Kitobni o'qish: «Немецкий через детективы. 30 двуязычных историй с параллельным текстом (B1–B2)»

DIE GEHEIMNISSE

VON TANNENBACH

Тайны Таннебаха

30 детективных историй на немецком

с параллельным переводом на русский

Уровень B1–B2

Inhalt · Содержание

Wie man dieses Buch liest · Как пользоваться этой книгой

TEIL EINS · B1

Fall 1 · Die verschwundene Torte · Исчезнувший торт

Fall 2 · Das Buch, das immer zurückkam · Книга, которая всегда возвращалась

Fall 3 · Postkarten aus Sydney · Открытки из Сиднея

Fall 4 · Der Hund, der nicht bellte · Собака, которая не залаяла

Fall 5 · Der Zug um 10:15 aus Freiburg · Поезд 10:15 из Фрайбурга

Fall 6 · Die reisenden Gartenzwerge · Садовые гномы-путешественники

Fall 7 · Mehl auf der Treppe · Мука на ступеньках

Fall 8 · Briefe ohne Namen · Письма без подписи

Fall 9 · Zimmer 12 · Номер двенадцать

Fall 10 · Der verschlossene Schuppen · Запертый сарай

Fall 11 · Die Uhr auf dem Bild · Часы на картине

Fall 12 · Der Hund, der nach Hause ging · Пёс, который ходил домой

Fall 13 · Der Ring auf Schloss Rotenfels · Кольцо в замке Ротенфельс

Fall 14 · Spuren im Schnee · Следы на снегу

Fall 15 · Die Wahrsagerin · Гадалка

TEIL ZWEI · B2

Fall 16 · Das Kreuzworträtsel des Obersts · Кроссворд полковника

Fall 17 · Die Tageskarte · Дневной билет

Fall 18 · Das Gespenst von Schloss Rotenfels · Призрак замка Ротенфельс

Fall 19 · Der Professor, der verschwand · Профессор, который исчез

Fall 20 · Das Käsekuchen-Geheimnis · Секрет творожного торта

Fall 21 · Krimidinner · Детективный ужин

Fall 22 · Das fehlende Geld für das Dach · Пропавшие деньги на крышу

Fall 23 · Nebel auf der Fähre · Туман на пароме

Fall 24 · Briefe in der Wand · Письма в стене

Fall 25 · Jonas in Schwierigkeiten · Йонас в беде

Fall 26 · Der Papagei, der zu viel wusste · Попугай, который слишком много знал

Fall 27 · Der verlorene Brief von Goethe · Потерянное письмо Гёте

Fall 28 · Der Nachtzug nach Hamburg · Ночной поезд в Гамбург

Fall 29 · Die Rückkehr von Herrn Grau · Возвращение герра Грау

Fall 30 · Die letzte Seite · Последняя страница

Wie man dieses Buch liest

Как пользоваться этой книгой

Dies ist eine Sammlung von dreißig kurzen Kriminalgeschichten – eine für jeden Abend des Monats –, geschrieben für alle, die Deutsch auf den Niveaus B1 und B2 lernen. Jede Geschichte wird zweimal erzählt: einmal auf Deutsch und einmal in einer natürlichen, literarischen russischen Übersetzung. Es ist keine Wort-für-Wort-Übersetzung, sondern ein Text, der sich liest, als hätte ein russischer Autor dieselbe Geschichte von Anfang an erzählt.

Это сборник из тридцати коротких детективных историй — по одной на каждый вечер месяца, — написанных для тех, кто изучает немецкий на уровнях B1 и B2. Каждая история рассказана дважды: один раз по-немецки и один раз в естественном литературном переводе на русский. Это не подстрочник: текст читается так, будто эту же историю с самого начала рассказывал русский автор.

Alle dreißig Fälle löst dieselbe Person: Hanna Lorenz, fünfunddreißig. Zehn Jahre lang hat sie Kreuzworträtsel für eine Münchner Zeitung gemacht, und jetzt führt sie ein Antiquariat in Tannenbach, einem kleinen, ruhigen Städtchen im Schwarzwald. Sie bemerkt kleine Dinge – ein falsches Datum, einen fehlenden Poststempel, ein Wort, das nicht hierher gehört –, und ihr helfen (und manchmal stören sie) ihr alter Schulfreund, Polizeikommissar Jonas Okafor, und ein schwarzer Kater namens Komma.

Все тридцать дел раскрывает один и тот же человек — тридцатипятилетняя Ханна Лоренц. Десять лет она составляла кроссворды для мюнхенской газеты, а теперь держит букинистический магазин в Таннебахе, маленьком тихом городке в Шварцвальде. Она замечает мелочи — не ту дату, отсутствующий штемпель, слово, которому здесь не место, — а помогают ей (а иногда и мешают) школьный друг, комиссар полиции Йонас Окафор, и чёрный кот по кличке Комма.

Die Geschichten werden im Lauf des Buches schwieriger. Die Fälle 1–15 sind für das Niveau B1 geschrieben: Die Sätze sind kürzer, der Wortschatz ist alltäglich, und die Handlung ist einfach. Die Fälle 16–30 sind für das Niveau B2 geschrieben: Sie sind länger, die Sprache ist reicher, und die Rätsel sind komplizierter. Erzählt wird, wie in deutschen Büchern üblich, im Präteritum; in den Dialogen sprechen die Figuren so, wie man im Alltag spricht – meistens im Perfekt. Jeder Fall ist ein faires Rätsel: Alle Hinweise stehen im Text, bevor Hanna sie erklärt, und Sie können versuchen, den Fall selbst zu lösen.

Истории постепенно усложняются. Дела 1–15 написаны для уровня B1: предложения короче, лексика повседневная, сюжеты проще. Дела 16–30 рассчитаны на уровень B2: они длиннее, язык богаче, загадки запутаннее. Повествование, как принято в немецких книгах, ведётся в претерите (Präteritum), а в диалогах персонажи говорят так, как говорят в жизни, — чаще всего в перфекте (Perfekt). Каждое дело — честная головоломка: все улики появляются в тексте раньше, чем Ханна их объясняет, так что можно попробовать разгадать его самостоятельно.

Das Buch besteht aus kurzen, abwechselnden Blöcken: ein Absatz auf Deutsch und gleich danach derselbe Absatz auf Russisch, kursiv gesetzt. So müssen Sie nie ans Ende des Buches blättern oder einen eigenen Abschnitt suchen, um etwas nachzuprüfen – die Übersetzung steht immer direkt unter dem Original.

Книга построена короткими чередующимися блоками: абзац на немецком, а сразу за ним тот же абзац на русском, выделенный курсивом. Это значит, что не нужно листать в конец книги или искать отдельный раздел, чтобы что-то проверить, — перевод всегда прямо под оригиналом.

Es gibt nicht den einen richtigen Weg, dieses Buch zu lesen, aber dieser hier funktioniert für viele Leser. Lesen Sie zuerst den ganzen deutschen Absatz, auch wenn ein Wort oder ein Satz unklar ist – versuchen Sie, die Bedeutung aus dem Zusammenhang zu erraten, bevor Sie nach unten schauen. Lesen Sie dann den russischen Absatz darunter, nicht um Wort für Wort zu übersetzen, sondern um zu prüfen, ob Sie alles verstanden haben, oder um ein, zwei Dinge zu klären, die Ihnen entgangen sind. Gehen Sie zum nächsten Block und wiederholen Sie das Ganze.

Единственно правильного способа читать эту книгу не существует, но многим подходит вот такой. Сначала прочитайте немецкий абзац целиком, даже если какое-то слово или фраза непонятны, — попробуйте угадать смысл по контексту, прежде чем заглядывать вниз. Затем прочитайте русский абзац под ним — не для того, чтобы переводить слово за словом, а просто чтобы убедиться, что вы поняли правильно, или уточнить одну-две ускользнувшие детали. Переходите к следующему блоку и повторяйте.

Wenn Sie sich sicherer fühlen, lesen Sie zuerst den ganzen Fall auf Deutsch, von Anfang bis Ende, ohne nach unten zu schauen – und prüfen Sie, ob Sie die Lösung vor Hanna finden. Gehen Sie danach den russischen Text durch und schauen Sie sich die Stellen an, bei denen Sie unsicher waren. Erwarten Sie auf keinen Fall, beim ersten Mal alles zu verstehen. Auf den Niveaus B1 und B2 genügt es völlig, der Geschichte zu folgen und Freude an dem Rätsel zu haben. Genau dafür wurden diese Geschichten geschrieben.

Если чувствуете себя увереннее, попробуйте сначала прочитать всё дело по-немецки от начала до конца, не заглядывая вниз, — и проверьте, найдёте ли вы разгадку раньше Ханны. А потом пройдитесь по русскому тексту и проверьте места, в которых сомневались. В любом случае не старайтесь понять всё с первого раза. На уровнях B1 и B2 вполне достаточно следить за сюжетом и получать удовольствие от загадки. Именно для этого эти истории и написаны.

TEIL EINS · B1

Часть первая · дела 1–15

FALL 1

Die verschwundene Torte

Исчезнувший торт

Hanna Lorenz war in Tannenbach aufgewachsen, mit achtzehn nach München gegangen und mit dreiunddreißig zurückgekommen, als ihre Tante Edith ihr ein Antiquariat vererbte. In den zwei Jahren seitdem war in der kleinen Stadt nichts besonders Aufregendes passiert. Genau deshalb mochte sie Tannenbach.

Ханна Лоренц выросла в Таннебахе, в восемнадцать уехала в Мюнхен, а в тридцать три вернулась — когда тётя Эдит оставила ей в наследство букинистический магазин. За два года, что прошли с тех пор, в городке не случилось ничего особенно волнующего. Именно за это Ханна его и любила.

Tannenbach war ein kleines Städtchen im Schwarzwald, mit einer Hauptstraße, zwei Gasthäusern, einer Kirche, deren Uhr immer vier Minuten nachging, und einem Antiquariat mit einer grünen Tür. Das Antiquariat gehörte jetzt ihr. Über der Tür stand in goldenen Buchstaben ANTIQUARIAT LORENZ, und drinnen roch es nach altem Papier, Kaffee und Katze.

Таннебах был маленьким городком в Шварцвальде: одна главная улица, два гастхауса, церковь с часами, которые вечно отставали на четыре минуты, и букинистический магазин с зелёной дверью. Теперь магазин принадлежал ей. Над дверью золотыми буквами было выведено ANTIQUARIAT LORENZ, а внутри пахло старой бумагой, кофе и котом.

Der Kater war mit dem Laden gekommen. Er hieß Komma. Er war schwarz, hatte einen weißen Fleck unter dem Kinn und verbrachte fast den ganzen Tag schlafend im Schaufenster, zwischen der Lyrik und den Reiseführern.

Кот достался ей вместе с магазином. Его звали Комма — по-немецки «запятая». Он был чёрный, с белым пятнышком под подбородком, и почти весь день спал на витрине между поэзией и путеводителями.

Bevor sie das Antiquariat übernahm, hatte Hanna zehn Jahre lang Kreuzworträtsel für eine große Münchner Zeitung gemacht, und sie schickte immer noch eines pro Woche. Jetzt war sie fünfunddreißig, hatte dunkle Locken, die nie ordentlich lagen, und konnte kein Schild, keine Speisekarte und keinen Einkaufszettel lesen, ohne die kleinen Fehler darin zu bemerken. „Das ist eine Berufskrankheit“, sagte sie gern. „Wenn man einmal anfängt, nach Hinweisen zu suchen, hört man nie wieder auf.“

До магазина Ханна десять лет составляла кроссворды для крупной мюнхенской газеты и до сих пор присылала им по одному в неделю. Ей было тридцать пять, её тёмные кудри никак не желали лежать аккуратно, и она не могла прочитать вывеску, меню или список покупок, не заметив в них мелких ошибок. «Профессиональная болезнь, — любила говорить она. — Стоит один раз начать искать подсказки, и уже не остановишься».

Am zweiten Samstag im Juli ging die ganze Stadt zum Tannenbacher Sommerfest im Gemeindehaus. Es gab Preise für das größte Gemüse, die schönsten Blumen und die beste Marmelade, aber der wichtigste Preis von allen war der für die beste Schwarzwälder Kirschtorte.

Во вторую субботу июля весь город отправлялся на Летний праздник в общинном доме. Призы давали за самые крупные овощи, самые красивые цветы и лучшее варенье, но главным из всех был приз за лучший шварцвальдский вишнёвый торт.

Fünf Jahre lang hatte immer dieselbe Frau gewonnen: Margarete Hahn aus der Kirchgasse. Ihre Torte war berühmt. Sie war hoch und leicht, mit dunklem Schokoladenbiskuit, Kirschen, viel Sahne und Schokoladenraspeln obendrauf.

Пять лет подряд побеждала одна и та же участница — Маргарете Хан с Церковного переулка. Её торт был знаменит: высокий, воздушный, с тёмным шоколадным бисквитом, вишней, горой сливок и шоколадной стружкой сверху.

Hanna traf Margarete an diesem Morgen im Café Kupferkessel, gegenüber von ihrem Laden. Margarete setzte ihre Lesebrille auf, die an einer dünnen goldenen Kette um ihren Hals hing, studierte lange die Karte und bestellte dann, was sie immer bestellte: einen Kaffee zum Mitnehmen. Wie immer redete sie ein bisschen zu schnell. „Ich bin um fünf aufgestanden“, sagte sie. „Und in meiner Küche ist alles neu! Meine Tochter hat mir zum Geburtstag Vorratsdosen geschenkt – alle weiß, alle genau gleich. Sehr modern. Ich finde immer noch nichts.“

В то утро Ханна встретила Маргарете в кафе «Медный котёл» напротив своего магазина. Маргарете надела очки для чтения, которые висели у неё на шее на тонкой золотой цепочке, долго изучала меню, а потом заказала то же, что и всегда, — кофе с собой. Говорила она, как обычно, чуть быстрее, чем нужно. — Встала в пять, — сообщила она. — И у меня на кухне теперь всё новое! Дочь подарила на день рождения набор банок для продуктов — все белые, все совершенно одинаковые. Очень современно. До сих пор ничего не могу найти.

Um halb elf standen die Torten auf einem langen Tisch hinten im Saal, neben der Tür zum Parkplatz. Jede stand auf einem weißen Teller, daneben ein Kärtchen mit einer Nummer. Margaretes Torte hatte die Nummer sieben. Die Jury kam um zwölf Uhr.

В половине одиннадцатого торты уже стояли на длинном столе в глубине зала, рядом с дверью на парковку. Каждый стоял на белой тарелке, рядом — карточка с номером. У Маргарете был седьмой. Жюри должно было прийти в двенадцать.

Hanna ging mit einer Tasse Tee langsam durch den Saal. Sie bewunderte die riesigen Karotten und die wunderschönen Rosen. In der Nähe des Tortentischs bemerkte sie einen kleinen Jungen von etwa acht Jahren. Er hatte rote Haare und ein sehr unglückliches Gesicht und trank Apfelsaft, so schnell er konnte, ein Glas nach dem anderen.

Ханна неторопливо обходила зал с чашкой чая. Полюбовалась огромной морковью и прекрасными розами. Возле стола с тортами она заметила мальчика лет восьми — рыжего, с ужасно несчастным лицом. Он пил яблочный сок так быстро, как только мог, стакан за стаканом.

Um zwanzig vor zwölf schrie jemand.

Без двадцати двенадцать раздался крик.

Margarete Hahn stand am Tortentisch und hielt sich beide Hände vors Gesicht. Teller Nummer sieben war leer. Nichts lag darauf, nicht einmal ein Krümel. „Meine Torte!“, rief sie. „Jemand hat meine Torte gestohlen!“

Маргарете Хан стояла у стола с тортами, прижав ладони к щекам. Тарелка номер семь была пуста — ни торта, ни даже крошки. — Мой торт! — закричала она. — Кто-то украл мой торт!

Alle im Saal drehten sich um, und alle redeten auf einmal. Einige sahen Dorothea Fink an, die fünf Jahre lang jedes Mal Zweite geworden war. Frau Fink wurde knallrot. „Schaut mich nicht so an“, sagte sie. „Ich stehe seit heute Morgen am Marmeladentisch. Fragt, wen ihr wollt.“

Все в зале обернулись, и поднялся гул голосов. Кое-кто покосился на Доротею Финк, которая все пять лет занимала второе место. Фрау Финк густо покраснела. — Нечего на меня так смотреть, — сказала она. — Я всё утро простояла у стола с вареньем. Спросите кого угодно.

Ein großer Mann in ihrem Alter mit einem freundlichen Gesicht kam durch die Menge. Es war Jonas Okafor, Kommissar bei der Polizei in Tannenbach; Hanna kannte ihn seit der Grundschule. Heute hatte er frei – er war mit seiner Mutter auf dem Fest, die ihre Tomaten ausstellte –, aber wenn es in Tannenbach Ärger gab, suchten alle sofort nach Jonas.

Сквозь толпу пробрался высокий мужчина её лет с добрым лицом. Это был Йонас Окафор, комиссар таннебахской полиции, — Ханна знала его ещё с начальной школы. Сегодня он был не на службе — пришёл на праздник с мамой, которая выставила на конкурс свои помидоры, — но стоило в Таннебахе случиться неприятности, как все сразу начинали искать глазами Йонаса.

„Wann haben Sie die Torte zuletzt gesehen, Frau Hahn?“, fragte er. „Um halb zwölf. Sie war perfekt. Dann bin ich zum Auto gegangen, um meine Lesebrille zu holen, und als ich zurückkam – war sie weg!“

— Когда вы в последний раз видели торт, фрау Хан? — спросил он. — В половине двенадцатого. Он был идеален. Потом я вышла к машине за очками для чтения, а когда вернулась — его уже не было!

Jonas schrieb das in ein kleines schwarzes Notizbuch. Hanna sah währenddessen Margarete an: ihr rotes Gesicht, ihre zitternden Hände und die Lesebrille, die wie immer an der dünnen goldenen Kette um ihren Hals hing.

Йонас записал это в маленький чёрный блокнот. А Ханна тем временем смотрела на Маргарете: на её раскрасневшееся лицо, на дрожащие руки и на очки для чтения, которые, как всегда, висели у неё на шее на тонкой золотой цепочке.

Dann suchte sie den rothaarigen Jungen. Er saß draußen auf der Treppe, immer noch mit einem Glas Saft in der Hand. „Hallo“, sagte Hanna und setzte sich neben ihn. „Ich bin Hanna. Mir gehört das Antiquariat mit der Katze im Schaufenster.“ „Ich weiß“, sagte der Junge. „Ich bin Paul. Ich mag Ihre Katze.“

Потом она отправилась искать рыжего мальчика. Он сидел на ступеньках у входа, всё ещё со стаканом сока в руке. — Привет, — сказала Ханна и села рядом. — Я Ханна. У меня книжный, с котом на витрине. — Знаю, — ответил мальчик. — Я Пауль. Мне нравится ваш кот.

„Paul, du siehst aus wie jemand, der etwas Schreckliches gegessen hat.“ Paul sah auf seine Schuhe. „Ich hab nur ein ganz kleines Stück genommen“, sagte er leise. „Von der Ecke. Von Nummer sieben. Alle sagen, das ist die beste Torte der Welt.“ Er verzog das Gesicht. „Sie hat geschmeckt wie das Meer.“

— Пауль, у тебя вид человека, который съел что-то ужасное. Пауль уставился на свои кроссовки. — Я взял совсем чуть-чуть, — тихо сказал он. — С краешку. От седьмого номера. Все говорят, что это лучший торт на свете. — Он поморщился. — А он на вкус как морская вода.

„Hat dich jemand gesehen?“ „Die Tortenfrau. Ich hab mich entschuldigt. Ich hab ihr gesagt, dass sie salzig ist. Sie hat auch ein bisschen probiert, und dann ist sie ganz weiß geworden.“ Paul trank noch einen Schluck Saft. „Komme ich jetzt ins Gefängnis?“ „Heute nicht“, sagte Hanna. „Danke, Paul. Du hast mir sehr geholfen.“

— Тебя кто-нибудь видел? — Тётя, которая испекла торт. Я извинился. Сказал ей, что он солёный. Она тоже попробовала кусочек, и лицо у неё стало совсем белое. — Пауль отпил ещё сока. — Меня посадят в тюрьму? — Сегодня точно нет, — сказала Ханна. — Спасибо, Пауль. Ты мне очень помог.

Hanna ging um das Gebäude herum zum Parkplatz. Margaretes kleines blaues Auto stand unter einem Baum. Natürlich öffnete Hanna es nicht. Das war auch nicht nötig: Durch die Heckscheibe sah sie auf dem Rücksitz eine große, runde Tortenhaube.

Ханна обошла здание и вышла на парковку. Маленькая голубая машина Маргарете стояла под деревом. Открывать её Ханна, разумеется, не стала. В этом не было нужды: сквозь заднее стекло было видно, что на сиденье стоит большой круглый колпак для торта.

Sie ging wieder hinein und fand Margarete allein in der kleinen Küche hinter der Bühne. Sie saß auf einem Plastikstuhl mit einer Tasse Tee, die sie nicht trank. „Margarete“, sagte Hanna leise, „Ihre neuen Dosen sind alle weiß, und sie sehen alle gleich aus. Aus welcher haben Sie heute Morgen den Zucker genommen?“

Она вернулась в общинный дом и нашла Маргарете одну в маленькой кухне за сценой: та сидела на пластиковом стуле с чашкой чая, к которой так и не притронулась. — Маргарете, — мягко сказала Ханна, — все ваши новые банки белые и все одинаковые. Из какой вы сегодня утром брали сахар?

Margarete sagte lange nichts. Dann vergrub sie das Gesicht in den Händen, und diesmal spielte sie nicht. „Aus der linken“, sagte sie. „Der Zucker steht bei mir immer links. Aber meine Tochter hat das Salz dorthin gestellt. Ach, Hanna – sechs Eier, ein halber Liter Sahne, zweihundert Gramm Salz, und die ganze Stadt hätte das gegessen!“

Маргарете долго молчала. Потом закрыла лицо руками — и на этот раз уже не притворялась. — Из левой, — сказала она. — Сахар у меня всегда слева. А дочь поставила туда соль. Ох, Ханна, шесть яиц, пол-литра сливок, двести граммов соли — и весь город собирался это есть!

„Also haben Sie die Torte im Auto versteckt und allen erzählt, sie sei gestohlen worden.“ „Ich konnte doch nicht sagen, dass ich eine Salztorte gebacken habe! Fünf Jahre habe ich gewonnen. Fünf Jahre!“ Sie sah auf. „Wie hast du das gewusst?“

— И вы спрятали его в машине, а всем сказали, что его украли. — Не могла же я признаться, что испекла солёный торт! Пять лет я побеждала. Пять лет! — Она подняла глаза. — Как ты догадалась?

„Drei Dinge“, sagte Hanna. „Erstens Ihre neuen Dosen – davon haben Sie mir heute Morgen erzählt. Zweitens ein Junge, der sagt, Ihre Torte schmeckt wie das Meer. Und drittens Ihre Brille.“ Sie zeigte auf die goldene Kette. „Die tragen Sie um den Hals, seit ich denken kann. Sie mussten nicht zum Auto, um Ihre Brille zu holen, Margarete. Sie mussten zum Auto, um etwas anderes hinzubringen.“

— Три вещи, — сказала Ханна. — Во-первых, ваши новые банки: вы сами рассказали мне о них утром. Во-вторых, мальчик, который говорит, что ваш торт на вкус как морская вода. А в-третьих, очки. — Она показала на золотую цепочку. — Вы носите их на шее, сколько я себя помню. Вам незачем было идти за очками к машине, Маргарете. Вы несли туда кое-что другое.

Margarete lachte – ein kleines, nasses Lachen. „Du und deine Hinweise.“ „Berufskrankheit“, sagte Hanna.

Маргарете рассмеялась — тихо, сквозь слёзы. — Ты и твои подсказки. — Профессиональная болезнь, — ответила Ханна.

Am Ende erzählte Margarete der Jury selbst die Wahrheit. Ein paar Leute lachten, aber die meisten waren freundlich. Dorothea Fink gewann den Preis zum ersten Mal in ihrem Leben und war so glücklich, dass sie weinte. Jonas klappte sein Notizbuch zu und sagte, das sei der kürzeste Fall seiner Karriere gewesen.

В конце концов Маргарете сама рассказала жюри правду. Кое-кто посмеялся, но большинство отнеслось к ней по-доброму. Доротея Финк впервые в жизни получила главный приз и так обрадовалась, что расплакалась. А Йонас закрыл блокнот и заявил, что это было самое короткое дело в его карьере.

Als Hanna am Abend die grüne Tür ihres Ladens abschloss, fand sie auf der Stufe eine kleine Papiertüte. Darin lag ein Stück Torte – hoch und leicht, mit Kirschen und Sahne – und ein Zettel: „Diesmal mit Zucker. Danke. M.“

Вечером, запирая зелёную дверь магазина, Ханна нашла на крыльце маленький бумажный пакет. В нём лежал кусок торта — высокого, воздушного, с вишней и сливками — и записка: «На этот раз с сахаром. Спасибо. М.».

Hanna trug die Torte hinein, gab Komma ein bisschen Sahne und dachte, dass Tannenbach vielleicht doch ein wenig aufregender war, als sie geglaubt hatte.

Ханна занесла торт в магазин, угостила Комму капелькой сливок и подумала, что Таннебах, пожалуй, всё-таки чуть интереснее, чем ей казалось.

❧

FALL 2

Das Buch, das immer zurückkam

Книга, которая всегда возвращалась

Das teuerste Buch im Antiquariat Lorenz stand auf einem hohen Regal hinter der Theke, wo Hanna es den ganzen Tag sehen konnte. Es war eine alte Ausgabe von Karl Mays „Winnetou I“ aus dem Jahr 1893, grün gebunden, mit goldenen Buchstaben und einem prächtigen Indianer auf dem Umschlag. Der Preis stand mit Bleistift auf der ersten Seite: 350 Euro.

Самая дорогая книга в магазине Лоренц стояла на высокой полке за прилавком, где Ханна могла видеть её весь день. Это было старое издание «Виннету I» Карла Мая 1893 года — в зелёном переплёте, с золотыми буквами и великолепным индейцем на обложке. Цена была проставлена карандашом на первой странице: 350 евро.

Tante Edith hatte dieses Buch geliebt. Sie hatte es nie wirklich verkaufen wollen, und Hanna merkte, dass es ihr selbst nicht anders ging. Also blieb es im Regal, die Leute sahen es an, und niemand kaufte es.

Тётя Эдит очень любила эту книгу. По-настоящему продавать её она так и не собралась, и Ханна подозревала, что сама тоже не хочет с ней расставаться. Так книга и стояла на полке: на неё смотрели, но никто её не покупал.

An einem grauen Montag im Oktober sah Hanna von ihrem Kreuzworträtsel auf und bemerkte eine Lücke im hohen Regal.

В один серый октябрьский понедельник Ханна оторвалась от кроссворда и увидела на высокой полке пустое место.

Sie suchte überall. Unter der Theke, hinter der Heizung und in der Kiste mit Büchern, die sie noch nicht eingeräumt hatte. Sie sah sogar unter Komma nach, der davon nicht begeistert war. Das Buch war weg.

Она обыскала всё. Заглянула под прилавок, за батарею и в коробку с книгами, которые ещё не успела расставить. Даже под Комму заглянула — тот остался очень недоволен. Книги не было.

Es war schon fast Ladenschluss, und Jonas war den ganzen Tag in Freiburg, also beschloss sie, ihn am nächsten Morgen anzurufen. Aber am Dienstag um zehn, beim Staubwischen, sah sie das Buch wieder. Es stand im hohen Regal, genau an seinem Platz, als wäre es nie weg gewesen. Zuerst dachte sie, sie hätte sich alles nur eingebildet.

Магазин уже закрывался, а Йонас на весь день уехал во Фрайбург, так что она решила позвонить ему утром. Но во вторник в десять часов, вытирая пыль, она снова увидела книгу. Та стояла на высокой полке, точно на своём месте, словно никуда и не исчезала. Сначала Ханна решила, что ей всё почудилось.

Dann, am Mittwochnachmittag, verschwand das Buch wieder. Und am Donnerstagmorgen war es zurück.

А потом, в среду днём, книга исчезла снова. И в четверг утром опять была на месте.

Diesmal nahm Hanna es herunter und sah es sich genau an. Darin lag ein Lesezeichen, das vorher nicht da gewesen war: eine alte Busfahrkarte. Am Dienstag, fiel ihr jetzt ein, hatte die Fahrkarte auf Seite 60 gelegen. Heute lag sie auf Seite 140.

На этот раз Ханна сняла её с полки и внимательно рассмотрела. Внутри лежала закладка, которой раньше не было, — старый автобусный билет. Теперь она вспомнила: во вторник билет лежал на шестидесятой странице. Сегодня — на сто сороковой.

„Jemand liest es“, sagte sie zu Komma. „Jemand leiht sich ein Buch für dreihundertfünfzig Euro aus und liest es zu Hause, jeweils ein paar Dutzend Seiten.“ Komma gähnte. Er fand das nicht interessant.

— Кто-то её читает, — сказала она Комме. — Кто-то берёт книгу за триста пятьдесят евро и читает её дома, по нескольку десятков страниц за раз. Комма зевнул. Ему это не казалось интересным.

Am Abend erzählte sie Jonas im „Roten Löwen“ davon. Er hörte zu, trank sein Bier und lachte. „Ein Dieb, der alles zurückbringt“, sagte er. „Ich wünschte, alle meine Diebe wären so. Soll ich kommen und mich in deinem Laden auf die Lauer legen?“ „Nein“, sagte Hanna. „Ich will es selbst herausfinden.“

Вечером в «Красном льве» она рассказала обо всём Йонасу. Он слушал, пил пиво и смеялся. — Вор, который всё возвращает, — сказал он. — Мне бы таких воров побольше. Хочешь, я приду и посижу у тебя в засаде? — Нет, — ответила Ханна. — Хочу разобраться сама.

Sie begann, wie eine Rätselmacherin zu denken. Wer kam nachmittags in den Laden? Und wer kam frühmorgens, bevor sie aufschloss? Niemand – aber hinten, in der kleinen Küche, gab es ein Fenster, und Hanna ließ es oft für Komma offen.

Она стала рассуждать как составитель кроссвордов. Кто заходит в магазин днём? И кто бывает в нём рано утром, до того как она открывает дверь? Никто — но в маленькой кухне в задней части дома было окошко, и Ханна часто оставляла его открытым для Коммы.

Nachmittags hatte der Laden drei Stammgäste. Da war Herr Albrecht, ein pensionierter Geschichtslehrer, der jeden Tag um zwei Uhr kam und im großen Sessel umsonst die Zeitung las. Da war Uschi Pfeiffer vom Café gegenüber, die Hanna um drei einen Kaffee brachte und ihr alle Neuigkeiten aus der Stadt erzählte. Und da war Ben.

Днём в магазин регулярно заглядывали трое. Герр Альбрехт, учитель истории на пенсии, приходил каждый день в два часа и бесплатно читал газету в большом кресле. Ушши Пфайффер из кафе напротив приносила Ханне кофе в три и пересказывала ей все городские новости. И ещё был Бен.

Ben war elf. Er kam an jedem Schultag um zehn nach vier, wenn der Schulbus an der Hauptstraße hielt. Er kaufte nie etwas. Er sagte Hallo, setzte sich ans Fenster auf den Boden und streichelte Komma genau fünfzehn Minuten lang. Dann nahm er seinen riesigen Schulranzen und ging nach Hause.

Бену было одиннадцать. Он появлялся в десять минут пятого каждый учебный день — после того как школьный автобус останавливался на главной улице. Он никогда ничего не покупал. Здоровался, садился на пол у витрины и ровно пятнадцать минут гладил Комму. Потом брал свой огромный школьный рюкзак и уходил домой.

Am Freitag beobachtete Hanna alle drei genau. Herr Albrecht las über Politik und schlief ein. Uschi erzählte von der Frau des neuen Pfarrers. Und um zehn nach vier kam Ben herein, sagte Hallo und setzte sich ans Fenster.

В пятницу Ханна внимательно наблюдала за всеми тремя. Герр Альбрехт почитал о политике и задремал. Ушши рассказывала о жене нового пастора. А в десять минут пятого пришёл Бен, поздоровался и сел у витрины.

Um zwanzig nach vier ging Hanna nach hinten, um Tee zu kochen. Als sie zurückkam, ging Ben gerade. Und das hohe Regal war wieder leer.

В двадцать минут пятого Ханна ушла в подсобку заварить чай. Когда она вернулась, Бен уже уходил. А высокая полка снова опустела.

Sie lief ihm nicht nach. Sie hatte eine bessere Idee.

Она не стала его догонять. У неё появилась идея получше.

Am Samstagmorgen war das Buch wieder da, die Fahrkarte auf Seite 210. Hanna schlug es auf und sah sich die Seiten sehr genau an. Auf Seite 112, in der Ecke, war ein kleiner blauer Fingerabdruck. Er hatte genau die Farbe der Tinte aus den billigen Füllern, mit denen die Kinder an der Tannenbacher Schule ihre Hausaufgaben schrieben.

В субботу утром книга вернулась — с билетом на двести десятой странице. Ханна открыла её и очень внимательно просмотрела страницы. На странице 112, в уголке, был маленький синий отпечаток пальца. Того же цвета, что и чернила в дешёвых перьевых ручках, которыми дети в таннебахской школе делали домашние задания.

Mehr musste sie nicht sehen. Aber sie schrieb einen kleinen Zettel und legte ihn neben die Fahrkarte ins Buch: „Die Stelle, an der die beiden Blutsbrüderschaft schließen, ist die schönste. Lass dir Zeit. – H.“

Больше ей и не нужно было ничего видеть. Но она написала короткую записку и вложила её в книгу рядом с билетом: «Самое прекрасное место — где они становятся кровными братьями. Не торопись. — Х.».

Am Montagnachmittag verschwand das Buch wieder. Am Dienstagmorgen kam es zurück. Der Zettel lag noch darin, aber darunter lag jetzt ein zweiter, in sorgfältiger Kinderschrift, mit blauer Tinte: „Es tut mir leid. Ich bezahle. Ich habe 4,20 Euro. Es tut mir sehr leid. B.“

В понедельник днём книга снова исчезла. Во вторник утром вернулась. Записка всё ещё лежала внутри, но под ней появилась вторая — аккуратным детским почерком, синими чернилами: «Простите. Я заплачу. У меня есть 4 евро 20 центов. Мне очень стыдно. Б.».

Um zehn nach vier kam Ben in den Laden. Er setzte sich nicht ans Fenster. Er stand vor der Theke, die Hände in den Taschen, mit einem Gesicht, so rot wie ein Feuerwehrauto.

В десять минут пятого Бен вошёл в магазин. У витрины он садиться не стал. Встал перед прилавком, засунув руки в карманы, с лицом красным, как пожарная машина.

„Woher wussten Sie, dass ich es war?“, fragte er. „Du bist der Einzige, der zur richtigen Zeit kommt“, sagte Hanna. „Herr Albrecht liest Zeitung, und Uschi liest nur die Karte in ihrem eigenen Café. Und das Buch kam immer morgens durch das Küchenfenster zurück. Dein Bus fährt um halb acht hinter meinem Laden vorbei, oder?“

— Как вы узнали, что это я? — спросил он. — Ты единственный, кто приходит в нужное время, — сказала Ханна. — Герр Альбрехт читает газету, а Ушши читает только меню в собственном кафе. И книга всегда возвращалась по утрам через окно на кухне. Твой автобус ведь проезжает мимо моего чёрного хода в половине восьмого?

Ben nickte. „Ich steige eine Haltestelle früher aus und laufe“, sagte er. „Ihr Fenster ist immer offen. Ich bin ganz vorsichtig damit. Ich esse nicht beim Lesen, und ich wasche mir die Hände.“ Er sah auf seine Finger. An zweien klebte blaue Tinte. „Meistens.“

Бен кивнул. — Выхожу на остановку раньше и иду пешком, — сказал он. — У вас окно всегда открыто. Я с ней очень аккуратно. Не ем, когда читаю, и руки мою. — Он посмотрел на свои пальцы. На двух из них были синие чернила. — Ну, почти всегда.

„Warum gerade dieses Buch, Ben? In der Kinderecke gibt es einen billigen ‚Winnetou‘ für zwei Euro.“ Ben schwieg einen Moment. „Mein Opa hatte genau so eins“, sagte er. „Mit dem gleichen grünen Einband. Er hat es mir vorgelesen, als ich klein war, aber er ist gestorben, bevor wir fertig waren. Wir sind nur bis zu der Stelle gekommen, wo Old Shatterhand gefangen genommen wird. Ich wollte wissen, wie es weitergeht. Aber ich wollte es in genau so einem Buch lesen.“

— Почему именно эта книга, Бен? В детском отделе есть дешёвый «Виннету» за два евро. Бен немного помолчал. — У дедушки была точно такая же, — сказал он. — В таком же зелёном переплёте. Он читал её мне, когда я был маленький, но умер раньше, чем мы дочитали. Остановились там, где Олд Шеттерхенда берут в плен. Я хотел узнать, что дальше. Только чтобы в точно такой же книге.

Hanna sagte eine Weile nichts. Dann nahm sie das Buch aus dem Regal und legte es zwischen ihnen auf die Theke.

Ханна долго ничего не говорила. Потом сняла книгу с полки и положила на прилавок между ними.

„Hier ist mein Angebot“, sagte sie. „Samstags vormittags brauche ich jemanden, der Kisten trägt, Bücher einräumt und die Katze füttert. Viel bezahlen kann ich nicht. Aber ich kann in Büchern bezahlen. Zehn Samstage, und das hier gehört dir.“ Ben starrte sie an. „Zehn Samstage? Für dreihundertfünfzig Euro?“ „Tante Edith wollte es nie verkaufen“, sagte Hanna. „Ich glaube, sie hat auf den richtigen Leser gewartet.“

— Вот моё предложение, — сказала она. — По субботам с утра мне нужен помощник: таскать коробки, расставлять книги, кормить кота. Много платить я не могу. Но могу платить книгами. Десять суббот — и эта твоя. Бен уставился на неё. — Десять суббот? За триста пятьдесят евро? — Тётя Эдит так и не захотела её продавать, — сказала Ханна. — Думаю, она ждала подходящего читателя.

Ben holte trotzdem die 4,20 Euro aus der Tasche und legte sie auf die Theke. „Für das Fenster“, sagte er. „Sie sollten es zumachen.“

Бен всё равно достал из кармана свои 4 евро 20 центов и положил их на прилавок. — Это за окно, — сказал он. — Вам надо его закрывать.

Hanna lachte und schob ihm die Münzen zurück. „Komma braucht das Fenster“, sagte sie. „Aber ab jetzt kannst du die Tür nehmen.“

Ханна рассмеялась и пододвинула монеты обратно. — Комме это окно нужно, — сказала она. — А ты с этого дня можешь пользоваться дверью.

In dieser Nacht blieb das Buch zum ersten Mal seit Wochen im hohen Regal. Ben musste es nicht mehr mit nach Hause nehmen. Die Stelle mit der Blutsbrüderschaft hatte er am Fenster auf dem Boden gelesen, mit Komma schlafend auf seinen Knien.

В ту ночь книга впервые за много недель осталась на высокой полке. Бену больше незачем было уносить её домой. Сцену с кровным братством он дочитал прямо на полу у витрины, а на коленях у него спал Комма.

❧

FALL 3

Postkarten aus Sydney

Открытки из Сиднея

Herr Anton Pfister war einundachtzig Jahre alt und kam jeden Donnerstag um elf Uhr ins Antiquariat Lorenz. Er kaufte immer dieselbe Art von Buch: einen alten Western mit einem Pferd auf dem Umschlag. Er bezahlte immer mit Münzen aus einem kleinen Lederportemonnaie, und er erzählte Hanna immer etwas über das Wetter.

Герру Антону Пфистеру был восемьдесят один год, и каждый четверг в одиннадцать часов он заходил в магазин Лоренц. Покупал он всегда одно и то же — старый вестерн с лошадью на обложке. Всегда расплачивался монетками из маленького кожаного кошелька и всегда рассказывал Ханне о погоде.

Aber an einem Donnerstag Ende November sprach er nicht über das Wetter. Er legte eine Postkarte auf die Theke, und sein faltiges Gesicht strahlte. „Schau dir das an, Hanna“, sagte er. „Von meinem Neffen Michael. Aus Australien!“

Но в один четверг в конце ноября он о погоде не заговорил. Он положил на прилавок открытку, и его морщинистое лицо так и сияло. — Взгляни-ка, Ханна, — сказал он. — От моего племянника Михаэля. Из Австралии!

Auf der Karte war das berühmte Opernhaus von Sydney unter einem strahlend blauen Himmel. Auf der Rückseite stand in ordentlicher Handschrift: „Lieber Onkel Anton, endlich habe ich Deine Adresse gefunden! Ich denke oft an Dich. Ich hoffe, bald nach Deutschland zu kommen. Dein Neffe Michael.“

На открытке был знаменитый Сиднейский оперный театр под ярко-синим небом. На обороте аккуратным почерком было написано: «Дорогой дядя Антон, наконец-то я нашёл твой адрес! Часто тебя вспоминаю. Надеюсь скоро приехать в Германию. Твой племянник Михаэль».

Herr Pfister erklärte alles. Seine jüngere Schwester Johanna war 1982 mit ihrem Mann nach Australien ausgewandert. Ein paar Jahre lang hatten sie sich Briefe geschrieben, dann nur noch Weihnachtskarten, und dann gar nichts mehr. Johanna war schon lange tot. Ihr Sohn Michael war zehn gewesen, als Herr Pfister ihn zum letzten Mal gesehen hatte.

Герр Пфистер рассказал всё по порядку. Его младшая сестра Йоханна уехала с мужем в Австралию в 1982 году. Несколько лет они переписывались, потом обменивались только рождественскими открытками, а потом всё прекратилось. Йоханна давно умерла. Её сыну Михаэлю было десять, когда герр Пфистер видел его в последний раз.

„Vierzig Jahre“, sagte der alte Mann. „Und jetzt hat er mich gefunden.“ Hanna freute sich sehr für ihn. Zwei Wochen lang dachte sie nicht mehr an die Postkarte.

— Сорок лет, — сказал старик. — И вот он меня нашёл. Ханна очень за него обрадовалась. И две недели об открытке не вспоминала.

Dann kam Herr Pfister mit einer zweiten Karte. Darauf war die Harbour Bridge von Sydney. „Lieber Onkel Anton“, stand darauf. „Tolle Neuigkeiten – ich komme zu Weihnachten nach Deutschland! Hier ist es eiskalt, überall liegt Schnee, richtiges Weihnachtswetter. Ich freue mich so auf Dich. Michael.“

А потом герр Пфистер пришёл со второй открыткой. На этой был сиднейский мост Харбор-Бридж. «Дорогой дядя Антон, — говорилось в ней. — Отличные новости: я приеду в Германию на Рождество! Здесь страшный холод, всюду снег — настоящая рождественская погода. Жду не дождусь встречи. Михаэль».

Hanna las die Karte zweimal. Irgendetwas stimmte nicht, wie ein Lösungswort im Kreuzworträtsel, das einen Buchstaben zu viel hat. Sie sagte nichts, aber sie fragte, ob sie die Karte einen Tag behalten dürfe. „Um sie Uschi zu zeigen“, sagte sie. „Sie liebt Australien.“

Ханна перечитала её дважды. Что-то было не так — как ответ в кроссворде, в котором на одну букву больше, чем клеточек. Она ничего не сказала, но попросила оставить открытку у неё на денёк. — Показать Ушши, — объяснила она. — Она обожает Австралию.

Das stimmte nicht. Uschi war nie weiter gekommen als bis zum Gardasee. Stattdessen setzte Hanna sich an diesem Abend mit der Postkarte, einer Tasse Tee und einer Lupe an ihren Küchentisch.

Это была неправда. Дальше озера Гарда Ушши в жизни не выезжала. А вечером Ханна уселась за кухонный стол с открыткой, чашкой чая и лупой.

Es gab zwei Probleme. Das erste war einfach. Sie wusste, dass die Jahreszeiten in Australien umgekehrt sind. Weihnachten ist in Sydney mitten im Sommer – die Leute gehen an den Strand und grillen. Niemand in Sydney schreibt über Schnee an Weihnachten.

Неувязок оказалось две. Первая была очевидной. Ханна знала, что в Австралии времена года противоположны нашим. Рождество в Сиднее приходится на разгар лета — люди едут на пляж и жарят мясо на гриле. Никто в Сиднее не стал бы писать о рождественском снеге.

Für das zweite Problem brauchte sie länger. In der Ecke klebte eine australische Briefmarke mit einem Känguru. Aber es gab keinen Poststempel – keinen schwarzen Kreis mit einem Datum und dem Namen einer Stadt. Eine Karte aus Australien hat immer einen Poststempel. Diese Karte war nie mit der Post verschickt worden.

Над второй она думала дольше. В углу была наклеена австралийская марка с кенгуру. Но на ней не было почтового штемпеля — ни чёрного кружка с датой, ни названия города. На открытке из Австралии штемпель есть всегда. А эта открытка вообще не проходила через почту.

„Jemand hat sie mit der Hand in seinen Briefkasten gesteckt“, sagte Hanna zu Komma. „Jemand hier, in Deutschland. Vielleicht sogar hier in Tannenbach.“

— Кто-то опустил её в почтовый ящик своими руками, — сказала Ханна Комме. — Кто-то здесь, в Германии. Может быть, прямо в Таннебахе.

Am nächsten Morgen besuchte sie Herrn Pfister in seinem kleinen Haus in der Mühlenstraße. Er machte ihr einen sehr starken Tee und zeigte ihr eine dritte Postkarte, die an diesem Morgen gekommen war. Seine Hände zitterten ein wenig.

На следующее утро она пошла к герру Пфистеру в его маленький домик на Мельничной улице. Он заварил ей очень крепкий чай и показал третью открытку, которая пришла в то утро. Руки у него слегка дрожали.

„Lieber Onkel Anton“, las Hanna. „Ich habe ein kleines Problem. Meine Bank in Sydney hat meine Karte gesperrt, und ich brauche Geld für das Flugticket. Könntest Du mir 2000 Euro leihen? Ein guter Freund von mir, Herr Grau, ist gerade in Deutschland. Er kommt am Samstag um zwei Uhr zu Dir und holt es ab. Zu Weihnachten gebe ich Dir alles zurück. Dein Michael.“

«Дорогой дядя Антон, — прочла Ханна. — У меня небольшая неприятность. Мой банк в Сиднее заблокировал карту, а мне нужны деньги на билет. Не мог бы ты одолжить мне 2000 евро? Мой хороший друг, герр Грау, сейчас в Германии. Он зайдёт к тебе в субботу в два часа и заберёт их. На Рождество я всё верну. Твой Михаэль».

„Ich war schon auf der Bank“, sagte Herr Pfister. „Das ist fast alles, was ich gespart habe. Aber er gehört doch zur Familie, Hanna.“ Hanna stellte ihre Tasse ab. So sanft sie konnte, erklärte sie ihm das mit dem Schnee und zeigte ihm die Briefmarke ohne Stempel.

— Я уже сходил в банк, — сказал герр Пфистер. — Это почти все мои сбережения. Но он же родня, Ханна. Ханна поставила чашку. Как можно бережнее она объяснила ему про снег и показала марку без штемпеля.

Der alte Mann sah lange auf die drei Postkarten auf seinem Tisch. Dann sagte er sehr leise: „Also gibt es keinen Michael.“ „Irgendwo gibt es einen Michael“, sagte Hanna. „Aber ich glaube nicht, dass er die hier geschrieben hat.“

Старик долго смотрел на три открытки на столе. Потом очень тихо сказал: — Значит, никакого Михаэля нет. — Где-то Михаэль есть, — ответила Ханна. — Только, по-моему, писал это не он.

Sie rief Jonas an. Am Samstag um zwei Uhr saß Jonas in einem alten Pullover in Herrn Pfisters Küche und trank Tee, und am Ende der Mühlenstraße warteten zwei Polizisten in einem Auto.

Она позвонила Йонасу. В субботу в два часа Йонас сидел у герра Пфистера на кухне в старом свитере и пил чай, а в конце Мельничной улицы в машине ждали двое полицейских.

Um Punkt zwei klopfte ein Mann in einem eleganten grauen Mantel an die Tür. Er war etwa fünfzig, hatte silbernes Haar und ein warmes, freundliches Lächeln. „Herr Pfister? Ich bin ein Freund von Michael“, sagte er. „Was für ein hübsches kleines Haus.“

Ровно в два в дверь постучал мужчина в элегантном сером пальто. Ему было лет пятьдесят — серебристые волосы, тёплая дружелюбная улыбка. — Герр Пфистер? Я друг Михаэля, — сказал он. — Какой милый маленький домик.

Aber der Mann im grauen Mantel war schlau. Durch die offene Tür sah er unter dem Küchentisch Jonas' Dienstschuhe – schwarz, schwer und blank geputzt –, und bevor sich jemand bewegen konnte, rannte er schon den Gartenweg hinunter. Er sprang über die niedrige Mauer, stieg in der Nachbarstraße in ein Auto und war verschwunden.

Но человек в сером пальто оказался неглуп. Через открытую дверь он заметил под кухонным столом форменные ботинки Йонаса — чёрные, тяжёлые и до блеска начищенные, — и не успел никто шевельнуться, как он уже бежал по садовой дорожке. Перемахнул через низкую ограду, прыгнул в машину на соседней улице — и был таков.

Jonas ärgerte sich furchtbar über sich selbst. „Zwölf Jahre bei der Polizei“, sagte er, „und ich vergesse meine Schuhe.“ „Wenigstens hat er das Geld nicht bekommen“, sagte Hanna. Herrn Pfisters 2000 Euro lagen am Montagmorgen wieder sicher auf der Bank.

Йонас был страшно зол на себя. — Двенадцать лет в полиции, — сказал он, — а про ботинки забыл. — Зато денег он не получил, — сказала Ханна. В понедельник утром две тысячи евро герра Пфистера благополучно вернулись в банк.

Aber der alte Mann war tagelang still und traurig. Am Donnerstag kam er in den Laden und kaufte keinen Western. Er sprach nicht einmal über das Wetter.

Но старик ещё много дней ходил тихий и грустный. В четверг он зашёл в магазин и не купил вестерн. Даже о погоде не заговорил.

Also machte sich Hanna an Detektivarbeit einer anderen Art. Sie verbrachte drei Abende im Internet. Sie fand Johanna Pfisters alte Adresse in Sydney, dann eine Zeitungsanzeige über ihre Beerdigung und schließlich den Namen ihres Sohnes – Dr. Michael Becker, Zahnarzt, der jetzt in Perth lebte.

Тогда Ханна занялась сыском другого рода. Три вечера она провела в интернете. Нашла старый сиднейский адрес Йоханны Пфистер, затем некролог в газете и наконец имя её сына — доктор Михаэль Беккер, стоматолог, живёт теперь в Перте.

Sie schrieb ihm eine kurze E-Mail. Die Antwort kam am nächsten Morgen. Sie war sehr lang, und am Ende stand eine Telefonnummer.

Она написала ему короткое письмо. Ответ пришёл на следующее утро. Он был очень длинным, а в конце стоял номер телефона.

Am Weihnachtsmorgen saß Herr Anton Pfister mit einem Glas Sherry in Hannas Laden und sprach über ihr Handy mit einem Mann am anderen Ende der Welt. In Perth waren es vierunddreißig Grad. Michael grillte am Strand.

Рождественским утром герр Антон Пфистер сидел у Ханны в магазине с бокалом хереса и по её телефону разговаривал с человеком на другом конце света. В Перте было тридцать четыре градуса. Михаэль жарил мясо на пляже.

„Gar kein Schnee?“, fragte Herr Pfister und lachte, bis ihm die Tränen kamen.

— Что, совсем без снега? — спросил герр Пфистер и рассмеялся до слёз.

Nur Jonas war an diesem Weihnachten nicht ganz zufrieden. Irgendwo da draußen lief ein Mann in einem grauen Mantel mit einem warmen Lächeln herum. „Den sehen wir wieder“, sagte er. Hanna hatte das Gefühl, dass er recht hatte.

Только Йонас в то Рождество был не совсем доволен. Где-то бродил человек в сером пальто с тёплой улыбкой. — Мы ещё с ним встретимся, — сказал Йонас. И Ханна почему-то чувствовала, что он прав.

❧

FALL 4

Der Hund, der nicht bellte

Собака, которая не залаяла

Jeden Morgen um halb acht roch die ganze Tannenbacher Hauptstraße nach der Bäckerei Dorn. Franz Dorn backte dort seit vierzig Jahren Brot, vor ihm sein Vater und davor seine Großmutter. Am berühmtesten waren seine Tannenbacher Rosinenschnecken: weich und süß, voller Rosinen, mit einem Hauch Zitrone und einer glänzenden Zuckerglasur.

Каждое утро в половине восьмого вся главная улица Таннебаха пахла пекарней Дорнов. Франц Дорн пёк там хлеб уже сорок лет, а до него — его отец, а ещё раньше — бабушка. Самыми знаменитыми были его таннебахские булочки-улитки: мягкие, сладкие, щедро начинённые изюмом, с ноткой лимона и блестящей сахарной глазурью.

Niemand wusste genau, wie Franz sie machte. Das Rezept stand in einem kleinen braunen Heft, das seiner Großmutter Rosa gehört hatte. Es lag in einer Schublade in der Backstube, und Franz sagte immer: „Familienrezepte bleiben in der Familie.“

Как именно Франц их печёт, не знал никто. Рецепт хранился в маленькой коричневой тетрадке, которая принадлежала его бабушке Розе. Тетрадка лежала в ящике стола в пекарне, и Франц любил повторять: «Семейные рецепты остаются в семье».

Die Bäckerei hatte noch eine Berühmtheit: Keks, einen alten goldenen Hund, der jede Nacht im Hinterzimmer schlief. Tagsüber war Keks die Freundlichkeit selbst, aber nachts bellte er alles an – Katzen, Füchse, Autos, den Wind. „Er ist besser als jede Alarmanlage“, sagte Franz gern.

Была у пекарни и ещё одна знаменитость — Кекс, старый золотистый пёс, который каждую ночь спал в подсобке. Днём Кекс был сама приветливость, но ночью лаял на всё подряд — на кошек, лис, машины, ветер. «Он лучше любой сигнализации», — говаривал Франц.

Am Mittwochmorgen wartete Hanna im Café Kupferkessel auf ihren Kaffee, als sie ein knallgelbes Plakat an der Wand bemerkte. „BACKSTAR DEUTSCHLAND“, stand darauf. „Casting in Stuttgart! Bring uns ein Familienrezept mit einer Geschichte. Bewerbungen mit Fotos deines Rezepts müssen bis Donnerstag, 9 Uhr, bei uns sein.“

В среду утром Ханна ждала свой кофе в «Медном котле» и заметила на стене ярко-жёлтый плакат. «ЗВЕЗДА ВЫПЕЧКИ ГЕРМАНИИ, — гласил он. — Кастинг в Штутгарте! Принесите нам семейный рецепт со своей историей. Заявки с фотографиями рецепта принимаются до 9 утра в четверг».

„Alle reden davon“, sagte Uschi und stellte ihr eine Tasse hin. „Die halbe Stadt will ins Fernsehen.“ „Franz Dorn bestimmt nicht“, sagte Hanna. Uschi lachte. „Franz würde eher seinen eigenen Backofen essen.“

— Все только об этом и говорят, — сказала Ушши, ставя перед ней чашку. — Полгорода мечтает попасть на телевидение. — Ну, Франц Дорн-то точно не мечтает, — сказала Ханна. Ушши рассмеялась. — Франц скорее съест собственную печь.

Am Donnerstagmorgen machte die Bäckerei um halb acht nicht auf. Um acht stand ein Polizeiauto davor. Um neun wusste die ganze Hauptstraße: Jemand war in der Nacht in die Bäckerei Dorn eingebrochen.

В четверг утром пекарня в половине восьмого не открылась. В восемь у входа стояла полицейская машина. К девяти вся главная улица знала: ночью кто-то забрался в пекарню Дорнов.

Hanna ging mit zwei Bechern Kaffee hinüber. Franz saß im Laden und hatte den Kopf in die Hände gestützt. Jonas stand mit seinem schwarzen Notizbuch an der Theke. Keks lag unter einem Tisch und sah sehr ruhig aus.

Ханна пошла туда с двумя стаканами кофе. Франц сидел в торговом зале, обхватив голову руками. Йонас стоял у прилавка со своим чёрным блокнотом. Кекс лежал под столом и выглядел совершенно спокойным.

„Die Hintertür war offen, als ich um fünf kam“, sagte Franz. „Nicht aufgebrochen – einfach offen. Und die Schublade war auch offen. Das Geld haben sie nicht genommen. Gar nichts haben sie genommen. Nur Oma Rosas Heft.“ Er sah auf, und seine Augen waren feucht. „Hundert Jahre Rezepte, Hanna.“

— Когда я пришёл в пять, задняя дверь была открыта, — сказал Франц. — Не взломана — просто открыта. И ящик тоже открыт. Деньги не тронули. Вообще ничего не тронули. Только бабушкину тетрадку забрали. — Он поднял глаза, и они были мокрыми. — Сто лет рецептов, Ханна.

„Wer hat einen Schlüssel für die Hintertür?“, fragte Jonas. „Ich, meine Frau Gabi und mein Sohn Dani. Sonst niemand.“ „Hat in der Nacht jemand etwas gehört? Die Nachbarn?“ Franz schüttelte den Kopf. „Frau Haas von oben hat nichts gehört. Und die beschwert sich sonst immer, wenn Keks bellt.“

— У кого есть ключ от задней двери? — спросил Йонас. — У меня, у жены Габи и у сына Дани. Больше ни у кого. — Кто-нибудь что-нибудь слышал ночью? Соседи? Франц покачал головой. — Фрау Хаас сверху ничего не слышала. А она всегда жалуется, когда Кекс лает.

Hanna sah den alten Hund unter dem Tisch an. Keks öffnete ein Auge, sah sie an und schloss es wieder. „Er hat nicht gebellt“, sagte sie leise. „Er bellt sogar den Wind an, aber letzte Nacht ist jemand in die Backstube gekommen und hat eine Schublade aufgemacht, und er hat keinen Laut von sich gegeben.“

Ханна посмотрела на старого пса под столом. Кекс приоткрыл один глаз, взглянул на неё и снова его закрыл. — Он не лаял, — тихо сказала она. — Он лает даже на ветер, а этой ночью кто-то вошёл в пекарню, открыл ящик — и он не издал ни звука.

Jonas sah sie an. Franz sah den Hund an. Einen Moment lang sagte niemand etwas.

Йонас посмотрел на неё. Франц посмотрел на собаку. Какое-то время все молчали.

„Wo ist Dani heute Morgen?“, fragte Hanna. „In Stuttgart“, sagte Franz. „Er muss etwas für die Bäckerei abholen, hat er gesagt. Er hat den Zug um sieben genommen. Warum?“ „Nur so“, sagte Hanna, aber sie dachte an ein gelbes Plakat und an die Worte „bis Donnerstag, 9 Uhr“.

— А где сегодня утром Дани? — спросила Ханна. — Уехал в Штутгарт, — ответил Франц. — Сказал, надо что-то забрать для пекарни. Поехал семичасовым поездом. А что? — Да так, — сказала Ханна, но думала она о жёлтом плакате и словах «до 9 утра в четверг».

Am Freitagmorgen kam Dani mit einem breiten Lächeln und dem braunen Heft in der Hand in die Bäckerei. „Papa! Ich hab's gefunden! Es lag hinter den Mehlsäcken im Hinterzimmer. Es muss runtergefallen sein. Es hat überhaupt niemand gestohlen!“

В пятницу утром Дани влетел в пекарню с широкой улыбкой и коричневой тетрадкой в руке. — Пап! Нашёл! Она была за мешками с мукой в подсобке. Наверное, завалилась. Никто её не крал!

Franz war so froh, dass er seinen Sohn umarmte und allen Kunden eine Rosinenschnecke schenkte. Aber Hanna, die gerade ein Brot kaufte, bemerkte zwei Kleinigkeiten.

Франц так обрадовался, что обнял сына и угостил всех покупателей улиткой с изюмом. Но Ханна, которая как раз покупала хлеб, заметила две мелочи.

Die erste war etwas, das Franz sagte. „Hinter den Mehlsäcken?“, fragte er. „Aber ich habe doch gestern früh alle Säcke weggeräumt, um den Boden zu putzen. Ich bin sicher, dass da nichts lag.“ Dann lachte er und vergaß es wieder, weil er zu glücklich zum Nachdenken war.

Первая мелочь касалась самого Франца. — За мешками? — переспросил он. — Но я же вчера утром передвигал все мешки, когда мыл пол. Готов поклясться, там ничего не было. Потом он рассмеялся и забыл об этом — слишком был счастлив, чтобы думать.

Die zweite war das Heft. Hanna fragte, ob sie es sich ansehen dürfe – „ich liebe alte Handschriften“, sagte sie, und das war wahr. Es war ein altes Heft mit einem steifen Rücken, aber jetzt ließ es sich an einer Stelle sehr leicht aufschlagen, ganz flach, als hätte jemand es fest auf einen Tisch gedrückt. Hanna sah auf die Seite. Oben stand in Oma Rosas sorgfältiger Schrift: Tannenbacher Rosinenschnecken.

Вторая — самой тетрадки. Ханна попросила её посмотреть — «обожаю старинные почерки», сказала она, и это была правда. Тетрадь была старая, с тугим корешком, но теперь в одном месте она раскрывалась очень легко и совсем плоско, будто кто-то крепко прижимал её к столу. Ханна взглянула на страницу. Вверху аккуратным почерком бабушки Розы было выведено: «Таннебахские улитки с изюмом».

„Um eine Seite zu fotografieren“, dachte Hanna, „muss man das Heft flach drücken.“ Sie gab Franz das Heft zurück und sagte nichts. Aber um vier Uhr, als es in der Bäckerei ruhig war, fand sie Dani allein im Hinterzimmer, wo er die großen Bleche spülte. Keks schlief auf seinen Füßen.

«Чтобы сфотографировать страницу, тетрадь нужно раскрыть и прижать», — подумала Ханна. Она вернула тетрадку Францу и ничего не сказала. Но в четыре, когда в пекарне стало тихо, она застала Дани одного в подсобке — он мыл большие противни. Кекс спал у него на ногах.

„Er mag dich“, sagte Hanna. „Er mag jeden in der Familie“, sagte Dani. Dann sah er ihr Gesicht und hörte auf zu spülen. „Du weißt es, oder?“

— Он тебя любит, — сказала Ханна. — Он всех в семье любит, — ответил Дани. Потом увидел её лицо и перестал мыть. — Ты ведь знаешь, да?

„Ich weiß, dass Keks nicht gebellt hat“, sagte Hanna. „Ich weiß, dass dein Vater die Mehlsäcke weggeräumt und nichts gefunden hat. Ich weiß, dass sich das Heft jetzt an einer Seite flach aufschlagen lässt und dass die Bewerbungen für ‚Backstar Deutschland‘ Fotos von einem Familienrezept brauchten, bis Donnerstag um neun. Und dass du um sieben den Zug nach Stuttgart genommen hast.“

— Я знаю, что Кекс не лаял, — сказала Ханна. — Знаю, что твой отец передвигал мешки с мукой и ничего не нашёл. Знаю, что тетрадка теперь раскрывается плашмя на одной странице и что заявки на «Звезду выпечки» с фотографиями семейного рецепта принимали до девяти утра в четверг. И что ты поехал в Штутгарт семичасовым поездом.

Dani setzte sich auf einen Mehlsack. „Ich habe die Tür offen gelassen, damit es nach einem Fremden aussieht“, sagte er. „Dumm. Ich wollte es mir nur für eine Nacht ausleihen. Wenn ich Papa gefragt hätte, hätte er Nein gesagt. Er sagt zu allem Neuen Nein.“ Er sah auf den Boden. „Die Bäckerei hat Probleme, Hanna. Die Leute kaufen ihr Brot jetzt im Supermarkt. Wenn ich die Show gewinnen würde, würden alle von uns erfahren.“

Дани опустился на мешок с мукой. — Я оставил дверь открытой, чтобы подумали на чужого, — сказал он. — Глупость. Я просто хотел взять её на одну ночь. Если бы я спросил папу, он бы отказал. Он на всё новое говорит «нет». — Он смотрел в пол. — У пекарни дела плохи, Ханна. Люди теперь покупают хлеб в супермаркете. Если бы я выиграл шоу, о нас узнали бы все.

„Dann sag ihm das“, sagte Hanna. „Nicht das mit dem Heft. Das mit der Bäckerei.“

— Вот это ему и скажи, — сказала Ханна. — Не про тетрадку. Про пекарню.

Dani sagte es ihm noch am selben Abend. Hanna war nicht dabei, aber Uschi, die alles erfuhr, was in Tannenbach passierte, erzählte, dass es zwanzig Minuten lang laut gewesen sei, dann still, und dann habe es um zehn Uhr abends nach Gebäck gerochen.

Дани рассказал всё отцу в тот же вечер. Ханны при этом не было, но Ушши, до которой доходили все таннебахские новости, рассказывала, что двадцать минут стоял крик, потом наступила тишина, а потом, в десять вечера, запахло выпечкой.

Drei Wochen später fuhr Dani mit einer Schachtel Rosinenschnecken zum Casting nach Stuttgart. Franz fuhr mit. Er trug sein bestes Jackett und schimpfte die ganze Fahrt über auf das Fernsehen.

Через три недели Дани поехал на кастинг в Штутгарт с коробкой улиток с изюмом. Франц поехал с ним. Он надел свой лучший пиджак и всю дорогу ворчал на телевидение.

Dani gewann nicht. Er wurde Dritter. Aber nach der Sendung standen jeden Samstagmorgen Schlangen vor der Bäckerei Dorn, und Franz musste schon um vier statt um fünf mit der Arbeit anfangen.

Дани не победил. Он занял третье место. Но после передачи по субботам у пекарни Дорнов выстраивались очереди, и Францу пришлось вставать на работу не в пять, а в четыре.

Einen Monat lang schenkte er Hanna jeden Tag eine Rosinenschnecke. „Familienrezepte bleiben in der Familie“, sagte er zu ihr. „Aber du, Hanna Lorenz, gehörst fast zur Familie.“

Целый месяц он каждый день угощал Ханну улиткой с изюмом. — Семейные рецепты остаются в семье, — сказал он ей. — Но ты, Ханна Лоренц, почти что родня.

Keks sagte natürlich nichts. Darin war er sehr gut.

Кекс, разумеется, ничего не сказал. Это он умел лучше всех.

❧

FALL 5

Der Zug um 10:15 aus Freiburg

Поезд 10:15 из Фрайбурга

Am Dienstagmorgen schloss Hanna den Laden über Mittag und ging zum Tannenbacher Bahnhof. Tante Ediths älteste Freundin, Frau Wilhelmine Lange, kam aus Freiburg zum Mittagessen. Sie war achtundachtzig, mochte nichts Modernes und nahm immer denselben Zug: den Zug um 10:15 aus Freiburg, der um 11:02 in Tannenbach ankam.

Во вторник утром Ханна закрыла магазин на обеденное время и пошла на таннебахский вокзал. Из Фрайбурга на обед приезжала самая давняя подруга тёти Эдит, фрау Вильгельмина Ланге. Ей было восемьдесят восемь, она не любила ничего современного и всегда ездила одним и тем же поездом — 10:15 из Фрайбурга, который прибывал в Таннебах в 11:02.

Aber um 11:02 kam kein Zug. Es kam nur ein Mann in einer orangefarbenen Weste, der allen auf dem Bahnsteig mitteilte, dass ein Baum auf die Gleise gefallen sei. „Der Zug um 10:15 fällt aus“, sagte er. „Es gibt einen Ersatzbus. Der ist gegen halb zwölf hier.“

Но в 11:02 никакого поезда не было. Был только человек в оранжевом жилете, который объявил всем на платформе, что на пути упало дерево. — Поезд 10:15 отменён, — сказал он. — Вместо него пустили автобус. Будет здесь примерно в половине двенадцатого.

Der Bus kam um zwanzig vor zwölf. Frau Lange stieg langsam aus, sehr verärgert, und erklärte Hanna, dass Bäume im Jahr 1962 noch gewusst hätten, wie man ordentlich stehen bleibt. Hanna führte sie zum Mittagessen in den „Pflug“ und vergaß den Zug um 10:15.

Автобус пришёл без двадцати двенадцать. Фрау Ланге медленно сошла с него, страшно сердитая, и сообщила Ханне, что в 1962 году деревья умели стоять как положено. Ханна повела её обедать в «Плуг» и забыла про поезд 10:15.

Sie dachte erst am Donnerstag wieder daran, als Jonas müde in den Laden kam. „Hast du eine Minute?“, fragte er. „Ich habe einen Mann auf der Wache, der wegen eines gestohlenen Koffers einen Riesenwirbel macht. Ich hätte gern deine Meinung.“

Она вспомнила о нём снова в четверг, когда в магазин зашёл усталый Йонас. — Есть минутка? — спросил он. — У меня в участке сидит человек, который поднял страшный шум из-за украденного чемодана. Хочу узнать твоё мнение.

Der Mann hieß Julian Falk. Er wohnte, sagte er, für ein paar Tage geschäftlich im „Pflug“. Er war etwa fünfundvierzig, hatte einen teuren Haarschnitt, eine teure Uhr und eine sehr laute Stimme. Jonas brachte ihn „auf eine ruhige Tasse Tee“ in den Laden, und Hanna kochte den Tee.

Мужчину звали Юлиан Фальк. По его словам, он остановился на несколько дней в «Плуге» по делам. Ему было лет сорок пять: дорогая стрижка, дорогие часы и очень громкий голос. Йонас привёл его в магазин «спокойно выпить чаю», а Ханна заварила чай.

„Es ist ganz einfach“, sagte Herr Falk. „Ich bin am Dienstagmorgen mit dem Zug um 10:15 aus Freiburg gekommen. Ich habe meinen Koffer auf dem Bahnsteig abgestellt, für eine Minute – eine Minute! –, während ich mir am kleinen Kiosk einen Kaffee gekauft habe. Als ich mich umdrehte, war er weg.“

— Всё очень просто, — сказал герр Фальк. — Я приехал во вторник утром поездом 10:15 из Фрайбурга. Поставил чемодан на платформу на одну минуту — на одну минуту! — пока покупал кофе в киоске. Обернулся — а его нет.

„Was war darin?“, fragte Hanna. „Mein Laptop. Eine neue Kamera. Zwei gute Anzüge. Der goldene Füller meines Vaters.“ Er zog einen Zettel aus der Tasche. „Ich habe eine Liste für meine Versicherung gemacht. Das sind achttausend Euro. Ich brauche eine Bestätigung der Anzeige, Herr Kommissar, und zwar heute.“

— Что в нём было? — спросила Ханна. — Ноутбук. Новый фотоаппарат. Два хороших костюма. Отцовская золотая ручка. — Он достал из кармана листок. — Я составил список для страховой компании. Выходит восемь тысяч евро. Мне нужна справка из полиции, герр комиссар, и нужна сегодня.

„War der Zug voll?“, fragte Hanna und schenkte Tee ein. „Überhaupt nicht. Ein bisschen verspätet vielleicht, aber sehr ruhig. Ich hatte den ganzen Wagen für mich allein. Ich habe die ganze Fahrt über Zeitung gelesen.“

— В поезде было много народу? — спросила Ханна, разливая чай. — Вовсе нет. Немного опоздал, пожалуй, но было очень тихо. Весь вагон был в моём распоряжении. Всю дорогу читал газету.

Hanna stellte die Teekanne sehr vorsichtig ab. „Und der Kaffee vom Kiosk“, sagte sie. „War er gut?“ „Furchtbar“, sagte Herr Falk. „Aber was spielt das für eine Rolle? Herr Kommissar, meine Bestätigung?“

Ханна очень осторожно поставила чайник. — А кофе из киоска, — спросила она, — хороший был? — Отвратительный, — ответил герр Фальк. — Но какая разница? Герр комиссар, моя справка?

Jonas sagte, er müsse zuerst noch ein paar Dinge prüfen. Herr Falk sagte eine ganze Menge über die Polizei, über Tannenbach und über das Land im Allgemeinen und ging zurück in den „Pflug“.

Йонас сказал, что сначала должен кое-что проверить. Герр Фальк высказал всё, что думает о полиции, о Таннебахе и о провинции вообще, и вернулся в «Плуг».

Als die Tür zu war, setzte Hanna sich. „Jonas“, sagte sie, „der Zug um 10:15 aus Freiburg ist am Dienstag gar nicht angekommen. Ich stand auf dem Bahnsteig. Ein Baum ist auf die Gleise gefallen, und der Zug ist ausgefallen. Alle sind um zwanzig vor zwölf mit einem Bus gekommen – und der Bus hielt auf dem Parkplatz, nicht am Bahnsteig.“

Когда за ним закрылась дверь, Ханна села. — Йонас, — сказала она, — во вторник поезд 10:15 из Фрайбурга вообще не пришёл. Я стояла на платформе. На путь упало дерево, и поезд отменили. Все приехали на автобусе без двадцати двенадцать — и автобус остановился на парковке, а не у платформы.

Jonas starrte sie an. „Er hat gesagt, er hätte die ganze Fahrt über Zeitung gelesen. In einem leeren Wagen.“ „In einem Zug, den es nicht gab“, sagte Hanna. „Und noch etwas. Frag Brigitte vom Kiosk. Ich bin fast sicher, dass sie dienstags nicht arbeitet. Ihre Tochter hat ein Baby, und dienstags ist ihr Omatag.“

Йонас уставился на неё. — Он сказал, что всю дорогу читал газету. В пустом вагоне. — В поезде, которого не было, — сказала Ханна. — И ещё кое-что. Спроси Бригитту из киоска. Я почти уверена, что по вторникам она не работает. У её дочери малыш, и вторник у Бригитты — бабушкин день.

Jonas rief beim Bahnhof an. Dann rief er Brigitte an. Dann steckte er sein Handy ein und sah Hanna an. „Der Kiosk war am Dienstag den ganzen Tag geschlossen“, sagte er. „Also kein furchtbarer Kaffee.“ „Kein Zug, kein Kaffee“, sagte Hanna. „Ich frage mich, ob es einen Koffer gab.“

Йонас позвонил на вокзал. Потом позвонил Бригитте. Потом убрал телефон в карман и посмотрел на Ханну. — Во вторник киоск весь день был закрыт, — сказал он. — Так что никакого отвратительного кофе. — Ни поезда, ни кофе, — сказала Ханна. — Интересно, был ли чемодан.

Eine Frage blieb noch: Wenn Herr Falk nicht mit dem Zug gekommen war, wie war er dann nach Tannenbach gekommen? Die Antwort stand auf dem Parkplatz hinter dem „Pflug“. Dort parkte ein großes silbernes Auto, und die Frau an der Rezeption sagte, Herr Falk sei damit am Montagabend angekommen.

Оставался ещё один вопрос: если герр Фальк приехал не на поезде, то как он вообще попал в Таннебах? Ответ нашёлся на парковке за «Плугом». Там стояла большая серебристая машина, и администратор гостиницы сказала, что герр Фальк приехал на ней в понедельник вечером.

„Am Montagabend?“, fragte Jonas. „Nicht am Dienstagmorgen?“ „Nein, nein“, sagte die Frau. „Am Montag. Er hat bei uns zu Abend gegessen. Er hatte die Forelle.“

— В понедельник вечером? — переспросил Йонас. — Не во вторник утром? — Нет-нет, — сказала администратор. — В понедельник. Он у нас ужинал. Брал форель.

Jonas suchte Herrn Falk. Er fand ihn in der Gaststube, wo er einer Gruppe Touristen von der furchtbaren Polizei in Tannenbach erzählte. Jonas bat ihn höflich, den Kofferraum seines Autos zu öffnen.

Йонас отправился искать герра Фалька. Тот нашёлся в ресторанном зале гостиницы — рассказывал группе туристов о кошмарной таннебахской полиции. Йонас вежливо попросил его открыть багажник.

Herr Falk wechselte dreimal die Farbe. Dann öffnete er den Kofferraum. Darin lag ein großer schwarzer Koffer. Und im Koffer waren ein Laptop, eine neue Kamera, zwei gute Anzüge und ein goldener Füller.

Лицо герра Фалька трижды сменило цвет. Потом он открыл багажник. Внутри лежал большой чёрный чемодан. А в чемодане — ноутбук, новый фотоаппарат, два хороших костюма и золотая ручка.

„Ach“, sagte Herr Falk. „Da ist er ja.“ Niemand lachte – außer Jonas, ein bisschen, später, im „Roten Löwen“.

— А, — сказал герр Фальк. — Так вот он где. Никто не засмеялся. Кроме Йонаса — чуть-чуть, позже, в «Красном льве».

Es stellte sich heraus, dass Herrn Falks Geschäfte schlecht liefen und er Geld brauchte. Von dem ausgefallenen Zug wusste er nichts, weil er gar keine Nachrichten gelesen hatte. Er hatte einfach im Internet den Fahrplan angesehen und sich einen Zug ausgesucht.

Оказалось, что дела у герра Фалька шли неважно и ему нужны были деньги. Об отменённом поезде он не знал — новостей он вообще не читал. Просто посмотрел расписание в интернете и выбрал поезд.

„Das ist das Problem mit einer Lüge“, sagte Hanna am Abend zu Jonas. „Man muss jedes Detail erfinden. Und die echte Welt hat sehr viele Details – Bäume, Omas, Forellen.“ Jonas hob sein Glas. „Auf die Bäume“, sagte er. „Und auf die Omas.“

— В этом и беда любой лжи, — сказала Ханна Йонасу вечером. — Каждую подробность приходится выдумывать. А в настоящем мире подробностей очень много: деревья, бабушки, форель. Йонас поднял бокал. — За деревья, — сказал он. — И за бабушек.

In der nächsten Woche kam eine Postkarte von Frau Wilhelmine Lange in den Laden. „Liebe Hanna“, stand darauf. „Ich höre, du hast mit meinem Zug einen Lügner gefangen. Edith wäre sehr stolz auf dich. Nächstes Mal komme ich mit dem Bus.“

Через неделю в магазин пришла открытка от фрау Вильгельмины Ланге. «Дорогая Ханна, — писала она. — Говорят, ты поймала лжеца на моём поезде. Эдит очень бы тобой гордилась. В следующий раз приеду на автобусе».

❧

FALL 6

Die reisenden Gartenzwerge

Садовые гномы-путешественники

Der erste Gartenzwerg verschwand im März aus dem Vorgarten von Dorothea Fink im Gartenweg. Er war ein dicker kleiner Mann mit roter Mütze und einer Angel, und er hatte zwanzig Jahre lang an ihrem Teich gesessen. Eines Morgens war an seinem Platz nur noch ein kleines Viereck aus trockener Erde.

Первый садовый гном исчез в марте из палисадника Доротеи Финк в Садовом переулке. Это был толстенький человечек в красном колпаке и с удочкой, и он двадцать лет просидел у её пруда. Однажды утром на его месте остался только маленький квадратик сухой земли.

Frau Fink war sehr traurig. Sie erzählte es allen im Café Kupferkessel, und Uschi erzählte es allen anderen. Drei Tage später verschwand der zweite Zwerg – einer mit einer Schubkarre, aus Herrn Albrechts Garten in der Mühlenstraße. Dann ein Zwerg mit einer Laterne aus der Kirchgasse. Dann zwei Zwerge, die sich an den Händen hielten, aus der Bahnhofstraße.

Фрау Финк очень расстроилась. Она рассказала об этом всем в «Медном котле», а Ушши — всем остальным. Через три дня пропал второй гном — с тачкой, из сада герра Альбрехта на Мельничной улице. Потом гном с фонариком из Церковного переулка. Потом два гнома, державшиеся за руки, с Вокзальной улицы.

Ende April waren aus elf Gärten elf Zwerge verschwunden. Jonas nahm in seinem schwarzen Notizbuch elf Anzeigen auf und sah sehr müde aus. „Ich habe einen echten Einbruch in Hohenau und einen gestohlenen Traktor“, sagte er zu Hanna. „Ich habe keine Zeit für Gartenzwerge.“

К концу апреля из одиннадцати садов исчезли одиннадцать гномов. Йонас записал в свой чёрный блокнот одиннадцать заявлений и выглядел совершенно измотанным. — У меня настоящая кража со взломом в Хоэнау и угнанный трактор, — пожаловался он Ханне. — Мне не до гномов.

Dann kamen die Postkarten.

А потом начали приходить открытки.

Es waren keine normalen Postkarten. Es waren Fotos, zu Hause auf dickes Papier gedruckt. Die erste kam bei Frau Fink an. Darauf saß ihr dicker kleiner Zwerg mit der Angel auf der alten Steinbrücke über den Bach, im Hintergrund der Kirchturm. Auf der Rückseite hatte jemand geschrieben: „Schöne Grüße aus dem Urlaub. Bin bald zurück!“

Это были не обычные открытки, а фотографии, напечатанные дома на плотной бумаге. Первая пришла фрау Финк. На ней был её толстенький гном с удочкой — он сидел на старом каменном мосту через ручей, а на заднем плане виднелась церковная колокольня. На обороте кто-то написал: «Привет из отпуска. Скоро вернусь!»

Danach bekam jede Familie ein Foto von ihrem eigenen Zwerg. Der Zwerg mit der Schubkarre stand bei Sonnenaufgang auf dem Gipfel des Tannenbergs. Der Zwerg mit der Laterne saß auf einer Bank am Bahnhof. Die zwei Zwerge, die sich an den Händen hielten, standen im „Roten Löwen“ auf der Theke neben einem Glas Bier.

После этого каждая семья получила фотографию своего гнома. Гном с тачкой встречал рассвет на вершине горы Таннеберг. Гном с фонариком сидел на скамейке на вокзале. Два гнома, державшиеся за руки, стояли на стойке «Красного льва» рядом с кружкой пива.

Die halbe Stadt war wütend. Die andere Hälfte fand, das sei das Lustigste, was seit Jahren passiert war. Frau Fink war beides. „Er sieht auf dieser Brücke so glücklich aus“, sagte sie, fast weinend. „An meinem Teich hat er nie so ausgesehen.“

Полгорода было в ярости. Другая половина считала, что ничего смешнее здесь давно не случалось. Фрау Финк испытывала и то и другое. — Он такой счастливый на этом мосту, — сказала она чуть ли не со слезами. — У моего пруда у него никогда не было такого лица.

Hanna fragte, ob sie sich die Fotos ausleihen dürfe. Frau Fink lieh ihr die Brücke, Herr Albrecht den Sonnenaufgang, und bald lagen acht Fotos auf Hannas Küchentisch, und an der Wand hing ein Stadtplan von Tannenbach.

Ханна попросила одолжить ей фотографии. Фрау Финк дала ей мост, герр Альбрехт — рассвет, и вскоре у Ханны на кухонном столе лежали восемь снимков, а на стене висел план Таннебаха.

Für jeden Garten, der einen Zwerg verloren hatte, klebte sie einen kleinen roten Punkt auf den Plan. Dann trat sie zurück und sah ihn an. Die roten Punkte waren im Gartenweg, in der Mühlenstraße, in der Kirchgasse und in der Bahnhofstraße. Auf den neuen Straßen beim Supermarkt gab es keinen einzigen Punkt, und auf der Hauptstraße auch nicht.

Каждый сад, лишившийся гнома, она отметила на плане маленькой красной наклейкой. Потом отошла и посмотрела. Красные наклейки оказались в Садовом переулке, на Мельничной улице, в Церковном переулке и на Вокзальной улице. На новых улицах возле супермаркета не было ни одной, и на главной улице тоже.

„In den neuen Straßen gibt es auch Zwerge“, sagte sie zu Komma. „Jede Menge. Warum hat er die nicht genommen?“ Komma wusste es nicht. Ihn interessierten die Punkte mehr.

— Гномов и на новых улицах полно, — сказала она Комме. — Почему же он их не взял? Комма не знал. Его больше интересовали наклейки.

Dann sah sie sich die Fotos noch einmal an, eines nach dem anderen, mit der Lupe. Auf dem Foto vom Bahnhof lag ein Schatten auf dem Bahnsteig. Die Sonne stand tief, und der Schatten war lang und dünn und hatte zwei runde Räder und vorne einen Korb. Ein Fahrrad. Auf dem Foto vom Tannenberg lag derselbe Schatten im Gras: zwei Räder und ein Korb.

Потом она снова, один за другим, рассмотрела снимки через лупу. На фотографии с вокзала на платформе лежала тень. Солнце стояло низко, и тень была длинная и тонкая — с двумя круглыми колёсами и корзиной спереди. Велосипед. На снимке с Таннеберга на траве была та же тень: два колеса и корзина.

Am nächsten Morgen brachte sie den Plan ins Café Kupferkessel und zeigte ihn Uschi. „Gartenweg, Mühlenstraße, Kirchgasse, Bahnhofstraße“, sagte Hanna. „Was haben diese vier Straßen gemeinsam?“ Uschi sah etwa zwei Sekunden auf den Plan. „Ganz einfach“, sagte sie. „Das war Walters Tour.“

На следующее утро она принесла план в «Медный котёл» и показала его Ушши. — Садовый переулок, Мельничная, Церковный переулок, Вокзальная, — сказала Ханна. — Что общего у этих четырёх улиц? Ушши посмотрела на план секунды две. — Проще простого, — сказала она. — Это был участок Вальтера.

Walter Brückner war einundvierzig Jahre lang der Briefträger von Tannenbach gewesen. Jeden Morgen, bei Sonne, Regen und Schnee, war er mit seinem alten gelben Fahrrad mit dem Korb vorne durch dieselben vier Straßen gefahren. Er kannte jeden Hund, jedes Kind und jeden Garten. Letzten Sommer war er in Rente gegangen. „Wir haben im ‚Roten Löwen‘ ein Fest für ihn gemacht“, sagte Uschi. „Er hat eine Rede gehalten und geweint. Seitdem hat ihn eigentlich niemand mehr gesehen.“

Вальтер Брюкнер сорок один год был почтальоном Таннебаха. Каждое утро — и в солнце, и в дождь, и в снег — он объезжал на старом жёлтом велосипеде с корзиной спереди одни и те же четыре улицы. Он знал каждую собаку, каждого ребёнка и каждый сад. Прошлым летом он вышел на пенсию. — Мы устроили ему проводы в «Красном льве», — сказала Ушши. — Он произнёс речь и расплакался. С тех пор его почти никто и не видел.

Walter wohnte allein in einem kleinen Haus am Ende der Bahnhofstraße. Als Hanna an diesem Nachmittag klopfte, öffnete er mit Klebstoff an den Fingern und einem sehr schuldbewussten Gesicht. Hinter ihm, auf jedem Tisch, jedem Stuhl und jedem Regal des kleinen Wohnzimmers, saß ein Gartenzwerg.

Вальтер жил один в маленьком домике в конце Вокзальной улицы. Когда в тот день Ханна постучала к нему, он открыл с перепачканными клеем пальцами и очень виноватым лицом. За его спиной на каждом столе, стуле и полке маленькой гостиной сидело по садовому гному.

„Ich wollte sie alle zurückgeben“, sagte Walter sofort. „Jeden einzelnen. Am ersten Juni. Ehrenwort.“

— Я собирался вернуть их всех, — тут же сказал Вальтер. — Всех до одного. Первого июня. Честное слово.

Er machte ihr einen Tee und zeigte ihr, woran er arbeitete. Auf dem großen Tisch lag ein Kalender – zwölf Seiten, eine für jeden Monat, und auf jeder Seite ein Foto von einem reisenden Gartenzwerg. Oben stand: DIE ZWERGE VON TANNENBACH. DER GANZE ERLÖS GEHT AN DIE KINDERKLINIK IN FREIBURG.

Он налил ей чаю и показал, над чем работает. На большом столе лежал календарь — двенадцать страниц, по одной на месяц, и на каждой фотография гнома-путешественника. Вверху было написано: «ГНОМЫ ТАННЕБАХА. ВСЕ ДЕНЬГИ — В ДЕТСКУЮ КЛИНИКУ ФРАЙБУРГА».

„Meine Enkelin war letztes Jahr in dieser Klinik“, sagte Walter. „Die Leute dort waren wunderbar. Ich wollte etwas tun. Und ich kannte doch all diese Gärten. Ich wusste, welche Zwerge seit Jahren am selben Platz sitzen. Ich dachte, die haben sich einen Urlaub verdient.“

— Моя внучка лежала в этой клинике в прошлом году, — сказал Вальтер. — Там такие замечательные люди. Мне хотелось что-то сделать. А все эти сады я ведь знал. Знал, какие гномы годами сидят на одном месте. Подумал, что они заслужили отпуск.

„Warum haben Sie die Leute nicht gefragt?“, fragte Hanna. Walter sah lange in seine Tasse. „Wenn man Briefträger ist“, sagte er, „redet man jeden Morgen mit vierzig Leuten. Dann hört man auf, und keiner braucht einen mehr. Ich wusste nicht, wie ich bei ihnen klingeln soll, ohne einen Brief in der Hand.“ Er lächelte ein wenig. „Also habe ich ihnen Briefe geschickt.“

— Почему же вы не спросили у хозяев? — спросила Ханна. Вальтер долго смотрел в свою чашку. — Когда ты почтальон, — сказал он, — каждое утро говоришь с сорока людьми. А потом перестаёшь — и ты никому не нужен. Я не знал, как позвонить к ним в дверь без письма в руке. — Он чуть улыбнулся. — Вот и стал посылать им письма.

Hanna dachte darüber nach. Dann sagte sie: „Ich finde, Sie sollten die Zwerge nicht am ersten Juni zurückgeben. Ich finde, Sie sollten sie nächsten Samstag zurückgeben, bei einem Fest im Gemeindehaus. Zusammen mit dem Kalender.“

Ханна подумала. Потом сказала: — По-моему, не надо возвращать гномов первого июня. По-моему, надо вернуть их в следующую субботу, на празднике в общинном доме. Вместе с календарём.

Es war das schönste Fest, das Tannenbach seit Jahren erlebt hatte. Elf Zwerge saßen mit Schildchen um den Hals auf einem langen Tisch, und elf Familien kamen, um sie abzuholen. Frau Fink umarmte Walter. Herr Albrecht schüttelte ihm die Hand und sagte, das Foto mit dem Sonnenaufgang sei „wirklich recht künstlerisch“. Jonas, der elf Anzeigen in seinem Notizbuch hatte, strich sie alle mit großem Vergnügen durch.

Это был лучший праздник в Таннебахе за много лет. Одиннадцать гномов с бирками на шее сидели на длинном столе, и одиннадцать семей пришли их забрать. Фрау Финк обняла Вальтера. Герр Альбрехт пожал ему руку и сказал, что фотография с рассветом «весьма художественная». Йонас, у которого в блокноте было одиннадцать заявлений, с огромным удовольствием их все вычеркнул.

An diesem Abend wurden dreihundert Kalender verkauft und bis Weihnachten noch vierhundert. Die Kinderklinik bekam zweitausend Euro.

В тот вечер продали триста календарей, а к Рождеству — ещё четыреста. Детская клиника получила две тысячи евро.

Und noch etwas passierte. Die Leute fingen an, Walter zu besuchen. Frau Fink brachte ihm einen Kuchen. Herr Albrecht kam, um über Geschichte zu reden. Kinder kamen und fragten, wohin ihre Zwerge nächstes Jahr in den Urlaub fahren sollten.

И случилось ещё кое-что. К Вальтеру стали заходить. Фрау Финк принесла ему пирог. Герр Альбрехт приходил поговорить об истории. Дети приходили спросить, куда их гномам отправиться в отпуск в следующем году.

Im Juni bekam Hanna ein Foto mit der Post. Darauf saß ein dicker kleiner Zwerg mit roter Mütze und Angel im Schaufenster des Antiquariats Lorenz neben einem schwarzen Kater. Der Kater sah nicht begeistert aus. Auf der Rückseite stand: „Danke. Morgen geht's zurück an den Teich. W.“

В июне Ханна получила по почте фотографию. На ней толстенький гном в красном колпаке и с удочкой сидел на витрине магазина Лоренц рядом с чёрным котом. Вид у кота был недовольный. На обороте было написано: «Спасибо. Завтра обратно к пруду. В.».

❧

FALL 7

Mehl auf der Treppe

Мука на ступеньках

Die Uhr am Turm der Kirche St. Martin ging seit Menschengedenken vier Minuten nach. Niemanden störte das. In Tannenbach sagte man „Wir sehen uns nach der Kirchturmuhr“, kam vier Minuten zu spät, und alle waren zufrieden.

Часы на колокольне церкви Святого Мартина отставали на четыре минуты с незапамятных времён. Никого это не смущало. В Таннебахе говорили «увидимся по церковным часам» и приходили на четыре минуты позже, и все были довольны.

Aber in einer Woche im September fing die Uhr an, sich sehr seltsam zu benehmen. Am Montagmorgen ging sie fünfundzwanzig Minuten nach. Der Pfarrer, Simon Engel, stieg auf den Turm und stellte sie richtig. Am Dienstagmorgen ging sie vierzig Minuten nach. Am Mittwoch eine halbe Stunde.

Но в одну сентябрьскую неделю часы стали вести себя очень странно. В понедельник утром они отставали на двадцать пять минут. Пастор, Симон Энгель, поднялся на колокольню и выставил их правильно. Во вторник утром они отставали на сорок минут. В среду — на полчаса.

„Die Leute haben den Bus verpasst“, sagte der Pfarrer und stand unglücklich in Hannas Laden. „Frau Haas hat ihren Arzttermin verpasst. Der Uhrmacher ist aus Freiburg gekommen und sagt, die Uhr ist völlig in Ordnung. Hanna, ich glaube nicht an Gespenster. Aber langsam fange ich an zu zweifeln.“

— Люди опаздывали на автобус, — жаловался пастор, уныло стоя у неё в магазине. — Фрау Хаас опоздала к врачу. Из Фрайбурга приезжал часовщик — говорит, часы совершенно исправны. Ханна, я не верю в привидения. Но начинаю сомневаться.

Hanna dachte nach. „Eine Uhr, die jede Nacht eine halbe Stunde verliert“, sagte sie langsam, „ist eine Uhr, die jede Nacht eine halbe Stunde stehen bleibt. Wer kommt auf den Turm?“

Ханна задумалась. — Часы, которые каждую ночь отстают на полчаса, — медленно проговорила она, — это часы, которые каждую ночь на полчаса останавливаются. Кто может попасть на колокольню?

„Niemand. Es gibt nur einen Schlüssel, und der hängt im Pfarrhaus an einem Haken in der Küche.“ Er stockte. „Na ja – meine Frau natürlich. Und meine Tochter Lisa, die über den Sommer von der Uni zu Hause ist. Aber Lisa steht ja nicht einmal vor zehn auf.“

— Никто. Ключ один, и он висит на крючке на кухне в пасторском доме. — Он запнулся. — Ну, жена, конечно. И дочь, Лиза, — она приехала из университета на лето. Но Лиза раньше десяти даже не встаёт.

An diesem Abend um acht Uhr nahm der Pfarrer Hanna mit auf den Turm. Es waren zweiundneunzig schmale Steinstufen, und Hanna zählte sie alle. Oben war ein kleiner Holzraum, in dessen Mitte das große Uhrwerk stand: Räder, Ketten und ein langes, schweres Pendel, das langsam hin und her schwang. Tick. Tack. Tick.

В тот вечер в восемь часов пастор повёл Ханну на колокольню. Там было девяносто две узкие каменные ступени, и Ханна пересчитала их все. Наверху оказалась маленькая деревянная комната, а посередине — огромный механизм часов: колёса, цепи и длинный тяжёлый маятник, неспешно качавшийся из стороны в сторону. Тик. Так. Тик.

Über ihnen, durch ein Loch in der Decke, sah Hanna die große Glocke. „Sie schlägt jede Stunde“, sagte der Pfarrer. „Um Mitternacht zwölfmal. In diesem Raum ist es dann so laut, dass man nicht mehr denken kann.“

Над ними, в отверстии в потолке, Ханна разглядела большой колокол. — Он бьёт каждый час, — сказал пастор. — В полночь двенадцать раз. В этой комнате так громко, что думать невозможно.

„Wenn man also um Mitternacht in diesem Raum sein möchte“, sagte Hanna, „hält man das Pendel an.“ Sie sah es sich genau an. „Und wenn man geht, stößt man es wieder an. Aber die Zeit stellt man nicht um, weil man nicht weiß, wie.“

— Значит, если хочешь оказаться здесь в полночь, — сказала Ханна, — маятник придётся остановить. — Она внимательно его осмотрела. — А уходя, снова запустить. А стрелки не переведёшь — не знаешь как.

Der Pfarrer starrte sie an. „Aber wer will denn um Mitternacht hier oben sein?“ Hanna antwortete nicht. Sie sah auf den Boden. Im Staub am Fenster lag eine kleine Papiertüte. Und auf der Treppe fand sie beim Hinuntergehen, was sie gesucht hatte: Auf fast jeder Stufe war ein ganz schwacher weißer Abdruck. Fußspuren. Fußspuren aus Mehl.

Пастор уставился на неё. — Но кому вздумается сидеть тут в полночь? Ханна не ответила. Она смотрела на пол. В пыли у окна лежал маленький бумажный пакет. А на ступеньках, пока они спускались, она нашла то, что искала: почти на каждой ступени виднелся еле заметный белый след. Отпечатки ног. Отпечатки из муки.

Es waren die Abdrücke eines großen Turnschuhs mit einem Muster aus kleinen Sternen auf der Sohle. Hanna kannte dieses Muster. Sie hatte es hundertmal auf dem Boden der Bäckerei Dorn gesehen, jeden Morgen, wenn Dani Dorn vom Ofen zur Theke lief.

Это были следы крупной кроссовки с узором из маленьких звёздочек на подошве. Ханна уже видела этот узор. Видела сто раз на полу пекарни Дорнов — каждое утро, когда Дани Дорн ходил от печей к прилавку.

Sie hob die Papiertüte vom Boden der Uhrenstube auf. Sie roch noch nach Zitrone und Zucker. An der Seite stand in blauen Buchstaben: BÄCKEREI DORN.

Она подняла бумажный пакет с пола часовой комнаты. Он ещё пах лимоном и сахаром. Сбоку синими буквами было напечатано: «ПЕКАРНЯ ДОРН».

Der Pfarrer sah die Tüte an und dann Hanna. „Oje“, sagte er. „Oje, oje. Der Sohn von Franz Dorn?“ „Ich fürchte, ja“, sagte Hanna. „Und jemand mit einem Schlüssel.“

Пастор посмотрел на пакет, потом на Ханну. — Ох, господи, — сказал он. — Ох, господи, господи. Сын Франца Дорна? — Боюсь, что да, — сказала Ханна. — И кто-то с ключом.

Das Problem war, wie jeder in Tannenbach wusste, dass Franz Dorn und Pfarrer Engel sich nicht leiden konnten. Jeden Sonntag um acht Uhr läuteten zehn Minuten lang die Kirchenglocken. Und jeden Sonntag um acht Uhr steckte Franz Dorn, der um vier mit der Arbeit anfing und sonntags gern ausschlief, den Kopf aus dem Fenster und schimpfte. Seit sechs Jahren hatten die beiden kein Wort miteinander gesprochen.

Беда была в том — и это знал весь Таннебах, — что Франц Дорн и пастор Энгель друг друга недолюбливали. Каждое воскресенье в восемь утра церковные колокола звонили десять минут подряд. И каждое воскресенье в восемь часов Франц Дорн, который вставал на работу в четыре и любил по воскресеньям отсыпаться, высовывался из окна и ругался. Они не разговаривали шесть лет.

„Deshalb also das Geheimnis“, sagte Hanna. „Wenn Ihre Tochter und der Sohn von Franz sich treffen wollen – wohin sollen sie gehen? Nicht in die Bäckerei, nicht ins Pfarrhaus, nicht in den ‚Roten Löwen‘, wo Uschi sie sieht und es bis zum Frühstück der ganzen Stadt erzählt. Aber ein Turm, bei Nacht, mit der schönsten Aussicht von Tannenbach …“

— Вот почему всё тайком, — сказала Ханна. — Если ваша дочь и сын Франца хотят встречаться, куда им идти? Не в пекарню, не к вам домой, не в «Красного льва» — там их увидит Ушши и к завтраку расскажет всему городу. А вот колокольня ночью, с лучшим видом в Таннебахе…

„Lisa?“, sagte der Pfarrer schwach. „Meine Lisa? Aber sie steht doch nicht vor zehn auf!“ „Nein“, sagte Hanna freundlich. „Das glaube ich gern – wenn sie um eins ins Bett geht.“

— Лиза? — слабым голосом сказал пастор. — Моя Лиза? Но она же раньше десяти не встаёт! — Не встаёт, — мягко согласилась Ханна. — Ещё бы, если ложится в час ночи.

Am nächsten Morgen kaufte Hanna wie immer ihr Brot in der Bäckerei Dorn. Dani bediente sie. Er sah sehr müde aus. Hanna bezahlte, nahm ihr Brot und sagte leise: „Wenn du die Uhr anhältst, Dani, musst du danach die Zeiger vorstellen. Die halbe Stadt verpasst den Bus.“

На следующее утро Ханна, как обычно, купила хлеб в пекарне Дорнов. Обслуживал её Дани. Вид у него был очень усталый. Ханна расплатилась, взяла хлеб и тихо сказала: — Когда останавливаешь часы, Дани, потом надо перевести стрелки вперёд. Полгорода опаздывает на автобус.

Dani wurde so weiß wie das Mehl auf seiner Schürze. „Weiß es der Pfarrer?“ „Er weiß es.“ „Weiß es mein Vater?“ „Noch nicht“, sagte Hanna. „Aber in Tannenbach lebt ein Geheimnis ungefähr drei Tage. Ich glaube, es ist besser, wenn er es von dir hört.“

Дани побелел, как мука на его фартуке. — Пастор знает? — Знает. — А папа? — Пока нет, — сказала Ханна. — Но в Таннебахе тайна живёт дня три, не больше. По-моему, лучше, чтобы он услышал это от тебя.

Am Sonntagmorgen um acht läuteten wie immer zehn Minuten lang die Glocken. Aber aus dem Fenster über der Bäckerei schimpfte niemand.

В воскресенье в восемь утра церковные колокола, как всегда, звонили десять минут. Но из окна над пекарней никто не ругался.

Stattdessen kam Franz Dorn um halb zwölf, nach dem Gottesdienst, mit einer großen Schachtel Rosinenschnecken in die Kirche und gab sie dem Pfarrer, ohne ein Wort zu sagen. Der Pfarrer sah die Schachtel lange an. Dann sagte er: „Vielleicht könnten die Glocken sonntags erst um neun anfangen.“ Franz nickte. „Vielleicht“, sagte er, „könnte ich jeden Sonntag Schnecken vorbeibringen.“

Зато в половине двенадцатого, после службы, Франц Дорн вошёл в церковь с большой коробкой улиток с изюмом и молча вручил её пастору. Пастор долго смотрел на коробку. Потом сказал: — Пожалуй, по воскресеньям колокола могли бы начинать в девять. Франц кивнул. — Пожалуй, — сказал он, — а улитки я мог бы приносить каждое воскресенье.

Lisa und Dani saßen zusammen in der ersten Reihe, hielten sich an den Händen und gaben sich große Mühe, nicht zu lachen.

Лиза и Дани сидели рядом в первом ряду, держась за руки, и изо всех сил старались не рассмеяться.

Die Uhr am Turm von St. Martin ging bald wieder ihre vier Minuten nach. Niemand versuchte, sie zu reparieren. In Tannenbach waren sich alle einig: Vier Minuten waren genau richtig.

Часы на колокольне Святого Мартина вскоре снова стали отставать на свои четыре минуты. Никто не пытался их починить. В Таннебахе все сошлись на том, что четыре минуты — это в самый раз.

❧

FALL 8

Briefe ohne Namen

Письма без подписи

Am ersten Mittwoch jedes Monats traf sich nach Ladenschluss der Tannenbacher Lesekreis im Antiquariat Lorenz. Tante Edith hatte ihn vor zwanzig Jahren gegründet, und Hanna hatte ihn am Leben gehalten. Es gab sechs Mitglieder, eine große Kanne Tee, einen Teller Kekse und meistens ein Buch, das die Hälfte nicht zu Ende gelesen hatte.

В первую среду каждого месяца после закрытия в магазине Лоренц собирался таннебахский читательский кружок. Его основала тётя Эдит двадцать лет назад, и Ханна не дала ему заглохнуть. В кружке было шесть человек, большой чайник, тарелка печенья и, как правило, одна книга, которую половина участников так и не дочитала.

Die Mitglieder waren Margarete Hahn, die viel redete; Herr Albrecht, der pensionierte Geschichtslehrer, der noch mehr redete; Uschi Pfeiffer vom Café; Dorothea Fink; Aylin Demir, eine junge Mutter, die im warmen Sessel immer einschlief; und Helene Marx, die Schriftführerin.

Членами кружка были Маргарете Хан, которая много говорила; герр Альбрехт, учитель истории на пенсии, который говорил ещё больше; Ушши Пфайффер из кафе; Доротея Финк; Айлин Демир, молодая мама, которая неизменно засыпала в тёплом кресле; и Хелене Маркс, секретарь.

Helene war seit fünfzehn Jahren Schriftführerin. Sie war eine kleine, ordentliche Frau von sechzig, die halbtags in der Stadtbücherei arbeitete. Bei jedem Treffen saß sie in der Ecke und machte Notizen in einem kleinen Heft, und am nächsten Tag schickte sie allen eine E-Mail mit dem Protokoll: was sie gelesen hatten, was sie gesagt hatten und was sie als Nächstes lesen würden. Niemand antwortete je auf ihre E-Mails. Hanna war ziemlich sicher, dass niemand sie las.

Хелене была секретарём уже пятнадцать лет. Маленькая, аккуратная шестидесятилетняя женщина, она работала на полставки в городской библиотеке. На каждом заседании она сидела в углу и делала записи в тетрадке, а на следующий день рассылала всем письмо с протоколом: что читали, что говорили и что будут читать дальше. На её письма никто никогда не отвечал. Ханна была почти уверена, что их никто и не читал.

Im Februar fingen die Briefe an.

В феврале начались письма.

Der erste kam bei Margarete Hahn an. Er steckte in einem weißen Umschlag ohne Briefmarke, nachts unter der Tür durchgeschoben. Darin stand auf einem einzigen Blatt, mit dem Computer geschrieben: „Alle wissen, dass du deine Marmelade im Supermarkt kaufst und in deine eigenen Gläser füllst. Das kommt nähmlich bald raus.“

Первое пришло Маргарете Хан. Белый конверт без марки, просунутый ночью под дверь. Внутри на единственном листе было напечатано: «Все знают, что ты покупаешь варенье в супермаркете и перекладываешь его в свои банки. Это, nähmlich, скоро всплывёт».

Margarete kam weinend in den Laden. „Das stimmt nicht!“, sagte sie. Dann, nach einem Moment: „Nur einmal. 2019. Als die Himbeeren schlecht waren.“

Маргарете прибежала в магазин в слезах. — Это неправда! — сказала она. А потом, помолчав: — Всего один раз. В 2019-м. Когда малина не уродилась.

In der nächsten Woche bekam Uschi einen Brief: „Dein Käsekuchen ist trocken, und deine Geschichten sind es auch. Das weiß nähmlich jeder.“ Dann Herr Albrecht: „Sie reden im Lesekreis zu viel. Die Römer interessieren nähmlich niemanden.“ Dann Frau Fink, dann Aylin. Jeder Brief war am Computer geschrieben, jeder war gemein, und in jedem stand etwas, worüber im Lesekreis gesprochen worden war.

Через неделю письмо получила Ушши: «Твой творожный пирог сухой, и твои истории тоже. Это, nähmlich, все знают». Потом герр Альбрехт: «Вы слишком много болтаете в кружке. Римляне, nähmlich, никому не интересны». Потом фрау Финк, потом Айлин. Каждое письмо было напечатано, каждое — злое, и в каждом упоминалось что-то, о чём говорили в кружке.

Beim Treffen im März sprach niemand über das Buch. Alle beobachteten einander. Herr Albrecht sagte zwei ganze Stunden lang nichts über die Römer, was noch nie vorgekommen war.

На мартовском заседании о книге никто не говорил. Все косились друг на друга. Герр Альбрехт целых два часа не сказал ни слова о римлянах — такого не бывало никогда.

Dann nahm Helene Marx einen weißen Umschlag aus ihrer Tasche und legte ihn auf den Tisch. Ihre Hände zitterten. „Ich habe auch einen bekommen“, sagte sie leise. In dem Brief stand: „Deine langweiligen Protokolle liest keiner. Keiner merkt überhaupt, dass du da bist.“

И тогда Хелене Маркс достала из сумки белый конверт и положила его на стол. Руки у неё дрожали. — Мне тоже пришло, — тихо сказала она. В письме было: «Твои скучные протоколы никто не читает. Никто даже не замечает, что ты здесь».

Lange sagte niemand etwas. Es war der grausamste Brief von allen, dachte Hanna – weil er der einzige war, der vollkommen stimmte.

Повисло долгое молчание. Это было самое жестокое из всех писем, подумала Ханна, — потому что единственное было чистой правдой.

Als alle gegangen waren, setzte Hanna sich an die Theke und legte alle sechs Briefe vor sich hin. Jonas hatte sie ihr zurückgegeben, nachdem die Polizei keine Fingerabdrücke gefunden hatte. „Am Computer geschrieben, auf normalem Papier gedruckt“, hatte er gesagt. „So einen Drucker hat die halbe Stadt.“

Когда все разошлись, Ханна села за прилавок и разложила перед собой все шесть писем. Йонас вернул их ей, после того как в полиции не нашли на них отпечатков. — Набрано на компьютере, напечатано на обычной бумаге, — сказал он. — Такой принтер у половины города.

Aber Hanna suchte keine Fingerabdrücke. Sie sah sich die Wörter an. „Nähmlich“, sagte sie zu Komma. „Sechs Briefe, und immer wieder derselbe Fehler. N-Ä-H-M-L-I-C-H. Richtig ist N-Ä-M-L-I-C-H, ohne h.“ Komma, der nicht schreiben konnte, schlief wieder ein.

Но Ханна искала не отпечатки. Она смотрела на слова. — Nähmlich, — сказала она Комме. — Шесть писем, и одна и та же ошибка раз за разом. Nähmlich с «h». А правильно nämlich — без «h». Комма, который грамотностью не отличался, снова уснул.

(„Nämlich“ ist eines der Wörter, bei denen Deutsche am häufigsten Fehler machen; Schulkinder lernen dafür sogar einen Reim: „Wer nämlich mit h schreibt, ist dämlich.“ Hanna, die zehn Jahre lang Kreuzworträtsel gemacht hatte, bemerkte so einen Fehler, wie andere einen Stein im Schuh bemerken.)

(Nämlich — «а именно, ведь» — одно из слов, в которых немцы чаще всего ошибаются; школьники даже учат стишок: «Кто пишет nämlich с h, тот dämlich» — то есть глупый. Ханна, десять лет составлявшая кроссворды, замечала такую ошибку, как другие замечают камешек в ботинке.)

Es gab noch etwas. Nach jedem Punkt standen zwei Leerzeichen statt einem. Das machten oft Menschen, die vor vielen Jahren auf einer alten Schreibmaschine schreiben gelernt hatten. Junge Leute machten das nie.

Было и ещё кое-что. После каждой точки стояло два пробела вместо одного. Так часто делают те, кто много лет назад учился печатать на старых машинках. Молодые — никогда.

Hanna saß lange still da. Dann öffnete sie langsam ihren Laptop und suchte eine E-Mail vom Februar heraus. Dann eine vom Januar und eine vom letzten Dezember. Sie las sie alle – richtig, zum ersten Mal.

Ханна долго сидела неподвижно. Потом медленно открыла ноутбук и нашла февральское письмо. Потом январское и одно прошлогоднее, декабрьское. Она перечитала их все — по-настоящему, впервые.

„Protokoll des Lesekreises, 7. Februar“, stand in der ersten. „Anwesend: sechs Mitglieder. Wir haben über ‚Der Schimmelreiter‘ gesprochen. Herr Albrecht hat über die Römer gesprochen. Wir haben nähmlich beschlossen, nächsten Monat ‚Buddenbrooks‘ zu lesen. Frau Hahn hat ihre berühmte Marmelade mitgebracht.“

«Протокол заседания читательского кружка, 7 февраля, — говорилось в первом. — Присутствовали: шесть человек. Обсуждали „Всадника на белом коне“. Герр Альбрехт рассказывал о римлянах. Мы, nähmlich, решили читать в следующем месяце „Будденброков“. Фрау Хан принесла своё знаменитое варенье».

Zwei Leerzeichen nach jedem Punkt. Und „nähmlich“ mit h.

Два пробела после каждой точки. И nähmlich — с «h».

Hanna klappte den Laptop zu und wurde sehr traurig.

Ханна закрыла ноутбук, и ей стало очень грустно.

Am nächsten Nachmittag ging sie in die Bücherei. Helene saß allein am Schalter und stempelte Bücher. Sie sah auf, sah Hannas Gesicht und legte den Stempel hin. Sie fragte nicht, warum Hanna gekommen war.

На следующий день она пошла в библиотеку. Хелене сидела за стойкой одна и ставила штампы в книги. Она подняла глаза, увидела лицо Ханны и отложила штамп. Спрашивать, зачем та пришла, она не стала.

„Ich habe Ihre Protokolle gelesen“, sagte Hanna. „Alle. Gestern Abend.“ Helene lachte kurz und seltsam. „Dann sind Sie die Erste seit fünfzehn Jahren.“

— Я прочитала ваши протоколы, — сказала Ханна. — Все. Вчера вечером. Хелене издала короткий странный смешок. — Значит, вы первая за пятнадцать лет.

„Warum haben Sie sich selbst geschrieben, Helene?“ Helene sah auf den Stempel in ihrer Hand. „Weil sonst alle gewusst hätten, dass ich es war“, sagte sie. „Und weil es stimmte. Eigentlich war das der einzige wahre Brief. Die anderen waren nur –“ Sie brach ab. „Die anderen waren einfach alles, was ich mir seit fünfzehn Jahren anhöre. Marmelade und Römer und Käsekuchen. Jeden Monat schlage ich ein Buch vor. Jeden Monat sagt jemand: ‚Vielleicht nächstes Mal, Helene.‘ Ich habe ‚Effi Briest‘ elfmal vorgeschlagen.“

— Зачем вы написали самой себе, Хелене? Хелене смотрела на штамп в руке. — Потому что иначе все догадались бы, что это я, — сказала она. — И потому что это правда. По сути, только это письмо и было правдой. А остальные — просто… — Она осеклась. — Остальные — это всё, что я слушаю пятнадцать лет. Варенье, римляне, творожный пирог. Каждый месяц я предлагаю книгу. Каждый месяц кто-нибудь говорит: «Может, в следующий раз, Хелене». Я одиннадцать раз предлагала «Эффи Брист».

„Es war nicht nett“, sagte Hanna. „Nein“, sagte Helene. „Das war es nicht. Ich schäme mich sehr. Ich höre auf. Ich habe schon aufgehört.“ Sie sah auf. „Werden Sie es ihnen sagen?“

— Это было жестоко, — сказала Ханна. — Да, — согласилась Хелене. — Жестоко. Мне очень стыдно. Я перестану. Уже перестала. — Она подняла глаза. — Вы им расскажете?

„Nein“, sagte Hanna. „Sie werden es ihnen sagen.“

— Нет, — ответила Ханна. — Вы сами расскажете.

Beim Treffen im April stand Helene Marx auf, noch bevor der Tee eingeschenkt war. Sie sagte, was sie getan hatte und warum, mit so leiser Stimme, dass Herr Albrecht sich vorbeugen musste, um sie zu verstehen. Dann setzte sie sich und sah auf ihre Hände.

На апрельском заседании Хелене Маркс встала ещё до того, как разлили чай. Она рассказала, что сделала и почему, — так тихо, что герру Альбрехту пришлось наклониться вперёд, чтобы расслышать. Потом села и уставилась на свои руки.

Lange sagte niemand etwas. Dann fing ausgerechnet Margarete Hahn an zu lachen. „Nur einmal“, sagte sie. „2019. Sie haben recht, Helene. Es war Marmelade aus dem Supermarkt, und niemand hat es gemerkt.“ Auch Uschi lachte. „Mein Käsekuchen ist ein bisschen trocken“, gab sie zu. Herr Albrecht öffnete den Mund, schloss ihn wieder und sagte: „Vielleicht rede ich tatsächlich ein wenig viel über die Römer.“

Все долго молчали. А потом, как ни странно, рассмеялась именно Маргарете Хан. — Всего один раз, — сказала она. — В 2019-м. Ваша правда, Хелене. Варенье было из супермаркета, и никто не заметил. Засмеялась и Ушши. — Творожный пирог у меня и правда суховат, — призналась она. Герр Альбрехт открыл рот, закрыл его и сказал: — Возможно, я и правда многовато говорю о римлянах.

Es war noch keine Vergebung – noch nicht ganz. Aber es war ein Anfang.

Это ещё не было прощением — пока нет. Но это было начало.

„Also“, sagte Hanna und nahm einen Stift. „Was lesen wir im Mai?“ Alle sahen Helene an. Helene sah auf den Boden, und dann lächelte sie, ganz langsam. „‚Effi Briest‘“, sagte sie. „Von Fontane. Es geht um eine Frau, der niemand zuhört.“

— Итак, — сказала Ханна, беря ручку. — Что читаем в мае? Все посмотрели на Хелене. Хелене посмотрела в пол, а потом очень медленно улыбнулась. — «Эффи Брист», — сказала она. — Фонтане. Это книга про женщину, которую никто не слушает.

Am nächsten Tag kam eine E-Mail von Helene mit dem Protokoll. Alle im Lesekreis antworteten darauf. Herrn Albrechts Antwort war vier Absätze lang und erwähnte zweimal die Römer.

На следующий день от Хелене пришло письмо с протоколом. Ответили все члены кружка. Ответ герра Альбрехта занимал четыре абзаца и дважды упоминал римлян.

Hannas Antwort war eine Zeile lang. „Nämlich“, schrieb sie. „Ohne h.“

Ответ Ханны уместился в одну строку. «Nämlich, — написала она. — Без h».

❧

FALL 9