя, к губам твоим прижаться
тоскующим по вкусу счастья ртом
и до утра в глазах твоих остаться,
а оплатить желанья те потом, —
потом, когда рассвет в окно вольётся,
и серый день напомнит мне опять,
что прошлое ушло и не вернётся
полночные желанья исполнять, —
потом подушкой мокрой от рыданий
и болью, пропитавшей полотно
ночных сорочек тех моих желаний,
которым явью стать не суждено.
 

«Какие мысли, страшные порой…»

 
Какие мысли, страшные порой,
толпясь в людские головы приходят
и в сером веществе себе находят
изысканные лакомства горой.
Хозяйка память царственно щедра,
и ломятся столы от угощенья:
разложены на блюдах непрощенья
и осуждений горькая кора,
есть глупое ненужное враньё,
глухое равнодушие и даже
пустые обвиненья в чёрной саже,
в бокалах плещется прокисшее питьё:
настойка на корнях непониманья,
к себе, несчастным, жалости квасок,
обид не пережитых мутный сок
из терпких ягод самосостраданья,
на блюдечках фарфоровых десерт:
суфле ошибок грубых непризнанья
пломбир ванильный самооправданья,
и самолюбования шербет.
И так, не соблюдая постных дней,
Бывает, что неделями пируют,
у зазевавшихся застольников воруют
куски с тарелок грязных пожирней.
 

«Хорошо, что ты не любишь…»

 
Хорошо, что ты не любишь,
хорошо, что не люблю —
злых бессонниц знать не будешь,
да и я спокойно сплю.
Ни тебе, ни мне ночами
у окошка не стоять,
имя милое часами
полным лунам не шептать.
Не боимся мы разлуки
злой усмешки на губе,
почему же сняться руки
мне твои – мои тебе?
 

«Июньский рассвет мне под утро приснился…»

 
Июньский рассвет мне под утро приснился, —
слоистый туман над рекою стелился,
над лесом, где ночь у костра просидела,
все звёзды погасли, луна побледнела;
подул свежий ветер, и цвета клубники
полоска зари появилась, и блики
на рыжих сосновых стволах заиграли,
и птицы весёлые защебетали.
 
 
Я радостно новому дню улыбалась,
некошеным лугом домой возвращалась.
Густая трава до колен доходила,
и ноги босые роса холодила,
а плечи мужская рука согревала.
О как я любила тогда, как желала,
чтоб нежные пальцы её не остыли,
чтоб ласковы так же и трепетны были.
 
 
Из давнего прошлого сон тот приснился,
где счастьем таким серый взгляд твой светился;
где запахом мёда нас липы встречали,
и солнца лучи золотые венчали.
Проснулась от холода: плечи замёрзли;
текли по щекам жгуче-горькие слёзы;
февральская стужа за шторой белела
и не было рядом руки, что так грела.
 

«Я помню первое касание руки…»

 
Я помню первое касание руки,
почти случайное,
и первый нежный шёпот у щеки
полупризнания,
и первое зовущее твоё:
«Пойдём со мною!», —
и первой жгучей боли колотьё
я тоже помню.
 

«Где живут воспоминанья?..»

 
Где живут воспоминанья? —
в памяти твоей:
там и счастье, и страданья
всех прожитых дней.
В тесном доме существуют
радость и печаль,
но не дружат, а враждуют, —
мне их очень жаль.
Память так гостеприимна,
что впускает всех,
и одних, увы, взаимно
злит других успех.
Портит жизнь вопрос квартирный:
там царит раздор:
кабинет один сортирный,
общий коридор.
Без конца теснят друг друга:
кухня-то одна, —
радость горю не подруга,
в том не их вина.
Невесёлые соседи,
каждый – о своём,
но никто из них не съедет,
не покинет дом.
 

«Говорила мне Беда…»

 
Говорила мне Беда:
«Я с тобою навсегда:
я теперь твоя судьба,
на крыльце твоём резьба.
Я сильна, а ты слаба.
Я – хозяйка! Ты – раба.
Я не дам тебе хотеть,
будешь в подполе сидеть,
на меня всю жизнь горбеть,
чахнуть, маяться, худеть,
по ночам не спать, реветь,
от тоски слабеть, бледнеть,
телом стариться, седеть
и болеть, болеть, болеть».
 
 
Я действительно бледнела,
чахла, маялась, худела,
по ночам ревмя ревела
и старела, и седела,
и хирела, и болела…
Так беда мне надоела,
что однажды не стерпела,
сапоги, пальто надела
и сказала: «Не боюсь!
Ухожу и не вернусь.
Если где-то завалюсь,
не заплачу, поднимусь,
в небо синее взметнусь,
там уж точно не споткнусь».
 
 
То я шла, а то летела,
то я мёрзла, то потела,
уставало страшно тело
и порой в глазах темнело —
все лишения терпела,
ведь душа от счастья пела,
что забыла как болела,
жить, любить опять хотела.
А беда не отставала,
по пятам за мной бежала,
в спину холодом дышала
и от злобы завывала,
но, в конце концов, устала,
след мой в небе потеряла.
 
 
Вот и кончилась борьба, —
плеч исчезла худоба,
на крыльце любви резьба.
«Ты, Беда, мне не судьба:
я сильна, а ты слаба.
Я – хозяйка! Ты – раба».
 

«Помню как ветер деревья терзал…»

 
Помню как ветер деревья терзал,
безжалостно листья срывая;
помню что мне на прощанье сказал;
помню, как слёзы скрывая,
тихо спросила: «Ты шарф повязал?
Погода совсем не для мая», —
спину твою помню в сером окне,
удушье… а дальше не помню:
дальше всё было как будто во сне,
тягучем, пронизанном болью.
Из памяти время стирает не всё,
не всякую боль исцеляет —
неизлечимо-больное твоё
тебе уходя оставляет.
 

май 1974 – март 2011

«Всю ночь в окно фонарь светил…»

 
Всю ночь в окно фонарь светил,
на пол бросая тень от рамы,
ждала, но он не приходил —
герой моей жестокой драмы.
До дыр зачитанные мной,
шуршали старые страницы,
и нестерпимый горький зной
сжигал усталые глазницы.
Глава любви, глава обмана,
признанья, клятвы, слёз поток…
И вот уже конец романа —
такой знакомый эпилог.
И снова сердце боль сжимала,
слова другие взгляд искал,
но я напрасно ожидала,
что автор те переписал:
она и он опять расстались
метельной ночью октября,
и тени прошлого метались,
при тусклом свете фонаря,
по полу, потолку и по стене,
покуда не забрезжило в окне.
 

«Ты не грустишь в разлуке, не горюешь…»

 
Ты не грустишь в разлуке, не горюешь,
от боли в пореберьи не кричишь,
осенними часами не тоскуешь
под шум дождя, стекающего с крыш,
не ищешь встреч, не ждёшь звонков и писем,
живёшь легко, размеренно и просто,
но иногда среди привычных мыслей
мелькнёт одна, напомнившая что-то.
И ею растревоженный ты бродишь
по комнате походкой торопливой,
как будто что-то ищешь – не находишь,
и жизнь пустой становится, тоскливой.
 

«Темным-темно и пусто…»

 
Темным-темно и пусто,
и как-то мёртво-стыло.
Давным-давно, как будто
не в этой жизни было,
вот так же я сидела,
укрывшись тёплым пледом,
в углу свеча горела
неярким жёлтым светом.
Как древняя лучина
тот огонёк мерцал,
и рядом был мужчина,
который сладко спал.
Я на него смотрела,
не отрывая глаз,
но свечка догорела,
и огонёк погас.
Ночь ставнями укрыла
оконное стекло,
а мне тогда так было
в той темноте светло.
 

«Я страницу заклеила чёрной бумагой…»

 
Я страницу заклеила чёрной бумагой,
но строчки на ней никуда не девались, —
где были написаны, там и остались:
на странице, заклеенной чёрной бумагой.
 
 
Со страницей, заклеенной чёрной бумагой,
расправилась быстро: порвав на кусочки,
сожгла, не оставив ни строчки, ни точки
от страницы, заклеенной чёрной бумагой.
 
 
Но текст той страницы, под чёрной бумагой,
который её заполнял без пробела,
память дословно запомнить успела
и хранит не заклеенным чёрной бумагой.
 

«Я не забыла и не забуду…»

 
Я не забыла и не забуду,
как сердце раненое ныло,
как лихорадочно знобило,
как будто подхватила я простуду,
как пот горячечный со лба
руками ледяными вытирала,
как эту боль тебе прощала,
от колющей и режущей слаба,
как от обиды замирала,
выслушивая горькие упрёки,
как чёрной копоти подтёки
потом с души годами вытирала,
как на стекле оконном выводила,
во мглу непроницаемую глядя
через волос прилипших пряди:
«Я так люблю тебя! Любила…», —
напрасных обвинений сбросить груду
бесчисленное множество попыток
и муку пережитых этих пыток
я не забыла и не забуду.
 

октябрь 2004

«Жужжала в уши мне усталость…»

 
Жужжала в уши мне усталость,
что в дверь уже стучится старость,
что я давно уже не та
и жизнь напрасно прожита,
чтоб горевала да грустила,
безвольно руки опустила
и на кровать упала я,
кляня поспешность бытия.
Во мне то нудное жужжанье
взрастило стойкое желанье:
не рассыпаясь по частям,
послать её ко всем чертям!
Что я и сделала – послала.
Пускай моложе я не стала,
усталость подлая отстала,
жужжать мне в уши перестала.
 

«Как глоточек ледяной…»

Причитание

 
Как глоточек ледяной
пересохшею десной,
завладел в июльский зной
мной.
Сердце дало резкий сбой, —
назвала тебя Судьбой
и пошла я за тобой,
ой…
 
 
Помнишь, милый, как тогда
ярко-рыжая звезда
освещала два следа? —
помнишь? да?
Время – талая вода
всё уносит в никуда,
мы расстались навсегда,
ой, беда!
 
 
Но я помню: тот глоток,
неба синенький платок,
как счастливых слёз поток
тёк…
А теперь течёт другой,
мутною, горькою рекой,
по тебе, мой дорогой,
ой…
 

«Миленький ты мой, / помоги мне помнить…»

 
Миленький ты мой,
помоги мне помнить:
тот июльский зной,
ту шальную полночь,
те росинки-льдинки,
что так пахли мятой,
и сосны хвоинки
на рубашке смятой,
те поля безбрежные,
тишину над Волгой,
поцелуи нежные
в той ночи недолгой.
 
 
Миленький ты мой,
помоги простить, —
день осенний злой
помоги забыть.
 

«Как я любила…»

 
Как я любила
лишь богу было
про то известно —
как сердце билось,
как сладко ныло
в грудине тесной.
 
 
Я так любила,
что не просила
со мной остаться —
не укорила
и отпустила
с другой венчаться.
 
 
Я так любила:
волчицей выла
в разлуке стылой,
но не забыла,
не разлюбила
тебя, мой милый.
 

«Натруженные руки, / согнутая спина…»

 
Натруженные руки,
согнутая спина,
во взгляде полном муки,
за прошлое вина.
Не спит ночами старость:
в ладонь упал не так,
как в юности мечталось,
загаданный пятак.
На решку загадала,
а он лежит орлом,
со сложенным устало,
простреленным крылом.
 

«Как тяжело с друзьями расставаться…»

Памяти Льва Цыганова и Дмитрия Шарвина

 
Как тяжело с друзьями расставаться,
когда они от нас туда уходят,
откуда возвращенья не дождаться,
и где среди друзей таких же бродят,
с которыми уже не повстречаться,
не позвонить забыв, что полночь скоро,
и голосом срывающимся, гнойным,
не прошептать: «Проблем скопились горы,
а я, дружище, выпал из обоймы», —
и долгими к тебе не будут сборы.
Успехам не порадоваться с ними,
не пригласить к весёлому застолью
и, сделавшись от водочки хмельными,
не поделиться радостью и болью,
надеждами и планами иными.
 
 
Как не хватает их, когда они уходят
туда, где только память их находит.
 

Январь 2009 – декабрь 2014

«Как я жизнь без тебя прожила…»

 
Как я жизнь без тебя прожила
знают только за окнами ветер
да в потухшем камине зола,
и никто, кроме них, в целом свете.
До сих пор непонятно самой
как в живых без тебя я осталась,
ничего не случилось со мной,
иногда даже пела, смеялась
и другого мужчину любила,
и была ему верной женой,
только долго ночами знобило
и совсем не дышалось весной.
 

23 мая 2003

«Речки бережок, / золотой песок…»

Причитание

 
Речки бережок,
золотой песок,
синяя волна, —
рядышком дружок,
чёлка на висок
и любовь без дна.
Той любви давно
сладкое вино
выпито до дна,
и на бережке,
на сыром песке
ты стоишь одна.
Голубой волны
блики не видны:
лёд её сковал, —
милый уезжал
и не целовал,
и с собой не звал.
Под снежком песок
помнит голосок,
так счастливый твой,
а дружок забыл
как тебя любил
в тот июльский зной.
 

«Вот бы никуда не торопиться…»

 
Вот бы никуда не торопиться,
вот бы никогда не суетится, —
съёжившись от страха опоздать,
падчерицей времени не стать.
Вот бы на бегу остановиться,
вот бы передышке удивиться,
а потом бы с радостью понять,
что силёнок хватит добежать
до того, к чему душа стремиться,
и от истощенья не свалиться.
 

«Небольшая рощица, / бережок пруда…»

 
Небольшая рощица,
бережок пруда…
Как щемяще хочется
вновь попасть туда,
где трава душиста
и вода тепла,
где нежна, пушиста
таволга цвела,
и с полей раздольных,
не жалея сил,
пенье пташек вольных
ветер доносил,
терпко пахло мятой,
и до самой тьмы
на траве примятой
целовались мы.
 
 
Помнит ли тот берег
счастья моего
давний летний вечер
так, как я его?
 

июнь 1996 – июнь 2004

Симф. шоссе, деревня Агарино.

«Календарём истёртым, / в руке судьба лежит…»

 
Календарём истёртым
в руке судьба лежит, —
уже живу с четвёртым,
а первый не забыт,
второй ночами снится,
а третий, боже мой,
когда порой не спиться,
у ног моих живой.
 
 
Со мной неразделимых,
как небо с кручей гор,
люблю своих любимых
я всех и до сих пор,
и сравнивать не надо,
кого из них сильней,
и спрашивать не надо,
кто сделал мне больней:
от каждого по боли
горчинкой на губах
и прядкой цвета соли
на тёмных волосах,
но каждый, мне по счастью
когда-то подаря,
стал неотрывной частью
того календаря.
 
 
Любимый мой четвёртый,
подаренный судьбой,
боюсь я, что истёртый
пополнится с тобой
ещё одной лучинкой,
задутой злой бедой,
ещё одной горчинкой
и прядочкой седой.
Вдруг утешать устанешь,
решив, что всё зазря,
как первых трое, станешь
листком календаря,
и я, его листая,
ночей не буду спать,
себя и их прощая,
любимых вспоминать.
 

«Забыть тебя прошли давным-давно / все самые немыслимые сроки…»

 
Забыть тебя прошли давным-давно
все самые немыслимые сроки,
но времени, похоже, не дано
стереть любовью писаные строки:
за столько лет не выцвели чернила,
страничка, ни одна, не пожелтела…
Да, память очень бережно хранила,
что сохранить душа моя хотела.
 

«Как с черёмух осыпались / белым снегом лепестки…»

Причитание

 
Как с черёмух осыпались
белым снегом лепестки,
одинокая, в печали,
ты сидела у реки.
Так любил, хотел жениться,
да прошли те времена.
Не зашёл к тебе проститься,
как решил, что не нужна.
Перстенёк с руки снимала,
им дарёный, с бирюзой,
в омуток его бросала;
из-под век беда – слезой.
Пусть теперь волна речная
им любуется одна,
а тебе разлука злая
вековая суждена.
 

«Не каждое воспоминанье я люблю…»

 
Не каждое воспоминанье я люблю,
но не прикажешь тем, что так не милы,
так нежеланны, горьки и постылы,
не появляться по ночам, когда не сплю.
Они упрямые не слушают меня,
к моей постели полночью приходят,
тоской терзают душу и изводят:
жестоким мало утра, вечера и дня.
 

«Помоги мне тебя разлюбить…»

 
«Помоги мне тебя разлюбить,
расставанья кошмар пережить,
помоги от надежды избавиться,
что ещё, может быть, всё поправится,
помоги сожаленьем не мучиться,
если очень захочешь, получится,
от тоски еле дышащей мне
не являйся в предутреннем сне,
так куда-то спешащим прохожим,
на тебя чем-то очень похожим,
умоляю: в толпе не мелькай,
на безумие не обрекай».
 
 
Зря прошу: знаю: мне не поможешь:
ты стереть мою память не сможешь.
 

«Боль, просочившись сквозь щёлочки глаз…»

 
Боль, просочившись сквозь щёлочки глаз,
голосом хриплым спросила,
душу терзая в стотысячный раз:
«Помнишь ли ты как любила?
Помнишь ли: радости пенный прибой?
счастья луга заливные?
пряные дни, что провёл он с тобой?
звёздные ночи хмельные?»
Веки сжигала кипучая соль,
душу, как в стужу, знобило:
«Что ты вопросами мучаешь, боль?
Я ничего не забыла:
когда без неё, как без воздуха жить,
по свету ослепшей скитаться,
такую любовь невозможно забыть,
с такой невозможно расстаться».
 

Повесть без названия

 
Кукла моргучая, бантики, прыгалки,
букварь, первый школьный урок…
Чёлку отстригла, из школы не выгнали.
Завтра последний звонок.
 
 
Модные туфельки, кофточки, платьица,
серёжки, помада и тушь…
Макс с параллельного курса так нравится!
Не верится: он её муж.
 
 
Чепчики, соски, пелёнки, подгузники,
букварь, первый школьный урок,
лыжная секция, «каторга» музыки…
В физтех поступает сынок.
 
 
Гордость отцовская дочка красавица
нарядна, как вишня весной,
кажется, только вчера первоклассница,
умчалась на бал выпускной.
 
 
Бурные годы студенчества, лекции,
экзамены, красный диплом…
Сын возмужавший смущённую девицу
приводит в родительский дом.
 
 
Свадьба… фотограф… они улыбаются…
Ты шепчешь: «Будь счастлив сынок!»
Варится кашка, пелёнки стираются…
У внученьки первый зубок.
 
 
Кольца, фата, белоснежное платьице,
шампанское, свадебный торт…
Дочкин жених долговязый не нравится.
Их первенцу Ванечке год.
 
 
Макс изменил: обзавёлся любовницей.
Простила – другую завёл.
Болью жестокой тот вечер запомнится:
с вещичками к третьей ушёл.
 
 
Дочка красавица гордость отцовская
с мужем давно развелась.
Двое детишек… однушка московская…
Душа за неё извелась.
 
 
Старенький плед, телевизор, таблетница,
сезонные боли в костях…
Свадьба весёлая – Ванечка женится!
Невеста уже на сносях.
 
 
Всё, что случилось меж теми событьями —
усилий бесформенный ком —
старческой памяти рваными нитями
теперь вспоминаешь с трудом.
 
 
Приступ сердечный. Палата больничная.
Закончился жизненный срок.
Морг. Ты лежишь, ко всему безразличная,
на правой ноге номерок.
 
 
В церкви Никольской прошло отпевание,
скорбит над могилой родня.
Что повесть моя не имеет названия,
прости, дорогая, меня.
 
 
Женской судьбой, не вдаваясь в художество,
могла бы, конечно, назвать,
да женских таких, как твоя, судеб множество,
зачем ещё раз повторять.
 

«Я по прошлому плыла…»

 
Я по прошлому плыла
в лодочке резной,
тихо вёслами гребла, —
голубой волной
прожитое ударяло
о корму её;
с вёсел струйками стекало
прошлое моё.
И уключины скрипели,
и под этот скрип,
тонкий, слышный еле-еле
судорожный всхлип
вырывался из груди
и бросался в воду,
и тонул на дне реки:
в прошлом нету броду.
 

20 июля 04

«Да неужели это всё / со мной произошло…»

 
Да неужели это всё
со мной произошло —
и осчастливила любовь,
и горе обожгло?
Когда я в прошлое смотрю,
туда, где жизнь прошла,
мне кажется, её – мою
другая прожила:
в девичьих грёзах не ко мне,
скачок по три версты,
сквозь ночь на резвом скакуне
неслись мои мечты,
совсем не я любила так,
надеялась, ждала,
страдала, душу сжав в кулак,
от радости цвела,
и эта вовсе не моя
история была,
а мемуары чьи-то я
за пару дней прочла.
 

Первая любовь

 
Любили,
встречались, да быстро расстались,
другой мне на палец колечко надел,
но годы над нами как будто смеялись:
тебя не забыла, и ты не сумел.
Конечно, теряла, жестоко страдала,
в любви растворялась, как звёзды в росе,
как все находила не всё, что искала,
смеялась и плакала так же, как все,
На что-то надеясь, о чём-то мечтала,
бывало, что с кем-то, но чаще одна,
а в лунные ночи тебя вспоминала,
и снова лишившись покоя и сна,
я, глаз не спуская с ночного светила,
ту нашу любовь вспоминая грустила.
 

«Берег синий – берег дальний…»

 
Берег синий – берег дальний,
яркий блеск воды,
тополей пирамидальных
стройные ряды,
взгляд восторженный, счастливый,
глаз из-под ресниц,
как хотелось мне, мой милый,
провалиться в них.
Ветер жаркий – ветер жадный
тело горячил,
ты, испытывая жажду,
поцелуй мой пил.
Песней сладкой – песней дивной
прошлое манит,
берег дальний – берег синий
душу бередит.
 

«Не болит нисколько…»

 
Не болит нисколько:
рана зажила,
там рубец и только,
где она была.
Отсочившись гноем,
загрубевший он
не зудит, не ноет
вызывая стон,
и не багровеет,
шрамом над виском —
бледно розовеет,
где-то под соском.
Только октябрями,
мне ломая бровь,
на рубце ночами
проступает кровь.
 

«Забывается многое душами…»

 
Забывается многое душами —
только сад этот не забывается,
где в тени между старыми грушами
в гамаке наше детство качается,
с волдырьком на плече комариновым,
в пёстром ситчике летнего платьица,
сладко пахнет вареньем малиновым,
что к зиме доброй бабушкой варится.
С заплетёнными мамой косичками
горьких мыслей не знает головушка,
шелестит детство сказок страничками,
где принцессой становится золушка.
Жизнь то этак, то так проживается:
воды горя становятся сушами,
боль проходит, обида прощается,
забывается многое душами,
но, как прежде, в тенёчке качается
тот гамак между старыми грушами.
 

«Не оставляй меня одну…»

 
Не оставляй меня одну
наедине с моей тоскою,
к заиндевелому окну
припавшей бледною щекою,
не заставляй на двор смотреть,
окоченелый и пустынный,
и потихонечку стареть
под шёпот мыслей заунывный,
не заменяй другим того,
когда от боли ослабею,
моя надежда, без кого
я быть счастливой не умею.
 

январь 2005

«По полю, по опушечке кружок…»

 
По полю, по опушечке кружок —
умчался, не махнув с саней рукой,
растаял за укрытой льдом рекой,
не с ним теперь венчаться ей – с тоской.
Неверный, легкомысленный дружок
покинул, – не зови: не отзовётся,
сердечко пташкой раненной забьётся,
на мелкие кусочки разорвётся.
Посмотрит на пустынный бережок,
в светёлке бедная запрётся,
слезами горькими зальётся:
«Уехал. Больше не вернётся! —
и след, что отпечатал сапожок,
запорошит нападавший снежок,
белее, чем на блюдце творожок, —
Прощай жестокий, ветреный дружок».
 

«Поздней ночью меня не буди…»

 
Поздней ночью меня не буди,
в темноте не тревожь понапрасну,
на рассвете ко мне приходи,
когда звёзды последние гаснут,
когда солнце ещё не взошло,
но уже небеса посветлели,
то, что так безвозвратно ушло
приходи к изголовью постели,
сновиденьем в предутренний час
мне напомни о радости бывшей:
нежном взгляде восторженных глаз
и улыбке, ещё не остывшей,
не зажатой бесчувственным ртом:
я и так засыпаю с трудом.
 

«Уже который год / живу я без тебя…»

 
Уже который год
живу я без тебя,
но сердце так же ждёт,
волнуясь и любя, —
шагнёшь в проём дверной
и скажешь: «Я пришёл.
Тягучий сон дурной,
любимая, прошёл».
 
 
Который год весны
в мой дом влетает птица,
но мне не снятся сны:
мне много лет не спится.
Всю ночь в окно гляжу,
а там то снег, то дождь…
и настежь дверь держу:
вдруг всё-таки придёшь.
 

«Первый влажный снег…»

 
Первый влажный снег
на ладонь ложится, —
я не буду, нет,
клясться и божиться,
что любовь ушла
в землю через вену,
что теперь нашла
я тебе замену,
что другой нужней
мне, чем ты когда-то,
нет тех горьких дней,
стёрта злая дата,
не кричу во сне,
стало проще житься, —
третий первый снег
на ладонь ложится.
 

октябрь 2005

«К потолку поднимаются клубы табачного дыма…»

 
К потолку поднимаются клубы табачного дыма,
в них страстей пережитых размытые тени колышутся, —
тех, которыми я так когда-то была одержима, —
до сих пор в тишине их далёкие отзвуки слышатся.
Чувства жарче пылали, чем горка поленьев в камине:
так любила, страдала, порой доходя до безумия.
Где те страсти теперь, будто не было их и в помине,
от которых щека в серебристых ночах полнолуния
то калины красней, то белей полотна становилась,
замирал сердца стук, заставляя прерваться дыхание,
а душа: то стонала, как раненный зверь, то томилась
самой сладкой из мук, что нам дарит любви ожидание.
Как мне жаль, что тогда я в пожаре страстей не сгорела,
в море пеплом не смыта слезинками дождика редкого,
ведь теперь бы я так, вспоминая о них, не болела
и не слепла ночами от дыма табачного едкого.
 

«Прежняя любовь / надо мной склонилась…»

 
Прежняя любовь
надо мной склонилась:
«Как тебе спалось?
Что тебе приснилось?» —
«Мне любимый снился,
снился ненаглядный,
что со мной простился
осенью нарядной;
снились руки нежные,
переносья складка,
ты мне снилась, прежняя,
снилась сладко-сладко».
 

«Смотрела на снег за окном…»

 
Смотрела на снег за окном,
на ветки в серебряной дымке
и думала лишь об одном:
твоей, мой любимый, улыбке.
Как всё изменялось вокруг,
когда, надо мной наклонившись,
ты мне улыбался, мой друг,
серьёзности взрослой лишившись,
как серые донышки глаз
счастливым теплом наливались
тем летом, цветущим для нас,
когда мы ещё не расстались.
Смотрела на снег за окном,
и время как будто застыло; —
а может быть, сказочным сном,
однажды приснившимся, было
лицо в обрамленьи волос,
улыбкой твоей озарённое,
и полушутливый вопрос:
«За что это счастье дарёное?!»
… А ночь такой тихой была,
наполненной снежного света,
и мимо окошка плыла
улыбка из давнего лета.
 

«Я любила тебя бесконечно…»

 
Я любила тебя бесконечно,
до болячек на влажных губах,
то смеялась по-детски беспечно,
то рыдала до звона в ушах.
 
 
Я любила тебя так, что ночи
прожигали подушку насквозь,
млечный путь был намного короче
той минуты, что были мы врозь.
 
 
Я любила тебя без оглядки
и не думала, что у судьбы
есть свои установки, порядки:
мы расстались давно, я и ты.
 
 
Я любила тебя, так любила,
что из всех вместе прожитых дней
ни один до сих пор не забыла
и люблю много больше, сильней.
 

«А бывает ли счастлива старость?..»

 
А бывает ли счастлива старость?
Ну конечно бывает и очень,
несмотря на большую усталость
и одышки в бессонные ночи:
у неё есть чудесные внуки,
озорные, порою упрямые,
и её узловатые руки
нежно гладят головки кудрявые.
Тихо сказки им на ночь читая,
снова верит она в справедливость,
многотрудную жизнь вспоминая,
несчастливость её и счастливость.
Их ласкает, балует, лелеет,
им даря, что недодано детям,
с ними делится всем, что имеет,
и седая так счастлива этим.
Верой счастлива: их поколенье
обретёт, что она не имела,
и надеждой: её продолженье
довершит, что она не успела.
 

«Помнят плечи руки прикасанье…»

 
Помнят плечи руки прикасанье,
помнят волосы шёпот его,
помнит кожа, на шее, дыханье,
а душа его помнит всего.
 

«Так сложилась жизнь моя: для начала…»

 
Так сложилась жизнь моя: для начала,
что такое нелюбовь я узнала,
а из девочек когда вырастала,
я придуманной глаза увидала.
Годы шли, я взрослой женщиной стала
и безумную любовь повстречала,
обижала та меня, обижала
и, измученную бросив, сбежала.
После той с такой «больной» повстречалась,
что не вылечив её, с ней рассталась.
Но судьба ещё одну мне послала,
о которой я уже не мечтала:
не надрывную любовь, не больную,
не из сказочных миров, а земную,
света полную, как день тёплый летний,
и надеюсь: эта будет последней.
 

«Разбуди меня, любимый, на рассвете…»

 
Разбуди меня, любимый, на рассвете
бликом солнечным, скользнувшим по стене, —
улыбаясь я проснусь в цветущем лете,
давнем-давнем, что теперь лишь снится мне,
в незабытом и таком чудесном прошлом
молодая-молодая я проснусь, —
на рассвете разбуди меня хороший,
я лицом к тебе счастливым повернусь,
не скрывая подступивших светлых слёз,
и не будет этих лет прожитых врозь.
 

«Не по поздней осени / на дворе тепло…»

 
Не по поздней осени
на дворе тепло,
но не видно просини:
как-то не светло.
Тонкой вереницей
журавлиный клин.
Стать бы вольной птицей,
улететь бы с ним.
Да не крылья, руки
плетями висят,
и глаза от муки
в сторону косят.
За беду, я знаю:
некого винить.
В небе крики тают:
«Надо дальше жить!»
 

«Хотела прошлое окликнуть…»

 
Хотела прошлое окликнуть
и, пряча влажные глаза,
в его плечо уткнувшись, всхлипнуть:
«Вернись, пожалуйста, назад», —
но промолчала потому что
вдруг поняла: ему давно
меня забытую не нужно,
да и оно мне не нужно.
 

23 декабря 04

«Порой так страшно устаёт…»

 
Порой так страшно устаёт
душа от жизни взрослой,
что звонких песен не поёт,
не радуется вёснам.
Как сдвинуть взрослости засов
ночами ищет средство,
чтоб хоть на несколько часов
в своё вернуться детство, —
где нет сомнений и тревог,
где синь над головой
и где, из тысячи дорог,
нет ни одной кривой,
где по утрам звенит в ушах
от крылышек стрекоз,
а по ночам за близких страх
не мучает до слёз,
чтоб там, коросту лет стряхнув
и вспомнив как летать,
от тяжкой ноши отдохнув,
наутро взрослой стать.
 

«Что такое – „далеко“?..»

 
Что такое – «далеко»?
Что такое – «расстоянье»?
Сотни миль порой легко
одолеть в одно касанье;
а поездка на трамвае,
три-четыре километра,
как вселенная другая,
много дальше края света.
 
 
Измеряют расстоянья
не парсеки и не мили, —
неизбежность расставанья
в равнодушном взгляде милом.
 

Груз 200

 
Солдатики безусые,
любимые сыночки, —
блестят слезинки бусами
на чёрной кофте ночи.
Не спят России матери:
опять война кругом.
Солдатики, солдатики,
вас ждёт родимый дом.
И умоляют Бога
сберечь сынка солдата,
здорового, живого
вернуть его обратно.
Не каждый возвратится,
на свадьбе потанцует,
с сыночком мать простится,
холодный цинк целуя.
 

1987

«Любовь совсем не так слепа…»

 
Любовь совсем не так слепа,
как принято считать,
и далеко не так глупа:
и может всё понять.
Она способна: вечно ждать,
добром за зло платить,
лихие беды побеждать
и многое простить.
Да, своенравна – это так,
но не продажна, нет!
Её не купишь за пятак,
коробочку конфет,
нельзя её уговорить
иной какой-то стать,
и упросить не уходить,
но… можно потерять.
Искать не стоит: не найдёшь:
след в темноте пропал,
и ты годами слёзы льёшь
над той, что потерял.
 

Расставшимся

«Вы годами эту стену возводили…»

 
Вы годами эту стену возводили
из тяжёлых и глухих бетонных блоков.
В ней ни окон, ни дверей не прорубили,
чтоб не слышать обвинений и упрёков,
чтоб не видеть глаз пустых, остывших,
бледных губ, сведённых раздраженьем,
рук упавших, так давно забывших
как прощать одним прикосновеньем.
Заплатив за эту стройку полной мерой,
ничего не видя и не слыша,
разделённые шершавой, стылой, серой,
стали вы друг другу бывшей… бывшим…
 

«Лезет холодок / под воротничок…»

 
Лезет холодок
под воротничок, —
шарфик не спасает.
Тоненький ледок,
беленький снежок —
зимье подступает.
А луна в ночи,
сидя на печи,
звёздочки считает,
а душа молчит,
больше не кричит:
не придёшь ты, знает.
 

«Неужели показалось? / В сером призрачном тумане…»

 
Неужели показалось?
В сером призрачном тумане
мне виденьем начерталось
давних дней воспоминанье:
взмах ресниц, тепло дыханья
обрели лицо и тело,
будто горького молчанья
стольких лет не пролетело.
Голос звал, рука манила,
взгляд щеки моей касался,
тот, кого я так любила,
из тумана приближался.
От предчувствий содрогаясь,
на призыв манящей речи
я в тумане спотыкаясь
мчусь, лечу ему навстречу.
Но туман всё гуще, гуще, —
расплываться стали тени
и зовущий голос глуше,
и растаяло виденье.
 

07 мая 2002

«Я кремень и ты кремень…»

 
Я кремень и ты кремень —
как соприкасаясь мы искрились!
Я мишень и ты мишень —
яблочки на души приходились.
Я давно и ты давно
разошлись друг с другом, молча, странно.
Я звено и ты звено
на концах одной цепочки рваной.
 

«Не от беды, не от нужды…»

 
Не от беды, не от нужды
друг с другом нас не стало,
не оттого что не нужны,
а просто… так совпало.
Не в тот момент не то сказав,
не с тем разобрались,
не осудив, не оправдав,
мы просто разошлись.
С чем расстаёмся навсегда
тогда не понимали,
а осознали лишь когда
дни сумерками стали.
Теперь в холодном сером дне
грустя о нашем прошлом,
ты вспоминаешь обо мне,
я о тебе хорошем.
 

«Зачем, – ответа не нашла…»

 
Зачем, – ответа не нашла, —
судьба меня тебе дала,
а мне тебя?
Зачем нам раньше не сказала,
что будет горьких дней немало —
щадя себя?
Зачем слила, соединила,
что по отдельности так мило,
а вместе ад?
Зачем два полюса сложила
и ток высокий пропустила
сто раз подряд?
Не рада я, и ты не рад.
А может, просто наугад?
А если… нет,
тогда зачем закоротила?
зачем слила, соединила?
Ну где ж ответ?!
 

«О если б я могла поймать…»

 
О если б я могла поймать
и в тонких пальцах удержать
живую искорку зрачка,
твоё дыхание обнять
и голос твой поцеловать,
от счастья пьяная слегка.
 
 
О если б только я могла
мой дом, в котором правит мгла,
свечой надежды осветить,
чтоб не осталось в нём угла,
где расставания игла
продолжит ржавая казнить.
 
 
О если б было мне дано
одно умение, одно:
судьбы решенья изменять,
тогда б уже давным-давно
цепочки порванной звено
смогло туда, где было, встать.
 

«Кто кого наказал / суть теперь не важна…»

 
Кто кого наказал
суть теперь не важна:
если он не позвал,
значит, ты не нужна;
если ты не пришла
и к плечу не прижалась,
значит, нужность прошла
или просто скончалась.
И разлука – лишь слог,
в слове недостающий,
подведённый итог,
нить ненужности рвущий.
 

«Не уступили / друг другу мы…»

 
Не уступили
друг другу мы,
и наступили
столетья тьмы.
Стал неподвижен
навстречу шаг.
Кто кем обижен
за что и как?
К чему вопросы:
всё поздно слишком.
Рыдают росы:
«Ты стал, ей, лишним, —
она, тебе,
ненужной не стала».
Любовь с небес
в траву упала,
и на осколки
лучи разбились,
в сердца иголки
беды вонзились.
Темно и пусто,
горька утрата,
душа до хруста
в комочек сжата.
 

«Если я позвоню, / положи телефонную трубку…»

 
Если я позвоню,
положи телефонную трубку:
не тебе я звоню:
выжав душу, как мокрую губку,
боль, измучив, ушла
и тоску увела.
Никого не виню,
что так сильно, до крови, ушиблась,
если вдруг позвоню,
знай: я номером просто ошиблась.
 

«Смогу от боли излечиться…»

 
Смогу от боли излечиться,
зимой суровой или летом,
но обязательно случится:
проснусь не думая об этом.
Глаза отрою – небо сине,
и светит солнце золотое,
беды жестокой нет в помине,
забыто горькое, больное,
исчез тоски надрывный скрежет,
легко дышу, не задыхаюсь,
и горечь слёз глаза не режет,
опять я утру улыбаюсь.
 
 
Должно когда-нибудь случиться:
смогу от боли излечиться.
 

«Живая яркая звезда…»

 
Живая яркая звезда,
пронзив небесные чертоги
упала вниз, и навсегда
у вас две разные дороги.
 
 
Минуты краткие, всего,
над миром зарево стояло,
и вы смотрели, как его
свеченье мраком прорастало.
 
 
И от сгоревшей без следа
щепотки пепла не осталось, —
с небес упавшая звезда
любовью вашей называлась.
 

«Живём не в разных временах…»

 
Живём не в разных временах,
но днём друг друга не находим,
глубокой ночью только в снах
теперь друг к другу в гости ходим.
То ты, чтоб встретиться со мной,
не соблюдая очерёдность,
затосковав по мне земной,
летишь, стрелой пронзая звёздность;
то я соскучившись лечу,
в лицо, тугой, созвездий ветер,
чтоб снова стать, какой хочу:
счастливей всех на этом свете.
И вот мы рядышком сидим,
рука в руке, скрестивши взгляды,
почти не дышим и молчим:
и так всё ясно: оба рады
свиданью этому в ночи
и наших душ соединенью,
и сердце сердцу в такт стучит,
поддавшись сладкому волненью.
Но так жестоко коротки
минуты счастья в сновиденьях:
наутро вновь мы две реки,
текущих в разных направленьях.
 

«Обвинений много – / пониманий мало…»

 
Обвинений много —
пониманий мало.
Для любви дорога
непроезжей стала,
непрохожей стала:
от дождей раскисла,
и любовь устала,
головой повисла
и, остановившись,
позади осталась,
счастья не добившись,
с вами распрощалась.
 

«Прощай, прощай…»

 
«Прощай, прощай…» —
такие горькие слова,
что слаще них полынь-трава.
И закружилась голова…
 
 
«Прощай, прощай» —
и тень упала на чело,
тоскою сердце замело
и душу стужею свело…
 
 
«Прощай, прощай» —
не на чуть-чуть, а навсегда
под сердцем камешком беда,
её не денешь никуда, —
 
 
«Прощай, прощай…»
 

«Тучи угрюмые солнышко скрыли…»

 
Тучи угрюмые солнышко скрыли.
Где же вы были, ну где же вы были?
Где были души и ваши сердца,
когда расходились в два разных конца,
не обращая вниманья на вьюгу,
не помахав на прощанье друг другу?
Дорога была и осталась одна,
но каждому дальше своя сторона.
Левая… правая… – это неважно,
забыли про главное: встретясь однажды,
совсем неслучайно вы рядом пошли
и вместе искали, и вместе нашли.
 
 
Так как же случилось: чужими вы стали,
друг друга и всё, что нашли, потеряли.
 

«Хлопнуть дверью легко…»

 
Хлопнуть дверью легко,
что весь дом задрожит,
а вернуться назад очень сложно:
так теперь далеко
тот порожек лежит:
до него добрести невозможно.
Тот хлопок не забыть,
прозвучавший тогда,
когда в ночь от него уходила,
и ту дверь не открыть:
ты её навсегда
к косяку тем хлопком пригвоздила.
 
 
Хлопнуть дверью легко —
дно беды глубоко.
 

«В полынью ледяную не канули…»

 
В полынью ледяную не канули
пережитые вместе года.
Зря вы тешили душу обманами:
что совсем разошлись, навсегда.
Чтоб в другую судьбу перебраться,
недостаточно просто хотенья:
друг от друга не даст оторваться,
вам, невидимых нитей сплетенье.
 
 
Пусть не будете больше встречаться
и друг другу писать и звонить, —
если все оборвутся, расстаться
не позволит последняя нить,
что в народе любовью зовётся:
та удержится – не оборвётся.
 

«Сколько лет прошло со дня разлуки…»

 
Сколько лет прошло со дня разлуки,
кажется, лишь капелька успела
вниз слететь с голубенькой сосульки,
а ведь столько вёсен пролетело.
Океан дождей с тех пор пролился,
таяли снега и выпадали,
кажется, вчера со мной простился,
кажется, вчера чужими стали.
Пару дней назад ещё смеялись,
ты цветы дарил мне, я – улыбки,
а вчера спиной к спине расстались,
не простив нелепые ошибки.
Эти годы в сутки уместились,
днём вчерашним в памяти остались, —
много лет назад с тобой простились,
а как будто… и не расставались.
 

«Ну зачем беде – вражде / отдались?..»

 
Ну зачем беде – вражде
отдались?
По какой такой нужде
разошлись?
Вместе нам дорогой дней
не бежать,
и моей руке в твоей
не лежать,
и нельзя в глаза смеясь
заглянуть:
свой у каждого из нас
дальше путь.
 

«Ох, отстань от меня, печаль…»

 
Ох, отстань от меня, печаль,
не тронь.
Письма раскалённая сталь
ладонь
прожигает мою насквозь,
хоть рви,
не остудит её мороз
в крови.
Пишет, знаю: «Меня не жди
назад», —
прочитаю, зальют дожди
глаза.
 

«В тот миг, когда мы сделались чужими…»

 
В тот миг, когда мы сделались чужими,
остановились стрелки на часах.
Слезами жгуче-горькими, больными,
тяжёлыми, как гири на весах,
оплакав прошлое, оставив нажитое,
я поняла, шагами меря темноту:
не пустотой пугает нас «пустое»,
а невозможностью заполнить пустоту,
которая не в холоде подушки,
не в тесных переулках в поздний час,
и не на дне давно испитой кружки,
а в стылом равнодушьи милых глаз.
 

«Обиды непрощённые чреваты…»

 
Обиды непрощённые чреваты
бессонньем и ознобом в летний зной,
и мыслями о том как виноваты
мы так и не прощённою виной.
Её объятья холодны и грубы,
но ей не скажешь: «Больно! Отпусти!» —
и, в кровь кусая спёкшиеся губы,
ты шепчешь запоздалое «прости»,
надеясь, что обиженный услышит
и, может быть, простит когда-нибудь,
и, может быть, опять легко задышит
виной почти раздавленная грудь.
 
 
Зачем десятилетия казниться,
бессонницам больным теряя счёт?
Не лучше ль подойти и повиниться,
ведь меч главы повинной не сечёт.
Но одного гордыня не пускает:
обида за обиду – глаз за глаз,
другой себя обиженней считает,
обиженного им, во много раз.
И душу доводя до исступленья
не делай из неё вины слугу,
прощай других и сам проси прощенья
как можно раньше, через: «Не могу…».
 

Всё было как раньше

 
Точно так же деревья листвой шелестели,
и на клумбах в садах георгины цвели,
только губы мои запеклись, онемели,
только слёзы пролиться из глаз не могли.
 
 
Облака белым пухом по небу летели,
солнце слало земле золотые лучи,
только птицы не мне песни звонкие пели,
и не мне голубые звенели ручьи.
 
 
И роса по утрам на травинках блистала,
и ночами в окошко светила звезда,
только, милый, тебя в моей жизни не стало,
и не будет уже никогда-никогда.
 
 
Всё было как раньше, только
жить стало больно и горько.
 

«Мне бессонные ночи больные…»

 
Мне бессонные ночи больные
задают за вопросом вопрос:
«Почему вы ещё не чужие
по земле этой бродите врозь?
Холоднее дыхания стужи,
не чужие ещё, отчего
щёлки глаз стали лезвия уже
и не видят уже ничего?
Не чужие ещё ваши души
так замкнулись в себе отчего,
будто ватой заткнутые уши,
и не слышат уже ничего?» —
«Замолчите вы ночи бессонные,
не травите до смерти, молю:
уж и так скоро стёкла оконные
я глазами насквозь просверлю».
 

«Точечки зрачков / в сторону косят…»

 
Точечки зрачков
в сторону косят,
стрелы горьких слов
намертво разят,
и дрожит рука,
и губа дрожит:
надо мной тоска
вороньём кружит,
чёрным бьёт крылом,
не щадя, клюёт.
Хватит… о былом,
что пургой метёт,
хватит обвинять,
за беду судить, —
захоти понять,
захоти простить.
 

«Ты вернёшься к родному камину…»

 
Ты вернёшься к родному камину
и протянешь ладони к огню, —
я поглажу усталую спину
и печали твои прогоню,
расскажу: чем жила, чем дышала,
ты поведаешь мне про себя,
как кружила тебя и мотала
по запутанным тропам судьба.
 
 
Жар огня наши души согреет,
от вина размягчатся сердца.
станет ясно: значенье имеет
лишь улыбка родного лица.
Сидя рядом, дыханье к дыханью,
прикасаясь зрачками к зрачкам,
мы опять обретём пониманье,
очень нужное любящим нам.
 
 
И обнявшись, друг к другу прижавшись,
просидим так с тобой до утра,
у родного камина оставшись,
не пошепчешь: «Пойду: мне пора…».
Пусть сейчас твоё кресло пустует,
ты однажды придёшь к очагу, —
пусть сто лет моё сердце тоскует,
но дождаться тебя я смогу.
 

«Друг за друга уже не в ответе…»

 
«Друг за друга уже не в ответе —
вы в ответе теперь за себя», —
одиночества горького ветер
завывает нам души знобя.
 
 
Разомкнулись упавшие руки,
возле глаз полукружия тьмы…
Нет не свете больнее разлуки,
разорвавшей единое – «мы».
 

«Почему, почему мы расстались?..»

 
Почему, почему мы расстались?
Задавала больные вопросы,
и слезами в ответ заливались
по июням рассветные росы.
 
 
Я ломала бессоньями голову
как случилось, что не удержала?
И по осени ветками голыми
на вопрос мой берёза качала.
 
 
А когда столько лет пролетело,
поняла так отчётливо-ясно,
если б очень того захотела,
удержала бы, только напрасно:
не душа бы осталась, а тело,
а оно без души безобразно.
 

«Дождик – в окна / горе – в душу…»

 
Дождик – в окна,
горе – в душу,
губы сохнут,
в сердце – стужа.
 
 
Себя обманешь,
не станет легче;
печали дарит
пустынный вечер.
 
 
Надежды тают,
как в марте снег,
и убивает:
«Сегодня?.. Нет».
 

«Без луча просвета / между нами пропасть…»

 
Без луча просвета
между нами пропасть:
я – одна планета,
ты – сосем другая.
Между нами бездна,
отчужденья колкость.
Где ты – неизвестно;
как ты – я не знаю.
 
 
Разные планеты,
разные орбиты,
и у каждой – небо,
и у каждой – солнце
и свои печали,
и свои обиды…
Мы чужими стали, —
как же сердце рвётся.
 

«Мы любовь на вокзал проводили…»

 
Мы любовь на вокзал проводили,
ей платочками в след помахали,
на осеннем ветру покурили,
пряча лица в шарфы, помолчали,
подступившие слёзы скрывая,
очень горькие, страшно больные,
что теперь будем врозь, понимая,
мы, друг другу ещё не чужие,
побрели по перрону пустому,
обходя бесконечные лужи,
каждый в свой, а не к общему дому:
без любви он нам больше не нужен.
 

«Было то окно, / на двоих одно…»

 
Было то окно,
на двоих одно,
где, его, сейчас
стёкла ясные?
Я смотрю в моё,
Ты глядишь в твоё,
ведь теперь у нас
окна разные.
За моим – моя,
за твоим – твоя,
ледяным шумит
ветром, улица,
и теперь вина,
на двоих одна,
в то окно глядит,
горько хмурится.
 

«Мне так тепла твоей руки, / до смертной муки, не хватает…»

 
Мне так тепла твоей руки,
до смертной муки, не хватает,
и лёд отчаянной тоски
в моей душе никак не тает,
тяжёлой коркой ледяной
на сердце трепетное давит,
и даже самый жгучий зной
ледовый панцирь не расплавит.
Её мне больше не прижать
к своей щеке с весёлым смехом.
«Прощай: не стоит приезжать, —
стучит в висках холодным эхом. —
Прощай: не стоит приезжать
туда, где всё – пустыней белой:
в твоей горячей не лежать
моей руке окоченелой».
 

Превратности судьбы

«Вся-та жизнь моя вверх дном, кувырком…»

 
Вся-та жизнь моя вверх дном, кувырком.
По её осколкам я – босиком.
По паркету алой крови следы…
От одной беды до новой беды
доберусь до потолка по стене
да сорвусь, и на отбитой спине
не мигаючи смотрю в потолок,
и застрявший в горле горький комок
задыхаясь не могу проглотить, —
хоть бы день не кувыркаясь прожить!
 

«Ты утром думаешь, расправив смело грудь…»

 
Ты утром думаешь, расправив смело грудь:
«Сегодня – обязательно сегодня!..»
Но те слова, едва дожив до полдня,
вдруг превращаются в: «Потом… Когда-нибудь…».
А ближе к ночи так и вовсе чудеса,
как трансформируются эти словеса:
«Погорячился ты! Зачем тебе?.. Забудь…», —
звучат иначе, да и смысл совсем другой,
и со словами: «Так-то лучше, дорогой!» —
ты засыпаешь, и спокойно дышит грудь.
 

«За окном коты орут…»

 
За окном коты орут
голосами ненормальными,
душу воплями дерут,
гормонально-сексуальными.
 

Любовь – кольцо

 
Улыбнулась дубу ель:
«На дворе весна!.. Капель!..»
Но колючую улыбку
дуб отверг: ему бы – липку,
да без памяти она
в клён кудрявый влюблена,
клён же сохнет по рябине,
а рябина – по дубине,
дуб – по липке, – вот злодей!
В общем, всё как у людей.
 

«Зарекалась ворона говно не клевать…»

 
Зарекалась ворона говно не клевать,
но клевала его всё опять и опять,
а склевав начинала до рвоты икать,
а сблевав, улетала говна поискать.
 

«Жгучей страстью к тебе отравилась…»

 
Жгучей страстью к тебе отравилась,
слишком много её, слишком крепкой,
выпив пьяная с ног повалилась,
корчась в позе больной и нелепой.
По утрам слёз рассолом лечилась,
а ночами тянуло «напиться».
«Протрезветь» так и не получилось, —
надо ж было такому случиться.
 

«Ох, нету жизни ни-ка-кой!..»

 
Ох, нету жизни ни-ка-кой!
С несправедливости такой
совсем утратила покой;
ну посудите сами —
всё кресло занято котом,
его ушами и хвостом,
пушистым рыжим животом
и длинными усами.
 

«У печурки нет задвижки…»

 
У печурки нет задвижки,
искры мечутся, летят…
Мыслей в ней, моих, дровишки
синим пламенем горят.
И трещат, трещат поленья,
дым до неба из трубы, —
вот и всё стихотворенье
про превратности судьбы.
 

«Рубил мужик берёзу…»

 
Рубил мужик берёзу,
не слыша как рыдала,
роняя в землю слёзы:
«Ну чем я помешала?!»
 
 
Срубил мужик берёзу
и поколол на чурки, —
вот так: кому-то слёзы,
кому-то жар печурки.
 

«Беда с часами приключилась…»

 
Беда с часами приключилась:
в них что-то лопнуло, сломалось,
но время не остановилось,
конём разнузданным помчалось.
 
 
Я, ничего не успевая, —
в глазах круги от дикой спешки, —
минуты быстрые считая,
терплю часов своих насмешки.
 
 
И мысли в голову приходят:
часы совсем не виноваты
в том, что со мною происходит,
ведь это я несусь куда-то,
стараясь втиснуть час в минуту,
топча привычной жизни грядки,
чтоб оказаться сразу всюду,
и что с часами – всё в порядке.
 

Грустные подсчёты

 
Сижу на садовой скамейке,
считаю прибытков копейки
и горьких убытков рубли,
и слезы текут от обиды:
карманы рублями набиты,
копейки в ладошку вошли.
Рублишек хрустящих без счёта;
а мелочь сложить – не забота:
в ладошке одни медяки.
Иные деньки вспоминая,
один за другим загибая
замёрзшие пальцы руки,
сижу на скамейке в садочке,
дошедшая с горя до точки.
 

«Сердце сжалось, с ритма сбилось…»

 
Сердце сжалось, с ритма сбилось:
что-то страшное случилось; —
а случилась между нами
табуретка вверх ногами,
на которую не сесть,
чтоб кусочек счастья съесть.
 

«Я давно чемпионка в свершении глупостей…»

 
Я давно чемпионка в свершении глупостей,
мастер спорта в принятьи решений неправильных,
но медалей полученных золото тусклое,
кубков вычурных, всюду по дому расставленных,
созерцание душу и сердце не радуют,
те на полках лежат и стоят запылённые,
новых нет: я теперь спотыкаюсь и падаю,
и меня не встречают трибуны влюблённые.
И текут по щекам слёзы злые, противные:
угнетают меня «достиженья» вчерашние.
Поменять бы футболки и кеды спортивные
на халатик в цветочек и тапки домашние.
Да они – «чемпионские» – кожею сделались,
и сорвать их без крови уже не получится.
Хоть давно стадионами ноги отбегались,
мне придётся и дальше в футболках тех мучиться.
 

«Всю ночь не спала: сочиняла стихи…»

 
Всю ночь не спала: сочиняла стихи,
под ноль карандаш источила,
а утром прочла и, решив: неплохи,
ещё десять штук настрочила.
Огонь и водица уже позади:
тонула сто раз и горела,
а «медные трубы» ещё впереди,
надеяться наглость имела.
Больших гонораров мне слышался хруст,
себя возомнивши поэткой,
уже представляла свой бронзовый бюст,
увенчанный лавровой веткой.
Да разве поспоришь с злодейкой судьбой, —
от наглости в раз излечила:
я самой увесистой медной трубой
удар по башке получила.
Нарушилась рифма, и спутался слог,
оркестр духовой не случился,
от грубой затрещины мозг изнемог
и с горя в кишки провалился.
Обидно, конечно, и больно, зато,
несчастное серое тесто
узнало, пускай с опозданием, что
в кишках ему самое место.
 

«Я в поэзии не гений…»

 
Я в поэзии не гений:
никаких в том нет сомнений,
и в художествах я ноль,
запою – зубная боль,
и собой нехороша,
но зато моя душа
так талантливо печальна
и страдает гениально!
 

«Себя не стоит, право, мучить…»

 
Себя не стоит, право, мучить
неразрешимое решать:
на самом деле, что же лучше —
всё получить иль всё отдать?
Подумать: слово «всё» вмещает
добро и зло, и смех, и грех,
что дышит и произрастает,
любовь и грязь пороков всех.
 
 
Предела нет стремленьям нашим
как можно большим обладать,
и не дают мечтам уставшим
желанья наши отдыхать:
хотим богатства и удачи,
хотим луну с небес достать,
хотим иметь машины, дачи
и дивиденды получать.
 
 
Бедой нет жаждущих разжиться,
никто не хочет тосковать
и злом не просит поделиться,
и грех не выйдет замолчать.
Так, может, хватит душу мучить:
придётся каждому решать:
на самом деле, что же лучше —
всё получить иль всё отдать?
 

«Когда душа, зажатая в кулак…»

 
Когда душа, зажатая в кулак,
не в состоянии бороться,
кровавой пеной на губах
её движенье оборвётся.
 
 
Но стоит тот кулак разжать,
она взовьётся в поднебесье
и с высоты вам будет слать
свои чарующие песни.
 

«В толпе спешащей, суетной, мелькнула…»

 
В толпе спешащей, суетной, мелькнула
и тут же растворилась, ускользнула
мной так любимая счастливая улыбка,
и тело дёрнула безумная попытка
так долго пропадавшую догнать
и в том потоке взглядом удержать,
чтоб в море лиц она не утонула.
Но мысль иглой сознание кольнула:
не стоит догонять и звать обратно
ушедшее давно и безвозвратно,
не стоит прошлое в «сегодня» возвращать,
себя возможностью повтора обольщать
того, что никогда не повторится
и будет только сниться, сниться, сниться…
И заслонённая затылками чужими,
чужими лицами то добрыми, то злыми,
любимая улыбка затерялась,
и я её догнать не попыталась.
 

«Душу так свою перекопала…»

 
Душу так свою перекопала:
что теперь до смерти не усну.
Что я в ней бессоньями искала? —
Не мою вину, хотя б одну.
Не нашла, поэтому винила
лишь себя, во всём себя одну,
плахами и петлями казнила,
мешковина, камень и – ко дну.
 
 
В том, что жизни сломанные вехи
новыми уже не заменить,
можно обвинить мои огрехи,
но зачем? Опять себя винить? —
если бы я их не допустила,
многое б сейчас иначе было.
 

«В небе полная луна…»

 
В небе полная луна
ярко так горит,
будто лампа зажжена
у неё внутри.
Зажигает по ночам
кто её во тьме?
Выключает по утрам
кто? Скажите мне:
где фонарщик тот живёт?
как его зовут?
что он ест и что он пьёт?
сколько лет ему?
есть ли сменщик у него
или он один?
Из окошка своего,
сдвинув шёлк гардин,
всё смотрю я много лет
на волшебный этот свет,
голову подняв,
на простой вопрос ответ:
«Есть фонарщик или нет?» —
так и не узнав.
 

«В каждой дождинке – море…»

 
В каждой дождинке – море,
В крупинке сахара – сладость,
В каждой слезинке – горе,
В улыбке – светлая радость,
В каждой травинке – поле,
В сосновом семечке – бор,
В каждом поступке – воля,
В каждой морщинке – укор.
 

«Хочу пожелать тебе доброго утра…»

Жене Шарвиной

 
Хочу пожелать тебе доброго утра
и ясного, светлого дня,
тёплого вечера тихую мудрость,
и мерцающих звёзд огня,
крепких, надёжных и ласковых рук,
дарящих любовь и покой,
полуоткрытых доверчивых губ,
нежно шепчущих: «Я с тобой!»
Я желаю, желаю, желаю,
всей душой я желаю тебе,
чтобы не было повода – «Злая!»: —
прокричать сквозь рыданья судьбе.
 

апрель 2015

«Я хочу умереть не в постели…»

 
Я хочу умереть не в постели,
а упав на серебряный мох,
испустить у корней стройной ели
свой последний измученный вдох,
и не ночью пугающе тёмной,
ясным полднем хочу умереть,
чтобы солнце ладошкою тёплой
щёки впалые стало мне греть,
чтобы в гнёздах птенцы гомонили,
шустрый ёжик шуршал под кустом,
чтобы руки раскинуты были —
на груди не лежали крестом,
не венец погребальный бумажный,
подведя прожитого итог,
а листочек берёзовый влажный
мне на лоб остывающий лёг,
голубым небесам безмятежно,
не жалея, что жизнь прожита,
навсегда побелевшие снежно
улыбались немые уста.
 

«Ты – как первое тепло по весне…»

 
Ты – как первое тепло по весне,
как травинка у безжизненных скал,
солнца луч в осеннем пасмурном дне,
что сквозь дождь на подоконник упал, —
так чудесна, как цветы на лугах
в каплях утренней июньской росы,
как улыбка на любимых губах,
долгожданного свиданья часы.
Засыпаю, ты приходишь во сне,
просыпаюсь, на меня ты глядишь
и синей, чем купол неба в окне,
в изголовье птицей счастья паришь.
Как же хочется поверить тебе:
от меня ты никогда не уйдёшь,
никогда не вложишь в руки судьбе
расставанья окровавленный нож,
не обманешь никогда, не предашь,
не посмотришь на меня хмуря бровь,
на забаву злой тоске не отдашь
женской осени подарок – любовь.
 

«Куда же вы ушли, мои надежды…»

 
Куда же вы ушли, мои надежды;
ну в чём я перед вами неправа?
Где ваши белоснежные одежды
и так необходимые слова?
В каких теперь краях живёте дальних
и дальше верно служите кому?
Без вас так неуютно и печально
в моём пустом покинутом дому.
Ну чем же заманить мне вас обратно?
Блага какие надо посулить?
Неужто вы исчезли безвозвратно,
и мне без вас придётся дальше жить?
 

Я сижу на подоконнике

 
Я сижу на подоконнике
и курю, курю, курю…
Ах, вы милые поклонники,
как я вас благодарю:
за улыбки ваши нежные,
что так щедро мне дарили,
за мечты мои безбрежные
и за то, что рядом были.
Были сильными и гордыми,
мне прощали дни безумные
и меня руками тёплыми
согревали в ночи лунные,
так меня оберегали,
так жалели и щадили,
«под венец…» не предлагали,
но по-своему любили.
Где ж вы, милые поклонники?
Растеряла всех вас бедная
и теперь на подоконнике
сквозь завесу дыма бледная,
без причёски, ненарядная,
а всегда была опрятная,
с грустью в прошлое смотрю
и курю, курю, курю…
 

«Не по поздней осени / на дворе тепло…»

 
Не по поздней осени
на дворе тепло,
но не видно просини:
как-то не светло.
Тонкой вереницей
журавлиный клин…
Стать бы вольной птицей,
улететь бы с ним.
Да не крылья – руки
плетями висят,
и глаза от муки
в сторону косят.
За беду, я знаю:
некого винить.
В небе крики тают:
«Надо дальше жить!»
 

апрель 2015

«Совсем не так уж и плохи…»

 
Совсем не так уж и плохи,
впадая в многословье,
мои несчастные стихи,
толпясь у изголовья,
в глухой осенний поздний час
ревут дрожа строками:
«Уж слишком много стало нас!
Что дальше будет с нами?»
Ну что должна я им сказать:
что сами виноваты?
что не могу их удержать:
плодятся, как котята?
что не могу их утопить
в ведре с водой холодной?
что в тесноте придётся жить
и в темноте блокнотной?
как оперённые птенцы
покинувшие гнёзда,
им не лететь во все концы,
клевать свободы гроздья?
Могу одно пообещать:
чтоб не теснились больше,
я буду новые писать
в другой блокнот, потолще.
 

«Насквозь подушка / от слёз промокла…»

 
Насквозь подушка
от слёз промокла:
тоска – ловушка,
завесив окна,
лишила солнца,
во тьме гноя;
в капкане бьётся
душа моя.
Стальные зубы
в неё вонзила.
Синеют губы…
Вздохнуть не в силах,
хриплю в подушку,
погибель чуя:
вот-вот задушит,
и всё – умру я.
 

Времена года

 
Скорости движенья не теряя,
лошадей горячих погоняя,
мчатся, сунув ноги в стремена,
друг за другом года времена.
 

«Жизнь прекрасна в любую погоду…»

 
Жизнь прекрасна в любую погоду —
я люблю и морозы, и зной,
рада каждому новому году,
каждой встрече с цветущей весной.
Осень золото дарит без счёту,
а зима бриллианты – не счесть…
Жизнь прекрасна в любую погоду:
у неё всё для радости есть.
Ну а грусть и печаль существуют,
чтоб меня лишний раз убедить:
жизнь прекрасна в погоду любую,
если дождики тоже любить.
 

«Опять день без солнца…»

 
Опять день без солнца,
опять мокрый снег
идёт за оконцем, —
зимы нет и нет.
Декабрь на исходе,
уж скоро январь,
но нынче в природе
не так всё, как встарь:
едва вырастает
сугроб в январе
и сразу же тает,
льёт дождь в феврале,
июль как в сахаре:
ни капли с небес,
и в знойном угаре
спит жаждущий лес,
а в августе жёлтой
покрывшись листвой
ждёт встречи недолгой
с короткой зимой.
 

«Утомлённая цветущим жарким летом…»

 
Утомлённая цветущим жарким летом,
замалюет зелень ярко-жёлтым цветом.
Насладившись золотистой желтизною,
ослепительно искрящей белизною,
взяв в помощники зимы суровой ветры,
красит голые деревьев спящих ветки.
Так без устали не раз в теченье года
поменяет надоевший цвет природа —
только высям никогда не изменяет:
синеву их облаками оттеняет.
 

«Как отвоет последняя злая метель…»

 
Как отвоет последняя злая метель,
почернеют снега быстро тая,
по разлившимся рекам, бурлящей воде,
ветки вербы к груди прижимая,
в позолоченной солнышком быстрой ладье
приплывёт к нам весна молодая.
 

«Порадовало лето и ушло…»

 
Порадовало лето и ушло,
душисто отцвело, отзеленело,
весёлым птичьим пеньем отзвенело,
в берестяном лукошке унесло
тепло земли, пчелиное жужжанье,
стрекоз и пёстрых бабочек порханье.
Опять то серый дождь, то мокрый снег,
осеннее распутье под ногами.
Покрыв поляны белыми коврами
зима по ним проложит санный след
через седой декабрь, январь, февраль,
и по нему весна-красна примчится,
под ярким солнцем марта заискрится,
сосулек быстро тающий хрусталь.
 

«В октябре берёзы золотом горят…»

 
В октябре берёзы золотом горят,
в январе морозном в инее стоят,
а весной, надев зелёненький наряд,
только о любви и говорят.
 

«Когда жара – так хочется прохлады…»

 
Когда жара – так хочется прохлады,
когда мороз – так хочется тепла…
А я всегда любой погоде рада —
вот только б ураганной не была.
Осенний лес так сказочно окрашен;
пускай на зонтик дождь слезинки льёт;
оденусь потеплей – февраль не страшен,
пусть до весны позёмками метёт.
Она придёт и ландыши подарит,
её я половодья не боюсь,
а если вдруг июль жарой ударит,
в тенёчек под берёзой заберусь.
 

«Пройдёт ещё две-три недели…»

 
Пройдёт ещё две-три недели
и снег на землю упадёт,
проводят белые метели
в седую вечность старый год,
а новый, силушки набравший,
с кленовых веток снег стряхнув,
такой красивый, возмужавший,
подарит новую весну
и лета пёстрое цветенье,
и ранней осени красу,
на ветках инея искренье,
зари апрельской полосу, —
и это будет продолжаться
неисчислимые года:
покуда будет появляться
на небе рыжая звезда.
 

Весна

 
Всё сильнее греет солнце,
и капель стучит горошком,
ах как весело смеётся
та сосулька за окошком!
 

«Вчера ещё снег так искрился…»

 
Вчера ещё снег так искрился,
а сегодня уже не сверкает:
посерел, помутнел, опустился,
маслянистыми лужами тает.
И мартовского неба уголок,
в них отражаясь, матово дрожит,
и первый самый смелый ручеёк,
из-под сугроба выбравшись, бежит.
Мальчишка в плаванье пускает
кораблик в клеточку, бумажный,
и смотрит, как он уплывает
по ручейку такой отважный.
Щебечет звонко птичья стая,
весну-красавицу встречая.
 

«Нет морозной стужи…»

 
Нет морозной стужи
и метелей нет,
превращаясь в лужи,
быстро тает снег,
в ветках старой вербы
воробьи орут,
мартовские ветры
из-за гор несут
радостные вести,
что пришла весна!
Вишне, как невесте,
стало не до сна:
там апрель наступит,
май за ним придёт,
клён листву распустит
и сватов зашлёт.
 

«В небе марта задрожал / птичий голосок…»

 
В небе марта задрожал
птичий голосок,
из-под снега побежал
первый ручеёк,
утром в рощу залетел
вешний ветерок
и берёзонькам велел
снежный снять платок.
 

«Как она скромна, / юная весна…»

 
Как она скромна,
юная весна,
как она чиста —
прост её наряд
и спокоен взгляд,
и бледны уста.
Жар любви ещё
не румянит щёк,
в венах не бурлит,
но, как май придёт,
пышно расцветёт,
песней зазвенит.
Поглядишь вокруг,
сердце ёкнет вдруг,
оживится вновь —
до чего ж она —
врослая весна
будоражит кровь.
 

«Снова март за окошком моим…»

 
Снова март за окошком моим —
небо ярким платком голубым,
так стремительно тающий снег,
и капели заливистый смех
по переулкам разносится,
и сердце на волю просится.
 

«Охватит Землю сладкое томленье…»

 
Охватит Землю сладкое томленье,
на вздохе грудь от ожидания замрёт:
слегка бледна, робея от волненья,
Весна вот-вот к её чертогам подойдёт,
и перед ней Земля все двери распахнёт.
 
 
Подует тёплый ветер издалёка,
из жарких стран за синими морями,
и облака, летящие высоко
гусиным белым клином над полями,
прольются благодатными дождями.
 
 
От долгого лежания усталым,
местами почерневшим, ноздреватым,
пронзительно запахнет снегом талым,
похожим на испачканную вату,
разбросанную клочьями по саду.
 
 
За ночь покроются берёзовые рощи
зеленоватою душистой дымкой влажной,
которая не шелестит ещё, не ропщет,
не затеняет ручейка на дне овражка,
к реке сквозь заросли бегущего отважно.
 
 
И встретив долгожданную хлеб-солью,
Земля Весну по всем угодьям проведёт,
устроит ей чудесное застолье, —
пускай пирует, веселится и поёт,
покуда лето ей на смену не придёт.
 

«Откапал прозрачный берёзовый сок…»

 
Откапал прозрачный берёзовый сок,
и тёплым дыханьем ночной ветерок
лопнувшей почки зелёный росток
в нежный резной превратил лоскуток.
 

«Ветерочек шелковистый / в мой садочек залетел…»

 
Ветерочек шелковистый
в мой садочек залетел, —
голосочек серебристый
о весне так сладко пел!
 

«Майский снег лежит под вишнями…»

 
Майский снег лежит под вишнями,
но снежинками душистыми
он на солнышке не тает —
тихо-тихо увядает.
 

«Над полянами калужскими / солнышко плывет…»

 
Над полянами калужскими
солнышко плывет —
одуванчикам воздушные
поцелуи шлёт.
 

Лето

 
Зеленеющее лето
пахнет хвоей разогретой,
свежее скошенной травой,
земляникой и жарой.
 

«Летом жаркие деньки / сушат травы пряные…»

 
Летом жаркие деньки
сушат травы пряные.
Летом ночи коротки:
зореньки румяные
не дают ромашкам спать:
росами сверкают,
рано солнышко встречать
в поле выбегают.
 

«Так внимательно слушая песнь комара…»

 
Так внимательно слушая песнь комара,
в восхищеньи разинула рот,
земноводной давно пообедать пора,
но она не торопится – ждёт:
пробудила великая сила искусства
в сердце лягушки прекрасные чувства.
 

«Лето. Сумерки. Туман…»

 
Лето. Сумерки. Туман
стелется молочный.
Мята, таволга, калган
и репейник сочный
от росы прозрачной
так похорошели!
Даже хвощ невзрачный
у подножья ели
весь в алмазных стразах
стал красавцем сразу.
 

«Расплавленное золото / вливается в окно…»

 
Расплавленное золото
вливается в окно.
Воспоминанье холода,
зима прошла давно, —
не охлаждает тело,
я плавлюсь на жаре
с мечтами то и дело
о милом сентябре.
 

«Белое солнце в зените висит…»

 
Белое солнце в зените висит,
июль изнывает от жажды:
третью неделю жарища стоит,
пересох ручеёк в овражке.
 

Старый пруд

 
Нежно-зелёное кружево ряски,
в камышах слышно чьё-то шуршанье,
листья кувшинок, стрекозкины глазки —
мутноватая, теплая тайна.
 

«Летний дождь прошёл, и солнца слитки…»

 
Летний дождь прошёл, и солнца слитки
в синих лужах на жаре июльской плавятся,
и, смеясь, молоденькие липки,
до последней вымокшие нитки,
сушат яркие зелёненькие платьица.
 

«Над лугом солнышко взошло…»

 
Над лугом солнышко взошло
в расшитой золотом косынке,
сквозь стрекозиное крыло
блестит росинка на травинке.
 

«Летнего утра румяный пирог…»

 
Летнего утра румяный пирог,
с малиновой прослойкой,
заря смеясь на завтрак подаёт
на блюдечке из белых облаков
с голубенькой каёмкой.
 

«Ох и парит! Ну жара…»

 
Ох и парит! Ну жара —
засуха во рту!
До коленки, от ребра,
вниз по животу
липкий пот струится, —
где бы охладиться?!
В холодильник не залезть:
там битком котлет,
на снежок пойти присесть —
до зимы сто лет,
и пока её дождусь,
в уголёчек превращусь,
а холодный кран открыть,
хлещет кипяток…
Если мне ещё прожить
дней таких пяток,
то в жару такую
я сварюсь вкрутую.
 

«Божья коровка бежит по травинке…»

 
Божья коровка бежит по травинке,
в крапинках черных блестящая спинка, —
осталось немного до острой вершинки,
и с этой зелёной полоски разбега
она улетит в ярко-синее небо.
 

«Весёлый ручеёк, / в голубенькой рубашке…»

 
Весёлый ручеёк,
в голубенькой рубашке,
лужайку пересёк
и дальше по овражку
к большой реке потёк.
 

«В тишине июльской ночи…»

 
В тишине июльской ночи
отдыхает лес дремучий.
Ветер стих и не щекочет
ветви елей и дубов,
не колышет тёмно-синий
воздух свежий и пахучий,
не шевелит над осиной
неба звёздного покров.
 

«Не один, не два клочка…»

 
Не один, не два клочка —
целым стадом облачка
резвые барашки,
белые рубашки,
не в лугах пасутся,
по небу несутся.
 

«Вечер солнце украл…»

 
Вечер солнце украл,
незаметно и быстро стемнелось,
духотой потянуло в окно.
От жары так устал
засыпающий день, что хотелось
от природы ему одного:
чтоб удушливый зной,
так измучивший всех, прекратился,
наконец-то развеялся смог; —
ах как щедро весной
с ним чудесной прохладой делился
налетевший с полей ветерок!
как синели тогда небеса!
как звенели ручьёв голоса!
 

«Смеётся день июльский жаркий…»

 
Смеётся день июльский жаркий;
от липы тень зелёной аркой;
смеются в синем небе облака
над шалостью повесы ветерка.
 

«Прохладными росистыми туманами…»

 
Прохладными росистыми туманами,
над спящими душистыми полянами,
и мерцанием звездных лучей
пахнут сказки июльских ночей.
 

«Утихли соловьёв ночные всхлипы…»

 
Утихли соловьёв ночные всхлипы,
пьянящий аромат цветущей липы
окутал парки и сады,
и затенённые пруды
с стрекозами над золотом кувшинок;
метель летящих с тополя пушинок
кружится между синевой
и изумрудною травой,
газоны укрывая снегом чистым,
не тающим под солнышком лучистым.
И так не хочется, чтоб это
сменилось сказочное лето
осенними промозглыми дождями
и зимними морозными утрами.
 

«День-деньской неутомимо…»

 
День-деньской неутомимо
дождь на ветки капли нижет,
ветерок, летящий мимо,
эту влагу жадно лижет.
 

«Ночная летняя прохлада…»

 
Ночная летняя прохлада
росой на травах так искрится!
Но час придёт, и эта влага
под жарким солнцем испарится.
 

«На подстилке хвойной / душный день лежит…»

 
На подстилке хвойной
душный день лежит.
Ветер жадный знойный,
над землёй кружит.
Небо закрывают
тучи, супя взор,
бурю насылают
на сосновый бор.
Лишь одно мгновенье
только до того:
струй столпотворенье
захлестнёт его.
 

«Речка синим шёлком / в берегах лежит…»

 
Речка синим шёлком
в берегах лежит,
над кувшинкой жёлтой
стрекоза кружит,
ветерок пушистым
облачком играет,
и на камне мшистом
лето отдыхает.
 

«Старая липа вот-вот расцветёт…»

 
Старая липа вот-вот расцветёт,
и медовый густой аромат,
дыханье срывая, на время зальёт
бушующий зеленью сад.
 

«Июньский тёплый вечер…»

 
Июньский тёплый вечер,
на ветках дремлет ветер,
и кажется, на свете
нет жутких непогод,
осенних дней унылых,
ночей январских стылых,
метелей белокрылых
и мутных талых вод.
Не верится, что скоро
снегов укроют горы
скамейки и заборы,
поникшую траву…
Вглядевшись в сумрак зимний,
на голых ветках иней,
в лучах морозных синий,
увижу не листву.
И вдруг лесной тропинкой,
желтеющей кувшинкой
и тополя пушинкой,
(взметнётся, только дунь),
в лугах смешавший краски,
красив, как принц из сказки,
и полон тёплой ласки,
мне вспомнится июнь
и этот летний вечер,
и задремавший ветер —
виновник всех на свете
дождей и снежных бурь.
Закатный лучик солнца
щеки моей коснётся,
и в комнату вольётся
июньская лазурь.
 

«Горячий ветер бросил запах мне в оконце…»

 
Горячий ветер бросил запах мне в оконце
травы, убитой беспощадно жгучим солнцем.
Молила небо: «Ты не будь так безучастно,
дождём пролившись, оживи глаза несчастной», —
пока на землю не спустился душный вечер,
и вслед за солнцем не умчался знойный ветер.
И равнодушно полнолунным оком небо
всю ночь смотрело на засушенные стебли.
 

«Распахнув окошко настежь…»

 
Распахнув окошко настежь,
ветер в комнату ворвался,
со стола смахнул бумажки,
между кресел заметался,
потрепал игриво штору,
колыбель качнул с младенцем,
по дороге к коридору
громко хлопнул шкафа дверцей,
побывал на кухне, в ванной,
и умчался, шумный, странный.
 

«Эти чудо-облака, / лёгкие, пушистые…»

 
Эти чудо-облака,
лёгкие, пушистые,
принесли издалека
крылья ветра быстрые
и, по небу разметав
белоснежной ватой,
вдоволь с ними поиграв,
унеслись куда-то.
 

«Со старых стен сбегает в сад…»

 
Со старых стен сбегает в сад
плюща бесшумный водопад,
кусты сирени и жасмина,
и одичавшая малина,
корявых сливовых ветвей
над головой переплетенье
и запоздалое цветенье
последних августовских дней,
и даль уже не так ярка,
не так резвятся облака,
белёсой стала неба просинь, —
мой сад грустит, ведь скоро осень.
 

Осень

 
Что вздыхаешь грустно очень?
что тебя так огорчило? —
ты рыдаешь днем и ночью,
все дорожки промочила!
 

«Ранней осенью солнце другое…»

 
Ранней осенью солнце другое,
не такое как летом, зимой:
не палящее, не ледяное,
ветер тоже совсем не такой:
ласковый, тихий, задумчивый,
пряно пахнущий жёлтой листвой,
зноем, пургой не измученный,
несущий с грустинкой покой.
 

«Дорогих подарков осень обещала…»

 
Дорогих подарков осень обещала,
золотом червонным щедро осыпала,
пурпурный ковёр под ноги стелила,
ягоды калины, алые, дарила.
Обманула осень: серо задождила,
яркие покровы в слякоть превратила,
то, чем в сентябре так щедра была,
в стылом ноябре всё отобрала.
 

Осень Золушка

 
Недолго на балу потанцевала,
и погрустнел лукавый рыжий взгляд:
хрустальный башмачок свой потеряла,
стал неприглядным сказочный наряд.
Счастливая беспечно веселилась,
но прозвучал часов старинных бой,
и в Золушку ты снова превратилась
в переднике, испачканном золой.
 

«Осень. Мокрою листвой / в парке устланы дорожки…»

 
Осень. Мокрою листвой
в парке устланы дорожки,
на дубах лежит покой,
нет осин тревожной дрожи,
с неба с самого утра
мелкий дождик сеет,
и печалит пустота
парковых скамеек.
 

«Ранней осени рыжие блики…»

 
Ранней осени рыжие блики,
солнечного лета отголоски, —
на плече золотые полоски
от лучей, что сквозь шторы проникли.
 

«Опять унылый серый дождь…»

 
Опять унылый серый дождь,
промозглый ветер и распутье,
и наполняет душу грустью
берёз осыпавшихся дрожь,
темней и глуше вечера,
длинней и непроглядней ночи,
и каждый новый день короче,
чуть-чуть короче, чем вчера,
не слышен птичий пересвист:
давно все стаи улетели,
несущий первые метели
покров над рощами повис,
угрюмы стынущие дали, —
как много в осени печали.
 

«В роще берёзовой листья последние…»

 
В роще берёзовой листья последние
тихо на землю слетают,
запахи осени грустные, тленные,
в воздухе стылом витают,
и дополняют печальность картины,
с ветвей обнажённых свисая,
рваные нити седой паутины
да клином летящая стая.
 

«Потускнели лета краски…»

 
Потускнели лета краски,
небо хмурится, грустит,
ни тепла, ни прежней ласки
солнце больше не дарит.
Ива, крону обнажая
над остывшею рекой,
стаю уток провожая,
им вослед глядит с тоской:
не дано ей крыльев лёгких
вместе птицами летать,
как они, в краях далёких,
в жарких странах зимовать.
Потеплей снежком укрывшись,
будет долго ждать она
как та стая, возвратившись,
ей прокрякает: «Весна!»
 

«Тусклы неба своды…»

 
Тусклы неба своды,
солнце не блестит…
Почему природа
осенью грустит?
От какой печали
песен не поёт,
затуманив дали,
слёзы льёт и льёт?
 

«Голой рябины в осеннем саду / шепчутся ветки невнятно…»

 
Голой рябины в осеннем саду
шепчутся ветки невнятно.
Листьев последних на первом снегу
мечутся ржавые пятна.
Скоро ветра станут зимние дуть,
злые морозы ударят,
стан её тонкий по самую грудь
снегом метели завалят.
 
 
Будет она, дожидаясь тепла,
ягоды сыпать воронам
и вспоминать, как чудесно цвела
прошлой весной её крона,
как трепетала на ветках листва
слушая майского ветра слова.
 

«Двор первым снегом заметён…»

 
Двор первым снегом заметён,
цепочку тонкую на нём,
следов, оставила ворона,
так пусто, холодно кругом,
мерцая тусклым серебром
сквозь облака, луны корона
на них отбрасывает тень.
Как далеко июньский день.
 

«Осенний ветер, резкий, стылый…»

 
Осенний ветер, резкий, стылый,
листву опавшую метёт.
Опять вокруг пейзаж унылый:
с утра до ночи дождь идёт.
Короткий день едва рождённый
уже на сумерки похож,
и куст сирени обнажённый
унять не может злую дрожь.
 

«Осень пахнет так щемящее…»

 
Осень пахнет так щемящее
бороздою почерневшей,
и похож на плач щенячий
скрип березы облетевшей.
 

«Сыро, холодно и серо…»

 
Сыро, холодно и серо,
с неба мелкий дождик сеет,
ветер с веток листья сносит.
Солнце жаркое остыло,
смотрит хмуро и уныло
на рыдающую осень.
 

«Одна по поздней осени гуляю…»

 
Одна по поздней осени гуляю, —
хрустит на серых лужицах ледок, —
воротничок пальтишка поднимаю
и ёжусь: пробирает холодок.
С свинцовым небом узких переулков
сливаются замёрзшие изгибы,
и смотрят на меня из закоулков
людских жилищ обветренные глыбы.
 

«Ей не дано вернувшихся встречать…»

 
Ей не дано вернувшихся встречать:
её удел – в дорогу провожать.
Когда последний клин вдали растает,
упав на землю, осень зарыдает.
 

«Стихает стылый ветер…»

 
Стихает стылый ветер,
уходит день стареющий,
ему на смену вечер,
насуплено-темнеющий,
приходит в парк опавший,
от осени уставший.
 

«Осталось два листочка…»

 
Осталось два листочка
на ветках облетевших, —
последних два листочка,
дрожащих, побуревших.
Как выберешь ты осень
кого дрожать оставить,
кого на землю сбросить,
от дрожи той избавить?
 

«Поздняя осень пустынна, уныла…»

 
Поздняя осень пустынна, уныла…
Молчанье угрюмое стынущих чащ…
Чихает и кашляет, будто простыла,
природа, укутавшись в серенький плащ.
 

«Осень сыплет горстями листву…»

 
Осень сыплет горстями листву,
заливает дождями Москву.
Небо низкое серой золой
нависает над стылой рекой,
и дрожа, как печальная скрипка,
зябко ёжится голая липка.
 

«Грустны предзимья картины…»

 
Грустны предзимья картины:
холодом веет с полей,
нити седой путины
с голых свисают ветвей,
травы в лугах побурели,
скованны льдом ручейки,
отзвуки первой метели
рвут тишину на клочки,
стылыми лапами ветер
бурые листья метёт,
при тусклом осеннем свете
лес забывает о лете,
хор звонких птиц не поёт,
и душу унынье гнетёт.
 

«Небо нависшее, серо-свинцовое…»

 
Небо нависшее, серо-свинцовое,
клочья засохшей травы побуревшей.
Лишь на рябине, давно облетевшей,
ярко горит ожерелье пунцовое.
 

«Поздней осени тоскливая безбликость…»

 
Поздней осени тоскливая безбликость,
серых дней унылая безликость…
Весь окутанный промозглой пеленой,
по бульварам бродит ветер ледяной.
 

«Ветер стылый осенний треплет…»

 
Ветер стылый осенний треплет
обнажённые ветки деревьев,
в лицо и под ноги швыряя
горсть за горстью листву сухую.
Взгляд от резких порывов слепнет,
ладонь без перчатки немеет,
прижаться к губам не давая
ледяному его поцелую.
 

«Пахнет тленом, / могильным пленом…»

 
Пахнет тленом,
могильным пленом
листва опавшая.
Промчались грозы, —
встречай морозы
земля уставшая.
 

«Осени поздней усталая дрёма…»

 
Осени поздней усталая дрёма.
В сердце скребётся уныния мышь.
Жутко в пустом одиночестве дома
слушать ночами, как зло ты свистишь
резкий, колючий, порывистый ветер,
коршуном жадным слетающий с крыш,
как рвёшь ты несчастную форточку с петель
и дверью неплотно прикрытой скрипишь.
 

«Капелька за каплей / речка вдаль бежит…»

 
Капелька за каплей
речка вдаль бежит
и прощаясь с цаплей
камышом шуршит.
Скоро эта птица
улетит на юг,
и зима – царица
холодов и вьюг
закуёт речушку
в серебристый лёд,
ивушки макушку
в иней уберёт,
заметёт снегами
заливной лужок,
и не слышен станет
речкин голосок.
 

«Осенний лес ещё не обнажился…»

 
Осенний лес ещё не обнажился:
ещё калины самоцветами горят,
с ветвей не облетел, не откружился
и тленом у корней не отложился
его расшитый золотом наряд.
Но о себе уже зима напоминает
зари вечерней ранним угасаньем,
роса под утро льдинками мерцает,
и паутина серебристая летает,
и воздух пахнет горьким увяданьем.
 

«На сухом асфальте / (…) / замерзает осень…»

 
На сухом асфальте,
коченело мёрзлом,
в тёмно-сером платье
замерзает осень.
Ей бы шубку снежную
да платок из инея,
и исчезнет прежнее
тусклое уныние, —
бедной не предложены
шубка, шаль из инея:
лишь зиме положены
те наряды зимние.
 

«Голубое посерело, / золотое облетело…»

 
Голубое посерело,
золотое облетело…
Весь усыпанный листвой,
с непокрытой головой
на земле ноябрь лежит
и от холода дрожит.
 

«Поздней осени голые ветки…»

 
Поздней осени голые ветки…
Солнце остывшее сквозь облака.
Дуют сырые, холодные ветры, —
всё стало серым и лес, и река.
 

Зима

 
И зима бывает доброй,
тихой, ласковой и мягкой;
а метели и сугробы —
это только для порядка.
 

«Осень клён поцеловала…»

 
Осень клён поцеловала,
а зима приревновала
и подарок дорогой —
полушалок золотой,
что та с плечика сняла
и на память подарила,
с веток клёна сорвала
и снегами завалила.
 

«Зимнее утро искристым / в воздухе снегом кружится…»

 
Зимнее утро искристым
в воздухе снегом кружится
и покрывалом пушистым
на сжатое поле ложится.
 

«Посеребрила инеем зима…»

 
Посеребрила инеем зима
деревья в переулках и дома,
и клумбы сада,
укрыла белоснежными коврами
дорожки ледяные под ногами
и очень рада!
рассыпала снежинки кружевные,
развесила сосульки голубые —
глазам услада!
и довольная проделанной работой
сидит на печке с новою заботой, —
грызёт досада:
она богатства эти копит, копит,
а вот придёт весна и всё растопит —
исчадье ада!
Зачем ей разнотравье и цветы?
Жила бы среди этой красоты —
чего ей надо?!
 

«Зима пронесётся по чащам дремучим…»

 
Зима пронесётся по чащам дремучим,
даст волю морозам, колючим, трескучим,
овраги глубокие снегом засыплет,
сугробы высокие к небу поднимет
и вьюжными вдоволь натешась ветрами
растает, согретая марта лучами.
 

«Бывают оттепели в стылом январе…»

 
Бывают оттепели в стылом январе
так на тепло весеннее похожие,
что через лужи в собственном дворе
с трудом перебираются прохожие.
И воздух пахнет так же как весной:
сырой землёй, оттаявшими елями;
и поражает высь голубизной,
которая бывает лишь апрелями.
 

«Опадая с высоты / первый снег кружится…»

 
Опадая с высоты
первый снег кружится,
на деревья и кусты
пеленой ложится
и стерильной белизной
марлевой повязки
забинтовывает слой
серой жижи вязкой.
 

«Из глаз его слезинки-льдинки…»

 
Из глаз его слезинки-льдинки
на землю падают в снега,
за десять дней у губ морщинки:
жизнь февраля так коротка.
 

«Зима… декабрь… – морозы, вьюги…»

 
Зима… декабрь… – морозы, вьюги,
замёрзших лужиц серый лёд…
Метелей бледные подруги —
позёмки водят хоровод;
окоченелые осины,
оттрепетавшие листвой,
и под окном продрогшей псины
тоскливый, рвущий душу вой,
с натугой землю пробивает
едва живой от стуж родник,
и злобный ветер задувает
колючий снег за воротник…
Опять рассветов поздних мгла,
и долго-долго ждать тепла.
 

«В низком небе злые тучи…»

 
В низком небе злые тучи,
стылый ветер рвёт листву,
сыплет первый снег колючий
на продрогшую Москву —
на дома и мостовые,
на деревья и кусты,
переулочки кривые,
на скамейки и мосты.
И в шарфы упрятав лица
по домам народ спешит.
А метель всё злится, злится
и змеёй им вслед шипит.
 

«Опять морозы, белые снега…»

 
Опять морозы, белые снега,
опять вовсю беснуются метели,
но так похожи зимние луга
на мягкие, уютные постели.
Под тёплым одеялом сладко спят
на них жуки и высохшие травы,
и лёгкими снежинками летят
к ним стайки снов про летние забавы.
 

«Шального снегопада карусель…»

 
Шального снегопада карусель,
пургой заведённая, кружится —
побелела зелёная ель,
побелела замёрзшая лужица,
стали белыми яблони сада,
побелели скамейки в саду,
и чугунная сада ограда,
побелев, утонула в снегу.
 

«В скорых сумерках сиреневых…»

 
В скорых сумерках сиреневых
меркнет блеск снежинок
и сверкание серебряных,
в инее, хвоинок.
 

«Снег сыплется и сыплется…»

 
Снег сыплется и сыплется,
метель метёт, метёт…
Земля под снегом выспится,
за зиму отдохнёт,
а как весна вернётся
и по полям пройдёт,
она от сна очнётся,
ручьями запоёт,
подарит листьев трепет,
садами расцветёт; —
а снег всё лепит, лепит,
метель метёт, метёт.
 

«Заснежила, завьюжила…»

 
Заснежила, завьюжила,
сугробы намела,
льдом реки отутюжила,
косицы заплела
серебряного инея
на ивовых ветвях
и, отразившись дивная
в сосулькиных глазах,
румяная красавица
любуется собой:
себе самой так нравится
искристою красой.
 

«Исчезла тень садов цветущих…»

 
Исчезла тень садов цветущих,
сменилась холодом жара,
коротких дней, ночей длиннющих
настала долгая пора.
Зима в свои права вступила —
дожди сменила на снега,
коврами белыми укрыла
поля и рощи, и луга,
и, дуя стылыми ветрами,
одним движением руки
сковала давящими льдами:
болотца, реки, ручейки.
Земля природе подчинилась, —
зима приходит каждый год, —
но, сколько б лютая не злилась,
на смену ей весна придёт,
снега и льды теплом растопит,
и потекут ручьи звеня,
деревья листьями покроет,
и расцветёт опять земля.
 

Камешки на ладони

 
Ночами
мысли, чувства, первый взгляд,
воспоминания, а дальше чередуя,
как камешки цветные сыплю я
с одной своей ладони на другую
и долго перемешиваю их,
раскладываю пёстрой вереницей,
разглядываю: нет ли там плохих,
пока мои не слипнутся ресницы.
 

«Чёрными глазами / ночь за мной следит…»

 
Чёрными глазами
ночь за мной следит,
росами-слезами
на траве блестит
и со мной горюет,
и со мной не спит:
по тебе тоскует,
по тебе грустит.
 

1974

«Где ты бродишь?..»

 
«Где ты бродишь?
По какой земле? С кем?
Может, бросишь
ты её насовсем?
Эх, да что я говорю, дура —
это просто вечерок хмурый».
 

1974

«Когда же я сошла с ума?..»

 
Когда же я сошла с ума?
Когда увидела впервые
или когда ему сама
сказала: «Мы теперь чужие»?
И в душных снах, и наяву
так сумасшедшей и живу.
 

1974

«„Что так крива?“ – / спросит женский ценитель…»

 
«Что так крива? – спросит женский ценитель.
Какое несчастье так тело свело?» —
«В битве с судьбою мой ангел-хранитель,
меня защищая, утратил крыло».
 

«За то, что была кораблём и причалом…»

 
За то, что была кораблём и причалом,
за то, что, расставшись, от боли кричала,
за то, что любила, за то, что желала,
за то, что единственной так и не стала, —
мой милый, пожалуйста, очень прошу:
не спрашивай, как без тебя я дышу.
 

«С прожитым временем иллюзии из нас…»

 
С прожитым временем иллюзии из нас
молочными зубами выпадают,
на их местах, кровоточащих, в тот же час
клыки реальности суровой вырастают.
 

«Знойным ветром обдала…»

 
Знойным ветром обдала,
ослепила, опалила,
душу вьюгой замела,
лютой стужей остудила.
То ты – пламя, то ты – лёд…
Кто, любовь, тебя поймёт?!
 

«Упрямство – вещь хорошая, / когда на пользу дела…»

 
Упрямство – вещь хорошая,
когда на пользу дела,
но глупая и пошлая,
коль нет ему предела.
 

«Разделась, выключила свет…»

 
Разделась, выключила свет,
забралась под одеяло
и на свой вопрос ответ
от себя самой узнала:
что, как я, такой же нет,
а если есть, то очень мало.
 

«Что кончина наша, / если жизнь – река?..»

 
Что кончина наша,
если жизнь – река?
Океана чаша
или треть глотка?
 

«Если доводы исчерпаны…»

 
Если доводы исчерпаны,
ты с потрёпанными нервами
кулаками не маши,
а подумай и реши:
есть ли смысл с судьбою драться
или лучше воздержаться?
 

«Любовь впустила в душу…»

 
Любовь впустила в душу,
она поёт, смеётся,
и я смеюсь, но трушу:
а вдруг не приживётся?
 

«Душа, почти до точки замерзанья…»

 
Душа, почти до точки замерзанья,
остужена дыханьем расставанья,
и если встреча срочно не случится,
в голубенькую льдинку превратится,
нутро краями острыми изрежет, —
смеяться буду я всё реже, реже,
потом и вовсе перестану:
январской снежной бабой стану.
 

«Это было только что…»

 
Это было только что,
кажется, вчера,
а ведь столько лет прошло, —
грустны вечера,
солнце тускло в небе хмуром,
серых дней ветра…
Ты сказал мне: «С добрым утром!» —
кажется, вчера.
 

Старая фотография

 
Пока предчувствие, ещё неузнаванье —
на оклик твой оглядываюсь я.
Надежду, радость, счастья ожиданье,
во взгляде на того, кого любила,
ты столько лет так бережно хранила,
вполоборота фотография моя.
 

«Какая боль, дрожа плечами…»

 
Какая боль, дрожа плечами,
на протяженьи многих лет,
не на холсте и не кистями, —
из красок только лунный свет, —
в уме, по памяти, ночами
писать любимого портрет
и понимать: надежды нет
с натурой встретиться глазами.
 

«Так не хочется быть слабой…»

 
Так не хочется быть слабой
и на полную луну
выть побитою собакой,
топором идти ко дну.
Как же хочется стать сильной,
только где ту силу взять,
чтобы с ношей непосильной —
«Мне легко идти!»: – сказать.
 

«„Ты что так хромаешь?..“»

 
«Ты что так хромаешь,
иль ножку сломала:
бежала, споткнулась, упала?» —
«Да разве не знаешь?
Не ножку сломала, —
душа одноногою стала».
 

«Ужасно выглядит тоска…»

 
Ужасно выглядит тоска:
на голове – ни волоска,
провалы высохших глазниц
и пожелтевший крест ключиц,
так лоб морщинистый пугающ,
так лёд дыхания не тающ
и так безжалостна рука,
которой душит нас тоска.
 

«Одно лишь время те имеет свойства…»

 
Одно лишь время те имеет свойства:
от розовых иллюзий избавлять,
спокойным делать наше беспокойство
и злые раны в душах заживлять.
 

«Ни к чему теперь нотация…»

 
Ни к чему теперь нотация:
грех не сделаешь добрей.
На запретный плод реакция —
оторвать и съесть скорей.
 

«Не дари мне жемчуг, злато…»

 
Не дари мне жемчуг, злато:
я душой твоей богата.
Если что-то мне и надо —
только быть с тобою рядом.
 

«Напрасно делая попытку…»

 
Напрасно делая попытку
себя по бусинкам собрать
и на разорванную нитку
в порядке том же нанизать,
я поняла свою ошибку
и всем теперь могу сказать:
«Порвёте вашей жизни нитку,
вам те же бусы не связать».
 

«Язык родной не для обид задуман…»

 
Язык родной не для обид задуман,
косяк дверной не для разлук придуман,
и подходящих слов не находя,
в сердцах не хлопай дверью, уходя.
 

«Какие, душа, ты имеешь размеры…»

 
Какие, душа, ты имеешь размеры,
что в них умещаются наши стремленья,
наши страданья и радость без меры,
вера, надежда, любовь и терпенье?
 

«Что надо сделать, чтобы не расстаться?..»

 
Что надо сделать, чтобы не расстаться:
уйти, глотая слёзы, иль остаться?
Бывает, оставаясь, мы теряем,
а уходя, напротив, обретаем.
 

«Когда ты резко обернёшься…»

 
Когда ты резко обернёшься,
услышав голос за спиной,
и взглядом глаз моих коснёшься,
нахлынет прошлое волной.
Давно прошедших дней свеченье
заставит веки задрожать,
и на какое-то мгновенье
ты вдруг разучишься дышать.
 

«Только его…, / запах волос и обветренной кожи…»

 
Только его, ни на чей непохожий,
запах волос и обветренной кожи
прошлое, взяв, возвращать не желает;
а настоящее всё предлагает:
голос другой и походку другую,
улыбку другую недорогую,
взгляд голубой вместо серого взгляда,
не понимая, что мне их не надо.
 

«Мне не холодно, не сыро…»

 
Мне не холодно, не сыро:
быт давно комфортным стал,
как вороне ломтик сыра,
мне Господь его послал.
Что ж ночами-то не спится?
Что ж так хочется реветь?
Всё мечтаю, чтоб лисица
попросила громко спеть.
 

«Черты твои стираются…»

 
Черты твои стираются,
привычки забываются
и голос искажается:
разлука не щадит.
И раны заживляются,
и боли притупляются,
и слёзы отливаются,
и лишь тоска чадит.
 

«Холодным сказанные ртом…»

 
Холодным сказанные ртом
твои припомнились слова,
и возвестила боль о том,
что я пока ещё жива.
Прищур холодных серых глаз,
привидясь словно наяву,
в очередной напомнил раз,
что я пока ещё живу.
 

«Дуют в трубы мысли гордые…»

 
Дуют в трубы мысли гордые, —
вот ведь я какая:
не кривая, не убогая,
а, как меч, прямая,
как игла из стали прочной,
с острым окончаньем, —
не сломать меня так просто,
разве что… случайно.
 

«Любовь, – когда одновременно…»

 
Любовь, – когда одновременно,
не постепенно, а мгновенно
растут проценты эндорфина
и выброс в кровь адреналина,
ритм пульса учащается,
давленье повышается,
бездонными становятся зрачки,
от лёгкого касания руки.
 

«О если б знала как тесны / свободы шейные оковы…»

 
О если б знала как тесны
свободы шейные оковы,
теперь бы мне не снились сны,
где на запястьях цепи снова.
 

«Когда твой день с утра не задался…»

 
Когда твой день с утра не задался,
глазами покрасневшими кося,
не стоит на судьбу свою сердиться,
ведь к вечеру всё может измениться.
 

«У птицы перья есть…»

 
У птицы перья есть,
у сплетницы есть новость,
у подхалима – лесть;
а у души есть совесть.
 

«Когда ответа нет…»

 
Когда ответа нет —
кто в этом виноват? —
прими один совет:
не голоси: «Вот гад!»
Быть может, виноват
он гад на первый взгляд,
а на второй погляд —
ты, а не он, тот гад.
 

«Что толку неизбежного бояться…»

 
Что толку неизбежного бояться:
от смерти невозможно убежать.
Не плачь, что с ней придётся повстречаться,
а радуйся: двум точно не бывать.
 

«Бросишь камень вглубь реки…»

 
Бросишь камень вглубь реки,
по воде бегут круги.
Не бросайте камни в душу:
захлестнёт слезами сушу.
 

«Жизнь набело потом… / …нельзя переписать…»

 
Жизнь набело потом, как черновик,
одумавшись нельзя переписать —
её листки, как девичий дневник,
в слезах порвать и в печку побросать.
 

«Ног не замочив, / в воду не войдёшь…»

 
Ног не замочив,
в воду не войдёшь
и, не согрешив,
жизнь не проживёшь,
Не поранив рук,
розу не сорвёшь
и без горьких мук
счастья не найдёшь.
 

«Как внутри все болит…»

 
Как внутри все болит,
что друг друга мы бросили,
и теперь лишь из осени
наша жизнь состоит.
Ни весны, ни зимы,
ни цветущего лета:
в грустной осени этой
нет счастливого «мы».
 

«Он ей говорил…»

 
Он ей говорил:
«Я так не любил!
Умру без тебя, дорогая!»
И он ей не врал:
как любят не знал,
пока не явилась другая.
 

«Я выдохну нашу последнюю встречу…»

 
Я выдохну нашу последнюю встречу,
которая так мне мешает дышать,
забуду далёкой весны тёплый вечер,
заставивший душу, как в стужу, дрожать.
Беды разойдутся давящие тучи,
в сады превратятся сухие пески,
и грудью, свободной от горечи жгучей,
я всласть надышусь за все годы тоски.
 

«Воюя не жалели арсенала…»

 
Воюя не жалели арсенала,
ломали копья о забрала и кольчуги:
и ты не знал, и я тогда не знала:
добыть свободу – жалкие потуги.
Теперь же с завоёванной свободой
не знаем мы как друг без друга жить:
моей не перестал ты быть заботой,
а я твоей… не перестала быть.
 

«Ходишь, как неприкаянная…»

 
Ходишь, как неприкаянная,
от надежды к отчаянию
и тем же путём обратно,
и не можешь сойти с орбиты:
держит мохнатая лапа
несправедливой обиды.
 

«В чужую щель глазами не коси…»

 
В чужую щель глазами не коси:
подглядывать негоже,
за пазухой булыжник не носи:
получишь сам по роже,
и писем, не к тебе, ты не читай,
поджав сухие губы,
и о чужом ты жадно не мечтай:
чужое душу губит.
 

«Злой разлуки жестокая мука…»

 
Злой разлуки жестокая мука
её каждый день убивает,
но надежда – живучая штука
никак умирать не желает.
 

«Нет у жизни перекрёстка без вопроса…»

 
Нет у жизни перекрёстка без вопроса,
на который не пришлось бы отвечать:
«Поворачивать куда теперь колёса,
чтобы голову в пути не потерять?»
 

«Когда б могли мы выбирать…»

 
Когда б могли мы выбирать
кого любить, кого забыть,
нам не пришлось бы так страдать
и по ночам от боли выть.
 

«Если вдруг засомневалась…»

 
Если вдруг засомневалась
в выбранном пути,
ты спроси себя сначала:
«Стоит ли идти?»
Если: «Да!» – но что-то гложет,
ты не стой – иди:
сердце выручит, поможет
верный путь найти.
 

«Не наказанье, не гонимость…»

 
Не наказанье, не гонимость —
моей измученной душе
страшней всего необратимость
того, что сделано уже.
 

«Хорошие воспоминанья жить мешают…»

 
Хорошие воспоминанья жить мешают,
всё возвращая в прошлое меня, —
плохие горечью терзая заставляют
бежать к надеждам завтрашнего дня.
 

«Ох, нелёгкая эта задача…»

 
Ох, нелёгкая эта задача:
своенравна царевна Удача.
Мало кто знает как ей угодить,
её строгий взгляд на себя обратить.
 

«Разговор оборванный…»

 
Разговор оборванный,
сердца ритм надорванный, —
боль вцепилась в горло
и не отпускает.
В адовой котельной,
от тоски смертельной
так вздыхая горько,
радость умирает.
 

«Мне перестало времени хватать…»

 
Мне перестало времени хватать:
я ничего теперь не успеваю,
так тороплюсь, что некогда дышать,
а нужности растут – не убывают.
Со мною просыпаются дела
и подгонять безбожно начинают,
но как бы торопливо я ни шла,
всё мне на пятки больно наступают.
 

«Что сделано, то сделано…»

 
Что сделано, то сделано, —
обратному не быть.
Мала земля пределами, —
не сотней жизней жить:
одна даётся каждому,
её не повторить,
и самому отважному
судьбу не изменить.
 

«Словно иней бела / помахала рукой…»

 
Словно иней бела
помахала рукой, —
уходя не ушла,
а осталась с тобой.
Узел слишком тугой
не смогла развязать, —
не расставшись с тобой,
я ушла умирать.
 

«Слепого отчаянья, полу-безумия…»

 
Слепого отчаянья, полу-безумия,
в адском горю огне.
Дегтярное небо и ночи безлунные…
«Ну позвони же мне! —
опавшие листья да мокрые крыши
вижу в своём окне,
душа еле слышит, душа еле дышит, —
Ну позвони же мне!»
 

«Вся жизнь моя заверчена…»

 
Вся жизнь моя заверчена
спиралями кручёными,
полосками исчерчена,
жирнющими и чёрными,
а белая встречается,
худющая и… редко,
как тут же начинается:
«Не для тебя я, детка!»
 

«Боль в груди и глазки – щёлки…»

 
Боль в груди и глазки – щёлки,
и дыра на дне кошёлки.
Сквозь неё я растеряла,
что всю жизнь с собой таскала.
И гляжу я в ту прореху, —
мне, поверьте, не до смеху, —
сердцу так тоскливо стало:
ноши явно не хватало.
 

«О как сладки любви мгновенья…»

 
О как сладки любви мгновенья,
как нежны, трепетны касанья,
как щедры царские даренья
и как жестоки наказанья.
 

«Вчерашнее в прошедшее летит…»

 
Вчерашнее в прошедшее летит
быстрее табуна коней рванувших, —
тесня сегодняшнее, завтрашнее мчит,
чтоб сделаться одним из дней минувших.
 

«Вернуть обратно / тех, кто разлюбил…»

 
Вернуть обратно
тех, кто разлюбил —
пустая трата
времени и сил.
 

«Если хочешь обнять…»

 
Если хочешь обнять,
обними поскорей!
Если хочешь прогнать,
прогони – не жалей.
Если хочешь догнать,
так не стой – догоняй!
Если хочешь понять,
всё как есть понимай.
 

«Любовный напиток – коварное зелье…»

 
Любовный напиток – коварное зелье:
и кровь будоражит, и душу пьянит,
но, после того как наступит похмелье,
ты так пожалеешь, что был он испит.
 

«Как не длинен хлипкий, / неширокий мостик…»

 
Как не длинен хлипкий,
неширокий мостик
от «Агу…», из зыбки,
к тишине погоста.
 

«Как заранее узнать…»

 
Как заранее узнать:
где соломку подстелить,
чтоб чертей не вспоминать
и от боли не скулить?
 

«Ты уже в коридоре стоишь…»

 
Ты уже в коридоре стоишь,
ладонь ищет ручку двери, —
вот и кончилась прежняя жизнь,
а я не могу поверить:
шаг короткий, нога – за порог,
«Если сможешь, прости…» в глазах,
скрипнет дверь, тихо щёлкнет замок,
и не будет пути назад.
 

«Жизнь – сложная штука…»

 
Жизнь – сложная штука —
подростком узнала,
потом она это
сто раз доказала.
Про жизни чужие
всё мозг понимает, —
в своей разобраться
ума не хватает.
 

«Договориться с ней нельзя…»

 
Договориться с ней нельзя:
судьба – души моей просчёты,
жестоким холодом сквозя,
глаза припухшие слезя,
всю жизнь со мною сводит счёты.
 

«Если обману тебя когда-то…»

 
Если обману тебя когда-то,
глупо и беспомощно, прости
и, приняв раскаянье, обратно
в свой правдивый мир меня впусти.
Ну а спросишь, – лучше бы не надо, —
почему решилась я соврать,
что ж… отвечу: «Думала, что правда
не имеет права убивать».
 

«Я сказала: „Ухожу!“…»

 
Я сказала: «Ухожу!»
Он ответил: «Что же…
оставайся! – не скажу.
Уходи, коль сможешь».
Между нами пролегла
ледяная осень, —
да уйти-то я смогла,
а вот жить… не очень.
 

«Последний шаг не сделать первым…»

 
Последний шаг не сделать первым.
Глаза устали, сдали нервы.
Что впереди мне неизвестно,
смотреть назад не интересно, —
живу сегодня и сейчас
так: будто всё в последний раз.
 

«Он в тебе перемен не увидит…»

 
Он в тебе перемен не увидит,
а ты в нём перемен не увидишь;
он тебя равнодушьем обидит,
ты его равнодушьем обидишь;
он тебе скажет резкое слово,
ты ему резким словом ответишь,
вот и всё – расставанье готово, —
подкрадётся беда, не заметишь.
 

«Оплакав птичку певчую…»

 
Оплакав птичку певчую —
любовь свою: ту девичью, —
простивши слёзы прошлому,
люблю теперь по-взрослому.
 

«Мне жизнь доказала, что ложно…»

 
Мне жизнь доказала, что ложно
моё представленье: с судьбой
бороться на равных возможно
и выиграть праведный бой.
 

«Мечты, мечты, какое счастье…»

 
Мечты, мечты, какое счастье,
когда надежды есть, мечтать,
уйдут, – какое же несчастье,
что вы не сбудетесь понять.
 

«Радость пляшет, горе плачет…»

 
Радость пляшет, горе плачет —
это всем известно.
Где судьба несчастья прячет
мне не интересно:
хоть в чулане, хоть в подполье,
хоть в саду под грушей,
лишь бы найденные болью
не сломали душу.
 

«Ничто не берётся из ниоткуда…»

 
Ничто не берётся из ниоткуда, —
просто приходит такая минута:
встретиться взглядом время настало,
с тем, что так рядом долго стояло.
 

«Всё проходит, пройдёт и эта…»

 
Всё проходит, пройдёт и эта
тьма гнетущая, без просвета:
свет пробьёт – то закон природы —
обступившего мрака своды.
 

«Мечтам сбываться редко удаётся…»

 
Мечтам сбываться редко удаётся:
не каждая несметной стаи птица
живой сквозь ожидание пробьётся
и из мечты в реальность превратиться.
 

«Мне кажется, я всё бы отдала…»

 
Мне кажется, я всё бы отдала,
чтоб эта горькая реальность
всего лишь сном дурным была:
приснилось мне, что мы расстались.
Лишь стоит веки приоткрыть,
вздохнуть и сладко потянуться,
и перестанет сердце ныть,
и губы смогут улыбнуться.
 

«Опять стихи, опять пишу…»

 
Опять сижу, гляжу в окно,
опять там ночь, опять темно,
опять стихи, опять пишу,
опять едва-едва дышу —
опять, опять, опять, опять,
опять любовь мешает спать.
 

«Пускай сегодня мне приснится…»

 
Пускай сегодня мне приснится
далёкий, ясный, тёплый свет —
моя заблудшая синица —
моя любовь на много лет.
Пускай, порхнув в моё оконце,
клюёт с моей ладошки корм,
головкой чёрной в ярком солнце
напоминая мне о нём.
 

«Закрывалась дверь, – / горечь на губе…»

 
Закрывалась дверь, —
горечь на губе,
холод по спине, —
больно расставались.
Ну а что теперь? —
я приснюсь тебе,
ты приснишься мне —
вот и повстречались.
 

«Если любовь, то – допьяна…»

 
Если любовь, то – допьяна,
если тоска, то – в полымя,
если радость, то – до сыти,
если горе, то – до смерти, —
не могу я понять этой тайности:
почему у меня всё – до крайности?!
 

«Ты припал к щеке щекой…»

 
Ты припал к щеке щекой,
улыбнулся мне, —
как я счастлива с тобой
по ночам во сне.
«Целовать тебя так вкусно!»:
прошептал смеясь,
а проснусь, и станет грустно,
что проснулась я.
 

«Горькой мысли нельзя запретить…»

 
Горькой мысли нельзя запретить
в голове тёмной ночью бродить,
не заживший нарыв бередить.
Не прикажешь ей: «Хватит скулить
отощавшей бездомной собакой
с перебитой злым мальчиком лапой».
 

«Неправда мертвецом лежит…»

 
Неправда мертвецом лежит,
жизнь наполняя жутким смрадом:
что начинается со лжи,
всегда кончается распадом.
 

«Стекает время жизни с рук…»

 
Стекает время жизни с рук,
как жёлтый воск со свечки.
Стечёт и, сердца частый стук
остановив навечно,
с других ладоней будет течь
то, что в руках не уберечь.
 

«Так за грехи не хочется платить…»

 
Так за грехи не хочется платить,
ведь не карман вытряхивать приходится,
что совесть удаётся усыпить
и самооправдание находится.
 

«Иной раз невозможно объяснить…»

 
Иной раз невозможно объяснить
зачем такое принято решенье,
и с принятым уже так сложно жить:
терзает постоянное сомненье:
что, если бы оно другое было,
сейчас бы так душа моя не ныла.
 

«Не скажешь себе: всё пройдёт, только выжди…»

 
Не скажешь себе: всё пройдёт, только выжди:
печаль – постоянная спутница жизни.
Даже когда ты с весельем встречаешься,
где-то внутри незаметно печалишься.
 

«Не подарит вам листочек…»

 
Не подарит вам листочек
в мерзлоте сухое семя,
даже если поливать.
Нет на этом свете точек,
где упущенное время
можно будет наверстать.
 

«Бывает такая улыбка…»

 
Бывает такая улыбка,
когда совершенно не весело
тому, на кого за ошибку
судьба её криво повесила.
 

«Не наступай на тонкий лёд…»

 
Не наступай на тонкий лёд:
он может утопить;
не пей обиды горький мёд:
он может отравить;
хранись от зависти больной:
придёт – житья не даст,
а ложь однажды всё равно
за грош тебя продаст.
 

«За меня всё решает судьба…»

 
За меня всё решает судьба:
и дитя я, её, и раба, —
то ласкает меня, то казнит,
дорогие подарки дарит,
а потом их лишает в сердцах,
навсегда запирает в ларцах,
говоря: «Не верну, не кричи!», —
в волны моря бросает ключи.
 

«Как же я люблю тебя!..»

 
Как же я люблю тебя!
Я всегда тебя любила:
и когда мне было пять,
и когда мне двадцать было,
и за тридцать, и за сорок,
и теперь, за пятьдесят…
Что ж ты жизнь, как поезд скорый,
мчишься годы унося?!
 

«Я жаром огненным объята…»

 
Я жаром огненным объята
любви больной и непонятной.
И кровь из вен на пламя хлещет,
душа – то стынет, то трепещет,
и страсти жаждет, и боится
в остывший пепел превратиться.
 

«Хреново… ох, хреново!..»

 
Хреново… ох, хреново!
Под ложечкой сосёт.
«Бревно в глазу» – не ново;
соринка – повезёт.
И жутко до озноба, —
беда глазам моим:
гляжу как будто в оба,
а вижу лишь одним.
 

«Выдавая за смех…»

 
Выдавая за смех
подступившее к горлу рыданье,
обмануть можно всех
и обману найти оправданье,
но себе не солжёшь,
выпив горечи полную кружку,
и на смех не похож
тихий плач в ледяную подушку.
 

«Твоя неправота / сама тебя накажет…»

 
Твоя неправота
сама тебя накажет:
на душу маета
тяжёлой ношей ляжет.
И – «Я права!», – твоё,
тебя-то не обманет, —
признаешь ты её,
на сердце легче станет.
 

«Посмотришь в окошко, – природа!.. красиво!..»

 
Посмотришь в окошко, – природа!.. красиво!
а в души заглянешь – всё гадко и лживо.
Не верится, что при такой красоте
есть те, кто живет в глухоте, немоте.
 

«Счастье в гости нечасто зовёт…»

 
Счастье в гости нечасто зовёт,
а покличет – не мешкай – иди,
даже если пургой заметёт
все дорожки, к нему, и пути.
 

«Там, где разум промолчит…»

 
Там, где разум промолчит,
от беды спасая нас,
нам безумье накричит
столько горьких, страшных фраз.
 

«На нашу жизнь так мало лет / отведено…»

 
На нашу жизнь так мало лет
отведено:
вдохнёшь и выдохнешь, и нет
её давно,
и не остался даже след
в сухих песках
от наших радостей и бед,
и слёз в глазах.
 

«Если этот твой нарыв / точка многоточья…»

 
Если этот твой нарыв
точка многоточья,
значит, сердце – на разрыв
и душа – на клочья.
 

«Как объяснить необъяснимое…»

 
Как объяснить необъяснимое
и непонятное понять, —
отвергнуть так необходимое
и так ненужное принять?
 

«Веки ночь серой тенью тушует…»

 
Веки ночь серой тенью тушует,
за окном голой веточки прядь, —
и опять то желанье бушует:
без оглядки к тебе убежать.
 

«Боль души из груди…»

 
Боль души из груди,
горло сжав, засочилась:
всё теперь позади,
как же это случилось?!
Не простилась ошибка,
и по серым губам
заскользила улыбка, —
не улыбка, а шрам.
 

«Что наши дни и ночки? – / всего лишь вечности точки…»

 
Что наши дни и ночки? —
всего лишь вечности точки.
Что счастья мгновенья? —
любимых даренья.
Что печали, страданья? —
за грехи наказанья.
 

«Струйка жизни стекает…»

 
Струйка жизни стекает,
как с ладоней песок.
Этот снег не растает,
побеливший висок.
Паутинка морщинок
возле глаз голубых,
и всё меньше песчинок
на ладонях твоих.
 

«Редкие свиданья – / счастья светлый рай…»

 
Редкие свиданья —
счастья светлый рай,
и опять прощанья —
горя самый край.
Пустота тоскливая
жадно обоймёт,
только что счастливая
жалобно вздохнёт.
 

«Ты просил меня остаться…»

 
Ты просил меня остаться,
боль из глаз фонтаном била.
Надо было бы расстаться,
жалость разума лишила,
а она – ей так дано —
часто с ложью заодно.
 

«Не стану, как прежде, / себя умолять…»

 
Не стану, как прежде,
себя умолять:
не строчки, а между,
за правду принять,
не в строчках, а между,
опять и опять
на счастье надежду
напрасно искать.
 

«Как же просто обвинить, / не простить…»

 
Как же просто обвинить,
не простить,
вдвое скрученную нить
распустить, —
как же сложно всё понять
и простить,
нить развитую опять
вдвое свить.
 

«Мне трудно вспоминать…»

 
Мне трудно вспоминать
какие-то из дней, —
ещё трудней понять
забывчивых людей.
 

«Ты воспитана прекрасно…»

 
Ты воспитана прекрасно,
что ж так дурно поступаешь?
Неужели ты не знаешь:
неприлично быть несчастной?
 

«И быть с тобой хочу всегда я…»

 
И быть с тобой хочу всегда я,
и навсегда хочу забыть.
Нельзя любить тебя, я знаю, —
не знаю я как разлюбить.
 

«Двух судеб ниточкам не свиться…»

 
Двух судеб ниточкам не свиться:
теперь у каждой свой конец;
в едином ритме не забиться
ударам частым двух сердец;
в один счастливый взгляд не слиться
двум парам с разным цветом глаз, —
теперь нам будет только сниться
любовь, покинувшая нас.
 

«Если ночными часами не спится…»

 
Если ночными часами не спится,
хочется вешаться, в речке топиться,
значит, ты с чем-то не можешь смириться
или ты с кем-то не можешь проститься.
 

«Как не люблю я слово „было“…»

 
Как не люблю я слово «было»:
оно потерями уныло,
неповторением пропитано
того, что некогда испытано.
 

«Теченью мысли, плавному, мешает…»

 
Теченью мысли, плавному, мешает
обидных слов корявая колода:
мысль, на неё наткнувшись, загнивает,
в трясину превращается болота.
 

«Если можешь положить / беды на лопатки…»

 
Если можешь положить
беды на лопатки
и несчастьям предложить
горьких слёз остатки,
значит, нечего тужить:
всё с тобой в порядке.
 

«Невозможно совместить несовместимое…»

 
Невозможно совместить несовместимое,
невозможно разделить неразделимое, —
солнце капелькой дождя не потушить;
душу, порванную в клочья, не зашить.
Но возможно допустить недопустимое,
пошатнуть, поколебать неколебимое,
только сможешь ли потом себе простить,
что посмел поколебать и допустить.
 

«Наконец-то понять: / ожиданье напрасно…»

 
Наконец-то понять:
ожиданье напрасно,
перестать призывать,
что к тебе безучастно,
по ночам не кричать
и, подушку грызя,
безнадёжность принять —
неужели нельзя?
 

«Люблю тебя, любимый мой…»

 
Люблю тебя, любимый мой,
люблю и летом, и зимой,
и в октябре люблю, и в мае…
И, просыпаясь, засыпая,
себя на мысли я ловлю,
что с каждым днём сильней люблю.
 

«Не удержать счастливый смех…»

 
Не удержать счастливый смех:
он все равно с губы сорвётся,
не удержать в ладони снег:
растает он, водой прольётся,
нельзя в пустыне клён сажать:
он по весне не выдаст почек,
нельзя мольбами удержать
того, кто рядом быть не хочет.
 

«Дули ветры, дождик лил…»

 
Дули ветры, дождик лил,
сыпал снег, сирень цвела,
а ты всё не приходил,
а я всё тебя ждала.
Ночью звёзды зажигались,
утром их гасил рассвет,
засыпала, просыпалась,
а тебя всё нет и нет.
 

«Принадлежать мне нравится траве…»

 
Принадлежать мне нравится траве,
лучам горячего полуденного солнца
и облакам, и ветру, и воде
из глубины замшелого колодца,
зиме искристой, осени, весне,
очарованью лунной звёздной ночи…
и только горю, боли и тоске
принадлежать не нравится мне очень.
 

«На жизнь так мало времени дано…»

 
На жизнь так мало времени дано:
в него не успеваю уложиться,
но было б втрое больше всё равно
его бы не хватило, чтоб нажиться.
 

«От нас нам только треть принадлежит…»

 
От нас нам только треть принадлежит,
а наши две оставшиеся трети —
тому, кто нами очень дорожит
и ради нас живёт на этом свете.
 

«Ночной мотылёк, обессилев совсем…»

 
Ночной мотылёк, обессилев совсем,
о лампочку бьётся, колотится.
Ах, бедная мошка, ей, так же как всем,
горячей любви очень хочется.
 

«Закапал свечки жёлтый воск / витой подсвечник…»

 
Закапал свечки жёлтый воск
витой подсвечник.
Бессонья горького вопрос,
больной и вечный:
«Зачем нам было суждено
навек расстаться
и лишь во сне разрешено
теперь встречаться?»
 

«Объяснить те явления можно…»

 
Объяснить те явления можно —
и озноб, и броженье в крови,
смех и плач – тем, что неосторожно
провалилась ты в омут любви.
 

«Так только совесть может укусить…»

 
Так только совесть может укусить,
что кровь на ране не свернётся —
годами будет алая сочить,
пока до капли не прольётся.
 

«Надеялась, что боль пройдёт с годами…»

 
Надеялась, что боль пройдёт с годами,
что время рану гнойную залечит —
ошиблась я: мучительными снами,
оно меня ещё сильней калечит.
 

«Не может повернуться время вспять…»

 
Не может повернуться время вспять,
не сотворится сказочное чудо:
не получу я весточек оттуда,
где было нам с тобой по двадцать пять.
Из прошлого они не прилетят,
привязанные к шейке голубиной,
и пахнущие спелою малиной
признаний мне твоих не повторят.
 

«Ничего теперь не можем…»

 
Ничего теперь не можем
мы с тобой сказать друг другу,
и весна нам не поможет
прочь прогнать разлуки вьюгу.
Не растопит солнце мая
ледяное отчужденье:
безнадёжность понимая,
не идём мы на сближенье.
 

«Нет в душе отверстия сливного…»

 
Нет в душе отверстия сливного,
чтобы боль скопившуюся слить;
клапана в ней нет перепускного
лишнее давление стравить;
ей никто не сделает подарка:
маленькую дырочку сквозь грудь, —
мне мою несчастную так жалко:
в клочья разорвёт когда-нибудь.
 

«Когда в слезах о череп мысли бьются…»

 
Когда в слезах о череп мысли бьются,
не в состояньи выхода найти,
так хочется от них, чтоб не вернуться,
на все четыре стороны уйти.
Но мысли поплетутся за тобою,
и, слыша нескончаемый их брёх,
бродить с больной, поникшей головою
ты будешь по любой из четырёх.
 

«Вцепилась мёртвой хваткой / тоска в меня…»

 
Вцепилась мёртвой хваткой
тоска в меня.
Рыдаю я украдкой
средь бела дня,
а по ночам и вовсе
схожу с ума:
всё думаю, что осень,
а там зима.
 

«Разлукой опалённая / я так устала ждать…»

 
Разлукой опалённая
я так устала ждать,
меня тоска зелёная
не хочет покидать.
Над ней бессильно время,
по-прежнему цветёт, —
боюсь, что эта ведьма
меня переживёт.
 

«Развалилась на кусочки / ночь моя бессонная…»

 
Развалилась на кусочки
ночь моя бессонная,
на шершавые комочки,
горькие, солёные.
И жую я их, жую,
до озноба жутко,
но пока не прожую,
не наступит утро.
 

«Что поначалу кажется простым…»

 
Что поначалу кажется простым,
становится запутанным и сложным,
совсем пустое вовсе не пустым,
а невозможное возможным.
 

«Любовь – страна приливов и отливов…»

 
Любовь – страна приливов и отливов,
счастливых слёз и трепетных волнений,
жестокой ревности надуманных мотивов
и полнолунных умственных затмений.
 

«Опять октябрь ковры опавших листьев…»

 
Опять октябрь ковры опавших листьев
на тротуары мёрзнущие стелет,
и зёрна горькие больных, усталых мыслей
мой мозг, как кофемолка, мелет, мелет…
 

«Горькой памяти мост за собой не сожжёшь…»

 
Горькой памяти мост за собой не сожжёшь,
и, когда в полнолунье не спится,
всё оставив живым, на него не взойдёшь,
чтобы бросившись вниз утопиться.
Будешь камнем лежать и смотреть в темноту,
подступившие слёзы глотая,
как, хрипя от удушья, бредёт по мосту
в чёрных платьях потерь твоих стая.
 

«Не кляни, не брани…»

 
Не кляни, не брани —
отпусти, не вини:
ведь не стоит держать
то, что рвётся бежать.
 

«Да что же это за напасть…»

 
Да что же это за напасть —
едва поднявшись, вновь упасть
и снова за соломинку хвататься,
чтоб с четверенек на ноги подняться.
 

«Без фамилии, имени, отчества…»

 
Без фамилии, имени, отчества,
бестелесное и безголосое,
по пятам равнодушное, плоское,
серой тенью скользит одиночество.
 

«Утру радуйся и ночи…»

 
Утру радуйся и ночи,
вечеру и дню,
разорви печали в клочья
и пусти ко дну.
В море счастья пусть утонут
хмурые деньки
и минут печальных стоны,
и часы тоски.
 

«Тяну-тяну ладошку…»

 
Тяну-тяну ладошку; —
а вдруг поймаю крошку
небесной сладкой манны,
набью её в карманы,
и станет сытно-сытно,
и будет не обидно,
что бедной не досталось
мне то, о чём мечталось.
 

«Мало толка в слезах…»

 
Мало толка в слезах,
хоть ты в них утони,
и в прощальных словах:
не помогут они:
не удержишь того,
кто так рвётся уйти, —
без упрёков, его,
и без слёз отпусти.
 

«Заполучить так просто недоверье…»

 
Заполучить так просто недоверье:
всего одна неправда, а потом
стоять перед закрытой, плотно, дверью
ты будешь утром, вечером и днём —
стучать, звонить, но не откроют,
тебя не пустят даже на порог,
и никакие правды не покроют
одной неправды горестный итог.
 

«Потерпи ещё немножко, – / потерпи…»

 
Потерпи ещё немножко, —
потерпи,
не смотри с тоской в окошко, —
не смотри:
там раскисшая дорожка
пустотой калечит.
Потерпи ещё немножко:
время боль излечит.
 

«Мне печаль нужна, как воздух…»

 
Мне печаль нужна, как воздух,
грусть нужна мне, как вода,
а тоски корявый посох
разломать бы навсегда,
бросить в печку на поленья
да погреться у огня,
и не ползать на коленях,
хромоту души кляня.
 

«Против быстрого теченья / время переплыть…»

 
Против быстрого теченья
время переплыть
и счастливые мгновенья
снова пережить
тех далёких, тех хороших
незабытых дней
не пытайтесь встретясь с прошлым:
нет к нему путей.
 

Бессонница

 
Ей не нужно приглашенье:
без него она приходит
и тоску на угощенье
у тебя в душе находит.
 

«Какой-то день на пройденном пути…»

 
Какой-то день на пройденном пути,
которого давно растаял след,
посеет то, что сможет прорости
не завтра – через много-много лет.
 

«Я об этом завтра погорюю…»

 
Я об этом завтра погорюю
или послезавтра, а сейчас
лучше тему выберу такую,
что не льётся горечью из глаз.
 

«Любовь – прекрасная Жар-птица…»

 
Любовь – прекрасная Жар-птица,
её волшебную поймать
любой желает и стремиться,
чтоб чаровницей обладать.
Она так сладко петь умеет,
но, не по нраву если ты,
так клюнет: губы онемеют
и в пыль рассыплются мечты.
 

«Пора бы забыть о тебе…»

 
Пора бы забыть о тебе,
с иллюзией сладкой расстаться:
мерцающей в небе звезде
с днём солнечным не повстречаться.
 

«Если темно становится…»

 
Если темно становится,
не значит, что ночь наступила:
тьма иногда относится
к короткому, горькому «было».
 

«Поняла… и зазнобило…»

 
Поняла… и зазнобило,
как же я лгала себе, —
не тебя я так любила,
а свою любовь к тебе.
 

«Скажешь слово, скажешь два…»

 
Скажешь слово, скажешь два
и ещё добавишь десять,
что поймут тебя, надеясь,
что дойдут твои слова.
Но когда хотят понять,
и без слов всё понимают; —
а тому, кто не внимает,
что ты можешь доказать?
 

«Пройдёт тоска…»

 
Пройдёт тоска,
и боль в груди уймётся,
залечит время рану на душе.
Темно пока,
но солнышко пробьётся:
сквозь тучи видно зарево уже.
 

«Мне так мало надо…»

 
Мне так мало надо,
чтоб счастливой быть:
я была бы рада
где-то рядом жить.
У окошка сидя,
в доме по соседству,
как идёшь ты, видя —
вот и счастье сердцу.
 

«Жизнь состоит из „можно“ и „нельзя“…»

 
Жизнь состоит из «можно» и «нельзя»,
из ожидания запрета, разрешенья.
По тонкой грани бытности скользя,
зависит от конечного решенья
того, кто скажет: «Нет!», ответит: «Да!»
От этих слов и взлёты, и крушенья,
и радость сладкая, и горькая беда,
и наши умиранья, воскрешенья.
 

«Поняв, что вместе больно быть…»

 
Поняв, что вместе больно быть,
всё бросив, трудно уходить,
остаться в сотню раз труднее,
ведь продолжать как прежде жить,
что по кусочку хвост рубить
тупым ножом, – куда больнее.
 

«С каждым было когда-то…»

 
С каждым было когда-то:
вместо грома набата,
не тревожный, печальный,
звон раздался хрустальный.
Как подводит такое
представленье людское:
если ухо большое,
то и слух идеальный.
 

«Иногда наша память сбоить начинает…»

 
Иногда наша память сбоить начинает:
на больном застревая в стотысячный раз,
пережитое вновь пережить заставляет
и, терзая жестокой бессонницей нас,
чуть зажившую рану опять растравляет,
повторяя одну из услышанных фраз.
 

«Как больно сознавать / свою неправоту…»

 
Как больно сознавать
свою неправоту
и по ночам не спать
с комком вины во рту.
 

«Ты присядешь, посидишь…»

 
Ты присядешь, посидишь,
посидевши, полежишь,
полежавши, побежишь,
прибежавши посидишь,
насидевшись – полежишь…
так и жизнь пройдёт, глядишь.
 

«Уходит всё, – любовь уходит тоже…»

 
Уходит всё, – любовь уходит тоже,
с собой порой полжизни унося,
твоих улыбок больше не прося,
оставив яркий шрам на бледной коже.
 

«Улыбки дарит мимолётно…»

 
Улыбки дарит мимолётно,
на отдых время скоротечно,
туманом слёз укрыто плотно,
так суетливо, небеспечно, —
какое счастье, что не вечно
житьё земное человечье.
 

«Есть слова, чья жестокая точность…»

 
Есть слова, чья жестокая точность
может жизнь на нежизнь поменять,
даже самую прочную прочность
без усилия может сломать.
 

«У греха на всё ответ…»

 
У греха на всё ответ,
свой на вещи взгляд:
что грехом рождён на свет
он не виноват,
а что совести в нём нет
очень даже рад.
 

«Ты мнёшь в руках листок…»

 
Ты мнёшь в руках листок,
на нём слова разлуки:
всего лишь пара строк,
но сколько горькой муки.
 

«Когда беда в тиски берёт…»

 
Когда беда в тиски берёт
и задушить тебя старается,
тебе надежда улыбается
и силы дальше жить даёт.
 

«Жалей любых: хороших и плохих…»

 
Жалей любых: хороших и плохих,
себя жалея меньше, чем других.
Когда ты руку слабому протянешь,
в сто раз сильней, увереннее станешь.
 

«Сердце, не бойся – бейся…»

 
Сердце, не бойся – бейся,
верь, люби и надейся,
и, что бы с тобой не случилось,
никогда не сдавайся на милость.
 

Двустишия

* * *

 
Словами прошлого забита голова,
ведь прошлое, по сути, лишь слова.
 

* * *

 
Самомнение больное —
самочувствие дурное.
 

* * *

 
Зря казнишься душу мучая:
что случилось – дело случая.
 

* * *

 
Надо так красиво стареть,
чтоб было приятно смотреть.
 

* * *

 
То, что с другим не случится,
не факт, что к тебе не примчится.
 

* * *

 
Какие же быстрые крылья
у дней нашей жизни недолгой.
 

* * *

 
Единственная цель у гири на весах —
противовесом быть у продавца в глазах.
 

* * *

 
Счастью – время, горю – час,
вот бы жизнь была у нас!
 

* * *

 
Дети любить не обязаны
тех: с кем рождением связаны.
 

* * *

 
Сомнений время не оставит —
всё по своим местам расставит.
 

* * *

 
Не в нашей власти с судьбою сладить,
слезу несчастья от глаз отвадить.
 

* * *

 
Богатство накопленных знаний
тебя не спасёт от страданий.
 

* * *

 
Нахлебается путник беды
в пустыне, где нет воды.
 

* * *

 
Душа перестанет мучиться,
когда понимать научится.
 

* * *

 
Летом лучше, когда лето,
а зимой, когда зима.
 

* * *

 
Свои дороги сами выбираем,
но вот куда идём порой не знаем.
 

* * *

 
Чтоб так душа твоя не ныла,
не вспоминай, как больно было.
 

* * *

 
Когда в душе покоя нет,
в глазах тускнеет белый свет.
 

* * *

 
Наперекор душе пойдёшь,
на ровном месте упадёшь.
 

* * *

 
Одно мгновение подчас
чужими может сделать нас.
 

* * *

 
Правде страшно в глаза заглянуть:
может болью тебя захлестнуть.
 

* * *

 
Ответ полученный не тот
годами душу в клочья рвёт.
 

* * *

 
Свой запах есть у каждого страданья,
у радости, тоски, воспоминанья…
 

* * *

 
Тобой свершённый смертный грех —
твоей больной души успех.
 

* * *

 
Надежда спрячется —
душа расплачется.
 

* * *

 
Неразрешимых ситуаций не бывает,
но, к сожалению, не каждый это знает.