Kitobni o'qish: «Записки из Ночного ларька»

АЛЕ СОКОЛОВА

«ЗАПИСКИ ИЗ НОЧНОГО ЛАРЬКА»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. "У КАЖДОЙ МЕЧТЫ ЕСТЬ ЦЕНА"

Когда сбывается мечта, после первых минут эйфории и счастья всегда неминуемо чувствуешь грусть. Грустно оттого, что вместе с исполнением мечты от тебя ушла и сама мечта, твоя прекрасная фантазия, которая столько дней или даже лет согревала тебя в трудные минуты, была твоим верным товарищем, лучшим утешителем и любимым другом. И даже если произошедшее в реальной жизни чудом превзошло все твои ожидания, в душе надолго потом остается странная печальная пустота, потому что твоего верного товарища больше нет рядом, и нужно искать себе новую мечту, новые цели, нового утешителя и нового друга.

Я мечтала жить в Буэнос-Айресе с тех самых пор, как попала сюда впервые.

И вот теперь моя мечта сбылась – и я сполна заплатила за её исполнение.

ГЛАВА ПЕРВАЯ, В КОТОРОЙ АЛЕ ВПЕРВЫЕ ПРОВОДИТ НОЧЬ В ГОСТИНИЦЕ ПО ПРОЗВИЩУ «НОЧНОЙ ЛАРЁК» И ПРИОБРЕТАЕТ БЕСЦЕННЫЕ УМЕНИЯ САНТЕХНИКА

История, как с двумя высшими образованиями я стала работать ночной посудомойкой, не была оригинальной.

Я вернулась в Буэнос-Айрес меньше месяца назад и искала работу. А бутик-отель по прозвищу «Ночной ларёк» сменил начальницу и искал ночного администратора. В требованиях к работе первым пунктом стояли стрессоустойчивость и многозадачность. Я к тому моменту успела поработать уже в средней школе, офисе внешней торговли, классным руководителем старшеклассников, менеджером по туризму, завскладом поликлиники, секретаршей президиума, ночной сиделкой, переводчиком и преподавателем языковых курсов разной степени странности; я в третий раз переезжала с континента на континент и в третий раз начинала заново всю жизнь, оставляя позади круг общения, свитые гнёзда, профессии и потери. Хотелось думать, что я что-то знала о многострессовости и задачеустойчивости.

Ничто не предвещало сюрпризов. На собеседовании меня встретили милая дама с цветочным именем Флоренсия и суровая дама со звериным именем Леона. Спрашивали они в основном о компьютерной грамотности, уровне английского, а главное, способна ли я вежливо улыбаться туристам, даже если они меня бесят. О моём уровне владения губкой для мытья посуды никто не спрашивал, а смены предлагали удобные. Дамы с интересными именами не упомянули, что помимо ресепшена в мои обязанности будут входить все виды уборки, а я умолчала, что собираюсь в ночные смены готовиться к экзаменам и писать роман. Подвоха никто не заподозрил.

Моё первое дежурство выдалось на День Святого Валентина и ознаменовалось тем, что я полночи прочищала канализационные трубы от засора конфетти в виде розовых сердечек.

Гостиница по прозвищу «Ночной ларёк» организовала романтический вечер по случаю праздника. Все восемь номеров были распроданы парочкам, и каждой из них вручали коробочку с печеньем и конфетти. Коробочки были в виде сердечек, и печенье было в виде сердечек, и конфетти были в виде сердечек, и всё было розовым. В том числе мои розовые очки, которые со звоном разбились на мелкие осколки в ту минуту, что я взялась за вантуз.

Работать в гостиницах мне всегда нравилось больше, чем давать частные уроки. Меньше воспоминаний о первом образовании, которое хотелось навсегда забыть. Больше коллег и приятное ощущение, что путешествуешь, когда пропускаешь через свои руки паспорта самых дальних стран. А поскольку я только вернулась в Буэнос-Айрес после вынужденного отсутствия и только собирала по частям надломанную жизнь, работать в гостинице пока было единственным доступным мне способом путешествовать.

Первая рабочая ночь в гостинице по прозвищу «Ночной ларёк» была усыпана лепестками роз. Наверняка все умные люди, которые обещали, что диплом филолога всегда меня прокормит, и представить себе не могли, что в процессе прокорма будет участвовать засоренная сердечками раковина. Зато очень быстро стало понятно, почему «быстрая обучаемость» стояла в объявлении о работе сразу же за «стрессоустойчивостью».

Гостиница была маленькой, но работы в ней было много. Начальница с цветочным именем Флоренсия строго следила, чтобы ни одна из смен не оставалась без заданий – а особенно ночная. Моё удивление по поводу того, что должность «ночной администратор» включает в себя неожиданные обязанности, быстро прошло. Комнат в гостинице было всего восемь, и по ночам единственным из сотрудников в ней оставался как раз ночной администратор. Уборщица, кухарка, бармен, бухгалтер, менеджер, садовник, сомелье – все они приходили только днём, а когда наступала ночь, все их задачи выполняла ночная смена.

Помимо комнат, в гостинице был винный бар, где проводили винные дегустации, и в приветственном имейле гостям было гордо указано, что для постояльцев бар открыт 24 часа в сутки, 365 дней в году.

День святого Валентина ознаменовал в «Ночном ларьке» насыщенную ночь.

Она началась с бухгалтерской отчётности и сразу продолжилась скандалом с проституткой, которая повисла на чугунной решетке входной двери и с грохотом раскачивала её, на чистейшем испанском мате перекликаясь с удалым постояльцем из Калифорнии, который познакомился с нею вчера, а сегодня проводил в ларьке «день всех влюблённых» с женой.

От диалога с нею меня отвлекли полицейские, которые расследовали кражу автомобиля прямо напротив отеля и как раз заглянули к нам на огонёк. Полицейские были такие красивые, что я всерьёз вспомнила, что выросла на аргентинских сериалах, где всё на свете могло послужить завязкой любовного сюжета. От сладких грёз, в которых голубоглазый светловолосый сержант ведёт меня к хэппи-энду в течение двухсот семидесяти пяти серий, меня отвлекли немцы, которые потребовали починить им кондиционер.

Следом за ними пришли две ирландки, попросили налить им вина и вовлекли в бурное обсуждение развития аргентинской и ирландской науки. (А вежливо поддерживать беседу на любую тему, что захотят постояльцы, было для всех сотрудников «ночного ларька» задачей первоочерёдной – об этом постоянно напоминала начальница как с цветочным, так и со звериным именем).

Когда они закончили, в банкетном зале ларька как раз подошла к концу винная дегустация, и я носила грязную посуду на кухню до тех самых пор, пока пьяные мексиканцы не удумали сломать в своём номере водонагреватель и не залили почтенных австралийцев в комнате под ними.

Примерно тогда же я заметила, что конфетти на кухне засорили раковину – но не успела об этом подумать, как из полумрака на меня напала пара уругвайцев.

Выглядело это именно так. Пока я изучала стойку ресепшена, словно из воздуха передо мной материализовались они: невысокая уругвайка в мелких кудряшках с очень свирепым лицом и её спутник, возвышающийся над нею, как дядя Стёпа, широкоплечий, бородатый и растерянный.

Мельком я уже видела их, придя на смену: уругвайцы составляют небольшой, но очень стабильный процент постояльцев «Ночного ларька», и романтический уик-энд в Буэнос-Айресе – типичное путешествие для уругвайских парочек.

Но судя по свирепости, с которой взирала на меня из-под кудряшек уругвайская дама, совместные выходные в бутик-отеле не задались.

- Где тут ближайшая аптека? – вопросила она лающим от свирепости голосом.

Шёл четвёртый час утра.

- Дежурная аптека в пятнадцати квадрах, - ответила я, сверившись с информацией своего верного друга. Мало какая дружба так помогала мне в новой работе, как с Гуглом на испанском языке.

- Ррр, - прорычала уругвайка, оборачиваясь к своему бородатому спутнику. Плечи у того изрядно поникли. – Слышал? Сейчас попрёмся туда. Объясни, как туда пройти!

Последнее предназначалось, конечно, мне, и слава Богу, тут я была подкована: мне не доставляло труда подробно объяснить, что, выйдя из «ночного ларька», нужно повернуть налево, потом направо. Через две квадры на перекрёстке нужно свернуть на диагональ, и пройти пять квадр по возрастанию нумерации домов, а потом пересечь большую авениду, дойти до станции метро – она будет закрыта – и пройти ещё раз налево от неё, к берегу, всего три квадры.

- А поближе… нигде нет? – не спросил, а попросил уругваец откуда-то с высоты своего роста очень жалобным голосом. – Нам всего-то нужно…

- Замолчи! – прервала его дама, свирепо взмахнув кудряшками. – Покажи на карте ещё раз.

- Может быть, вам поможет наша аптечка? – предположила я, когда начертила им маршрут на двух разных планах города, а они так и не поняли, куда свернуть от входной двери. Дама в кудряшках утверждала, что направо. Бородатый гигант робко предлагал переспросить ещё раз. – Я знаю, где она, могу принести.

Густо накрашенные ресницы уругвайки заморгали чуть чаще, чем раньше.

- Аптечка отеля? – переспросила она, смерив меня взглядом сверху вниз вместе с моей стойкой ресепшена. Оглянувшись вверх на своего спутника, она раздражённо пожала плечами. – Дай посмотреть.

- У нас очень хорошая аптечка, очень оснащённая, - радостно зачастила я. Наконец-то задача в «Ночном ларьке» была мне по силам! В бухгалтерии я ничего не смыслила, и посуду мыла как любитель – но я же приехала в Буэнос-Айрес, чтобы учиться на медсестру! Аптечки и лекарства – это моя тема! – Вот, видите, есть перекись водорода, и пластыри, и ибупрофен! А если вы поранились, то вот стерильные бинты и марля, я как раз бинтовать умею.

Не слушая меня, дама в кудряшках схватила ящичек с красным крестом, и они с широкоплечим спутником принялись торопливо перерывать его содержимое. С каждым новым роющим движением лицо у него становилось всё более разочарованным, а у неё – всё более свирепым.

- Нет! – возвестила уругвайка, со стуком поставив разочаровавшую её аптечку на стойку. – Где ещё есть аптека?

- Да, нам же всего-то нужны простые… - начал бормотать её спутник.

- Умолкни! – рыкнула она. – Какие у тебя ещё есть варианты?

Не знаю, что пугало меня больше: её свирепый взгляд или чувство, что от меня зависела жизнь уругвайского дяди Стёпы.

Наверное, только поэтому меня осенило:

- А ещё у нас есть доставка аптечных товаров в приложении! – в те времена до пандемии такое было ещё в новинку, поэтому тот вариант был самым что ни на есть новаторским. – Если, конечно, вам не нужно что-то по рецепту…

- Дай сюда, - свирепая уругвайка чуть что глаза не закатила. Не то чтобы я не понимала, что такое простое нужно парочке уругвайцев из аптеки в три часа ночи. Но они так свирепствовали и так притворялись, что было забавно подыгрывать им, с наивным взглядом предлагая ибупрофен. Да и в университете нас учили, что пациенту всегда нужно доверять – вполне ведь возможно было, что они вдруг взяли и чем-то заболели прямо посреди ночи.

Приложение доставки в те времена было тогда только на мобильном телефоне самого «Ночного ларька». Его и схватила свирепая уругвайка и односложно рычала над ним, сжимая обеими руками, пока они с широкоплечим спутником сидели в углу винного бара в ожидании. Когда курьер приехал, она выхватила у него пакет, повернулась на каблуках и устремилась вверх по лестнице с очень разозлённой скоростью. Широкоплечий её рослый спутник поплёлся за ней следом, со вздохом поглаживая бороду большой ладонью.

…Конфетти под воздействием влаги превращались в вязкую плотную массу, которую приходилось вытаскивать кусками, выковыривать ногтями, выманивать проволокой, отскребать мочалкой. Надо мною высились три этажа отеля-бутика с изысканной дизайнерской отделкой, музейной мебелью, техникой по последнему слову блютуса и никудышной звукоизоляцией. Все окна комнат выходили в сад, и в саду цвели летние цветы, оглушительно благоухающие в темноте жаркой февральской ночи. Слушая симфонию, посвящённую 14 февраля, которая доносилась из всех комнат, я вытаскивала размокшие конфетти из канализации, мыла бокалы с остатками вина и следами красной помады на кромке, подметала лепестки роз, которыми усыпали столы и пол в патио.

В ту ночь мне исполнялось тридцать пять лет, и я встретила этот возраст на новой эмигрантской работе, с вантузом в одной руке и шваброй с налипшими розовыми лепестками – в другой. Если какие-то иллюзии про мою вторую попытку жить в стране мечты ещё оставались, в ту ночь они окончательно исчезли, громко пропев вместе с конфетти в забитых трубах последнее прощальное камбиодолор.

Но вокруг меня бархатной ночью дышал Буэнос-Айрес, и даже в самоё тёмное перед рассветом время я не допускала ни единого сомнения, что это город моей мечты.

А рассвет всегда приходил в гостиницу по прозвищу «Ночной ларёк».

ГЛАВА ВТОРАЯ, В КОТОРОЙ АЛЕ ПЕРЕОСМЫСЛИВАЕТ ПОНЯТИЕ «МНОГОЗАДАЧНОСТЬ», А ПРОТИВНИКИ АРГЕНТИНСКИХ СЕРИАЛОВ НАКОНЕЦ-ТО ПОСРАМЛЕНЫ

Я вернулась в Буэнос-Айрес всего месяц назад, а уже ничего не успевала. Мне говорили, что из-за кризиса работы нет, и хоть какое-то место придётся искать долго и упорно. Говорили, что наш прекрасный университет славится тем, что любые бюрократические проволочки растягивает на годы. Говорили, что времена сейчас сложные, и иностранцам не хотят сдавать квартиры, не хотят принимать их в свои компании, не хотят вообще иметь с ними дела.

Правдой оказался только один пункт: всё действительно было непросто. Но прошло всего несколько недель, а меня уже восстановили в университете, я сняла комнату в районе, в котором хотела, а главное, у меня было две работы. По утрам я давала уроки английского в офисах, а ночами дежурила администратором в гостинице. Всё было сложно, но очень нескучно.

Лето было в самом разгаре, и Буэнос-Айрес был нагретым, солнечным и февральским. Уже прошли праздничный декабрь, когда все привыкали к солнцу, и раскалённый январь, самый жаркий месяц в календаре. Февральские дни были мягкими, обволакивающими и плотными, как старое ватное одеяло; ветер с залива то и дело разгонял душную жару и приносил дожди, дышать после которых становилось радостно и легко. Постепенно заканчивались каникулы и сезон отпусков, город наполнялся отдохнувшими людьми, загорелыми и торопливыми. Среди них были мои друзья, мои знакомые, кто-то, кто, узнав о моём возвращении, поздравлял и писал приветственные сообщения в мессенджерах. После ледяной во всех отношениях Москвы мне казалось, что я оттаиваю, благодарная теплу, хотя с каждым днём потери во льду прошлого осознавались всё острее.

И пока учебный год не начался, работа в гостинице по прозвищу «Ночной ларёк» несомненно придавала жизни интереса и новизны.

Гостиница по прозвищу «Ночной ларёк» называлась «отель-бутик», ревностно следила за своей оценкой на рейтинговых сайтах и гордо именовала себя «лидером отельного сегмента». Располагалась она в большом особняке в том районе Буэнос-Айреса, где раньше были богатые поместья и охотничьи угодья. Со временем район превратился в городской и почти центральный, стал туристическим и модным, начал пестрить барами, кофейнями и заведениями с молекулярной кухней из авокадо. Вокруг выросли торговые центры и многоквартирные дома с балконами – и только некоторые особняки усадеб осовременились, но остались. В одном из них наш предприимчивый хозяин с его не менее предприимчивым напарником устроили «Ночной ларёк».

И впервые за обе свои попытки переезда я заново вспомнила, что когда-то Аргентину в моём доме называли страной сериалов.

В детстве я любила аргентинские сериалы, и когда я решила уехать в Аргентину, все мои родственники сразу решили, что я не могу отличить мыльную оперу от реальной жизни.

Сложно быть единственным ребёнком в семье интеллектуальных гигантов и любить аргентинские сериалы. Мне пришлось дожить до четвёртого десятка и закончить навязанный семейной традицией факультет, прежде чем любое мое увлечение и пристрастие перестало быть осуждаемым троюродными дедушками и двоюродными тётушками. Родители перевоспитывали меня редко и ужасались преимущественно про себя, но в нашей семье было принято уважать старших, а старшие считали своим долгом в каждом слове наставлять меня на путь истинный. Перечить им строго-настрого запрещалось, каждое слово их засчитывалось как истина, и чем дальше было родство, тем сильнее было постоянное осуждение.

Постепенно я привыкла с этим жить и научилась фильтровать мнение тех, кто был важен, от мнения тех, кто высказывал его из желания подчинить своей воле; ответ на вопрос, как заиметь право выбора, нашёлся неожиданно просто. И когда сразу после окончания университета я отдала диплом маме и стала собираться в Аргентину, все почтенные доценты и доктора наук убедились, что я «насмотрелась своей пошлятины и жду, что меня там ждут с распростёртыми объятьями доны педры».

Я давно перестала спорить – уважение к старшим оказалось гораздо легче поддерживать на максимальном от этих старших расстоянии, и с каждым годом самостоятельности мне всё меньше нравилось оправдываться перед кем-то за свои выборы и вкусы. Тем более, что чем больше лет проходило, тем больше мне нравилось то, что делала я, и всё дальше казалось то, что навязывали почтенные академики.

И только в гостинице по прозвищу «Ночной ларёк» я вспомнила, что сериалы в моей жизни действительно существовали.

Достаточно было того, что входная дверь, огороженная гремучей решёткой, точь-в-точь напоминала входную дверь особняка, в которую постоянно входила и выходила главная героиня моего детства. Я так зависла над нею, что начальница со звериным именем Леона смерила меня зверским взглядом.

- Решётка стоит здесь с момента постройки дома, - сообщила она сурово. – В начале двадцатого века. Для Аргентины это очень редко – когда дома такие старые. Вот тут, например, - она махнула рукой на богато убранное помещение винного бара, - раньше была конюшня.

Стуча по полированному старинному паркету острыми каблуками, она прошла дальше в сумрачную глубь. В «Ночном ларьке» всегда царил сумрак – даже в самый солнечный день его искусственно поддерживали бархатными гардинами и освещением, чтобы всем казалось, что дело к вечеру, и самое время выпить вина.

– В этой пристройке была комната прислуги с прачечной и отдельным входом, - продолжала Леона, поджимая губы. - Сейчас мы тут храним еду и запасные швабры. Очень важно, чтобы персонал поддерживал здесь порядок.

Я не могла поверить. Комната служанок! Да я же всё детство смотрела на них и уже уверилась, что их не существует!

- Хозяину отеля принадлежит также два ресторана на площади и квартирный комплекс рядом с авенидой, - словно нехотя продолжала вводить меня в курс дела Леона. Она всегда имела рассерженный вид и поджатые губы, которые делали её как две капли воды похожей на сериальную злодейку, которая портила жизнь молоденьким героиням. И одета была также – всегда с иголочки, в дорогие приталенные костюмы, чуть-чуть несовременные, чтобы мне совсем показалось, что я в девяностых. – Иногда он ночует у нас в отеле, когда возвращается с ипподрома. Очень важно знать, какое вино подавать ему в таких случаях; упаси тебя Боже перепутать с каким-нибудь торронтесом его любимый рислинг.

Я с умным видом кивнула, делая вид, что мне всё понятно. Понятно мне было только, что сериал удался: все их сюжеты в моём детстве были основаны на том, что бедная родственница или замарашка приходит работать в шикарный особняк, где обитают шикарные сеньоры, и все первые серии дивится, как там красиво, как удобно устроены нарядные интерьеры и как много всяких богатых вещиц.

Леона как раз принялась перечислять обязанности ресепшена, и я не переставала именно что дивиться.

Компьютерные программы я освоила быстро, и с языками у меня проблем не было; более-менее я готова была справиться с отчётностями и всяким учётом покупок и инвентаризацией винных бутылок, ящиков с шампанским и свободных штопоров.

Но вот когда я увидела в чек-листе такие загадочные вещи, как «шлифовка бокалов», «сборка капучинатора», «приготовление льда в морозильной машине», «сушка йогуртницы», «чистка машинки неспрессо» - я поняла, что жизнь среди интеллектуальных гигантов меня к «Ночному ларьку» не готовила.

«Неспрессо – это для эспрессо?» - решив не посрамить полтора высших образования, спросила я, и Леона махнула на меня рукой, как секретарша Верочка в «Служебном романе» на вопросы о блайзере для дома культуры.

Признаться, я никогда не была на кухне, которая была похожа на кабину космического корабля. В отеле на восемь комнат, видимо, необходимо было иметь сразу три кофеварки. Когда я задала вопрос, меня тут же возмущённо поправили, что одна из них – кофемашина.

Помимо кофейных девайсов, на кухне имелось два капучинатора (один – для пенки, другой – для подогрева), йогуртница, рисоварка, хитроумная штука для создания вакуума в открытых винных бутылках, тостер для хлеба, тостер для вафель, тостер для тостов, а также приспособление, чтобы рисовать на кофейной пенке смайлики.

- А это… Это, наверное, термостат, чтобы нагревать кофейные чашки до нужной температуры перед подачей, верно? – в очередной раз решила блеснуть смекалкой я.

- Это машина по производству льда, - бесстрастно ответила начальница. – Четыре режима – большие брусочки, маленькие, фигурные, и сердечки.

В эту же минуту ледяная машина чавкнула и со значительным видом сгрузила в поддон порцию льда в виде цветов и котиков. Шум был, как от обрушения небольшого ледника, а между чавканьем прибор издавал звуки размораживаемого холодильника.

Когда мне показали швабру с системой самоочищения и самоотжатия, похожую на станцию роботехники, я окончательно поняла, что работа в «ночном ларьке» - не для гуманитариев и требует развитой технической мысли, широты взглядов и открытости новому.

Начальница со звериным именем смотрела на меня со строгим выжиданием, как смотрели на сериальных героинь настоятельницы монастырей или грозные домоправительницы, а я усердно старалась не дать ей заметить мою рваную обувь. Моё сходство с бедной родственницей усугублялось тем, что разговор происходил в начале февраля, когда я уже успела сносить обувь, привезённую из Москвы, а на новую аргентинскую ещё не заработала. Рваные джинсы я маскировала вышивкой, дырявые подошвы туфель были почти не видны и прекрасно выполняли свою функцию в сухую погоду. Я решила повторить летний семестр и приходила в ларёк после вечерних пар в университете, провезя в двух автобусах и метро нагруженный анатомическими атласами и английскими учебниками рюкзак, и сразу же из ларька уходила давать уроки. Рядом с начальницей, обладательницей безупречного маникюра, безупречного макияжа, брендовой одежды и личного автомобиля было легко почувствовать себя замарашкой. Особенно учитывая, что она была на год младше меня.

Я часто думала, что не такой героиней сериала я хотела бы стать к своему тридцатипятилетию.

Но сюжет развивался, и вскоре я привыкла к постоянным новым задачам в наполненном техническими причудами «ночном ларьке», и привыкла отправляться после смены в большой стеклянный небоскрёб в офисный район Буэнос-Айреса проводить урок английского у сотрудников международного концерна. Они приходили на занятие сразу после телеконференции с корейцами и вид имели довольно взъерошенный, и это нас с ними роднило.

- Что-то у тебя сегодня какой-то безумный взгляд, тичер! – говорили они поначалу, когда я решала отыграться на них за какую-нибудь новую причуду на ночной работе и принималась метать в них распечатками упражнений повышенной сложности, чтобы размять мозги. - Ты что, познала этим утром новый дзен?

Я долго думала, на какой язык лучше перевести им словосочетание «ночной ларёк».

Осень не торопясь приближалась к любимому городу. Жаркие дни постепенно становились тёплыми, солнце из выжигающего превращалось в ласковое. Ветры приносили с океана первые запахи туманов. Дни укорачивались, и ночи становились всё длиннее.

И пока темнота заполняет пустеющие улицы просторной прохладой, на тёмной-тёмной улице любимого города до самого рассвета горит одно-единственное окно.

Это я в «Ночном ларьке» пишу книгу о хэппи-эндах в аргентинских сериалах.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ, В КОТОРОЙ БУЭНОС-АЙРЕС МАСТЕРСКИ СРЫВАЕТ МАСКИ

Тоски по родине у меня никогда не было. Была тоска по дому, была тоска по маме, была тоска по родной еде. (Я до сих пор думаю, что гастрономическая ностальгия – самая сильная из ностальгий).

Но родина – такая вещь, которая догонит тебя в любом случае, даже когда ты живёшь с аргентинцами, дружишь с аргентинцами, учишься с аргентинцами и работаешь в аргентинской гостинице по прозвищу «Ночной ларёк».

Когда я пришла на очередную смену, передававшее мне дежурство начальница с цветочным именем была очень обеспокоена.

- У нас в пятой комнате очень специфические люди, - сообщила она, покачивая головой. – Не знаю, почему конкретно, то они… странные. Прекрасно говорят по-английски, но не ответили ни на одного вопроса. Возмущались, что в комнате не было кофейных капсул, а они там точно были. Начали нервничать, когда я попросила у них паспорта. А когда достали их, оказалось, что они завёрнуты в два слоя полиэтилена, и дама носит их в лифчике.

Мы посчитали кассу, а потом она добавила:

- И главное, мужчина как-то очень странно смотрит. То ли исподлобья, то ли враждебно. И они всё время оглядываются друг на друга. Посмотри, может, тебе удастся их разговорить.

Начальница с цветочным именем принимала довольство гостей очень близко к сердцу и то и дело поднимала тревогу из-за каждого неулыбчивого чилийца, поэтому я не сильно обеспокоилась. «Ночной ларёк» был полон людей из группового бронирования вип-агентства, и только когда они все стали собираться в холле, я вспомнила о пятой комнате.

- Ты что, из России? – на чистейшей родной речи вопросила дама, едва шагнув из лифта.

Невысокая ухоженная блондинка с сумочкой из бутика и пронзительным строгим взглядом была похожа на гибрид школьного завуча и свекрови из фильмов ужасов. Глаза за оправой дизайнерских очков так в меня вцепились, что вариантов не осталось.

- Ну как же, я всегда насквозь вижу, - ответила она на моё удивлённое «а как вы поняли?». – Ну прекрасно, нам наконец-то повезло. Так, ты расскажи мне честно, без вот этих иностранных сантиментов. Если мы до машины пойдём всей группой, нас ведь не ограбят? Так, Майкл, а ты где? Майкл, иди вперёд, что ты вечно у меня за спиной маячишь?

Я не сразу поняла, что последние две фразы предназначались её мужу. По сравнению с её видной ухоженностью, он выглядел гораздо более обыденно. Невысокий рост, прикрытая тремя волосинками лысина, сгорбленные плечи и массивные очки в роговой оправе, сползающие с большого красного носа с прожилками. Если бы не умело подобранная, явно дорогая одежда, его легко можно было бы себе представить на скамейке рядом с подъездом, с газетой и семечками.

В рекордные сроки супруги Петровы с паспортами Новой Зеландии решили свести со мной близкое знакомство. Я сразу же стала Сашенькой, несмотря на то что русским уменьшительным никогда не представляюсь, и сразу же была забросана горстью крайне важных вопросов. В Аргентине очень сильное солнце, а фактор солнцезащитного крема у неё всего девяносто, как проводить профилактику рака кожи? У них в номере только две капсулы кофе, это же запас всего на час, как быть? А если они оставили в сейфе деньги и драгоценности, как удостовериться, что уборщицы не залезут в сейф? Она видела, что собаки делают свои дела прямо на тротуары – в гостинице по прозвищу «Ночной ларёк» предусмотрена очистная система для подошв?

Группа, с которой они приехали, давно уже нетерпеливо топталась у двери, но строгой блондинке было всё нипочём. Постоянно дёргая своего мужа, чтобы он ни на шаг от неё не отходил и ни на секунду не отвлекался, она продолжала и продолжала свой допрос, с каждым вопросом невероятно сгущая краски. Когда, проигнорировав гудки трансфера у двери, она сообщила, что её кожа плохо реагирует на кондиционер, и не залезут ли беспризорники из фавел к ним в номер, если они заснут с открытым окном, мне захотелось ей ответить, что несомненно – пусть окна их номера выходят на внутренний дворик, со всех сторон окружённый домами с сигнализациями, но стоит ей на пару сантиметров приоткрыть окно, как её тут же организованными группами начнут осаждать дикие беспризорники из фавел.

- Ну ладно, мы попробуем выйти всё же, - неохотно сообщила дама, когда вся группа уже разместилась в трансфере, и даже её молчаливый супруг робко напомнил, что их все ждут. Супруг её действительно не смотрел никому в глаза. Он смотрел себе под ноги, исподлобья поглядывал по сторонам – а когда случайно встречался с кем-нибудь взглядом, обязательно на пару секунд застывал, прежде чем отвести глаза, а потом сразу украдкой посматривал на реакцию дамы. У меня создалось впечатление, что в каждом прямом взгляде он умолял собеседника его спасти. – У нас по программе дегустация аргентинских вин. Майкл! Майкл, не мельтешись. Мы вообще-то не пьём, очень плохо к винам относимся. Но в пакетной экскурсии всё же безопаснее, не можем же мы ходить по городу пешком. Да, кстати, у нас в меню указана аргентинская говядина – а даёте ли вы напрокат какой-нибудь прибор, чтобы удостовериться, что мясо не заражено ящуром?

Когда я захлопнула за ними гремучую входную решётку ларька, я тоже была готова молить о пощаде в каждом взгляде.

Гостей не было непривычно долго – я уже успела помыть посуду и даже отполировать половину бокалов, прежде чем в дверь позвонили. Почтенная новозеландская группа вернулась довольной – принеся с собой едва заметный винный дух и порыв мягкого февральского ветра, они проплыли сквозь входную решётку, мирно покопошились в холле и разошлись по комнатам.

Однако моих новых друзей среди них не было. Из всех ключей на стойке осталась только комната номер пять.

Признаться, я было подумала, не напали ли на них в самом деле организованные группы из вижжи (именно так в Буэнос-Айресе на самом деле называют фавелы). Всем ведь известно, что чем больше боишься, тем больше вероятности столкнуться с чем-то плохим. Но прошло совсем немного времени, и с улицы до меня донеслись странные звуки. Я сначала даже не поняла, что мне в них кажется знакомым, и почему сразу же напала тоска – и только потом сообразила, что от звуков мне сразу показалось, что мне девять лет, мама уехала на дачу, а меня отвели в музыкалку, и сквозь слёзы мне надо по нотам выводить заунывное «не слышны в саду даже шорохи».

И кто-то действительно их выводил, пусть и не совсем по нотам. Летняя буэнос-айресская ночь полнилась нестройным дуэтом «Подмосковных вечеров».

И не успела я сообразить, правда ли это или моя психика играет со мной злую шутку, как входная решётка «Ночного ларька» содрогнулась от удара.

- Сашенька! Ку-Ку! – задорно кричала дама из Хабаровска, забыв о своей чопорности. – А это мы! Кто-кто в теремочке живёт?

Я открыла дверь, и постоялица неграциозно шагнула в холл, запнувшись о порог. Я увидела, что она босая, а туфли у неё завязаны ремешками и небрежно переброшены через руку вместе с сумочкой – которая была нараспашку открыта.

- Сашуля! Ну как ты тут? – облокотившись о косяк, она улыбалась во весь рот, как будто буквально несколько часов назад не цедила все фразы сквозь зубы. – Ой, а у нас был такой вечер, такой замечательный вечер! Аргентинцы все такие добрые, такие доброжелательные – я читала, но и подумать не могла, что это про них правда! А уж как мы поели вкусно – ну просто праздник! – по-девичьи хохотнув, она обернулась и оглушительно закричала в раскрытую дверь. – Мишаня! Ну где ты, старый алкоголик? Господи, ну вот вечно он теряется, этот мой дружок. Мишаняяя!

- А я тут! – послышался из темноты голос, и я увидела, что Мишаня спрятался с другой стороны от двери. В свете фонаря ярко блестели стёкла его очков и белые обнажённые улыбкой зубы. – Куколка! Смотри, как я умею!

Он вцепился в прутья решётки руками, прижался к ним лицом и начал эмоционально декламировать: «Сижу за решёткой в темнице сырой! Вскормлённый в неволе орёл молодой», при этом он раскачивался на ней, как на качелях, пока его дама заливисто хохотала и пыталась щёлкнуть его по носу до того, как он уедет на решётке обратно.

Они дурачились и смеялись, забыв о приличиях и этикете, как дети; ещё чуть-чуть, и мне бы пришлось напомнить им, что люди вокруг давно спят. Ничего не осталось ни от брезгливо поджатых губ, ни от строгого школьного завуча, ни от осторожного молящего о пощаде взгляда.

- А сейчас мы пойдём в кроватку! – игриво сообщила мне дама, когда Мишаню удалось снять с входной решётки, и она за руку повела его к лифту, пока он продолжал декламировать стихи, на сей раз что-то из Есенина. – Чтобы завтра быть к экскурсии свежими, как розы, да, Мишаня? Мы очень хотим увидеть ещё Буэнос-Айррреса! Нам так понравился этот душевный, этот добрррый город Буэнос-Айррррес!

Винный дух, который они принесли, ещё долго не мог рассеяться, и казалось, что холл «Ночного ларька» принадлежит маленькой винодельне.

Меня постоянно спрашивали, зачем я вернулась в хаос Буэнос-Айреса из Москвы, раз жизнь там была стабильной и сытой. Иногда, когда преграды громоздились перед самой простой задачей, и неустроенность делала жизнь совсем зыбкой, я почти не могла сформулировать ответа. Но в ту ночь мне не составило бы никакого труда ответить на очередное «зачем».

Погружая руки по локоть в мыльную воду для мытья посуды, я так радовалась, что судьба подарила мне ещё один шанс пожить в нашем добром душевном Буэнос-Айресе. В городе, который всех на свете сможет сделать чуть-чуть человечней.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ, В КОТОРОЙ ЛЕТО ЗАКАНЧИВАЕТСЯ, А МЫ ВПЕРВЫЕ ВСТРЕЧАЕМСЯ С ПРОФЕССОРОМ ДАМБЛДОРОМ

Я не была уверена, что мне стоит возвращаться.

Когда-то я прилетела в Аргентину, окрылённая иллюзией, что смогу исправить ошибки и построить жизнь заново. Когда тебе слегка за двадцать, это легче представить себе, чем сделать. Тем более, что ошибку осознать я уже успела, а как уйти от неё, ещё не поняла.

Абсолютно уверенной я была только в трёх вещах.

Во-первых, мне обязательно надо было менять профессию.

Во-вторых, в ошибке своей я погрязла так плотно, что мне предстояло пройти очень долгий путь, чтобы её исправить.

И в-третьих, я безусловно и безнадёжно была влюблена в Буэнос-Айрес.

Я влюбилась не сразу. Сначала почти случайно прилетела на каникулы, будучи студенткой. Потом улетела обратно – предстояло искать себя в профессии, уже нелюбимой, и заканчивать факультет, ненавистный с самого начала. Каникулы были прекрасны, но только когда я вернулась домой, я поняла, что жизнь разделилась на до и после. Буэнос-Айрес звал меня назад, снился по ночам, стал символом надежды – и сколько бы раз я с тех пор ни уезжала, все мои чаяния и действия были направлены на то, чтоб сюда вернуться.

Мне было мало приезжать сюда туристкой и уезжать обратно. Было мало просто интересоваться и любить издалека. Мне нужно было принадлежать, чувствовать себя своей. Нужно было найти своё место, своих людей – я по-юношески не сомневалась, что они ждут меня именно там. Приняв решение уехать, я ощутила необъяснимую уверенность, что если мне удастся почувствовать себя в любимом городе своей, то и способ исправить ошибки сразу каким-то образом найдётся.

Так и получилось. Почти только приехав, я обнаружила, что могу не только жить здесь, но и могу легко поступить на факультет, о котором тайно мечтала всю жизнь, но даже не думала, что он может быть мне доступным.

Ну, то есть как «легко». Пришлось пересдать заново половину школьных предметов, чтобы перезаверить аттестат. Пришлось вспомнить математику и заново выучить химию – в моей гуманитарной школе мы не ушли дальше аш-два-о. Болтология в виде философии и теории научного знания давались малой кровью после первого диплома, а стоящие предметы вроде биофизики с биологией пришлось сдавать по два раза. Я работала весь день, а по вечерам шла в библиотеку и на ночные лекции, после которых мы с другими работающими студентами забивали под завязку единственный из дальнего кампуса полуночный автобус.

И всё равно так было легче, чем семь лет на филфаке. Учиться было интересно впервые в жизни. Преподаватели не унижали, одногруппники не казались инопланетянами, на парах не создавалось впечатления, что ты рыба, выброшенная на лёд. Работы пусть плохонькие, но находились. Появились знакомые, потом друзья. Мой любимый город впускал меня, раскрывался, понемногу позволял почувствовать себя своей. С каждым днём, полным забот и тяжестей, всё ближе чудилось возвращение и молодости, и надежды.

Потом жизнь снова забрала у меня и то, и другое, и исполнение мечты закончилось в одночасье. Жизнь, от которой я уезжала, догнала меня и сбыла самый страшный страх. Буэнос-Айрес снова стал только сниться.

Поэтому я не была уверена, что мне стоит возвращаться. Не потому, что от безысходности свыклась с московской жизнью после того, как схлынул, как разрушительное цунами, мой кошмар наяву. Не потому, что все говорили мне, что лучше синица в руках, и разрушать жизнь в третий раз ради последней попытки не стоит. Не потому, что по опыту я знала, сколько сложностей предстоит.

Сомневалась потому, что не знала, смогу ли. Потому, что сил было уже заметно меньше, лет – больше, а жизнь распорядилась так, что в любимом городе всё на свете предстояло начинать с нуля.

Возвращение в университет казалось мне задачей самой эмоционально сложной.

С одной стороны, это была чуть ли не главная причина вернуться – во всяком случае, объяснить её было гораздо легче и конкретней, чем «мне просто очень надо». С другой – течение времени на факультете было заметно сильнее. Это и в первый раз казалось безумием – взять и переучиваться на медика после десятилетий прозябания в гуманитариях. Стучаться в эти ворота ещё раз после того, как мне так убедительно указали на моё место, казалось сиквелом к фильму «Безумие – 2».

Первый день семестра совпал с первым по-настоящему не-летним утром. Меня никогда не переставало поражать, как смена погоды в Буэнос-Айресе совпадала с календарной сменой сезонов. Осень начиналась двадцать первого марта, и двадцатого числа ночью подул сильный ветер, температура упала на пятнадцать градусов, и прохладный рассвет после грозы ничем не напоминал, что ещё вчера было жаркое лето.

Сестринская школа находилась в здании большой больницы, одной из клинических баз факультета, где мы проходили и теорию, и практику. Все мои бывшие однокурсники давно закончили учёбу и работали там медсёстрами. В самой школе за эти годы поменялась секретарша, библиотекарша, большая часть преподавателей, и меня никто не знал. Собираясь на учёбу, я чувствовала себя Беллой Свон из фильма «Сумерки», которая шла в новый класс под дождём и тревожно предвкушала знакомства, представления и все неудобные вопросы, на которые предстояло отвечать.

Перед парами нужно было занеси зачётку с печатью старшему куратору. Я его не знала – раньше в школе работали одни женщины – но его фамилию уже запомнила. Пока я приносила документы, заверяла приказ о восстановлении, я всё время слышала, как в секретарской переговаривались, шепча: «надо спросить, разрешит ли он», и «это только если он одобрит».

В заново побелённой аудитории стоял обычный негромкий гул. Мои новые незнакомые однокурсники с удовольствием общались после каникул, новые незнакомые преподавательницы сосредоточенно пытались завести зависший компьютер, а за всем этим наблюдал невысокий человек в очках, по взгляду которого сразу было видно, кто главный.

Конечно же, я наделала шума у дверей, по законам жанра зацепилась сумкой о косяк, чуть не растеряв все бумаги, и когда подняла глаза, этот главный очень внимательно смотрел на меня. У него были короткие, почти бритые волосы, аккуратно подстриженная бородка, в которой тут и там виднелись седые ниточки, и взгляд, похожий на рентгеновские лучи.

И если бы руки от удивления не онемели – я бы точно уронила бы всё, что держала.

Я помнила этот взгляд. Помнила это лицо. Он побрился почти налысо, отпустил бороду и был одет в преподавательскую униформу вместо той, в какой я его помнила. Но ошибки быть не могло. Это был он.

- О! Знакомое лицо, - кивнул главный, принимая у меня документы и оглядывая их и меня со странным удовлетворением. Прошло пять лет, он изменился – а уж я точно не была похожа на худенькую суетливую студентку из прошлого. – Вы вернулись, Александра? Вы думали, что улетаете навсегда.

Он вспомнил меня. Даже по имени. Стоило повернуть голову, когда я шумно ввалилась в дверь. Вспомнил в ту же секунду, хотя я бы вряд ли смогла его узнать, если бы мы случайно столкнулись где-то на улице.

Но не могло быть иначе, потому что медицинский факультет Буэнос-Айреса – это ведь был мой Хогвартс. А каждому Хогвартсу, конечно, нужен волшебник.

- Я вернулась попробовать ещё раз, - сначала мне показалось, что слабость, от которой чуть не подогнулись колени – от робости. Но пока я продолжала копаться в словах и бумажках, мой первый учитель смотрел на меня очень дружеским, очень пронизывающим взглядом – и я поняла, что это не только робость, но ещё и радость, такая ясная, какой я не чувствовала, наверное, ещё ни разу с самого возвращения. – Если ничего не получится, через год мне придётся уехать снова.

- Надеюсь, не придётся, если не захочется, - не замечая или делая вид, что не замечает моего ошеломления, главный вернул мне зачётку и протянул мне руку. – Я очень рад. Меня зовут профессор Альбус Дамблдор, и я куратор вашего курса. Добро пожаловать обратно!

И все вопросы, почему мне так нужно было вернуться, отпали сами собой.

ГЛАВА ПЯТАЯ, В КОТОРОЙ ЛЮБОВЬ ЖИВЁТ ТРИ ГОДА

Три года на удивление спортили предмет моей пылкой и нежной любви.

Во-первых, он чрезвычайно поскучнел, полюбил сводить разговоры к неконструктивному ворчанию на политиков и озанудел до уровня, который уже нельзя оправдать даже его по-прежнему восхитительным интеллектом.

Во-вторых, он превратился в одного из глупеющих на глазах подкаблучников, которые прерывают любой разговор, чтобы чмокнуть свою девочку в щечку или пробормотать ей вполне стандартный комплимент, и от идиотского вида и скачка в тембре голоса его не спасает ни интеллект, ни редкая начитанность, ни врожденная порядочность.

В-третьих, он стал носить обтягивающие штаны. Чудовищные, ярко-синие, облегающие штаны, как у балеруна. На меня как будто бидон холодной воды вылили, когда мы встретились. Зачем весь этот интеллект, если он не помогает понять, как ужасно выглядят на его фигуре эти штаны? Зачем ему новая всятакаястильная девушка, если она не укажет ему, что такие узкие штаны делают его похожим на стилягу и прощелыгу?

Если меня спросят, какая основная причина того, что когда-то родной человек стал чужим - я отвечу, что причина кроется в ярко-синих обтягивающих штанах.

На то, чтобы всё вспомнить, у меня была одна минута.

В разные годы мы проходили практику в одной и той же больнице, я сестрой, а он - врачом. Мы полюбили друг друга, а потом расстались, когда я улетела хоронить маму, а он остался здесь хоронить отца. Романтика между нами закончилась, а дружба нет, и наш диалог в вотсаппе содержал долгую хронику взаимной поддержки, личных новостей и мемов.

Я долго избегала встречи с ним. Его новая девушка была нашей общей подругой, и когда мы встретились, она была единственной, казалось, кто искренне радуется, что мы снова обедаем вместе в факультетской столовой, как будто ничего не изменилось.

А потом что-то кликнуло.

Мы вышли из здания факультета и пошли к метро; солнце золотило квадратный сквер перед университетом, и ветер был дружеским и приятным. Мы заговорили о медицине и отвлеклись наконец от всех изменений прошлых лет, от политики, комплиментов и некрасивых выпуклостей ярко-синей ткани неудачного покроя, когда зацепились за длинное интересное обсуждение чего-то в дерматологии. Таких интересных бесед, увы, часто вести не приходится. Мы спрашивали друг друга о деталях, и спорили, и вдавались в узкоспециальные рассуждения, и лазили за статистикой в гугл, и изображали друг другу вычурные произношения пациентов, и начали нагромождать сарказмом шутку на шутке, пулеметно, по очереди, как всегда было раньше, и взрывались хохотом так, что на нас оглядывался народ.

Поезд как раз подъезжал к платформе, и, бросив шутку на полуслове, мы побежали вниз по лестнице, чтобы успеть. Он выпустил руку своей девушки, на мгновение мы поровнялись и бежали рядом, вместе смеясь на бегу.

И эта минута, пока мы бежали и смеялись вдвоём, была пока лучшей минутой с самого начала моего нового аргентинского года.

ГЛАВА ШЕСТАЯ, О ЖУРАВЛЯХ В НЕБЕ, ГАСТРОНОМИЧЕСКОЙ НОСТАЛЬГИИ И ЧЕЛОВЕКЕ ПО ИМЕНИ БАКЛАЖАН

Начинать жизнь с чистого листа – дело довольно похвальное. Все лайфкоучи скажут, что свежий старт тонизирует, и не нужно бояться выходить из зоны комфорта.

Я начинала с чистого листа уже в третий раз и готова была утверждать, что это не только тонизирует, но и страшно утомляет. Особенно когда зона комфорта отдаляется всё дальше, а лист, на котором ты только-только написала строчки по душе, периодически сбрасывается до нулевого уровня, как в компьютерной игре.

Лайфкоучам наперекор, я бы с удовольствием бы пожила с уже хоть как-то исписанным листом и начала бы пресыщаться зоной комфорта, мифической, как оазис.

Вместо этого я выбрала новые битвы с миграционными службами, полные тараканов коммуналки, сидение за партой вместе со вчерашними школьниками и бессонные ночи в гостинице по прозвищу «Ночной ларёк».

Худо-бедно всё складывалось, и я была благодарна. И всё же это была большая разница: стабильная жизнь в родном городе и полная зыбкости, сложностей и переменных беготня студентки-эмигрантки.

Весь этот месяц в Буэнос-Айресе самым частым вопросом, на который я отвечала, был вопрос «зачем?»

Часто его задавали, проецируя на мой случай истории своих знакомых иностранцев, либо чтобы продемонстрировать напускную толерантность. Случалось, что с расспросами набрасывались в первую очередь те, кто в принципе мало что понимал.

- Ты приехала учиться, потому что здесь, бесплатно, да? А, тогда потому, что любишь сериалы с Наталией Орейро, она же у вас очень популярна там. А когда доучишься, уедешь в свою страну? Аргентина – страна очень щедрая, видишь. А ты учишься на медсестру, потому что у вас там нет медсестёр, правильно?

Конечно, всегда хотелось ответить мне – во всей огромной России, самой большой стране мира, «у нас там» вообще отсутствует профессия медсестры.

Но вопрос «зачем» задавался далеко не всегда из праздного любопытства. Он звучал не только в светских беседах и странных диалогах, но и у меня в голове – и каждый раз я отвечала на него по-разному.

Иногда светило солнце, телефон был полон шутками друзей, город был улыбчивым и тёплым, перегруз не ощущался, и всё было легко. Тогда вопроса «зачем» почти не существовало.

Но время шло, новизна тускнела, запас сил подтачивался рутиной, наступала осень. И когда отдыхать совсем не получалось, и группы в вотсаппе молчали, и жизнь превращалась только в бесплотные попытки и беготню – я осматривалась вокруг, и мне казалось, что всё упущено.

Пока я убегала с ночной смены на утренние уроки, в университет и снова в «ночной ларёк», мои подруги в Москве обновляли гардероб в моих любимых магазинах и собирались тусить на выходные в Питер. Пока я вспоминала в метро химические формулы и побочные эффекты медикаментов, в моей танцевальной школе в Москве проводили новые концерты, и наша группа по-прежнему ходила по субботам в караоке, которое я любила.

Пока чужие люди подозрительно прислушивались к моему акценту и спрашивали, планирую ли я вернуться после диплома «в свою страну», бывшие ученики в соцсетях по-детски жаловались мне на новую классную, которая никогда не улыбается и заставляет учить патриотические стихи; а где-то там, у метро, был дом, который был когда-то моим, а сейчас в нём вили гнездо другие.

Я оглядывалась назад не потому, что раскаивалась. Просто я уже прошла один раз этот путь, а двадцатилетнего задора во мне уже не было, и тяжело было работать в две смены, учиться в третью, а в перерывах хоть как-то жить. Выходных в расписании пока выделить не получалось, я не успевала даже разложить в комнате вещи, чтобы как-то её обжить, и ботинки от беготни уже сносились, а купить новые пока было нельзя.

И я каждый раз по-новому отвечала себе на вопрос «зачем». Но меня слышал только один человек.

Совсем, казалось бы, недавно мы с моим другом по прозвищу Баклажан сидели за неубранным столом, полным недоеденных салатов, и обсуждали планы на будущее, пока Москва встречала первое утро Нового года неторопливым хмельным рассветом.

Это была моя идея: всем вместе отпраздновать Новый год у меня. Я уезжала ещё до конца январских праздников, и новогоднее застолье совпадало с прощальной вечеринкой, прощанием с квартирой, прощанием с Москвой. Баклажан просто примазался – он вряд ли устроил бы хоть какой-то финальный сбор сам, а большая часть друзей у нас совпадала. Сам он улетал в феврале.

Ёлка в углу умиротворяюще мигала разноцветными огоньками. Пол был покрыт обёрточной бумагой, бутылками из-под шампанского и прочей пост-праздничной мишурой. Застолье выдалось весёлым, шумным, мы успешно справились с привычно промышленным количеством угощений, сыграли в десяток игр, напугали оглушительным смехом соседскую собаку, обменялись подарками; устали, выпили литры чая, обсудили сплетни, шутки и политику. А потом все постепенно начали уходить, ночь заканчивалась, и перед рассветом мы с Баклажаном остались вдвоём.

Нам было, что предвкушать, но ни он, ни я начинать этот год особенно не торопились. Мы устроились с разных сторон стола так, чтобы можно было в любой момент дотянуться до чего-нибудь, что надо было обязательно доесть. Поддавшись ленивому ритму ёлочных огоньков, мы сидели в сумерках и смотрели на отражение комнаты в тёмно-синем окне.

- Даже когда твои заветные желания реально исполняются, тебе всё равно приходится биться в кровь и приносить жертвы, - задумчиво произнёс Баклажан, дожёвывая бутерброд с красной рыбой. – С достижением целей борьба не заканчивается, а только начинается. Об этом тебя не предупреждают все эти лозунги про «ляг и лежи в направлении мечты».

В печальном согласии я развернула примерно десятую шоколадную конфету. Ребята принесли столько всего, что мы с Баклажаном на остатках могли бы продержаться в осаде примерно месяц. Ну, или пару часов. Оба мы скоро уезжали и знали, что гастрономическая ностальгия – самая сильная, и прощались с родными лакомствами, как могли.

- Вот и ищи тонкую грань между «все стоящие вещи в жизни должны получаться сами по себе» и «не можешь грызть – не мучай кактус».

- Поэтому лучше не думать слишком много, а брать и делать.

- Пока что-то делается, по крайней мере. А то потом раз – и перестанет.

- Да. Мы знаем, как это бывает.

Баклажан подвинул к себе торт и деловито отрезал нам два больших куска. Я разложила в тарелки остатки «оливье» из большой салатницы.

С улицы донеслись песни Верки Сердючки, смех и пронзительные голоса гуляющих. Ночь светлела очень неспешно. С наших углов дивана нам были видны салюты и вспышки петард, а после них со всех сторон лаяли собаки.

- Говорят, требуется лет пять-семь, чтобы на новом месте выйти на прежний уровень устроенности и дохода, - глубокомысленно произнёс Баклажан, грустно смотря на заставленный посудой стол.

- Может, в ваших Лондонах и пять-семь. В Буэнос-Айресе, чтобы выйти на уровень зарплаты московской школьной училки, надо стать замначальником корпорации или что-нибудь в этом роде.

- Ну, ты хоть в этом городе уже с кем-то знакома. Я из жителей Лондона по имени знаю только королеву Елизавету.

- Знакомства – дело наживное. Когда я прилетела в Буэнос-Айрес в первый раз, я во всей Латинской Америке знала только Наталию Орейро.

Баклажан вздохнул и внимательно принялся за торт.

- Это знакомство будет покруче, чем с английской королевой.

Все мы любим Баклажана за то, что он называет вещи своими именами.

- Уехать сейчас будет означать на долгое-долгое время лишить себя покоя, - очередной фейерверк придал его словам багровый зловещий оттенок. – Не знаю, смогу ли я к этому как следует подготовиться.

Я закуталась в розовый плед. Он был моим любимым, маминым подарком. Большой и пушистый, он не помещался ни в один чемодан.

- Мне становится легче, когда я думаю, что покоя у меня в целом было немного.

- А теперь не будет совсем.

- Да.

Перспективы своих отъездов мы с Баклажаном обсуждали уже долго. Мы познакомились в танцевальной школе – я танцевала в группе, а он приходил к нам фотографом. Я проводила в школе много времени, пока жила в Москве. После возвращения на нелюбимую работу, после маминой смерти мне было приятно найти там компанию, отвлечение и отдушину. У Баклажана все были живы, но легче от этого не становилось – и мать, и отец присутствовали в его жизни властно и недобро, в основном для того, чтобы требовать повиновения и постоянно напоминать, что он их полное разочарование. Нелюбимая работа его тоже была связана с семейным делом, так что мы с ним быстро нашли общий язык и уже почти три года обсуждали, как нам исправить собственные ошибки.

Мы заранее знали, что в этом году всё изменится. Были готовы отчасти даже к тому, что всё пошло не по плану. Я собиралась возвращаться в Аргентину заканчивать университет, но не предусмотрела мировой финансовый кризис и другие неприятные события, из-за которых я снова могла рассчитывать только на собственные усилия. А Баклажан вовсю готовил путешествие для амбициозного фото-проекта своей мечты – копил деньги, прорабатывал маршруты, связывался со спонсорами. Даже договорился с отцом, что на год оставит пост в семейной фирме, в которой начал руководить отделом сразу после диплома. Работать в ней он не хотел никогда, но желанная профессия доход приносить начала лишь недавно, и он возлагал на путешествие большие надежды.

И был слегка обескуражен, когда посольство Великобритании одобрило ему Визу таланта, на которую он подался за компанию с другом, считая, что у него вообще нет шансов на успех.

Оба мы были в шаге от исполнения своих желаний, и благодарность от возможности попробовать упрямо сожительствовала со страхом, что ничего не получится.

Баклажан впервые мог превратить любимое хобби в дело всей жизни. Фотографировал он и правда хорошо – занимал первые места на конкурсах, фрилансил в топовых журналах, и хоть он всячески прибеднялся, но одобрение британцев не стало сюрпризом ни для кого, кроме него.

В ответ нужно было отказаться от проекта, которым он жил последние пару лет, повесить на гвоздь костюм вечно недовольной жертвы обстоятельств и проверить, действительно ли он способен фотографировать и креативить без вдохновения, в любом настроении, каждый рабочий день своей жизни.

Я готовилась во второй раз войти в реку своей аргентинской мечты, отряхнуть прах филфака со своих ног, а ещё вернуться в любимый город, где всегда чувствовала себя на своём месте.

В ответ я уже потеряла единственного человека, кто любил меня без всяких «но», а сейчас предстояло отказаться ещё и от всех небольших достижений прошлого, от подобия собственного гнезда, от чувства принадлежности к месту и к людям, от возможности баловать себя и относиться к себе бережно – и от поездки мечты тоже, пусть и совсем не такой, как у Баклажана.

Даже странно было, что Баклажан мечтал всегда о самых дальних краях и местах как можно более экзотических, но никогда не мечтал об Англии.

А я мечтала об Англии с самого детства, даже дольше, чем об Аргентине – и своим решением снова штурмовать Буэнос-Айрес лишала себя ещё на многие годы возможности в эту самую Англию долететь.

Мы оба радовались, благодарили и очень поздравляли друг друга. И только накануне сейчас поделились почти одинаковыми сомнениями.

«Птичье молоко» обволакивало рот бархатистой сладостью, после которого изысканной симфонией вкуса казались бутерброды с сырокопчёной колбасой.

- В конце концов, вернуться можно всегда, - вернувшись с кухни с миской селёдки под шубой, Баклажан в очередной раз сделал вид, что предусмотрел всё на свете. – Мы взрослые люди, мы не приняли бы решений, не продумав пути отступления.

Мы с Баклажаном посмотрели друг на друга и оба одновременно закатили глаза. Мы оба прекрасно знали, что думаем о «путях отступления». Что он, что я только в кошмарном сне или из-за крайней нужны рассматривали возможность вернуться в учительскую средней школы и в офис в стеклянной башне «Москва-сити».

Окно в прорезе незанавешенных занавесок из тёмно-синего становилось просто синим. Новый год начался уже много часов назад, а мы не были готовы расстаться с иллюзиями ушедшего.

- Ладно, если ничего не получится – буду искать, где мой дом, - сказал Баклажан в мигающие гирляндами сумерки. Жильё было его самой большой, хоть и совсем не оригинальной мечтой. В домах обоих родителей ему были не рады, квартира его детства давно была продана, а все заработки он тратил на второе образование и фонд кругосветного проекта. Последние лет семь жил в съёмной комнате где-то у МКАДА вместе с тремя такими же, как он. – Раз не получится – пойду в рабство и ипотеку. Хоть под какой процент, - он облизал с пальцев шоколад с глазированного сырка. – Но сначала всё равно попробую.

Я уже уезжала однажды, а у Баклажана это было впервые. Несмотря на то, что финансово устроен был лучше, ему иногда было страшнее, чем мне. Но его желание сформулировать утешительный приз на случай, если опять вернуться, мне понравилось.

- А я поеду в Йоркшир, - произнесла я и вздрогнула, потому что впервые призналась вслух в желании, которое всегда задвигала. – К башне с часами, где циферблат сделан из витражного стекла разрушенного аббатства 14 века. Мы с мамой мечтали туда поехать с тех самых пор, как прочитали в учебнике английского в моём первом классе. Мы бы поехали туда этим летом, если бы она не умерла.

Я сжала кулак, и между пальцами попал мех плюшевых ежей, которые всегда сидели на моей кровати. Ёлка мигала огоньками в темноте, и гирлянда отражалась в стекле книжных полок. На полках стояла моя коллекция фигурок, и мои детские книги, и альбомы, которые я собирала подростком. Я ощутила в тот момент с острой ясностью, что у меня ещё очень долго не будет дома. Не будет уюта, не будет комфорта, не будет возможности отдохнуть. Чувству даже зыбкого покоя предстояло быть первой и самой весомой жертвой на алтарь аргентинской мечты.

- Есть легенда, что если посмотреть на эти часы в солнечный полдень – оставшееся время твоей жизни будет очень счастливым, - добавила я, как будто мне нужно было оправдать своё глупое желание, мелочное и необъяснимое по сравнению с тем, что предстояло. – Солнце расцвечивает мозаику витражей и делает часы волшебными.

День светлел, и мы долго молчали, мирно думая каждый о своём. Приятно было говорить с тем, что на сомнения и страхи не говорил тебе – «ну и оставайся тогда, ведь всё у тебя хорошо. Зачем?». Я не знаю, чего боялась больше: что вопросы «зачем» никогда не закончатся, или того, что когда-нибудь я не смогу подобрать правильного ответа и сама решу, что, действительно, незачем.

Баклажан собрал в одну стопочку все пустые салатницы и тарелки, со вздохом встал с нагретого места и разлил по бокалам остатки шампанского. Оно давно выдохлось, и пузырьки уже не бежали вверх тонкими резвыми дорожками. Мне пришло в голову, что я тоже уже как это шампанское – растеряла и резвость, и свежесть. Но Баклажан всё разлил до капли, и значит, я тоже ещё, может быть, сгожусь на свои мечты.

Он подал мне руку и вложил в другую полный бокал. В больше не до конца моей квартире был узкий пустой балкон с грубыми советскими перилами. Мы вышли на него, и зимний рассвет с готовностью обнял нас холодом, леденя и захватывая дух.

Небо, подсвеченное городом, казалось прозрачным и замершим, словно в ожидании чего-то хорошего. С балкона можно было рукой дотянуться до обледенелых голых тополей, окружавших типичный московский двор с газонами, бордюрами и недавно отремонтированной детской площадкой. В середине её стояла большая новогодняя ёлка, и хоть основные толпы гуляющих уже разошлись, вокруг неё тут и там попадались весёлые шумные группы.

Баклажан сжался под холодным ветром, и в полумраке ярко виднелись его улыбка, потемневшие усталые глаза и костяшки пальцев, когда он поднимал свой бокал.

- Угадай, какой я произнесу тост, - сказал он, как будто были какие-то варианты.

- Чтобы нам через год не пришлось оказаться здесь же, потому что мы вернулись?

- Нет, не совсем.

- Чтобы мы через год встретились где-то между Аргентиной и Англией, пресытившиеся собственным успехом?

- Было бы хорошо, но тоже нет.

- Просто за исполнение всех желаний с минимумом борьбы?

- Если бы это было «просто», - он ухмыльнулся, перетаптываясь в тапочках от мороза. Цвет утреннего неба отражался от тусклого снега, снулого после недавней оттепели, и казалось, что всё на свете окрашено светло-синим мерцающим фильтром. – Нет. Но мне пришло в голову, что мы никому на свете больше не нужны, кроме своей мечты. Как бы хотелось, чтобы эта мечта на сей раз не подвела нас.

Замёрзшие руки были неуклюжими, и мы неловко столкнули два бокала без всякого звона. По небу разливался ярко-розовый фейерверк.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ, В КОТОРОЙ ВСЁ ТЕПЕРЬ РЕШЕНО БЕЗВОЗВРАТНО

Каждый чилийский мужчина уверен, что он неотразим.

А когда они видят такую девушку, как я, явную европейку с белой кожей, их уверенность возрастает.

А уж когда они слышат, что когда-то давно я жила в Чили, это окончательно их уверяет в том, что у меня нет ни единого шанса устоять перед их чарами.

Поэтому они стоят рядом со стойкой ресепшена в гостинице по прозвищу «Ночной ларёк» и долго-долго рассказывают о своей жизни, уверенные, что помогают мне спастись от скуки. Например, делятся деталями взаимоотношений со своими девушками. Все девушки у чилийцев, как на подбор, круглые дуры. Возвышенным чилийским натурам просто не везёт на женщин. Подумаешь, на вечеринке он напился и переспал с двумя её подругами подряд. А она, неблагодарная, его не прощает. Более того, она его видеть не хочет, да еще и с подругами поссорилась. Ну совершенная идиотка.

Они могут рассказать о своих поездках по миру. Барселона – отстой, в отеле не поменяли полотенце. Да, а вот ещё он был в Санкт-Петербурге, так там в отеле не было чилийского канала. Где такое видано вообще?!

Но больше всего, конечно, они любят рассказывать о Чили. Что мировой экономике без сдерживающих мер, которые придумал чилиец, давно пришел бы мучительный конец. Что вторая мировая война без помощи чилийской авиабазы длилась бы до сих пор. Что это чилийцы на самом деле написали Библию, и они же перевели её на все языки мира. И если бы им чуть больше повезло с соседями - потому что они окружены врагами, кругом одни перуанцы или эти ужасные, не к ночи будут помянуты, аргентинцы! - чилийцы уже давно установили бы над миром своё господство, и наступила бы всеобщая чилийская гармония.

- Ох, прости, я не подумал. Тебе же, наверное, грустно слышать, что Чили сыграло важную роль в войне с Гитлером. Гитлер же был русский, правильно? Он же ваш? И вы говорите еще так, картавя и каркая?

После этого представители чилийской золотой молодежи крайне обижаются на мой холодный тон, когда я всячески показываю им, что своей компанией им меня осчастливить не удаётся.

- Вы, русские, такие холодные! Ты приезжай снова в Чили. Что тебе в этой Аргентине прозябать. Аргентинцы - они ужасные. Кроме себя, никого вокруг не видят. Будут тебе рассказывать еще, что чилийцы ограниченные и напыщенные. А хочешь, пойдем со мной в комнату? Я покажу тебе настоящего чилийского мужчину, который не сравнится ни с кем на свете! Аргентинцам даже не снилось то, что умею я...

Когда же, уязвленный моим холодным отказом, он одаряет меня снисходительной ухмылкой и уходит наверх, на ресепшн «Ночного ларька» поступают звонки по поводу доставки девушки высшей категории постояльцу такому-то.

Я вспоминаю Сантьяго, залитый солнцем университетский кампус, стеснительного молодого препода, который краснел, когда его спрашивали о невесте, и который пригласил всю группу в бар после сдачи зачета. "С каждым годом мои студенты все младше и младше меня", сокрушался он, цитируя в оригинале английских и французских классиков. Вспоминаю сына чилийского антарктического исследователя, который помогал мне тащить тяжелый обогреватель. Вспоминаю пожилых супругов, которые пожимали друг другу руки при встрече, как молодые влюбленные. Старого лектора, который уступал студенткам стул и сетовал, что ему все сложнее запоминать имена, "потому что Альцгеймер одну за одной забирает у меня клетки мозга".

Чилиец отпускает проститутку под утро. Она торопливо спускается по лестнице ночного ларька, воровато оглядываясь в поисках выхода. Она совсем не молода и даже не очень красива; у нее тёмное, тяжелое лицо.

После душа чилиец снова приходит ко мне и пытается очаровать заново. Я смотрю в монитор и делаю вид, что крайне занята.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ, В КОТОРОЙ АЛЕ ПОЧТИ ПРЕВРАЩАЕТСЯ В СТЕГОЗАВРА, А БУЭНОС-АЙРЕС ПО-ПРЕЖНЕМУ ПРЕКРАСЕН

За три года, что меня не было в Аргентине, были дни, когда мне удавалось почти полностью сосредоточиться на жизни московской.

Были дни, когда я не грустила по университету, который так мне нравился, и по профессии, которую не смогла получить. Были дни, когда я не думала на языке, который не был мне родным, и не смеялась шуткам, которые не переводились на русский. Были дни, когда я не вспоминала друзей, которые делали мою жизнь красочной, и ни разу не думала о человеке, разлука с которым ощущалась как потеря, невосполнимая навсегда.

Но не было ни дня, когда бы я не скучала по Буэнос-Айресу.

Я не помнила и никогда не могла сформулировать, когда я впервые полюбила Буэнос-Айрес. Иногда мне казалось, что любовь пришла ко мне в разлуке – именно после первых каникул, проведённых в Аргентине, я поняла, что ради возвращения в этот город готова на всё на свете. Была ли это свобода, которую я впервые узнала в этой стороне земли, или простое стечение обстоятельств, или та удивительная энергия, из-за которой этот город ощущают своим и необходимым люди даже из самых благополучных и комфортных регионов мира. То, что моё иррациональное желание вернуться сюда навсегда далеко не оригинально, я узнала уже потом, когда исполнила его. А когда-то казалось, что эта была история, которая касается только Буэнос-Айреса и меня. Наша история любви.

И как все мои истории любви, простой она не была. Я влюбилась по уши и сразу, а ответ был сдержанным и не всегда.

Буэнос-Айрес проверял меня на прочность с самого начала.

Мне приходилось ходить по его улицам в слезах, не зная, что делать дальше. Своё решение обязательно жить в нём мой любимый город заставил меня пересмотреть под всеми возможными углами, просил бороться за него снова и снова, подбрасывал препятствия на каждом шаге пути.

Я никогда не разрешала себе сомневаться.

Не знаю, что за странное волшебство заставляло меня верить, что я нашла своё место. Какая необъяснимая энергия придавала сил бороться, когда я выходила на улицу. Почему в самый сложный день мне удавалось найти утешение просто в том, что я живу в этом городе, бьюсь в одном ритме с ним, просто смешиваюсь с толпой и, как и все его жители, спешу по своим делам.

Чувство, что мой город снова со мной, поддерживает меня, как друг, урезонивает, как наставник, а главное, снова открывает свои объятия, чтобы мы могли быть вместе, само по себе ощущалось как желание, которое осуществилось.

Даже если возвращение моё в основном состояло как раз из того, что я спешила по делам.

К своему удивлению и облегчению, после возвращения я очень быстро нашла работы. Это значило, что мой план кое-как устроиться пока выполняется, но из-за этого, приехав, я совсем не успела посетить заново все свои любимые места – парк с видом на залив, маленькую площадь под рядами балконов, переулок с апельсиновыми деревьями, дворик с испанским фонтаном.

Зато у меня появились и новые любимые места, и одно из них было офисной башней, в которую я приходила по утрам преподавать английский.

Башню эту построили, пока меня не было, и в неё быстро переехали все компании, считающие себя более-менее прогрессивными.

У этого здания есть только одна цель: чтобы посетитель сразу у дверей почувствовал себя в Нью-Йорке.

Если в «Ночном ларьке» мне кажется, что я живу в сериале, то уже только подходя к этой башне я каждый раз чувствую, что попала в декорации голливудского фильма. Здесь двадцать пять этажей, везде окна до пола, всё красиво, удобно, по-современному. Ощущение невероятного комфорта окружает со всех сторон. На этажах удобная планировка, приятный дизайн, удобная мебель, бесплатные напитки, тысячи розеток, всякие рабочие системы, кабинки для переговоров по скайпу, лучший вай-фай в городе и туалеты, не посрамившие бы пятизвездочный отель. Нигде из моих предыдущих мест работы я не видела лучших условий и интерьеров.

Не то чтобы я была так падка на пафос. Но возвращение в жизнь мечты после крупного провала, пусть даже и в любимый город, дело довольно хлопотное, и я очень быстро почувствовала, что запас моих сил уже на исходе – хотя путь только начался. Любая возможность перевести дух ощущалась подарком – а эта офисная башня именно что позволяла мне перевести дух. Я приходила сюда к восьми утра и вела два урока – а после мне выдавалась пара свободных часов до того, чтобы ехать в университет. Уроки были в офисе языковой школы, где я работала – а передышку мне можно было устраивать в общем коворкинге на двадцать пятом этаже.

Этот двадцать пятый этаж и был моим новым любимым местом.

Дело было даже не в том, что здесь были ужасно удобные столы, супер-мягкие кресла и даже гамаки, из которых миллениалы с макбуками могли ворочать свои миллениалские сделки, не отрываясь от свежих смузи. Не в том, что смузи тут можно было взять из холодильника просто так, и они были свежими, вкусными и состояли из ингредиентов типа гуавы и чии, а после них можно было налить себе вкуснейшего бесплатного кофе и взять булочки с корицей – а в до-пандемийные времена это было одно из немногих мест, где можно было достать булочки с корицей. Не в том, что тут все друг другу улыбались, все сосуществовали воспитанно и мирно, а по пятницам устраивали всеобщий просмотр сериала «Офис» на проекторе.

Но вид, который открывался с двадцать пятого этажа на Буэнос-Айрес, был лучше даже смузи, мягких кресел и сериала «Офис». Весь мой любимый город расстилался, как на ладони. Изломанный горизонт его центра с цветными крышами и рекламными растяжками, и прямые, как вены, длинные улицы, зелёные площади, памятники и башни, а за ними – залитый солнцем серебряный залив. В прозрачную погоду вдалеке даже немножко проглядывал Уругвай, и если было где-нибудь идеальное место, чтобы предаваться мечтам о новой жизни в городе мечты, это было несомненно оно.

Мне, правда, предаваться мечтам обычно некогда, поэтому сегодня я поспешила к свободному месту в коворкинге, чтобы доделать домашнее задание для профессора Дамблдора. Мне очень нравится жанр коворкинга, тем более такого роскошного. Приятно, что можно устроиться в любом углу, открыть компьютер - и впечатление возникает, что сейчас ты сразу начнешь ворочать многомиллионные сделки, пока вокруг снуют подтянутые маркетологи и бренд-менеджеры, литрами льётся казённый кофе и звучат примерно все языки мира.

Я очень стараюсь делать вид, что я акклиматизировалась и вовсе не чувствую себя замарашкой из сериала, которая попала в особняк богачей. Быстро научилась стирать с лица любой восторг и воспринимаю эту пятизвёздочную роскошность, как будто в ней нет ничего потрясающего. Сегодня я задержалась у панорамного окна Буэнос-Айреса всего на каких-то полчаса, а потом деловито прошла к свободному столу, дружелюбно поздоровавшись с местными хипстерами. Пристроила на стуле пальтишко (осень в Буэнос-Айресе принялась за дело основательно, и холод такой, что даже уши мёрзнут). Выложила перед собой учебники с тетрадями. Поставила на беззвучный режим телефон. Потянулась за магнитной карточкой, которая активирует удобные настольные лампы на каждом рабочем месте.

Я ужасно дорожила этой магнитной карточкой. Она даёт пропуск на все этажи офисной башни и открывает все двери – лифтов, лестниц, туалетов и холодильников. Такую дают не всем учителям, и мне дали только после испытательного срока, сказав, что я могу пользоваться ею в любое время. Я пришла в восторг. Не только потому, что карточка означала, что мне не нужно просить коллег открыть мне туалет, но и потому, что теперь я в любой момент могла прийти полюбоваться видом в свой любимый коворкинг. Я была тут своя! Я могла пользоваться лестницей, мне открывался турникет, и двери раздвигались по одному моему велению, ничуть не хуже, чем у миллениалов!

И тут лента от карточки со всей силы запуталась у меня в заколках. Чёлка, что я привезла из Москвы, давно отросла, и я закалывала её наверх заколками-невидимками. По принципу "чем больше невидимок, тем крепче будет держаться ". Что означало, что невидимки у меня по всей голове висели одна за одной и почти что образовали гребень стегозавра. И сейчас лента с карточкой застряла в них так, что крепче держаться действительно не могла. Я дёрнула, но она осталась на месте. Я дёрнула в другую сторону, потянула назад и вперёд – но она запуталась ещё крепче. Карточка висела у меня на голове и при особо резких движениях била меня в нос.

Я чувствовала себя, как олень, угодивший рогами в забор; как Винни-Пух, застрявший в норе у Кролика. При любой попытке освободиться лента лишь запутывалась сильнее, и в итоге карточка била меня уже не в нос, а в лоб, потому что на голове из ленты завязался нехилый бант. Миллениалы заметили мою безмолвную борьбу, отвлеклись от макбуков и слегка забеспокоились, поэтому основные мои усилия были направлены на как можно более непроницаемое выражение лица. Сколько бы я ни дёргала, лента не поддавалась. Если я трясла головой слишком сильно, карточка в пластмассовой обложке ощутимо давала мне по уху. Я уже почти что смирилась с мыслью, что никогда больше не смогу распутать эту ленту, и изюминкой моего имиджа навеки останется новый модный тренд «ярко-голубой бант на гребне стегозавра».

Любимый город расстилался за окнами солнечным ковром, и даже Лионель Месси на огромной рекламной растяжке у Обелиска, кажется, едва заметно, воспитанно посмеивался надо мной.

И в этот момент я со всей ясностью почувствовала, что действительно вернулась в Буэнос-Айрес. В мой любимый город, сложный, прекрасный, ни на что не похожий. Который может превосходить мои самые смелые ожидания, укреплять мои самые невероятные надежды, дарить самые желанные подарки. Но никогда не позволяет относиться к себе слишком серьёзно.

С ним я всегда знаю, чего я стою на самом деле.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. "КРАСНЫЙ БАНТ НА ГРЕБНЕ СТЕГОЗАВРА"

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ, В КОТОРОЙ АЛЕ НЮХАЕТ АПЕЛЬСИНЫ И СТРАНСТВУЕТ ПО СТРАННЫМ БЕРЕГАМ

Перед работой выдалась пара свободных часов, и после вечерних пар я пришла и заснула.

Мне приснился Йоркшир и башня с часами.

Не помню, когда башня с часами стала для меня символом мечты; я учила английский с детства, но всегда знала, что Англия для меня недоступна, как горизонт. Попасть туда всегда хотелось; с нею были связаны мои самые любимые книги, самые любимые песни, самые любимые сказки. А ещё я постоянно читала тесты и топики, сначала как ученица, потом как преподаватель, и увидеть воочию «Ландан из зе кэпитал оф Грейт Британ» с годами казалось всё желаннее, иногда просто чтобы убедиться, что он существует. Но сколько я ни пробовала, получить визу не удавалось, а ещё всегда находились цели, на которые деньги требовались более срочно. Переехать в Аргентину было целью и планом на будущее, а полететь в Англию была просто мечта. Особенно с тех пор, как не стало мамы, потому что оказаться там одной казалось таким же провалом, как не оказаться там вообще. Когда-нибудь бы обязательно хотелось – но между переездом в Аргентину и туристической неделькой в Англии выбора даже не стояло.

Но не во сне. Во сне я стояла у окна, отодвинув массивную бархатную занавеску. За окном была главная площадь маленького городка в дальнем северном графстве, о которой я столько читала в книгах и учебных текстах, и каждая клеточка моего тела была счастлива, что мы наконец-то здесь.

Площадь была выложена неровной брусчаткой, огорожена скамейками, которые поставили к платиновому юбилею королевы. На углу виделся паб, переделанный из постоялого двора 16 века, за черепичными крышами высились тёмные силуэты холмов, а прямо передо мною была башня с часами. Витражи в ней были сделаны из остатков окон разрушенного аббатства, а циферблат – из корпуса самолёта, который ни разу не был подбит во время второй мировой войны. Солнца на небе не было. Было ли утро или вечер, я понять не могла. В прохладных сумерках облачность казалась жемчужной.

Но витражи были освещены изнутри волшебным сиянием, часы отражали небо, и по легенде, это значило, что всё получилось.

- Всё же получилось, да? - зарываясь в мягкий ворс занавесок, я всё сжимала и разжимала ладонь, потому что во сне думала, что сплю, и радовалась, потому что была уверена, что нет. В комнате со мной кто-то был; я не знала, кто. Обернуться означало отвлечься от вида на площадь и башню, а мне хотелось всё смотреть на витражи и на циферблат. – Мы всё смогли.

- Это ты всё смогла, - ответили мне из глубины, и занавеска в моей руке дрогнула. Кто-то включил лампу, и в стекле отразилась комната; я с удивлением поняла, что мы не в гостинице, а дома. Стало ещё радостнее; ощущения дома у меня не было уже так долго, а здесь как будто всё было наполнено им. Оно было в отражении удобной лампы в большом окне, в привычной тени нагруженных книжных полок, в уютных сгустках, в которых темнота прятала углы комнаты, даже в мягкости шторы у меня в руке. И главное, в том, что кто-то был рядом. Не в прямом смысле; даже если бы я обернулась, не сразу бы увидела человека, который сидел за моей спиной. Но кто-то там был, и мы были вместе; в этом тоже был дом и исполнение желаний.

Я снова посмотрела на башню.

- Она ведь совсем не такая красивая, как кажется, - за спиной хмыкнули, и я тоже, потому что мне было приятно, что нам кажутся смешными одни и те же вещи. – Мне казалась, она будет вся сделана из витражей. И на фото она как будто выше, тебе не кажется? Такая вся прекрасная, высокая недосягаемая башня.

- Главное, что она у тебя перед глазами, - произнёс из сумерек мой собеседник, и голос у него был добрым. – Когда впервые видишь то, о чём долго мечтаешь, оно часто кажется совсем не таким большим и вообще совсем другим, чем ожидалось. Правда же?

Я с удивлением поняла, что правда. Буэнос-Айрес, когда я впервые в него попала, тоже показался мне не таким большим и вовсе не таким величественным, как издалека. И я тоже смотрела на него из окна, охваченная радостью, и думала, как хорошо, что у меня получилось. Когда мечты сбываются, часто кажется, что всё очень просто – вот же она, цель, к которой ты шла, желание, которое сбылось. Как будто не пришлось потратить десятки лет жизни, как будто не было ни одной жертвы и ни одного препятствия. Как будто всё получилось само собой.

- Скоро часы пробьют, надо собираться, - так и не отпустив мягкую штору, я поторопила своего спутника. – По легенде надо посмотреть на часы, пока они бьют, и если на них посветит солнце…

Мне внезапно стало страшно, что я не успею. Не только выйти из комнаты – вообще ничего не успею. Часы бьют слишком регулярно, и время бежит куда быстрее, чем я; возможно, я всё делаю неправильно, и даже если у меня получится что-то, может быть слишком поздно, и у меня не будет ни дома, ни человека в нём, а будут только борьба, суета, жертвы и обрывки желаний, сбывшихся слишком поздно…

Где-то в глубине башни начали звучать колокольчики. Площадь оказалась гораздо дальше, чем мне казалось; подул сильный ветер. Он был холодным, и мягкость шторы исчезла из моей руки. Я в испуге обернулась и проснулась.

Звонил будильник, а вовсе не башня с часами. До смены в гостинице «Ночной ларёк» оставалось полтора часа; я всегда просыпалась так, чтобы времени было только на собраться и доехать. Холодный ветер дул на меня сквозь ставни; пора была осенняя, а окна у меня были старенькие. Я сморгнула в темноту и вспомнила, что с самого начала ещё собиралась купить себе шторы – мне очень хотелось, но всегда находились какие-то более необходимые траты, и так случалось со всем, что я собиралась купить себе для уюта. Время шло к ночи, и комната была холодной и неприбранной; заняться ею я никак не успевала, и всё приходилось делать одной. В этом была большая разница между нынешней явью и сном, в котором у меня всё получилось.

Будильник прозвонил ещё раз. Я включила свет и пару секунд смотрела на своё отражение в окне. Пора было на работу, а работа всегда отвлекала от мыслей, страхов и снов.

Особенно от снов, потому что спать в гостинице «Ночной ларёк» точно не приходилось.

Ночная смена начиналась в одиннадцать, и первые десять минут мы передавали друг другу дежурство. Совсем как медсёстры, которые передают друг другу каждого пациента, мы описывали туристов из каждой комнаты со всеми деталями. Очень важно было, что они делали днём, брали ли у нас экскурсии, куда они ходили ужинать, заказали ли ранний завтрак. «Ночной ларёк» очень гордился персонализированным подходом ко всем постояльцам – начальница с цветочным именем говорила, что так как у нас нет ни бассейна, ни спа, ни особой инфраструктуры, кроме интерьеров и винного бара, главным (после вина) козырем для нас оставалась душевность в общении с гостями.

Смен в ларьке было три – утренняя передавала дежурство вечерней, вечерняя – ночной, и так мы ходили по кругу. В целом каждая смена была похожа на другую; передача дежурства, бумажная отчётность, открывание двери припозднившимся гостям, бар, кухня и подготовка завтрака. Но люди каждый раз были разные, нужно им было всегда разное, поэтому дежурства в «Ночном ларьке» никогда не ощущались обычной рутиной.

- А седьмая комната будет завтракать в пять тридцать, и они страшнее атомной войны, - сообщила мне Алиса, которая чаще всего работала вечером до меня. Алиса приехала в Буэнос-Айрес из другого города, и «Ночной ларёк» был её первой работой. Я уже знала, что ко всем рабочим делам она относилась крайне серьёзно, и почти всё на свете приводило её в ужас. Но так сильно её обычно пугали начальники и неожиданные задачи, а не постояльцы. – Они друзья хозяина, и я тебе передать не могу, как я их боюсь. Меня спасло только то, что они пришли одновременно с другими комнатами. Не знаю, как ты будешь с ними наедине в ночи.

Испуганно взмахнув на прощание ресницами, Алиса осторожно закрыла за собой входную решётку «Ночного ларька». Она единственная обладала умением закрывать её так, что та совсем не гремела.

Сказать по правде, я уже привыкла не очень пугаться от Алисиных комментариев; ей казался страшным каждый первый постоялец. Меня больше напрягло сообщение от начальницы, где значилось, что седьмая комната – друзья хозяина, и им полагается вип-обслуживание. «Они были очень недовольны другими отелями, потому что на них слишком много смотрели, - написали в рабочем чате. – Поэтому всему ресепшену обязательно обратить внимание! Ни в коем случае на этих гостей не смотреть!»

Всю ночь я отрабатывала технику подачи завтрака без поднимания головы. Гостиница по прозвищу «Ночной ларёк» в целом любила ставить задачи, для решения которых требовалась креативность. Мы научились делать лёд сердечком в форме для цветочка, умели готовить тосты без тостера, отмывать противни без горячей воды или без воды вообще. К тому же тем вечером в ларьке была дегустация вина, так что меня ждали тридцать бокалов на полировку. Я даже задания для университета не успела сесть поделать, потому что утро наступило удивительно быстро.

Ровно в пять тридцать я вышла из кухни, и на кухне меня ждал пират Карибского моря.

Если бы я не проспала накануне целых три часа, я бы подумала, что мозг сыграл со мною злую шутку и выдал галлюцинацию. На кухне «Ночного ларька» стоял Джек Воробей – высокий, с дредами, одетый в кожаные штаны и рубаху свободного покроя. На пальцах у него были большие кольца, на голове – красная бандана. Он внимательно оглядывал полутёмный холл «Ночного ларька» и нетерпеливо играл подвесками одной из своих косичек.

- Доброе утро! – ответил он мне, когда я смогла закрыть рот и выдать более-менее членораздельное приветствие. – А мы завтракать пришли. Можно же, да?

- Конечно, - быстро спрятав глаза в пол, согласно воззванию начальников, я показала на накрытые столы. – Всё уже готово. Я подам горячее, когда скажете.

- Отлично, - пират повернулся и придирчиво осмотрел сервировку. Я провела последний час за полировкой приборов, и, видимо, то, что он увидел, удовлетворило его. Он провёл рукой по сложенной пирамидкой салфетке, на миллиметр подвинул нож и кивнул. – А у вас есть апельсиновый сок?

- Да, конечно.

- Свежевыжатый? Моя жена пьёт только свежевыжатый. Если у вас нет, то не проблема – я сам могу приготовить.

- Сок выжат меньше часа назад, - повторила я тем же тоном, не поднимая взгляда. Джек Воробей выглядел так, будто он может взять апельсиновое дерево и выжать все его плоды одной рукой, и я порадовалась, что капризная соковыжималка сегодня позволила мне наполнить все кувшины без осложнений. – И если пожелаете, у нас ещё есть грейпфруты.

- А молоко без лактозы у вас есть? Мы в семье пьём только молоко без лактозы. Но если нет, то не проблема, я сам выбегу куплю.

- Выбор молока тоже готов, - сообщила его носам его сапог – длинных, с острыми носами, несомненно пиратских. Мне было интересно, сколько ещё я могу так говорить, не поднимая головы. – У нас есть безлактозное молоко. Миндальное. Овсяное. И арахисовое на соевой основе.

- Замечательно! «Тогда я сейчас позову жену», —сказал пират одобрительно. – Вас как зовут? Меня Муке. Очень приятно.

Он протянул мне руку и улыбнулся. Я успела увидеть его улыбку до того, как снова спрятала глаза, и я с трудом заставила себя не поднять голову от удивления.

Улыбка у него была добрая-добрая - как будто он не выглядел, как корсиканский головорез – и совершенно преображала его лицо. Всякое сходство с киногероем сразу исчезло; наоборот, стало видно, что этому Джеку Воробью лет совсем не мало, наверное, в районе шестидесяти, и кроме одежды, сходства с Джонни Деппом не было ни в его коренастой, совсем неспортивной фигуре, ни в испещрённом морщинами лице, которое так преображалось от его улыбки. Просто он одевался, как пират – а сам был на него совершенно непохож.

- Сейчас она спустится, - сообщил мне Муке. Аргентинцы и их прозвища часто выдавали комбинации вполне неожиданные, но Муке с пиратской внешностью, пожалуй, пока что получал пальму первенства по несоответствию внешности с именем. – А вы пока откройте мне дверь, пожалуйста. Я заберу машину со стоянки. Мы вчера остановились в пяти квадрах, я не хочу сегодня заставлять жену столько идти по холоду.

Я молча открыла перед ним решётку «Ночного ларька». Осень только началась, и «холод» был в полтора десятка градусов по Цельсию. Но привыкший, видимо, к климату тропических морей Джек Воробей Муке запахнул кожаную куртку, надвинул на уши бандану и смело шагнул в утренний сумрак.

Стоило мне закрыть за ним дверь, как на лестнице послышались шаги, и одновременно открылась дверь лифта.

Из лифта вышла дама в длинном бесформенном платье, сапогах с железными носами и длинной косой, в которую были вплетены те же украшения, что свисали с дредов Джека Воробья. Но в отличие от него, весь наряд у неё был белым – белое платье с белым поясом, белая лента в платиновой косе, белая холщовая сумка – только левый глаз у неё был закрыт наискосок тряпичной повязкой, и повязка эта была чёрной.

- Доброе утро! – улыбнулась она, приветственно подмигнув мне единственным глазом. – Муке сказал мне спускаться. Я его жена, Суки.

- Очень приятно! Прошу вас к накрытому столу, - выдавила я, срочно вспомнив, что смотреть мне нужно только вниз. Но супружеская чета Муке и Суки только начали проверять на прочность мою способность сохранять невозмутимость.

- Это обязательно, но нас сегодня трое! – триумфально улыбнулась дама, поведя юбками, и в ожидании остановилась у подножья лестницы. – Мой малыш не захотел ехать на лифте, он их боится. Поэтому я показала ему лестницу.

Я сообразила, что по ступенькам действительно кто-то всё это время шёл, топая и кряхтя. Но не успела я испугаться, что завтрак заказывали на двоих, а Суки и Муке оказалось больше, как третий член семьи показался на лестнице и деловито принялся покорять последние ступеньки.

- А вот и Вильгельм умница, а вот и Вильгельм молодец! – начала ворковать Суки, наклонившись и раскрыв руки. Прямо в её объятья с довольным тяфканьем с лестницы скатился огромный бультерьер. Он был абсолютно белым, исключая чёрное пятно, которое скрывало тот же самый глаз, который скрывала чёрная повязка на лице его хозяйки. И пятно это было абсолютно той же формы.

Я решила, что буду рассматривать паркет «Ночного ларька» всё ближайшее десятилетие.

Суки оказалась очень разговорчивой. Устроившись за столом, она рассматривала залу «Ночного ларька» и беспрестанно всё хвалила – и интерьер, и сервировку стола, и аромат парфюма из диспенсера, и мою манеру наливать сок. Попросила пододвинуть к их столику ещё один стул, для Вильгельма. Бультерьер не без труда и с громким кряхтением забрался сначала на её колени, а потом за стул, и Суки с гордостью демонстрировала мне его умения. А ещё она всё время рассказывала о них с Муке. Они сами из Сальты, говорила она, но уже десятилетия живут на собственной ферме в провинции Жужуй. Они разводят там апельсины. У них прекрасные урожаи – в этом году они попробовали новый сорт, и он очень сладкий. Она вообще-то выросла при церкви, всю жизнь всегда делала всё одна. Поначалу собирала в церкви пожертвования, потом работала в домах плантаторов, и вот однажды пришла заменить заболевшую подружку к Муке в особняк; прошло уже двадцать лет. А Вильгельму вот скоро пять. Кстати, есть ли у нас безлактозное молоко? Вильгельм не переносит лактозу. А вот овсяное очень любит, можно ему на завтрак мисочку?

Суки заказала завтрак на двоих, но когда я принесла еду, долго не притрагивалась к ней. Начала есть, только когда к ней присоединился Муке. Потирая ладони, как будто пришёл с мороза, он целовал ей руку и долго спрашивал, всё ли в завтраке так, как ей хочется; она смеялась и уверенно намазывала маслом его бутерброд. Я ожидала, что они будут кормить друг друга с ложки; всё вокруг них было полно трепета и надежды, которая в «Ночном ларьке» появлялась обычно вокруг молодожёнов. Но из Муке, и Суки ели каждый из своей тарелки; очень воспитанно, манерно, обязательно говоря мне «спасибо» за каждое принесённое блюдо или солонку. А с ложки они кормили бультерьера Вильгельма. Он внимательно отнёсся к яичнице-болтушке, серьёзно исследовал сырную тарелку и с большой самоотдачей подошёл к тостам с джемом и мёдом. Я с трудом удержалась, чтобы не предложить ему сложенную пирамидкой салфетку.

Когда завтрак завершился, Суки осталась снимать Вильгельма со стула, а Муке подошёл ко мне на ресепшен заняться чек-аутом.

- А у тебя есть карта? – спросил он после того, как сердечно поблагодарил весь ресепшен и попросил передать его слова признательности всем сотрудникам ларька. – Не хочу застрять в пробке, у нас сегодня важное мероприятие. Мы едем в Госпиталь Санта Крус, ты знаешь, как туда доехать быстрее?

По чистому совпадению, я как раз знала – госпиталь Санта Крус располагался недалеко от колониальной больницы, где была моя медсестринская школа. Вытащив из стопки раздаточных материалов карту, я нарисовала им маршрут в обход центра, где обычно концентрировались пробки. Муке и Суки внимательно слушали меня, пока Вильгельм нетерпеливо пыхтел.

- Эх, я бы тоже хотела так здорово ориентироваться в Буэнос-Айресе! – улыбнулась Суки, пока Муке складывал карту так, чтобы видеть мой маршрут. В те времена навигаторы уже появились, но многие водители, особенно из провинции, до сих пор предпочитали бумажные карты. – Я так люблю сюда приезжать. Мне всегда кажется, это мой самый любимый город. Город, который умеет исполнять все желания.

- Для меня это тоже самый любимый город, - кивнула я, открывая перед ними входную решётчатую дверь.

- Возьми, а это тебе, - пока Муке усаживал в машину Вильгельма, Суки выудила из своей белой холщовой сумки большой оранжевый апельсин. – Мы всем по дороге дарим, чтобы наше желание сбылось. Только вчера сняли его с дерева.

Поправив косу, она подала руку Муке, который внимательно помог ей усесться в машину. Небо уже светлело, и осенний день в Буэнос-Айресе начинался мягкостью и прохладой. Ветер неторопливо нёс по тротуарам сухие листья, которые только начали опадать.

Я вернулась на рабочее место и принялась мыть посуду после завтрака. Апельсин из провинции Жужуй был ароматным, как никакой другой.