Kitobni o'qish: «30 вечеров с немецким. Уровень B2. Двуязычные рассказы»

Глава

30 вечеров с немецким

Уровень B2. Двуязычные рассказы для уверенного чтения

Wie Sie dieses Buch benutzen / Как пользоваться этой книгой

Dieses Buch enthält dreißig Geschichten – eine für jeden Abend eines Monats. Es ist für Menschen geschrieben, die schon einigermaßen sicher Deutsch lesen und mehr wollen, als ein Lehrbuch ihnen geben kann: echte Geschichten, lebendige Figuren und ein Deutsch, wie Muttersprachler es wirklich sprechen – mit Ironie, Humor, Dialekt und so manchem, das zwischen den Zeilen steht.

В этой книге тридцать историй — по одной на каждый вечер месяца. Она для тех, кто уже достаточно уверенно читает по-немецки и хочет большего, чем может дать учебник: настоящих историй, живых героев и того немецкого, на котором носители говорят на самом деле, — с иронией, юмором, диалектами и множеством смыслов, спрятанных между строк.

Auf diesem Niveau ist die Grammatik nicht mehr das Hauptproblem. Die Fälle kennen Sie, den Konjunktiv auch. Schwieriger – und viel spannender – ist der Abstand zwischen dem, was Menschen sagen, und dem, was sie meinen. Man sagt, die Deutschen seien direkt. Das stimmt. Aber wenn Ihr Kollege über Ihre Arbeit sagt: „Kann man so machen“, ist das dann ein Lob? (Nein.) Und wenn Ihr schwäbischer Chef sagt: „Da kann man nichts sagen“, ist das Kritik? (Im Gegenteil.) Viele Geschichten in diesem Buch spielen genau mit diesem Abstand.

На этом уровне грамматика уже не главная трудность. Падежи вы знаете, сослагательное наклонение тоже. Труднее — и гораздо интереснее — расстояние между тем, что люди говорят, и тем, что они имеют в виду. Говорят, что немцы прямолинейны. Это правда. Но если коллега говорит о вашей работе: «Так тоже можно сделать», — это похвала? (Нет.) А если ваш начальник-шваб говорит: «Тут и сказать нечего», — это критика? (Совсем наоборот.) Многие истории этой книги играют именно с этим расстоянием.

Die Geschichten sind auch auf unterschiedliche Weise erzählt. Die meisten sind ganz normale Erzählungen, aber eine ist ein Tagebuch, eine ist ein Jahr voller Kurznachrichten, eine besteht aus empörten Leserbriefen an eine Lokalzeitung, und in einer Geschichte passiert derselbe Tag zweimal. Manche Enden sind glücklich, manche bittersüß, und einige bleiben offen – entscheiden Sie selbst.

Да и рассказаны истории по-разному. Большинство — обычное повествование, но есть дневник, есть год переписки в сообщениях, есть серия возмущённых писем читателей в местную газету, а в одной истории один и тот же день случается дважды. Одни финалы счастливые, другие — с горчинкой, а некоторые остаются открытыми — решать вам.

Wie in jedem Buch dieser Reihe steht jeder Absatz zweimal da: zuerst auf Deutsch, dann auf Russisch. Die russische Fassung ist keine Wort-für-Wort-Übersetzung, sondern eine literarische: Sie erzählt dieselbe Geschichte in natürlichem Russisch. Versuchen Sie, zuerst den deutschen Text zu lesen, und werfen Sie nur dann einen Blick auf den russischen, wenn es wirklich nötig ist. Auf diesem Niveau werden Sie oft merken, dass Sie ihn gar nicht brauchen.

Как и в каждой книге серии, каждый абзац звучит дважды: сначала по-немецки, потом по-русски. Русский текст — не дословный, а литературный перевод: он рассказывает ту же историю естественным русским языком. Старайтесь сначала читать немецкий и заглядывать в русский, только когда это действительно нужно. На этом уровне вы часто обнаружите, что он вам вообще не нужен.

Nach jeder Geschichte finden Sie den Abschnitt Wörter & Wendungen – ein Dutzend Ausdrücke, die es sich zu merken lohnt. Die meisten davon sind keine einzelnen Wörter, sondern Redewendungen, feste Verbindungen und trennbare Verben: die kleinen, tückischen Bausteine des Deutschen, die Wörterbücher schlecht erklären und Muttersprachler ganz selbstverständlich benutzen. Bei Substantiven steht immer der Artikel dabei.

После каждой истории — раздел «Слова и выражения» : двенадцать выражений, которые стоит запомнить. Большинство из них — не отдельные слова, а идиомы, устойчивые сочетания и глаголы с отделяемыми приставками: те маленькие коварные кирпичики немецкого, которые словари объясняют плохо, а носители используют не задумываясь. У существительных всегда указан артикль.

Eine Geschichte dauert etwa fünfzehn Minuten. Und achten Sie besonders auf die erste und die letzte Geschichte. Sie gehören zusammen.

Одна история — примерно пятнадцать минут чтения. И присмотритесь особенно к первой и последней истории. Они связаны друг с другом.

TAG 1

Da kann man nichts sagen

An meinem ersten Morgen im Architekturbüro Hartmann & Weber sah die Frau am Empfang von ihrem Bildschirm auf, lächelte und sagte: „Grüß Gott! Hen Se's glei gfunda?“

В первое утро в архитектурном бюро «Хартман и Вебер» женщина на ресепшене подняла глаза от экрана, улыбнулась и сказала: «Grüß Gott! Hen Se's glei gfunda?»

Ich lebte damals seit drei Jahren in Deutschland. Ich hatte Büros geputzt, ich hatte einen Integrationskurs mit neunhundert Stunden überlebt, ich hatte die B2-Prüfung mit einer Punktzahl bestanden, auf die ich heimlich sehr stolz war. Von ihrem Satz verstand ich genau ein Wort: „Gott“. Also erklärte ich ihr höflich und in sauberem Hochdeutsch, dass ich nicht besonders religiös sei, aber trotzdem gern hier arbeiten würde.

К тому времени я прожила в Германии три года. Я убирала офисы, пережила интеграционный курс на девятьсот часов, сдала экзамен B2 на балл, которым втайне очень гордилась. Из её фразы я поняла ровно одно слово: «Gott» — «Бог». Поэтому я вежливо и на чистом литературном немецком объяснила ей, что не особенно религиозна, но всё равно с удовольствием буду здесь работать.

Sie hörte mir mit einem Ausdruck höflicher Besorgnis zu. Dann wiederholte sie, sehr langsam, wie für ein Kind: „Haben – Sie – uns – gleich – gefunden?“ Und fügte hinzu: „Die Frau Yıldız kommt gleich runter.“

Она выслушала меня с выражением вежливой тревоги. Потом повторила очень медленно, как ребёнку: «Вы – нас – сразу – нашли?» И добавила: «Фрау Йылдыз сейчас спустится».

Das war meine erste Lektion. Das Deutsch aus meinem Kurs war nicht das Deutsch, das man in Stuttgart spricht. Und „Grüß Gott“ ist keine Einladung zum Gebet. Es heißt einfach „Guten Tag“.

Это был мой первый урок. Немецкий с моих курсов оказался не тем немецким, на котором говорят в Штутгарте. А «Grüß Gott» — вовсе не приглашение к молитве. Это просто «Добрый день».

Frau Yıldız stellte sich als Ayşe vor, die Büroleiterin – eine kleine, schnell sprechende Frau um die vierzig mit Silberringen an jedem Finger und einem Lachen, das man bis zum Parkplatz hörte. Sie zeigte mir meinen Schreibtisch, die Küche, den Drucker, der nur funktionierte, wenn man freundlich mit ihm sprach, und den Notausgang. Dann sah sie mich nachdenklich an.

Фрау Йылдыз попросила звать её просто Айше. Она была офис-менеджером — маленькая, быстро говорящая женщина лет сорока с серебряными кольцами на каждом пальце и смехом, который было слышно с парковки. Она показала мне мой стол, кухню, принтер, который работал, только если с ним ласково разговаривать, и пожарный выход. Потом задумчиво на меня посмотрела.

„Dein Deutsch ist echt gut“, sagte sie. „Wir duzen uns hier übrigens. Alle außer Herrn Weber. Herr Weber siezt jeden – manche sagen, sogar seine Frau.“

— У тебя правда хороший немецкий, — сказала она. — Мы тут, кстати, все на «ты». Все, кроме герра Вебера. Герр Вебер со всеми на «вы» — говорят, даже с собственной женой.

„Danke.“

— Спасибо.

„Nein, im Ernst. Genau deswegen wirst du eine furchtbare Woche haben.“

— Нет, я серьёзно. Именно поэтому неделя у тебя будет ужасная.

Ich verstand nicht, was sie meinte. Am Mittwoch verstand ich es.

Я не поняла, что она имела в виду. К среде поняла.

* * *

Die Arbeit selbst war nicht schwer. Ich war Projektkoordinatorin: Ich behielt Termine im Blick, buchte Besprechungen, lief Lieferanten hinterher und sorgte dafür, dass die Menschen, die schöne Gebäude zeichneten, auch daran dachten, Rechnungen dafür zu schreiben. In Russland hatte ich acht Jahre lang etwas Ähnliches für eine Ingenieurfirma gemacht. Ich wusste, wie Projekte funktionieren. Was ich nicht wusste, war, wie die Schwaben funktionieren.

Сама работа была несложной. Я была координатором проектов: следила за сроками, бронировала переговорные, бегала за поставщиками и заботилась о том, чтобы люди, рисующие красивые здания, не забывали выставлять за них счета. В России я восемь лет занималась чем-то похожим в инженерной компании. Я знала, как устроены проекты. Чего я не знала — так это как устроены швабы.

Am Dienstag gab es eine Besprechung mit einem Kunden – einem Bauträger namens Holzapfel, der eine alte Schokoladenfabrik in Wohnungen umbauen wollte. Er hatte eine Idee. Seine Idee war, das ganze Gebäude lila zu streichen, „damit die Leute an Schokoladenpapier denken“.

Во вторник была встреча с клиентом — застройщиком по фамилии Хольцапфель, который хотел переделать старую шоколадную фабрику в жилой дом. У него была идея. Идея заключалась в том, чтобы покрасить всё здание в лиловый цвет, «чтобы людям вспоминались шоколадные обёртки».

Herr Weber, der Seniorpartner, hörte mit aneinandergelegten Fingerspitzen zu. Er war Anfang sechzig, groß und grau, mit einem dieser ruhigen Gesichter, bei denen man das Bedürfnis bekommt, alles zu gestehen. Als Herr Holzapfel fertig war, nickte er langsam.

Герр Вебер, старший партнёр, слушал, сложив кончики пальцев. Ему было слегка за шестьдесят — высокий, седой, с тем спокойным лицом, перед которым хочется во всём сознаться. Когда герр Хольцапфель закончил, он медленно кивнул.

„Ein interessanter Ansatz“, sagte er. „Da müssen wir nochmal drüber nachdenken.“

— Интересный подход, — сказал он. — Над этим нам нужно будет ещё подумать.

Ich schrieb es sorgfältig in mein Notizbuch: TO-DO – Herr Weber prüft lila Fassade. Nach der Besprechung trug ich es in den Projektplan ein und schickte den Plan an alle.

Я аккуратно записала в блокнот: ЗАДАЧА — герр Вебер прорабатывает лиловый фасад. После встречи я внесла это в план проекта и разослала план всем.

Zehn Minuten später stand Ayşe neben meinem Schreibtisch. Sie gab sich sehr große Mühe, nicht zu lachen.

Через десять минут у моего стола появилась Айше. Она изо всех сил старалась не рассмеяться.

„Nadja, Schätzle. Punkt sechs.“

— Надя, золотце. Пункт шесть.

„Die lila Fassade?“

— Лиловый фасад?

„Es gibt keine lila Fassade. Es wird nie eine lila Fassade geben. ‚Interessanter Ansatz‘ heißt, er hält es für Quatsch. Und ‚Da müssen wir nochmal drüber nachdenken‘ heißt, das Ding ist schon tot und begraben.“

— Нет никакого лилового фасада. И никогда не будет. «Интересный подход» значит, что он считает это чушью. А «над этим нужно ещё подумать» значит, что идея уже мертва и похоронена.

„Aber ich dachte, die Deutschen sind direkt!“

— Но я думала, немцы говорят прямо!

„Untereinander, ja. Wenn Dieter findet, dass deine Tabelle Mist ist, sagt er dir: ‚Deine Tabelle ist Mist.‘ Das ist das Einfache. Aber mit Kunden ist jeder Schwabe ein Diplomat.“ Sie nahm eine Papierserviette aus der Tasche, strich sie auf meinem Tisch glatt und zog längs durch die Mitte einen Strich. Links schrieb sie Was sie sagen. Rechts Was sie meinen. „So“, sagte sie. „Lektion eins.“

— Между собой — да. Если Дитер решит, что твоя таблица — ерунда, он так и скажет: «Твоя таблица — ерунда». Это как раз просто. Но с клиентами любой шваб — дипломат. — Она достала из кармана бумажную салфетку, разгладила её на моём столе и провела посередине линию. Слева написала Что они говорят. Справа — Что они имеют в виду. — Так, — сказала она. — Урок первый.

* * *

Die Serviette füllte sich schnell.

Салфетка заполнилась быстро.

Kann man so machen. – So macht man das auf keinen Fall.

«Так тоже можно сделать». — Так делать ни в коем случае нельзя.

Interessanter Ansatz. – Quatsch.

«Интересный подход». — Чушь.

Ich sag mal so … – Jetzt kommt Kritik. Setz dich.

«Скажу так…» — Сейчас будет критика. Сядь.

Schauen wir mal. – Nein.

«Посмотрим». — Нет.

Das hat keine Eile. – Bis morgen früh.

«Это не горит». — К завтрашнему утру.

Passt. – Gut.

«Пойдёт». — Хорошо.

Ich starrte auf die letzte Zeile. „Und wenn sie etwas richtig gut finden? Was sagen sie dann?“

Я уставилась на последнюю строчку. — А если им что-то по-настоящему нравится? Что они тогда говорят?

Ayşe lachte. „Nichts. Das ist der Trick. ‚Nicht geschimpft ist genug gelobt.‘ Wenn ein Schwabe nicht meckert, ist das schon ein Kompliment.“

Айше рассмеялась. — Ничего. В этом весь фокус. «Не отругали — значит, достаточно похвалили». Если шваб не ворчит — это уже комплимент.

„Das ist eine sehr dumme Sprache“, sagte ich.

— Это очень глупый язык, — сказала я.

„Es liegt nicht an der Sprache“, sagte Ayşe. „Es liegt an den Leuten. Meine Eltern sind 1971 aus Anatolien gekommen. Meine Mutter hat zehn Jahre gebraucht, um zu verstehen, dass das Schild ‚Kehrwoche‘ im Treppenhaus keine Dekoration ist. Die Nachbarin hat drei Jahre lang nicht mit ihr geredet.“

— Дело не в языке, — сказала Айше. — Дело в людях. Мои родители приехали из Анатолии в 1971-м. Маме понадобилось десять лет, чтобы понять, что табличка «Неделя уборки» на лестнице — не украшение. Соседка три года с ней не разговаривала.

* * *

Am Mittwoch blieb Herr Weber an meinem Schreibtisch stehen und betrachtete lange meine Tabelle.

В среду герр Вебер остановился у моего стола и долго смотрел на мою таблицу.

„Ich sag mal so“, sagte er freundlich. „Da blick ich noch nicht so ganz durch.“

— Скажу так, — дружелюбно сказал он. — Что-то я тут пока не очень понимаю.

Die Serviette lag in meiner Schublade. Ich brauchte sie nicht. Mir schoss das Blut ins Gesicht. „Ich mache sie neu“, sagte ich.

Салфетка лежала у меня в ящике. Она мне не понадобилась. Лицо у меня вспыхнуло. — Я её переделаю, — сказала я.

„Oh, das hat keine Eile“, sagte Herr Weber, was – wie ich später nachprüfte – bis morgen früh bedeutete.

— О, это не горит, — сказал герр Вебер, что — как я потом проверила — означало к завтрашнему утру.

Ich blieb an diesem Abend lange und baute alles neu. Ich markierte alles farbig. Ich fügte eine Übersichtsseite hinzu. In der Stadtbahn nach Hause dachte ich an meine erste Stunde im Integrationskurs, vor drei Jahren, als ich nicht einmal meinen eigenen Namen buchstabieren konnte, ohne zu zittern. Damals waren die Wörter das Problem gewesen. Jetzt kannte ich die Wörter. Das Problem war alles, was zwischen ihnen lag.

В тот вечер я задержалась допоздна и сделала всё заново. Раскрасила разными цветами. Добавила сводную страницу. В трамвае по дороге домой я вспоминала своё первое занятие на интеграционном курсе три года назад, когда не могла продиктовать по буквам собственное имя без дрожи в голосе. Тогда проблемой были слова. Теперь я знала слова. Проблемой было всё, что лежало между ними.

* * *

Am Donnerstag war ich schon fast paranoid. Ayşe hatte mir die Kaffeekasse erklärt – eine alte Blechdose in der Küche, in die jeder fünfzig Cent pro Tasse warf. Wer Kaffee trank, ohne zu zahlen, dem sagte niemand etwas – er wurde still und für immer verurteilt. Und wer die letzte Tasse nahm, musste neuen Kaffee kochen. Ich nahm die letzte Tasse. Also kochte ich Kaffee für alle und nahm die Bestellungen auf wie eine Kellnerin, mit Notizbuch.

К четвергу у меня началась почти паранойя. Айше объяснила мне, что такое «кофейная касса» — старая жестяная банка на кухне, куда каждый бросает пятьдесят центов за чашку. Того, кто пьёт кофе и не платит, никто не упрекает вслух — его молча и навсегда осуждают. А кто взял последнюю чашку, тот варит новый кофе. Последнюю чашку взяла я. Так что я варила кофе на всех и принимала заказы, как официантка, с блокнотом.

„Milch, kein Zucker“, sagte Dieter aus der Statik.

— С молоком, без сахара, — сказал Дитер из отдела расчёта конструкций.

„Meinen Sie das so“, fragte ich, „oder meinen Sie das Gegenteil?“

— Вы это в прямом смысле, — спросила я, — или имеете в виду обратное?

Dieter sah mich sehr lange an. Dann sagte er langsam, als würde er mit einem gefährlichen Tier sprechen: „Milch. Kein. Zucker.“

Дитер очень долго на меня смотрел. Потом медленно, словно разговаривал с опасным животным, произнёс: — С молоком. Без. Сахара.

Ayşe lachte so laut, dass Herr Weber aus seinem Büro kam, um nachzusehen, was passiert war.

Айше расхохоталась так громко, что герр Вебер вышел из кабинета посмотреть, что случилось.

* * *

Am Freitagnachmittag schickte ich Herrn Weber meinen ersten richtigen Bericht – eine vollständige Übersicht über das Schokoladenfabrik-Projekt, mit Zeitplan, Risiken und Kosten. Ich hatte die ganze Woche daran gearbeitet. Ich hatte jede Zahl zweimal und jeden Satz dreimal geprüft. Ich hatte sogar, in einer kleinen Fußnote auf Seite neun, höflich vorgeschlagen, dass eine dunkelbraune Haustür „an die Geschichte des Gebäudes erinnern könnte, ohne die Risiken einer vollständig lila Fassade“. Auf diesen Satz war ich ziemlich stolz.

В пятницу днём я отправила герру Веберу свой первый настоящий отчёт — полный обзор проекта шоколадной фабрики, со сроками, рисками и расходами. Я работала над ним всю неделю. Каждую цифру проверила дважды, каждое предложение — трижды. Я даже предложила — в маленькой сноске на девятой странице, — что тёмно-коричневая входная дверь «могла бы напоминать об истории здания без рисков, связанных с полностью лиловым фасадом». Этой фразой я довольно-таки гордилась.

Um vier kam er mit dem ausgedruckten Bericht aus seinem Büro. Er blieb an meinem Schreibtisch stehen. Das ganze Büro wurde ein bisschen leiser, so wie Büros das eben tun.

В четыре он вышел из кабинета с распечаткой. Остановился у моего стола. Весь офис слегка притих — как это умеют офисы.

„Frau Petrova“, sagte er. Er blätterte ein paar Seiten um. Bei Seite neun hielt er inne, und in seinem Mundwinkel passierte etwas. Dann schloss er den Bericht und sah mich über seine Brille hinweg an.

— Фрау Петрова, — сказал он. Перелистнул несколько страниц. На девятой остановился, и в уголке его рта что-то дрогнуло. Потом он закрыл отчёт и посмотрел на меня поверх очков.

„Da kann man nichts sagen“, sagte er.

— Тут и сказать нечего, — сказал он.

Und ging zurück in sein Büro.

И ушёл обратно к себе в кабинет.

Ich saß ganz still. Da kann man nichts sagen. Nach einer Woche Arbeit. Nichts. Nicht einmal Kritik – so hoffnungslos war es also. Mir brannten die Augen. Ich stand auf, ging ruhig zur Damentoilette, schloss mich ein und stand da und atmete, so wie ich vor drei Jahren vor der Tür des Kursraums gestanden hatte.

Я сидела не шевелясь. Тут и сказать нечего. После целой недели работы. Нечего. Даже критиковать нечего — настолько, значит, всё безнадёжно. Глаза защипало. Я встала, спокойно дошла до женского туалета, заперлась и просто стояла и дышала — так же, как три года назад стояла перед дверью учебного класса.

Es klopfte. „Nadja? Ich bin's.“

Раздался стук. — Надя? Это я.

Ich öffnete die Tür. Ayşe stand da mit zwei Tassen Kaffee und einem Gesichtsausdruck, den ich bei ihr noch nie gesehen hatte. Es war etwas, das an Ehrfurcht grenzte.

Я открыла дверь. На пороге стояла Айше с двумя чашками кофе и с таким выражением лица, какого я у неё ещё не видела. Это было что-то близкое к благоговению.

„Hat er ‚Da kann man nichts sagen‘ gesagt?“, fragte sie.

— Он сказал «тут и сказать нечего»? — спросила она.

„Ja. Und dann ist er gegangen.“

— Да. А потом ушёл.

Sie stellte die Tassen auf den Rand des Waschbeckens, sehr vorsichtig, als gehorchten ihr die Hände nicht mehr.

Она очень осторожно поставила чашки на край раковины, будто руки перестали её слушаться.

„Nadja. Ich arbeite seit sechs Jahren für diesen Mann. Zu mir hat er vielleicht viermal ‚Passt‘ gesagt. ‚Da kann man nichts sagen‘ hat er noch nie gesagt – kein einziges Mal. Dieter ist seit elf Jahren hier. Dieter würde für ein ‚Da kann man nichts sagen‘ töten.“

— Надя. Я шесть лет работаю на этого человека. Мне он говорил «пойдёт» от силы раза четыре. «Тут и сказать нечего» он не говорил никогда — ни разу. Дитер здесь одиннадцать лет. Дитер бы убил за одно «тут и сказать нечего».

„Also ist es … gut?“

— Значит, это… хорошо?

„Es heißt: Es gibt nichts zu kritisieren. Von Herrn Weber sind das praktisch Standing Ovations.“

— Это значит: придраться не к чему. Для герра Вебера это практически овация стоя.

Ich fing an zu lachen und konnte nicht mehr aufhören, und dann lachte Ayşe auch, und wir beide standen in der Damentoilette von Hartmann & Weber mit unserem Kaffee und lachten, bis die Frau vom Empfang klopfte und fragte, ob bei uns alles in Ordnung sei – und diesmal wusste ich genau, was ich sagen musste.

Я начала смеяться и уже не могла остановиться, а потом засмеялась и Айше, и мы обе стояли в женском туалете бюро «Хартман и Вебер» с кофе в руках и хохотали, пока женщина с ресепшена не постучала и не спросила, всё ли у нас в порядке, — и на этот раз я точно знала, что ответить.

„Passt“, sagte ich.

— Пойдёт, — сказала я.

* * *

An diesem Abend nahm ich zu Hause die Serviette aus meiner Tasche und strich sie auf dem Küchentisch glatt. Mischa las sie über meine Schulter und lachte lange. Dann nahm ich einen Stift und fügte unten eine neue Zeile hinzu.

Вечером дома я достала салфетку из сумки и разгладила её на кухонном столе. Миша прочитал её через моё плечо и долго смеялся. Потом я взяла ручку и дописала внизу новую строчку.

Da kann man nichts sagen. – Hervorragend. (Sehr selten. Serviette aufheben.)

«Тут и сказать нечего». — Превосходно. (Большая редкость. Сохрани эту салфетку.)

Ich habe sie immer noch. Sie hängt am Kühlschrank, unter einem Magneten in Form des Stuttgarter Fernsehturms. Vor drei Jahren dachte ich, eine Sprache zu lernen heißt, ihre Wörter zu lernen. Heute weiß ich, dass das nur die Hälfte ist. Die andere Hälfte wohnt in den Zwischenräumen zwischen den Wörtern – und genau dort, wie sich herausstellt, steckt das meiste Deutsch.

Она у меня до сих пор. Висит на холодильнике под магнитом в виде штутгартской телебашни. Три года назад я думала, что выучить язык — значит выучить его слова. Теперь я знаю, что это только половина дела. Вторая половина живёт в промежутках между словами — и именно там, как выяснилось, прячется бо́льшая часть немецкого.

Wörter & Wendungen / Слова и выражения

Grüß Gott! — (южнонем.) Здравствуйте! Добрый день!

etw. im Blick behalten — держать что-л. под контролем, следить за чем-л.

jdm. hinterherlaufen — бегать за кем-л., добиваться чего-л. от кого-л.

sich duzen / siezen — обращаться друг к другу на «ты» / на «вы»

Kann man so machen. — Так тоже можно (= так делать нельзя)

ein interessanter Ansatz — интересный подход (= сомнительная идея)

Ich sag mal so … — Скажу так… (вступление к критике)

Das hat keine Eile. — Это не горит (= но сделать надо к завтрашнему утру)

Passt. — Пойдёт; нормально (= хорошо)

Nicht geschimpft ist genug gelobt. — Не отругали — значит, похвалили (швабская поговорка)

die Kaffeekasse — «кофейная касса», общая копилка на кофе в офисе

Da kann man nichts sagen. — Тут и сказать нечего (= придраться не к чему, отлично)

TAG 2

Allen antworten

Um 9:47 Uhr an einem grauen Montagmorgen in Köln drückte Jonas Becker auf Senden, lehnte sich in seinem Stuhl zurück und nahm einen langen, zufriedenen Schluck Kaffee. Es war der letzte friedliche Moment seines Tages.

В 9:47 серым понедельничным утром в Кёльне Йонас Беккер нажал «Отправить», откинулся на спинку стула и сделал долгий довольный глоток кофе. Это было последнее спокойное мгновение его дня.

Die E-Mail hatte ihn fast den ganzen Sonntagabend gekostet. Sie war – so glaubte er – an seine Kollegin und Freundin Aylin gerichtet, die vier Tische weiter saß und während der gesamten Betriebsversammlung am Freitag kleine Einhörner an den Rand ihres Notizblocks gemalt hatte. In der Versammlung war es um „Projekt Einhorn“ gegangen.

Письмо отняло у него почти весь воскресный вечер. Оно было адресовано — так он думал — его подруге Айлин, которая сидела через четыре стола и всё пятничное общее собрание рисовала на полях блокнота маленьких единорогов. Собрание было посвящено «Проекту Единорог».

Projekt Einhorn war die persönliche Vision von Gisela Brandt, Gründerin und Geschäftsführerin von Lorelei Kreativ, einer Werbeagentur mit hundertvierzig Mitarbeitern im vierten Stock eines alten Speichergebäudes am Rheinauhafen. Im Rahmen von Projekt Einhorn sollte die Agentur ihren Namen in LRL ändern („Das ist klarer“, sagte Frau Brandt), den neuen Unternehmenswert „Sei mehr Lorelei“ einführen (niemand wusste, was das bedeutete) und jeden Freitag mit einem fünfzehnminütigen „Energiekreis“ beginnen, in dem alle im Kreis stehen und eine Sache nennen sollten, durch die sie sich „unaufhaltsam“ fühlten.

«Проект Единорог» был личным детищем Гизелы Брандт, основательницы и генерального директора «Лорелей Креатив» — рекламного агентства на сто сорок человек, занимавшего четвёртый этаж старого складского здания в Райнаухафене. В рамках «Проекта Единорог» агентство должно было сменить название на LRL («Так лаконичнее», — сказала фрау Брандт), ввести новую корпоративную ценность «Будь больше Лорелей» (никто не знал, что это значит) и каждую пятницу начинать с пятнадцатиминутного «энергетического круга», в котором сотрудники должны были встать в круг и назвать что-то одно, благодаря чему они чувствуют себя «неудержимыми».

Jonas hatte fünf Punkte geschrieben. Es waren, fand er, ziemlich gute Punkte. Punkt eins erklärte höflich, aber bestimmt, dass „LRL“ wie eine Hautkrankheit klang. Punkt zwei wies darauf hin, dass die Lorelei der Sage nach eine Frau war, die auf einem Felsen saß, sich die Haare kämmte und dabei Schiffer in den Tod lockte – und fragte, ob das wirklich die Botschaft sei, die man an Kunden senden wolle. Punkt drei vermutete, dass der Energiekreis die Hälfte des Büros zum Kündigen bringen würde und die andere Hälfte tatsächlich kündigen würde. Punkt vier war ein Witz über Frau Brandts neuen Stehschreibtisch, den er ein bisschen bereute. Und Punkt fünf – den er sechsmal umgeschrieben hatte – war ein ernsthafter, sorgfältig begründeter Plan, was die Agentur stattdessen tun sollte.

Йонас написал пять пунктов. Очень даже неплохих, как ему казалось. Первый пункт вежливо, но твёрдо объяснял, что «LRL» звучит как кожная болезнь. Второй напоминал, что Лорелей, согласно легенде, — женщина, которая сидела на скале, расчёсывала волосы и заманивала корабельщиков на верную гибель, — и спрашивал, действительно ли агентство хочет донести именно это до клиентов. Третий предполагал, что от энергетического круга половине офиса захочется уволиться, а другая половина действительно уволится. Четвёртый был шуткой о новом столе фрау Брандт, за которым работают стоя, — о ней он слегка жалел. А пятый — его он переписывал шесть раз — был серьёзным, тщательно продуманным планом того, что агентству следует делать вместо всего этого.

Er hatte angefangen, „Aylin“ in das Adressfeld zu tippen, der Computer hatte hilfsbereit einen Namen mit A vorgeschlagen, und er hatte Enter gedrückt, ohne hinzusehen.

Он начал вводить в поле адреса «Айлин», компьютер услужливо предложил имя на «А», и Йонас нажал Enter, не глядя.

Der Name mit A war Alle Mitarbeiter.

Имя на «А» было «Все сотрудники».

* * *

Er merkte es um 9:49 Uhr, als es im Büro auf eine Weise still wurde, die er noch nie gehört hatte. Es war nicht direkt Stille. Es war das Geräusch von hundertvierzig Menschen, die lesen.

Он понял это в 9:49, когда в офисе стало тихо так, как никогда прежде. Это была не совсем тишина. Это был звук ста сорока читающих людей.

Dann lachte jemand am Fenster und machte schnell ein Husten daraus. Dann jemand anderes. Dann tauchte Aylins Kopf über ihrem Monitor auf, mit riesigen Augen, und sie formte mit den Lippen ein einziges Wort in seine Richtung, das man in einem Buch für Sprachlerner nicht drucken kann.

Потом кто-то у окна засмеялся и тут же превратил смех в кашель. Потом ещё кто-то. Потом над монитором показалась голова Айлин с огромными глазами, и она беззвучно произнесла в его сторону одно-единственное слово, которое нельзя напечатать в книге для изучающих язык.

Jonas sah auf seinen Bildschirm. Er sah auf die Adresszeile. Er hatte das Gefühl, sein Magen sacke durch den Boden, durch die drei Stockwerke darunter, bis in den Rhein.

Йонас посмотрел на экран. Посмотрел на строку адреса. Внутри у него всё оборвалось и рухнуло — сквозь пол, сквозь три нижних этажа, прямо в Рейн.

Es gab eine Schaltfläche namens Nachricht zurückrufen. Er drückte darauf. Ein kleines Fenster teilte ihm mit, dass der Rückruf bei 139 Empfängern fehlgeschlagen und bei einem erfolgreich gewesen sei. Dieser eine war Aylin, die sie schon gelesen hatte.

Была кнопка «Отозвать сообщение». Он нажал её. Маленькое окошко сообщило, что отзыв не удался для 139 получателей и удался для одного. Этим одним была Айлин, которая уже всё прочла.

* * *

Um zehn Uhr eskalierte die Lage.

К десяти часам ситуация вышла из-под контроля.

Jemand aus der Buchhaltung antwortete allen mit den Worten: „Bitte nehmen Sie mich aus diesem Verteiler.“ Jemand aus dem Design antwortete allen: „Mich bitte auch.“ Ein junger Texter antwortete allen mit einem GIF von einem Pferd, das in einen Swimmingpool fällt, und bekam sofort – an alle – eine Antwort von einer Personalreferentin, die an die Richtlinie zur angemessenen Nutzung von E-Mails erinnerte. Daraufhin antworteten vierzehn Leute allen und baten alle, nicht mehr allen zu antworten.

Кто-то из бухгалтерии ответил всем: «Пожалуйста, удалите меня из этой рассылки». Кто-то из дизайна ответил всем: «Меня тоже». Молодой копирайтер ответил всем гифкой с лошадью, падающей в бассейн, и тут же получил — тоже всем — ответ от сотрудницы отдела кадров, напоминавшей о правилах корректного использования электронной почты. После этого четырнадцать человек ответили всем с просьбой ко всем перестать отвечать всем.

Jonas rannte zwei Treppen hinunter zur IT, wo ein großer, ruhiger Mann namens Kalle ein Mettbrötchen aß.

Йонас сбежал на два этажа вниз, в IT-отдел, где большой спокойный человек по имени Калле ел булочку с сырым фаршем.

„Kalle. Du musst eine E-Mail löschen. Aus allen Postfächern. Sofort.“

— Калле. Тебе нужно удалить письмо. Из всех ящиков. Прямо сейчас.

Kalle kaute nachdenklich. „Die mit der Lorelei?“

Калле задумчиво жевал. — Это которое про Лорелей?

„Ja.“

— Да.

„Hab ich gelesen. Punkt zwei war super.“ Er wischte sich die Finger ab. „Ich kann sie löschen, aber dafür brauch ich eine schriftliche Freigabe von der Geschäftsführung.“

— Читал. Второй пункт — огонь. — Он вытер пальцы. — Удалить могу, но для этого мне нужно письменное разрешение от руководства.

„Kalle, die Geschäftsführung ist das Thema der E-Mail.“

— Калле, руководство — это и есть тема письма.

„Dann hast du ein kleines Problem“, sagte Kalle, nicht unfreundlich, und wandte sich wieder seinem Mettbrötchen zu.

— Тогда у тебя небольшая проблема, — беззлобно сказал Калле и вернулся к своей булочке.

* * *

Es gab eine einzige gute Nachricht, und Aylin überbrachte sie an der Kaffeemaschine. Frau Brandt war den ganzen Tag in Berlin, bei einer Präsentation für einen Kunden, und ihre Assistentin hatte bestätigt, dass sie während Präsentationen nie E-Mails las. Sie nahm den ICE um 15:30 Uhr zurück, der kurz vor acht in Köln Hauptbahnhof ankam.

Хорошая новость была только одна, и Айлин сообщила её у кофемашины. Фрау Брандт весь день в Берлине на презентации для клиента, а её ассистентка подтвердила, что во время презентаций она почту никогда не читает. Обратно она едет на ICE в 15:30, который приходит на Кёльнский главный вокзал около восьми.

„Also liest sie es im Zug“, sagte Jonas. „Viereinhalb Stunden WLAN und nichts zu tun.“

— Значит, прочитает в поезде, — сказал Йонас. — Четыре с половиной часа вайфая, и делать нечего.

„Es sei denn“, sagte Aylin langsam, „das WLAN im ICE ist so schlecht wie immer.“

— Если только, — медленно сказала Айлин, — вайфай в ICE не такой же плохой, как всегда.

Sie sahen sich an. Es war eine schwache Hoffnung, aber die einzige, die sie hatten.

Они переглянулись. Надежда была слабая, но другой у них не было.

Den Rest des Nachmittags dachte Jonas über seine Möglichkeiten nach. Er könnte kündigen, bevor sie ihn feuerte. Er könnte behaupten, sein Konto sei gehackt worden – aber niemand würde glauben, dass ein Hacker eine sorgfältige, vierseitige Argumentation zur Markenarchitektur geschrieben hatte. Er könnte nach Kanada auswandern. Er schrieb drei verschiedene Kündigungsschreiben und löschte alle. Um fünf hatte er sich für das Einzige entschieden, was auch nur ein bisschen würdevoll war: Er würde es ihr selbst sagen, von Angesicht zu Angesicht, bevor sie es las.

Остаток дня Йонас обдумывал варианты. Можно уволиться самому, пока его не выгнали. Можно заявить, что аккаунт взломали, — но никто не поверит, что хакер написал продуманное четырёхстраничное рассуждение об архитектуре бренда. Можно эмигрировать в Канаду. Он написал три разных заявления об уходе и все удалил. К пяти часам он остановился на единственном варианте, в котором было хоть немного достоинства: он скажет ей сам, лично, прежде чем она прочтёт.

* * *

Um 19:50 Uhr stand er auf Gleis 5 in Köln Hauptbahnhof, mit einem Kaffee, den er für Frau Brandt als eine Art Friedensangebot gekauft hatte – bis ihm einfiel, dass er nicht wusste, wie sie ihn trank. Der Zug kam mit elf Minuten Verspätung. Für die Deutsche Bahn war das fast pünktlich. Gisela Brandt stieg vorne aus – eine kleine Frau in einem langen roten Mantel, das Handy in der Hand, lesend.

В 19:50 он стоял на пятом пути Кёльнского главного вокзала с кофе, который купил для фрау Брандт как своего рода трубку мира, — пока не сообразил, что не знает, какой кофе она пьёт. Поезд опоздал на одиннадцать минут. Для «Дойче Бан» это почти пунктуальность. Гизела Брандт вышла из головного вагона — невысокая женщина в длинном красном пальто, с телефоном в руке. Она читала.

Sie sah auf und entdeckte ihn. Überrascht wirkte sie nicht.

Она подняла глаза и увидела его. Удивлённой она не выглядела.

„Herr Becker“, sagte sie. „Ist der für mich?“

— Герр Беккер, — сказала она. — Это мне?

Er gab ihr den Kaffee. „Ich wusste nicht, wie Sie ihn trinken. Es tut mir leid. Alles. Ich wollte sie an Aylin schicken, und die Adresse …“

Он протянул ей кофе. — Я не знал, какой вы пьёте. Простите. За всё. Я хотел отправить письмо Айлин, а адрес…

„Das WLAN war heute hervorragend“, sagte Frau Brandt. „Zum ersten Mal seit Menschengedenken.“ Sie nahm einen Schluck und verzog leicht das Gesicht. „Ich habe sie dreimal gelesen.“

— Вайфай сегодня работал великолепно, — сказала фрау Брандт. — Впервые на моей памяти. — Она отпила глоток и слегка поморщилась. — Я прочла письмо три раза.

Jonas wartete auf das Ende seiner Karriere.

Йонас ждал конца своей карьеры.

„Punkt vier ist gemein und außerdem falsch“, sagte sie. „Mein Stehschreibtisch ist hervorragend für meinen Rücken, und ich möchte nie wieder davon hören.“ Sie machte eine Pause. „Die anderen vier Punkte stimmen.“

— Четвёртый пункт — злой и к тому же неверный, — сказала она. — Мой стол для работы стоя прекрасно подходит для моей спины, и я больше не хочу о нём слышать. — Она помолчала. — Остальные четыре пункта верны.

Er öffnete den Mund. Es kam nichts heraus.

Он открыл рот. Не вышло ни звука.

„Wissen Sie, was ich interessant finde?“, fuhr Frau Brandt fort und ging Richtung Ausgang, sodass er ihr folgen musste. „Ich habe Projekt Einhorn vor drei Wochen der Führungsebene vorgestellt. Acht Leute. Jeder Einzelne hat gesagt, das sei ‚eine spannende Richtung‘. Einer hat gesagt, es sei ‚mutig‘. Keiner hat mir gesagt, dass es klingt wie eine Hautkrankheit, benannt nach einer Frau, die Schiffer umbringt.“ Sie sah ihn kurz an. „Warum, glauben Sie, ist das so?“

— Знаете, что мне кажется интересным? — продолжила фрау Брандт, направляясь к выходу, так что ему пришлось идти следом. — Три недели назад я представила «Проект Единорог» руководящему составу. Восемь человек. Каждый сказал, что это «увлекательное направление». Один сказал — «смело». Никто не сказал мне, что это звучит как кожная болезнь, названная в честь женщины, которая убивает корабельщиков. — Она бросила на него взгляд. — Как вы думаете, почему?

„Weil Sie die Chefin sind?“

— Потому что вы начальница?

„Weil ich die Chefin bin.“ Sie seufzte. „Wenn man eine Firma leitet, hören die Leute auf, einem die Wahrheit zu sagen. Nicht weil sie schlechte Menschen sind. Weil es einfacher ist. Und eines Tages schaut man auf und steht an einem Freitagmorgen im Kreis und fragt erwachsene Menschen, wodurch sie sich unaufhaltsam fühlen.“

— Потому что я начальница. — Она вздохнула. — Когда руководишь компанией, люди перестают говорить тебе правду. Не потому, что они плохие. Потому что так проще. И в один прекрасный день ты поднимаешь голову и обнаруживаешь, что стоишь в пятницу утром в кругу и спрашиваешь взрослых людей, отчего они чувствуют себя неудержимыми.

Sie waren auf dem Bahnhofsvorplatz angekommen. Über ihnen ragte der Dom in den Abendhimmel. Es regnete, wie es in Köln im Allgemeinen regnet.

Они вышли на привокзальную площадь. Над ними в вечернее небо уходил собор. Шёл дождь — как обычно в Кёльне.

„Punkt fünf“, sagte Frau Brandt. „Der Plan. Können Sie das wirklich?“

— Пятый пункт, — сказала фрау Брандт. — План. Вы правда можете это сделать?

„Ich – ja. Ich glaube schon. Mit einem kleinen Team.“

— Я… да. Думаю, да. С небольшой командой.

„Gut. Sie leiten es. Sie fangen morgen an. Ich will bis Freitag ein Konzept.“ Sie zog ihr Handy heraus, tippte ein paar Sekunden und drückte mit sichtbarem Vergnügen auf einen Knopf. „So.“

— Хорошо. Руководить будете вы. Начинаете завтра. К пятнице жду концепцию. — Она достала телефон, несколько секунд что-то печатала и с явным удовольствием нажала кнопку. — Вот.

Jonas' Handy vibrierte in seiner Tasche. Es war eine E-Mail von Gisela Brandt an Alle Mitarbeiter.

У Йонаса в кармане завибрировал телефон. Это было письмо от Гизелы Брандт всем сотрудникам.

Herr Becker hat recht. Projekt Einhorn ist abgesagt. Der Energiekreis ebenfalls. Herr Becker leitet ab morgen, was als Nächstes kommt – bitte unterstützen Sie ihn. Und bitte, um Himmels willen, hören Sie auf, allen zu antworten. – G. B.

«Герр Беккер прав. „Проект Единорог“ отменяется. Энергетический круг — тоже. С завтрашнего дня дальнейшую работу возглавит герр Беккер — прошу всех его поддержать. И, ради всего святого, перестаньте отвечать всем. — Г. Б.»

Als er zu Hause ankam, hatte er dreiundvierzig Antworten. Jede einzelne davon war an Alle Mitarbeiter gegangen.

Когда он добрался до дома, ему пришло сорок три ответа. Каждый из них был отправлен всем сотрудникам.

Wörter & Wendungen / Слова и выражения

die Betriebsversammlung — общее собрание коллектива

der Verteiler — список рассылки

allen antworten — ответить всем

eine Nachricht zurückrufen — отозвать сообщение

die Lage eskaliert — ситуация выходит из-под контроля

die Freigabe — разрешение, одобрение (документа, действия)

von Angesicht zu Angesicht — лицом к лицу, лично

seit Menschengedenken — с незапамятных времён, на памяти людей

das Gesicht verziehen — поморщиться

die Führungsebene — руководство, руководящее звено

um Himmels willen — ради всего святого

Sie haben recht. — Вы правы.

TAG 3

Die Ghostwriterin

Judith Pfeiffer hatte elf Bücher geschrieben, und auf keinem davon stand ihr Name.

Юдит Пфайффер написала одиннадцать книг, и ни на одной из них не стояло её имени.

Sie war ein Fußballprofi gewesen, der in seinem Leben noch nie ein Buch gelesen hatte, ein Schlagerstar, der auf Bali zu sich selbst gefunden hatte, ein ehemaliger Minister, der „von der Geschichte missverstanden“ worden war. Sie war eine Pferdetrainerin gewesen, ein Bösewicht aus dem Reality-TV und einmal – unvergesslich – ein Hund. Sie saß stundenlang mit diesen Menschen zusammen, nahm ihre Stimmen auf, lernte, wie sie sprachen und welche Witze sie erzählten, und dann ging sie nach Hause in ihre kleine Wohnung in Neukölln und wurde zu ihnen, auf dem Papier. Wenn die Bücher erschienen, waren deren Gesichter auf dem Umschlag, und in der Danksagung war sie, wenn sie Glück hatte, „meine großartige Lektorin Judith“.

Она была футболистом, который в жизни не прочёл ни одной книги, звездой эстрады, обретшей себя на Бали, бывшим министром, которого «не поняла история». Она была тренером скаковых лошадей, злодейкой из реалити-шоу и однажды — весьма запоминающийся случай — собакой. Она часами сидела с этими людьми, записывала их голоса, изучала, как они говорят и какие шутки рассказывают, а потом возвращалась в свою маленькую квартиру в Нойкёльне и становилась ими — на бумаге. Когда книги выходили, на обложке были их лица, а в благодарностях, если повезёт, значилось: «моему замечательному редактору Юдит».

Es störte sie nicht. Ghostwriting bezahlte die Miete, und sie war gut darin. Der Trick, sagte sie immer, bestehe darin, vollständig zu verschwinden.

Её это не задевало. Работа литературным «призраком» оплачивала квартиру, и у неё это хорошо получалось. Весь фокус, говорила она, в том, чтобы полностью исчезнуть.

Ihr zwölftes Buch sollte ihr größtes werden. Dieter Kamp war der beliebteste Fernsehkoch Deutschlands – vielleicht nicht der talentierteste, aber der beliebteste. Seit fünfundzwanzig Jahren stand er jeden Samstagvormittag im Fernsehen, fröhlich und rotgesichtig, und kochte einfaches Essen für ganz normale Familien. Und in jeder Sendung kam er früher oder später auf dieselbe Geschichte zurück.

Двенадцатая книга должна была стать самой крупной её работой. Дитер Камп был самым любимым телеповаром Германии — возможно, не самым талантливым, но самым любимым. Двадцать пять лет он каждое субботнее утро появлялся на экране, весёлый и краснолицый, и готовил простую еду для обычных семей. И в каждой передаче рано или поздно возвращался к одной и той же истории.

„Als ich ein Junge war, in Gelsenkirchen“, sagte er dann und rührte in irgendetwas, „da hatten wir nichts. Nichts im Schrank. Und meine Mutter – Gott hab sie selig – die nahm eine Zwiebel und zwei Kartoffeln und machte daraus ein Festessen. Das ist Kochen. Liebe und eine Zwiebel.“

— Когда я был мальчишкой в Гельзенкирхене, — говорил он, помешивая что-нибудь, — у нас ничего не было. Шкаф пустой. А мама — царствие ей небесное — брала луковицу и две картофелины и делала из них настоящий пир. Вот что такое готовка. Любовь и луковица.

Der Verlag hatte den Titel schon ausgesucht: Nichts im Schrank. Judith hatte die Hälfte eines sehr großen Honorars bekommen. Die andere Hälfte würde mit dem Manuskript kommen.

Издательство уже выбрало название: «Пустой шкаф». Юдит получила половину очень большого гонорара. Вторая половина придёт вместе с рукописью.

* * *

Die Interviews liefen gut. Dieter war charmant, großzügig, ein geborener Erzähler. Er erzählte ihr von der kalten Wohnung, von den Münzen im Stromzähler, vom berühmten Sonntagseintopf seiner Mutter. Er weinte ein bisschen, jedes Mal. Judith nahm alles auf, ging nach Hause und fing an zu schreiben, und die Stimme kam wie von selbst.

Интервью шли хорошо. Дитер был обаятелен, щедр, прирождённый рассказчик. Он рассказывал ей о холодной квартире, о монетах для электросчётчика, о знаменитом воскресном рагу своей матери. Каждый раз он немного плакал. Юдит всё записывала, возвращалась домой и садилась писать, и голос приходил сам собой.

Erst im dritten Monat kam ihr etwas merkwürdig vor. Es war eine Kleinigkeit. Dieter hatte gesagt, seine Schule sei „die härteste in ganz Gelsenkirchen“ gewesen, aber als Judith nachsah, stellte sie fest, dass es ein altsprachliches Gymnasium gewesen war – Latein, Griechisch, ziemlich vornehm. Sie erwähnte es beiläufig beim nächsten Treffen, und Dieter lachte und sagte, sie habe wohl die falsche Schule erwischt. Aber er wechselte das Thema ein bisschen zu schnell.

Только на третий месяц ей впервые что-то показалось странным. Мелочь. Дитер говорил, что его школа была «самой суровой во всём Гельзенкирхене», но когда Юдит проверила, оказалось, что это классическая гимназия — латынь, греческий, довольно престижно. Она мимоходом упомянула об этом на следующей встрече, и Дитер рассмеялся и сказал, что она, наверное, нашла не ту школу. Но тему он сменил чуть-чуть слишком быстро.

Eine gute Ghostwriterin prüft alles nach. Also fuhr Judith am folgenden Wochenende mit dem Zug nach Gelsenkirchen.

Хороший литературный «призрак» проверяет всё. Поэтому в следующие выходные Юдит поехала поездом в Гельзенкирхен.

* * *

Dieters ältere Schwester Carola wohnte in einer ordentlichen Doppelhaushälfte am Stadtrand, mit Wintergarten und einem sehr sauberen Auto. Sie war pensionierte Apothekerin, scharfsinnig und trocken, und sie war nur zu einem Gespräch bereit, weil Judith sagte, sie wolle „ein paar Hintergrunddetails ergänzen“.

Старшая сестра Дитера, Карола, жила в аккуратной половине дома на две семьи на окраине — с зимним садом и очень чистой машиной. Она была аптекарем на пенсии, острой на язык и суховатой, и согласилась поговорить только потому, что Юдит сказала, будто хочет «уточнить кое-какие детали биографии».

„Nichts im Schrank?“, wiederholte Carola und lachte so sehr, dass sie ihren Kaffee abstellen musste. „Kindchen, unser Vater war Filialleiter bei der Sparkasse. Wir hatten einen Schrank voll mit Sachen. Wir sind jeden Sommer an den Gardasee gefahren.“

— Пустой шкаф? — переспросила Карола и рассмеялась так, что пришлось поставить кофе. — Деточка, наш отец был управляющим отделением сберкассы. Шкаф у нас был полный. Каждое лето мы ездили на озеро Гарда.

„Und der Sonntagseintopf Ihrer Mutter?“

— А воскресное рагу вашей мамы?

„Mutti konnte kein Ei kochen. Liebe Frau. Furchtbare Köchin. Die hätte Wasser anbrennen lassen.“ Carolas Gesicht wurde weicher. „Nein. Wenn Sie wissen wollen, wo Didi kochen gelernt hat – nebenan. Bei Frau Nowak.“

— Мама не умела сварить яйцо. Милая женщина. Ужасная кухарка. У неё бы и вода пригорела. — Лицо Каролы смягчилось. — Нет. Если хотите знать, где Диди научился готовить, — у соседки. У фрау Новак.

Frau Nowak, so stellte sich heraus, war nach dem Krieg aus Polen nach Gelsenkirchen gekommen. Sie war Witwe, kinderlos, und hatte eine winzige Küche, die immer nach Dill und gebratenen Zwiebeln roch. Von seinem siebten Lebensjahr an hatte Dieter jeden Nachmittag dort verbracht. Sie hatte ihm beigebracht, Piroggen zu machen, Suppe aus nichts, Brot, das richtig aufging. Sie hatte ihn Dinge anbrennen lassen, ihn ausgelacht und ihn alles noch einmal machen lassen.

Фрау Новак, как выяснилось, приехала в Гельзенкирхен из Польши после войны. Бездетная вдова, она жила одна, и у неё была крошечная кухня, где всегда пахло укропом и жареным луком. С семи лет Дитер проводил там каждый день после школы. Она научила его лепить вареники, варить суп из ничего, печь хлеб, который как следует поднимался. Позволяла ему что-нибудь сжечь, смеялась над ним и заставляла переделывать.

„Die Zwiebel und die zwei Kartoffeln“, sagte Carola. „Das war sie. Die hatte Dinge erlebt, die wir uns nicht vorstellen können. Die hatte wirklich mal nichts im Schrank gehabt.“

— Луковица и две картофелины, — сказала Карола. — Это была она. Она пережила такое, что нам и не представить. Вот у неё действительно когда-то шкаф был пустой.

„Warum hat er sie nie erwähnt?“

— Почему он никогда о ней не упоминал?

Carola zuckte mit den Schultern. „Irgendein Fernsehproduzent hat vor Jahren entschieden, dass die Geschichte vom armen Jungen besser ankommt. Didi hat mitgemacht. Und dann war es zu spät, um aufzuhören, oder? Jedes Jahr wurde sie größer.“ Sie sah Judith über ihre Brille hinweg an. „Sie ergänzen nicht nur Hintergrunddetails, oder?“

Карола пожала плечами. — Какой-то телепродюсер много лет назад решил, что история про бедного мальчика лучше заходит. Диди подыграл. А потом было уже поздно останавливаться, правда? С каждым годом история только разрасталась. — Она посмотрела на Юдит поверх очков. — Вы ведь не просто детали уточняете, да?

* * *

Im Zug zurück nach Berlin schrieb Judith kein einziges Wort. Sie saß da, sah aus dem Fenster auf die dunklen Felder und dachte über ihre Möglichkeiten nach.

В поезде обратно в Берлин Юдит не написала ни слова. Она сидела, смотрела в окно на тёмные поля и обдумывала варианты.

Sie könnte das Buch genau so schreiben, wie Dieter es wollte. Niemand würde es erfahren. Carola hatte gesagt, sie werde nie mit der Presse reden – „Ich ruiniere doch meinen Bruder nicht wegen eines Eintopfs.“ Die zweite Hälfte des Honorars würde kommen, und Judith könnte endlich ihren Dispo ausgleichen und vielleicht sogar Urlaub machen. Ghostwriter haben keine Meinung. Das ist der Job. Vollständig verschwinden.

Можно было написать книгу ровно так, как хотел Дитер. Никто бы не узнал. Карола сказала, что никогда не станет говорить с прессой: «Не буду же я губить брата из-за какого-то рагу». Пришла бы вторая половина гонорара, и Юдит наконец закрыла бы минус на счёте и, может быть, даже съездила бы в отпуск. У литературных «призраков» нет мнения. Такая работа. Полностью исчезнуть.

Oder sie könnte ablehnen, gehen und das Geld verlieren – und jemand anders würde die Lüge trotzdem schreiben.

Или можно было отказаться, уйти и потерять деньги — а ложь всё равно написал бы кто-то другой.

Irgendwo hinter Hannover wurde ihr klar, dass es eine dritte Möglichkeit gab. Sie war riskanter als die beiden anderen. Sie klappte ihren Laptop auf und schrieb, bis der Zug in den Berliner Hauptbahnhof einfuhr.

Где-то после Ганновера она поняла, что есть третий вариант. Рискованнее двух других. Она открыла ноутбук и писала, пока поезд не въехал на Берлинский главный вокзал.

* * *

Am Montagmorgen ging sie zu Dieter, in sein Restaurant, bevor es öffnete. Er stand allein in der Küche und schnitt Zwiebeln – das beruhige ihn, sagte er. Sie sagte nichts über Gelsenkirchen. Sie gab ihm nur sechs ausgedruckte Seiten.

В понедельник утром она пришла к Дитеру в его ресторан, до открытия. Он стоял на кухне один и резал лук — это его успокаивает, говорил он. Она ничего не сказала про Гельзенкирхен. Просто протянула ему шесть распечатанных страниц.

„Neues erstes Kapitel“, sagte sie. „Sag mir, ob ich deine Stimme getroffen habe.“

— Новая первая глава, — сказала она. — Скажи, получилось ли у меня говорить твоим голосом.

Das Kapitel begann so: Der erste Mensch, der mich richtig satt gemacht hat, war nicht meine Mutter.

Глава начиналась так: Первым человеком, который по-настоящему меня накормил, была не моя мать.

Es handelte von einem siebenjährigen Jungen, der in einer winzigen Küche nebenan auf einem Stuhl stand. Von einer Frau mit starkem Akzent und starken Händen, die fast alles verloren hatte und einem Kind aus gutem Hause beibrachte, dass es beim Essen nicht um Geld geht, sondern um Aufmerksamkeit. Von Dill und Zwiebeln, von Angebranntem und vom Nochmal-Machen. Judith hatte es mit Dieters Stimme geschrieben – genau mit seiner Stimme, mit seinen Witzen, seinem Rhythmus. Sie hatte nie etwas Besseres geschrieben.

В ней говорилось о семилетнем мальчике, который стоит на стуле в крошечной соседской кухне. О женщине с сильным акцентом и сильными руками, которая потеряла почти всё и учила ребёнка из благополучной семьи, что еда — это не про деньги, а про внимание. Об укропе и луке, о пригоревшем и о том, как всё переделывать. Юдит написала это голосом Дитера — именно его голосом, с его шутками и его ритмом. Ничего лучше она никогда не писала.

Dieter las im Stehen, das Messer noch in der Hand. Nach der Hälfte legte er das Messer hin. Als er am Ende war, sah er lange nicht auf.

Дитер читал стоя, с ножом в руке. На середине он отложил нож. Дочитав, он долго не поднимал глаз.

„Du warst bei Carola“, sagte er schließlich.

— Ты была у Каролы, — сказал он наконец.

„Ja.“

— Да.

„Ich wollte es immer richtig erzählen. Jedes Jahr wollte ich. Und jedes Jahr schien es …“ Er schüttelte den Kopf. „Die Produzenten liebten die Geschichte vom armen Jungen. Die Zuschauer liebten sie. Und Frau Nowak ist 1998 gestorben – wem hat es also geschadet?“

— Я всегда хотел рассказать всё как было. Каждый год собирался. И каждый год казалось… — Он покачал головой. — Продюсеры обожали историю про бедного мальчика. Зрители обожали. А фрау Новак умерла в 1998-м — кому от этого было плохо?

„Ihr“, sagte Judith leise. „Sie ist der Grund, warum du in dieser Küche stehst. Und niemand kennt ihren Namen.“

— Ей, — тихо сказала Юдит. — Это из-за неё ты стоишь на этой кухне. И никто не знает её имени.

Dieter wischte sich mit dem Handrücken über die Augen, und diesmal, bemerkte sie, war es nicht für die Kamera. „Der Verlag wird durchdrehen“, sagte er.

Дитер вытер глаза тыльной стороной ладони, и на этот раз, заметила она, не для камеры. — Издательство с ума сойдёт, — сказал он.

„Wahrscheinlich.“

— Скорее всего.

„Die haben schon die Plakate gedruckt.“

— Они уже напечатали плакаты.

„Plakate kann man neu drucken.“

— Плакаты можно перепечатать.

Er sah lange auf die Seiten. Dann nahm er sein Handy, und Judith hörte ihn sagen: „Sabine? Hier ist Dieter. Setz dich mal hin. Wir müssen über den Titel reden.“

Он долго смотрел на страницы. Потом взял телефон, и Юдит услышала: — Сабина? Это Дитер. Сядь-ка. Нам нужно поговорить о названии.

* * *

Das Buch erschien im folgenden Herbst unter einem neuen Titel: Frau Nowaks Küche. Einige Zeitungen gingen mit der geänderten Geschichte hart ins Gericht, die meisten nicht. Es verkaufte sich besser als jedes Buch, das Judith je geschrieben hatte, und die nächste Staffel seiner Sendung wurde zum Teil in Polen gedreht, in dem Dorf, in dem Frau Nowak geboren war.

Книга вышла следующей осенью под новым названием: «Кухня фрау Новак». Некоторые газеты обошлись с изменённой историей сурово, большинство — нет. Книга продавалась лучше любой книги, которую Юдит когда-либо писала, а следующий сезон телепередачи Дитера частично снимали в Польше, в деревне, где родилась фрау Новак.

Judiths Name stand natürlich nicht auf dem Umschlag. Aber auf der ersten Seite, unter der Widmung, standen zwei Zeilen, die sie in der Buchhandlung im Hauptbahnhof las, im Stehen, den Mantel noch an.

Имени Юдит на обложке, разумеется, не было. Но на первой странице, под посвящением, стояли две строчки, которые она прочитала в книжном магазине на главном вокзале — стоя, не снимая пальто.

Für Frau Nowak, die mich satt gemacht hat.

Und für Judith, die mich die Wahrheit hat sagen lassen.

Фрау Новак, которая меня кормила.

И Юдит, которая заставила меня сказать правду.

Zum ersten Mal in zwölf Büchern war die Ghostwriterin nicht vollständig verschwunden. Sie stellte fest, dass sie auch damit leben konnte.

Впервые за двенадцать книг «призрак» не исчез полностью. И оказалось, что с этим она тоже вполне может жить.

Wörter & Wendungen / Слова и выражения

die Danksagung — благодарности (в книге)

das Honorar — гонорар

wie von selbst — сам собой, без усилий

etw. nachprüfen — проверять, перепроверять

beiläufig erwähnen — упомянуть мимоходом

das Thema wechseln — сменить тему

die Doppelhaushälfte — половина дома на две семьи

Gott hab sie selig — царствие ей небесное

gut ankommen — хорошо восприниматься, нравиться (публике)

den Dispo ausgleichen — закрыть овердрафт, погасить минус на счёте

durchdrehen — (разг.) сойти с ума, психануть

jdn. satt machen — накормить досыта

TAG 4

Mitgehört

Ich sollte gleich zu Beginn sagen, dass ich nicht die Angewohnheit habe, fremde Gespräche zu belauschen. Das stimmt nicht ganz. Ich war einundvierzig Jahre lang Professor für Sprachwissenschaft in Heidelberg, und fremden Gesprächen zuzuhören war gewissermaßen mein Beruf. Alte Gewohnheiten legt man schwer ab.

Должен сразу сказать, что у меня нет привычки подслушивать чужие разговоры. Это не совсем правда. Сорок один год я был профессором лингвистики в Гейдельберге, и слушать чужие разговоры было, в некотором смысле, моей профессией. От старых привычек трудно избавиться.

Seit meine Frau gestorben ist und ich emeritiert bin, trinke ich meinen Morgenkaffee in einem kleinen Café namens Zur blauen Teekanne, in einer Seitengasse unweit des Neckars. Ich sitze am Fenstertisch mit einer Zeitung, die ich selten lese, und höre zu. Studenten, Touristen, müde Eltern, zwei ältere Schwestern, die seit 2019 über ein Familienrezept für Zwiebelkuchen streiten. Für einen Mann wie mich ist das besser als Fernsehen.

С тех пор как умерла жена и я вышел на пенсию, я пью утренний кофе в маленьком кафе «У синего чайника» в переулке недалеко от Неккара. Я сижу за столиком у окна с газетой, которую редко читаю, и слушаю. Студенты, туристы, усталые родители, две пожилые сестры, которые с 2019 года спорят о семейном рецепте лукового пирога. Для человека вроде меня это лучше телевизора.

An dem Dienstag, um den es geht, setzte sich ein junges Paar an den Tisch neben meinem. Sie war vielleicht fünfundzwanzig, mit kurzen dunklen Haaren und einem Notizbuch voller bunter Klebezettel; er war etwas älter, lang und dünn, mit der nervösen Energie eines Menschen, der zu viel Kaffee trinkt. Sie bestellten zwei Milchkaffee und ein Stück Käsekuchen zum Teilen, dann schlug sie das Notizbuch auf und sagte ganz deutlich:

В тот самый вторник за соседний столик села молодая пара. Ей было лет двадцать пять, короткие тёмные волосы и блокнот, весь в цветных закладках-стикерах; он чуть старше, длинный и худой, с нервной энергией человека, который пьёт слишком много кофе. Они заказали два кофе с молоком и кусок чизкейка на двоих, а потом она открыла блокнот и совершенно отчётливо произнесла:

„Also. Wir kriegen sie in den Tresorraum, schließen die Tür ab, und dann haben sie sechzig Minuten.“

— Итак. Заводим их в хранилище, запираем дверь, и у них шестьдесят минут.

Ich blätterte eine Seite meiner Zeitung um.

Я перевернул страницу газеты.

* * *

Ein Sprachwissenschaftler zieht keine voreiligen Schlüsse. Ein Sprachwissenschaftler sammelt Daten. „Tresorraum“ konnte vieles bedeuten – einen Weinkeller, eine Gruft, eine Bank. „Die Tür abschließen“ war, zugegeben, weniger mehrdeutig. Ich hörte genauer hin.

Лингвист не делает поспешных выводов. Лингвист собирает данные. «Хранилище» могло означать что угодно — винный погреб, склеп, банк. «Запереть дверь» было, признаюсь, менее двусмысленно. Я прислушался внимательнее.

„Und wenn sie versuchen, früher rauszukommen?“, fragte der junge Mann.

— А если они попробуют выйти раньше? — спросил молодой человек.

„Können sie nicht. Nicht ohne den Code. Und der Code ist in den Büchern des Professors versteckt.“

— Не смогут. Без кода — нет. А код спрятан в книгах профессора.

„Welcher Professor?“

— Какого профессора?

„Der Professor. Der alte Mann. Wir brauchen jemanden, der wirklich so aussieht – graue Haare, Bart, Brille, Tweedsakko. Jemanden, dem sie vertrauen.“

— Того самого профессора. Старика. Нам нужен кто-то, кто действительно так выглядит: седые волосы, борода, очки, твидовый пиджак. Кто-то, кому они поверят.

Ich habe graue Haare, einen Bart und eine Brille. Ich trug in diesem Augenblick ein Tweedsakko. Ich senkte meine Zeitung um einen Zentimeter.

У меня седые волосы, борода и очки. В тот момент на мне был твидовый пиджак. Я опустил газету на сантиметр.

* * *

Betrachten Sie, wenn Sie so freundlich sind, die Beweislage, wie sie sich mir darstellte. Ein Tresorraum. Eine abgeschlossene Tür. Ein strenges Zeitlimit. Ein älterer Mann, dem man vertrauen muss – und den man vermutlich täuscht. In Gedanken unterstrich ich die Modalverben. Wir brauchen jemanden. Sie können nicht raus. In ihrer Grammatik lag eine beunruhigende Sicherheit. Das waren keine Menschen, die spekulierten. Das waren Menschen, die planten.

Рассмотрите, будьте любезны, доказательства в том виде, в каком они мне представились. Хранилище. Запертая дверь. Жёсткий лимит времени. Пожилой человек, которому должны доверять — и которого, по всей видимости, обманывают. Мысленно я подчеркнул модальные глаголы. Нам нужен кто-то. Они не смогут выйти. В их грамматике звучала тревожная уверенность. Эти люди не гадали. Эти люди планировали.

„Wie viel nehmen wir?“, fragte der junge Mann.

— Сколько берём? — спросил молодой человек.

„Fünfundzwanzig pro Person. Gruppen zu sechst. Wenn wir am Wochenende vier Durchgänge pro Tag machen …“ Sie rechnete schnell im Notizbuch. „… sind das über tausend Euro pro Wochenende.“

— Двадцать пять с человека. Группы по шесть. Если по выходным делать по четыре захода в день… — она быстро прикинула в блокноте, — …выходит больше тысячи евро за выходные.

„Durchgänge“, dachte ich. „Gruppen.“ Ein Erpressungsgeschäft? Eine Art organisiertes System, bei dem Touristen in einen Keller gesperrt und nur gegen Bezahlung wieder freigelassen werden? Es klang absurd. Aber ich hatte die Zeitungen gelesen, die ich nicht lese. In Heidelberg waren schon seltsamere Dinge passiert.

«Заходы», — подумал я. «Группы». Вымогательство? Какая-то организованная схема, при которой туристов запирают в подвале и выпускают только за деньги? Звучало абсурдно. Но я читал газеты, которые не читаю. В Гейдельберге случались вещи и постраннее.

„Und die Wohnung des Professors?“, fragte der junge Mann. „Wann kommen wir rein?“

— А квартира профессора? — спросил молодой человек. — Когда мы туда попадём?

„Donnerstag. Der Vermieter gibt uns die Schlüssel. Wir müssen schnell sein – die alten Möbel raus, die Bücherregale fälschen, die Hinweise verstecken.“

— В четверг. Хозяин отдаёт нам ключи. Надо действовать быстро: старую мебель вынести, книжные полки подделать, подсказки спрятать.

„Hinweise.“ Ein merkwürdiges Wort für einen Kriminellen. Ich machte mir eine Notiz.

«Подсказки». Странное слово для преступника. Я сделал пометку.

* * *

Ich möchte ehrlich sein, was als Nächstes geschah, denn ich bin nicht stolz darauf. Ein vernünftiger Mann hätte seinen Kaffee ausgetrunken und wäre nach Hause gegangen. Ein mutiger Mann wäre zur Polizei gegangen. Ich tat keins von beiden. Stattdessen tat ich, wozu vierzig Jahre akademisches Leben mich erzogen hatten: Ich stellte eine Theorie auf und verliebte mich vollständig in sie.

Хочу честно рассказать, что было дальше, потому что я этим не горжусь. Разумный человек допил бы кофе и пошёл домой. Смелый человек пошёл бы в полицию. Я не сделал ни того ни другого. Вместо этого я сделал то, к чему меня приучили сорок лет академической жизни: выдвинул теорию и совершенно в неё влюбился.

Die Theorie lautete so: Das Paar plante, eine Wohnung zu mieten, sie mit falschen Büchern zu füllen, mithilfe eines seriös aussehenden alten Professors Gruppen von sechs Menschen hineinzulocken, sie in einen Tresorraum zu sperren und von jedem fünfundzwanzig Euro zu verlangen, um wieder hinauszukommen. Die junge Frau war eindeutig der Kopf. Der junge Mann war der Mann fürs Grobe – falls man ihn muskulös nennen konnte, was man nicht konnte.

Теория была такая. Пара собирается снять квартиру, заполнить её ненастоящими книгами, с помощью почтенного на вид старого профессора заманивать туда группы по шесть человек, запирать их в хранилище и требовать с каждого по двадцать пять евро за выход. Молодая женщина — явно мозг. Молодой человек — мускулы, если его можно было назвать мускулистым, а его было нельзя.

Es war eine lächerliche Theorie. Ich wusste es schon, während ich sie mir zurechtlegte. Aber ich war seit drei Jahren allein, und in dieser Zeit war mir nicht viel passiert, und hier, ganz plötzlich, saß ein Rätsel am Nebentisch, mit Käsekuchen.

Теория была нелепая. Я понимал это, уже пока её строил. Но я три года был один, и за это время со мной мало что происходило, а тут вдруг за соседним столиком оказалась загадка — да ещё с чизкейком.

Dann sah die junge Frau auf, direkt zu mir, und sagte zu ihrem Begleiter mit gesenkter Stimme, die trotzdem bestens zu hören war:

И тут молодая женщина подняла глаза прямо на меня и сказала спутнику вполголоса — но так, что было прекрасно слышно:

„Nicht hinschauen. Der Mann am Fenster. Der wäre perfekt.“

— Не оборачивайся. Мужчина у окна. Он был бы идеален.

* * *

Es gibt Momente im Leben eines Mannes, in denen er zwischen Würde und Überleben wählen muss. Ich wählte die Würde. Ich faltete meine Zeitung, trank meinen Kaffee aus, stand auf und ging die zwei Schritte zu ihrem Tisch.

В жизни мужчины бывают моменты, когда приходится выбирать между достоинством и выживанием. Я выбрал достоинство. Сложил газету, допил кофе, встал и сделал два шага к их столику.

„Verzeihen Sie“, sagte ich. „Ich fürchte, ich habe alles gehört.“

— Простите, — сказал я. — Боюсь, я всё слышал.

Die beiden sahen sich an. Der junge Mann wurde blass. Die junge Frau dagegen lächelte – ein breites, entzücktes Lächeln, das überhaupt nicht das Lächeln einer ertappten Verbrecherin war.

Они переглянулись. Молодой человек побледнел. А вот молодая женщина улыбнулась — широкой восторженной улыбкой, совсем не похожей на улыбку пойманной преступницы.

„Ach, super“, sagte sie. „Dann müssen wir Sie nicht erst fragen. Hätten Sie Lust?“

— О, отлично, — сказала она. — Тогда не придётся вас специально спрашивать. Хотите поучаствовать?

„Lust“, wiederholte ich, „worauf genau?“

— Поучаствовать, — повторил я, — в чём именно?

„Den Professor zu spielen. Es ist ein Escape Room.“ Sie sah mein Gesicht. „Wissen Sie – ein Spiel. Leute bezahlen dafür, in einen Raum voller Rätsel eingeschlossen zu werden, und sie haben eine Stunde, um die Hinweise zu finden und den Code zu knacken. Unserer heißt Das Arbeitszimmer des Professors. Ein verrückter alter Professor hat in seiner Bibliothek eine geheime Formel versteckt, und die Spieler müssen sie finden, bevor er zurückkommt. Eigentlich wollten wir nur eine Aufnahme seiner Stimme benutzen, aber mit einem echten Menschen wäre es so viel besser. Nur am Anfang. Fünf Minuten, im Kostüm, zur Einstimmung.“

— Сыграть профессора. Это квест-комната. — Она увидела моё лицо. — Ну, знаете — игра. Люди платят, чтобы их заперли в комнате, полной загадок, и у них есть час, чтобы найти подсказки и разгадать код. Наша называется «Кабинет профессора». Безумный старый профессор спрятал в своей библиотеке секретную формулу, и игрокам нужно найти её до его возвращения. Мы хотели просто поставить запись его голоса, но с живым человеком было бы гораздо лучше. Только в начале. Пять минут, в костюме, чтобы задать настроение.

„Im Kostüm“, sagte ich matt.

— В костюме, — слабым голосом сказал я.

„Sie haben es ja schon an“, sagte der junge Mann, dem die Farbe ins Gesicht zurückgekehrt war.

— Так он уже на вас, — сказал молодой человек, к которому вернулся румянец.

* * *

Sie hieß Hanna und er Olli. Sie hatten sich an der Uni kennengelernt, im Germanistikstudium – was mich freute zu hören –, und beide hatten beschlossen, dass sie lieber Rätsel bauen als Hausarbeiten darüber schreiben wollten. Sie hatten zwei Jahre lang dafür gespart. Der „Tresorraum“ war eine Abstellkammer unter der Treppe, angemalt wie ein Banksafe. Die „Bücher des Professors“ waren dreihundert gebrauchte Taschenbücher, die sie kiloweise gekauft hatten.

Её звали Ханна, его — Олли. Они познакомились в университете, на германистике, — что мне было приятно услышать, — и оба решили, что лучше строить загадки, чем писать о них курсовые. Два года они на это копили. «Хранилищем» была кладовка под лестницей, раскрашенная под банковский сейф. «Книгами профессора» — триста подержанных книжек в мягких обложках, купленных на вес.

Ich erklärte ihnen meine Theorie. Ich ließ nichts aus – die Modalverben, das Wort „Durchgänge“, meinen Verdacht bezüglich der fehlenden Muskeln des jungen Mannes. Hanna lachte so sehr, dass die Kellnerin kam, um zu fragen, ob alles in Ordnung sei. Olli nahm es persönlicher.

Я изложил им свою теорию. Ничего не упустил — ни модальных глаголов, ни слова «заходы», ни подозрений насчёт отсутствующих мускулов молодого человека. Ханна смеялась так, что официантка подошла спросить, всё ли в порядке. Олли принял это ближе к сердцу.

„Eigentlich ist es eine Lektion“, sagte ich, als sie sich erholt hatte. „Ich habe meine ganze Laufbahn lang Studenten erklärt, dass Wörter ohne Kontext nichts bedeuten. ‚Sperrt sie in den Tresorraum‘ ist in einer Situation ein Verbrechen und in einer anderen ein Kindergeburtstag. Und dann sitze ich hier zwanzig Minuten und vergesse alles, was ich je gelehrt habe.“

— Вообще-то это урок, — сказал я, когда она отдышалась. — Всю свою карьеру я объяснял студентам, что слова без контекста ничего не значат. «Заприте их в хранилище» в одной ситуации — преступление, а в другой — детский день рождения. И вот я сижу здесь двадцать минут и забываю всё, чему когда-либо учил.

„Ist das also ein Ja?“, fragte Hanna.

— Так это «да»? — спросила Ханна.

Ich dachte an meine leere Wohnung. Ich dachte an die Zeitung, die ich nie lese.

Я подумал о своей пустой квартире. Подумал о газете, которую никогда не читаю.

„Es ist ein eingeschränktes Ja“, sagte ich. „Ich habe Bedingungen.“

— Это «да» с оговорками, — сказал я. — У меня есть условия.

„Raus damit.“

— Выкладывайте.

„Ich möchte meinen Text selbst schreiben. Und ich möchte einen besseren Bart. Dieser hier ist echt, und man sagt mir, ihm fehle es an Dramatik.“

— Я хочу сам написать свой текст. И хочу бороду получше. Эта настоящая, а мне говорят, что ей не хватает драматизма.

* * *

Unser Escape Room, Das Arbeitszimmer des Professors, wurde im März eröffnet. Ich trete samstags und sonntags am Anfang jedes Spiels auf, viermal am Tag, in einem langen Mantel und mit einem prächtigen falschen Bart, den Hanna im Internet bestellt hat. Ich erkläre den Spielern mit einer Stimme, die ich einst für Vorlesungen über Althochdeutsch benutzt habe, dass sie genau sechzig Minuten haben, bevor ich zurückkehre – und dann schließe ich die Tür ab.

Наша квест-комната «Кабинет профессора» открылась в марте. По субботам и воскресеньям я появляюсь в начале каждой игры, четыре раза в день, в длинном пальто и с великолепной накладной бородой, которую Ханна заказала в интернете. Голосом, которым когда-то читал лекции по древневерхненемецкому, я сообщаю игрокам, что у них ровно шестьдесят минут до моего возвращения, — и запираю дверь.

Manche von ihnen sind meine Studenten von früher. Sie sind immer begeistert und ein bisschen erschrocken. Ich stelle fest, dass mir das mehr Freude macht, als es wahrscheinlich sollte.

Некоторые из них — мои бывшие студенты. Они всегда в восторге и немного напуганы. Должен признать, мне это нравится больше, чем, наверное, следовало бы.

Und an Wochentagen sitze ich morgens immer noch am Fenster der Blauen Teekanne und höre zu. Aber mit den Geschichten, die ich mir baue, bin ich jetzt vorsichtiger. Der Kontext, wie ich meinen Erstsemestern immer sagte, ist alles. Es brauchte zwei Mittzwanziger und ein Stück Käsekuchen, um mich daran zu erinnern.

А по будням я по-прежнему сижу по утрам у окна «Синего чайника» и слушаю. Только с историями, которые я себе сочиняю, теперь обращаюсь осторожнее. Контекст, как я всегда говорил первокурсникам, — это всё. Понадобились двое двадцатипятилетних и кусок чизкейка, чтобы мне об этом напомнить.

Wörter & Wendungen / Слова и выражения

jdn. belauschen — подслушивать кого-л.

eine Gewohnheit ablegen — избавиться от привычки

emeritiert sein — быть в почётной отставке (о профессоре)

voreilige Schlüsse ziehen — делать поспешные выводы

zugegeben — правда, признаться (вводное слово)

genauer hinhören — прислушаться внимательнее

die Beweislage — совокупность доказательств

sich etw. notieren / eine Notiz machen — сделать пометку

jdn. ertappen — застать на месте преступления, поймать

Raus damit! — Выкладывайте! Говорите!

kiloweise — на вес, килограммами

zur Einstimmung — для настроя, чтобы задать атмосферу

TAG 5

Ein Stern

Die erste Bewertung erschien an einem Mittwochmorgen im Februar, und Marco Bellini las sie im Stehen in der Küche seines Restaurants in Freiburg, noch im Mantel.

Первый отзыв появился в среду утром в феврале, и Марко Беллини прочитал его стоя на кухне своего ресторана во Фрайбурге, ещё не сняв пальто.

★☆☆☆☆ – Margarete_B

Die Minestrone wurde mit der Temperatur eines milden Frühlingsnachmittags serviert. Das Brot war von gestern, möglicherweise von vorgestern. Der Kellner war charmant und sah mich kein einziges Mal an. Ein Stern für den Blick aufs Münster, der nicht das Verdienst des Restaurants ist.

★☆☆☆☆ — Margarete_B

Минестроне подали той температуры, какая бывает мягким весенним днём. Хлеб был вчерашний, а возможно, и позавчерашний. Официант был очарователен и ни разу на меня не взглянул. Одна звезда — за вид на собор, который не является заслугой ресторана.

Marco las sie zweimal. Dann zog er den Mantel aus, ging zum Brotkorb, nahm ein Brötchen und drückte mit dem Daumen darauf. Es war, das musste er zugeben, von gestern.

Марко прочитал его дважды. Потом снял пальто, подошёл к хлебной корзине, взял булочку и надавил на неё большим пальцем. Булочка, надо было признать, была вчерашняя.

* * *

Das Nonna Lucia gab es seit sechs Jahren. Marco hatte es nach seiner Großmutter benannt, die in einem Dorf bei Neapel gekocht hatte, bis sie neunzig war, und die mit absoluter Überzeugung glaubte, dass Sahne in einer Carbonara eine Sünde sei, die mit dem Tod bestraft werden müsse. Das Restaurant lief gut. Es hatte gute Bewertungen, eine treue Stammkundschaft und einen Fenstertisch, von dem aus man den roten Sandstein des Freiburger Münsters sah. Marco war stolz darauf. Vielleicht, würde er später denken, ein bisschen zu stolz.

«Нонне Лючии» было шесть лет. Марко назвал ресторан в честь бабушки, которая готовила в деревне под Неаполем до девяноста лет и была абсолютно убеждена, что сливки в карбонаре — смертный грех. Ресторан процветал. У него были хорошие отзывы, верные завсегдатаи и столик у окна, откуда был виден красный песчаник Фрайбургского собора. Марко им гордился. Может быть, подумает он потом, слишком гордился.

Die zweite Bewertung kam am darauffolgenden Mittwoch.

Второй отзыв появился в следующую среду.

★☆☆☆☆ – Margarete_B

Das Tiramisu hatte die Konsistenz eines nassen Badeschwamms und die Persönlichkeit einer Steuererklärung. Man sagte mir, es sei „hausgemacht“. Ich würde das Haus gern kennenlernen.

★☆☆☆☆ — Margarete_B

Тирамису по консистенции напоминало мокрую банную губку, а по обаянию — налоговую декларацию. Мне сказали, что оно «домашнее». Хотелось бы познакомиться с этим домом.

Und die dritte, eine Woche später.

И третий — ещё через неделю.

★☆☆☆☆ – Margarete_B

Das Risotto war korrekt. Korrektheit erwartet man von einem Steuerberater. Von einem Risotto erwartet man Liebe.

★☆☆☆☆ — Margarete_B

Ризотто было корректным. Корректности ждёшь от налогового консультанта. От ризотто ждёшь любви.

* * *

Das Personal war wütend. Bianca, die Oberkellnerin, wollte das Konto bei der Plattform melden. Luca, der junge Koch, wollte herausfinden, wo Margarete_B wohnte, und, wie er sich ausdrückte, „mal mit ihr reden“. Marco sagte zu beidem Nein. Stattdessen schrieb er als Inhaber unter jede Bewertung eine Antwort – höflich, professionell, die Art Antwort, die man in Seminaren für Gastronomen lernt. Liebe Margarete, vielen Dank für Ihr wertvolles Feedback. Es tut uns leid, dass Ihr Besuch nicht Ihren Erwartungen entsprochen hat. Wir freuen uns, Sie bald wieder begrüßen zu dürfen.

Персонал был в ярости. Бьянка, старшая официантка, хотела пожаловаться на аккаунт администрации сайта. Лука, молодой повар, хотел выяснить, где живёт Margarete_B, и, по его выражению, «поговорить с ней». Марко запретил и то и другое. Вместо этого он, как владелец, написал ответ под каждым отзывом — вежливый, профессиональный, такой, каким учат на семинарах для рестораторов. Дорогая Маргарете, большое спасибо за ваш ценный отзыв. Нам жаль, что ваш визит не оправдал ваших ожиданий. Будем рады снова видеть вас у нас.

In der Woche danach kam eine vierte Bewertung. Darunter hatte Margarete_B eine kurze Antwort auf seine Antwort hinzugefügt.

Через неделю пришёл четвёртый отзыв. Под ним Margarete_B добавила короткий ответ на его ответ.

Lieber Herr Bellini, Ihre Antworten sind wie Ihr Risotto: in jedem Detail korrekt und vollkommen ohne Geschmack. Ich komme am Dienstag wieder.

Дорогой господин Беллини, ваши ответы похожи на ваше ризотто: безупречны в каждой детали и совершенно лишены вкуса. Я вернусь во вторник.

Marco lachte laut, allein in seinem Büro, zum ersten Mal seit einem Monat. Es war kein angenehmes Lachen, aber ein echtes. Wer auch immer Margarete_B war – schreiben konnte sie.

Марко громко рассмеялся, один в своём кабинете, впервые за месяц. Смех был не то чтобы приятный, но настоящий. Кем бы ни была эта Margarete_B, писать она умела.

* * *

Er ging das Reservierungssystem durch. Die Bewertungen erschienen immer mittwochs, also aß sie dienstags. Es gab keine Reservierungen auf „Margarete“ oder irgendetwas mit B. Sie reservierte also nicht. Er fragte Bianca nach den Dienstagmittagen.

Он просмотрел систему бронирования. Отзывы появлялись всегда по средам — значит, обедала она по вторникам. Броней на имя «Маргарете» или на что-нибудь с «Б» не было. Значит, она не бронировала. Он спросил Бьянку про вторничные обеды.

Bianca dachte kurz nach. „Da ist eine alte Dame“, sagte sie langsam. „Kommt allein. Setzt sich immer an den kleinen Tisch neben der Küchentür – nie ans Fenster. Bestellt Suppe, dann noch was, dann Dessert. Braucht ungefähr zwei Stunden. Zahlt bar.“ Sie runzelte die Stirn. „Ehrlich gesagt, Marco, wir … also, sie ist sehr langsam, und sie braucht nicht viel, und dienstags mittags ist es voll mit den Leuten aus den Büros. Wir kümmern uns halt nicht groß um sie.“

Бьянка задумалась. — Есть одна пожилая дама, — медленно сказала она. — Приходит одна. Всегда садится за маленький столик у двери на кухню, никогда — у окна. Заказывает суп, потом что-нибудь ещё, потом десерт. Сидит часа два. Платит наличными. — Она нахмурилась. — Честно говоря, Марко, мы… ну, она очень медленная, ей много не надо, а по вторникам в обед полно офисных. Мы на неё особо и не обращаем внимания.

Die Worte fielen ihm wieder ein – der Kellner war charmant und sah mich kein einziges Mal an –, und Marco spürte, wie sich in seiner Brust etwas Unangenehmes bewegte.

Ему вспомнились слова — официант был очарователен и ни разу на меня не взглянул, — и Марко почувствовал, как в груди шевельнулось что-то неприятное.

* * *

Am Dienstag blieb er nicht in der Küche. Um halb eins kam eine kleine, aufrechte Frau von etwa achtzig Jahren aus dem Regen herein, faltete einen karierten Regenschirm mit großer Präzision zusammen und setzte sich an den kleinen Tisch neben der Küchentür. Sie hatte sehr kurz geschnittenes weißes Haar, ein Seidentuch und die scharfen, hellen Augen eines Vogels, der schon alles gesehen hat und sich von wenig beeindrucken lässt.

Во вторник он не остался на кухне. В половине первого с дождя вошла маленькая прямая женщина лет восьмидесяти, с большой точностью сложила клетчатый зонт и села за маленький столик у кухонной двери. У неё были очень коротко стриженные белые волосы, шёлковый платок и острые светлые глаза птицы, которая видела всё и мало чем впечатлилась.

Marco brachte die Suppe selbst. Er hatte sie auch selbst gekocht, um sechs Uhr morgens, nach dem Rezept seiner Großmutter, und er hatte sie neunmal abgeschmeckt.

Марко сам принёс суп. И сам же его сварил — в шесть утра, по бабушкиному рецепту, — и пробовал его девять раз.

„Minestrone“, sagte er und stellte sie ab. „Diesmal heiß. Und das Brot kam vor zwanzig Minuten aus dem Ofen.“

— Минестроне, — сказал он, ставя тарелку. — На этот раз горячий. А хлеб двадцать минут назад вынули из печи.

Sie sah auf die Suppe. Dann sah sie lange zu ihm auf, und ihr Mundwinkel bewegte sich ganz leicht.

Она посмотрела на суп. Потом долго смотрела на него снизу вверх, и уголок её рта едва заметно дрогнул.

„Herr Bellini“, sagte sie. „Sie haben mich ertappt.“

— Господин Беллини, — сказала она. — Вы меня раскусили.

„Darf ich mich setzen?“

— Можно присесть?

„Es ist Ihr Restaurant.“

— Это ваш ресторан.

* * *

Sie hieß Margarete Baumann. Vor vierzig Jahren, erzählte sie ihm, sei sie Restaurantkritikerin bei einer großen überregionalen Zeitung gewesen – „als man Restaurantkritiker noch fürchtete, Herr Bellini, statt ihnen zu folgen“. Sie hatte in jeder großen Küche Europas gegessen. Sie hatte Köche zum Weinen gebracht, und einmal, in Lyon, hatte ein Koch sie zum Weinen gebracht, mit einem Huhn, das so vollkommen war, dass sie immer noch davon träumte.

Её звали Маргарете Бауман. Сорок лет назад, рассказала она, она была ресторанным критиком в крупной общенациональной газете — «когда ресторанных критиков ещё боялись, господин Беллини, а не подписывались на них». Она обедала у всех великих поваров Европы. Она доводила поваров до слёз, а однажды, в Лионе, повар довёл до слёз её — курицей настолько совершенной, что она до сих пор видит её во сне.

Ihr Mann Richard war überall mit ihr gewesen. Er war vor vier Jahren gestorben. Seitdem, sagte sie mit derselben trockenen Stimme, habe sie etwas über das Leben als alte Frau, die allein isst, gelernt.

Её муж Рихард повсюду бывал с ней. Он умер четыре года назад. С тех пор, сказала она тем же сухим голосом, она кое-что узнала о том, каково старой женщине обедать в одиночестве.

„Man wird unsichtbar. Nicht aus Bosheit. Niemand meint es so. Man setzt Sie neben die Küchentür, man bringt Ihnen Ihr Essen, und man vergisst, dass Sie da sind. Es ist ungefähr so, als wäre man ein Möbelstück.“ Sie probierte die Suppe, langsam, prüfend. „Also habe ich wieder angefangen, Kritiken zu schreiben. Und wissen Sie was, Herr Bellini? Sie sind der erste Mensch seit vier Jahren, der mir geantwortet hat. Auch wenn es“, fügte sie hinzu, „mit diesem furchtbaren Seminar-Gerede war.“

— Становишься невидимой. Не со зла. Никто не хочет ничего плохого. Тебя сажают у кухонной двери, приносят еду и забывают, что ты здесь. Примерно как быть предметом мебели. — Она попробовала суп — медленно, оценивающе. — Вот я и снова начала писать рецензии. И знаете что, господин Беллини? Вы первый человек за четыре года, который мне ответил. Пусть даже, — добавила она, — этой ужасной болтовнёй из семинаров.

„Das Tiramisu“, sagte Marco. „War es wirklich so schlimm?“

— Тирамису, — сказал Марко. — Оно правда было так плохо?

„Schlimmer. Ich war nett.“

— Хуже. Я вас ещё пожалела.

Er lachte. Sie nicht, aber ihre Augen lachten.

Он рассмеялся. Она — нет, но смеялись её глаза.

„Die Suppe“, sagte sie und legte den Löffel hin, „ist sehr gut. Von Ihrer Großmutter?“

— Суп, — сказала она, кладя ложку, — очень хорош. Бабушкин?

„Woher wissen Sie das?“

— Откуда вы знаете?

„Weil sie schmeckt, als hätte sich jemand um sie gekümmert. Was beim Risotto, wie ich leider sagen muss, nicht der Fall war.“

— Потому что на вкус он такой, будто о нём кто-то заботился. Чего, к сожалению, не скажешь о ризотто.

* * *

Sie redeten bis vier Uhr, lange nachdem die Büroleute gegangen waren. Bevor sie ging, stellte Marco ihr eine Frage, über die er den ganzen Nachmittag nachgedacht hatte. Im Frühling wollte er die Karte ändern. Würde sie – er wusste, dass es eine seltsame Bitte war – würde sie vorher vorbeikommen, alles probieren und ihm die Wahrheit sagen?

Они проговорили до четырёх, когда офисные давно ушли. Перед её уходом Марко задал вопрос, о котором думал весь день. Весной он собирался менять меню. Не могла бы она — он понимал, что просьба странная, — не могла бы она прийти заранее, всё попробовать и сказать ему правду?

Margarete Baumann öffnete ihren Schirm mit derselben Präzision, mit der sie ihn geschlossen hatte.

Маргарете Бауман раскрыла зонт с той же точностью, с какой его складывала.

„Ich komme unter einer Bedingung“, sagte sie. „Nicht neben die Küchentür.“

— Приду при одном условии, — сказала она. — Не у кухонной двери.

* * *

Heute steht jeden Dienstag auf dem Fenstertisch – dem mit dem Blick aufs Münster – ein kleines Kärtchen mit der Aufschrift Reserviert. Margarete kommt um halb eins. Marco kocht selbst für sie, setzt sich dann zum Espresso zu ihr, und sie sagt ihm gnadenlos alles, was an seinem Essen falsch ist. Die Hälfte der neuen Frühlingskarte war ihre Idee. Das Tiramisu hat er von Grund auf neu erfunden.

Теперь каждый вторник на столике у окна — том самом, с видом на собор, — стоит маленькая табличка «Зарезервировано». Маргарете приходит в половине первого. Марко сам готовит для неё, потом садится с ней выпить эспрессо, и она безжалостно перечисляет всё, что не так с его едой. Половина нового весеннего меню — её идеи. Тирамису переделали с нуля.

Im Mai erschien eine neue Bewertung auf der Plattform. Bianca druckte sie aus und klebte sie an die Küchenwand, neben ein Foto von Nonna Lucia.

В мае на сайте появился новый отзыв. Бьянка распечатала его и приклеила на стену кухни рядом с фотографией нонны Лючии.

★★★★☆ – Margarete_B

Vier Sterne. Fünf vergebe ich nie. Fünf Sterne sind dem lieben Gott vorbehalten und dem Pilzrisotto meines verstorbenen Mannes, und Herr Bellini kommt dem zweiten gefährlich nahe. Der Kellner hat mich angesehen. Mehrmals.

★★★★☆ — Margarete_B

Четыре звезды. Пять я не ставлю никогда. Пять звёзд зарезервированы за Господом Богом и за грибным ризотто моего покойного мужа, и господин Беллини опасно приближается ко второму. Официант на меня смотрел. Несколько раз.

Wörter & Wendungen / Слова и выражения

die Bewertung — отзыв, оценка (в интернете)

das Verdienst — заслуга

die Stammkundschaft — постоянные клиенты, завсегдатаи

etw. abschmecken — пробовать на вкус (в процессе готовки), доводить до вкуса

etw. melden — сообщить, пожаловаться (на что-л.)

den Erwartungen entsprechen — соответствовать ожиданиям

sich nicht groß um jdn. kümmern — (разг.) не особенно обращать внимание на кого-л.

die Stirn runzeln — нахмурить лоб

jdn. ertappen — раскусить, поймать

nicht aus Bosheit — не со зла

gnadenlos — безжалостно

jdm. vorbehalten sein — быть зарезервированным за кем-л.

TAG 6

Bitte warten Sie

„Herzlich willkommen bei Nordstrom Energie. Ihr Anruf ist uns wichtig. Sie befinden sich derzeit auf Platz … vierzehn … in der Warteschleife. Bitte warten Sie.“

«Добро пожаловать в „Нордштром Энерги“. Ваш звонок очень важен для нас. Вы находитесь на… четырнадцатом… месте в очереди. Пожалуйста, ожидайте».

Dann kam die Musik. Es war Vivaldi – die ersten dreißig Sekunden des Frühlings, gespielt auf etwas, das wie ein Spielzeugkeyboard klang, immer wieder, bis in alle Ewigkeit.

Потом заиграла музыка. Вивальди — первые тридцать секунд «Весны», сыгранные на чём-то вроде игрушечного синтезатора, снова и снова, до скончания веков.

Deniz Yılmaz stellte sein Handy auf Lautsprecher, legte es auf den Küchentisch seiner Wohnung in Leipzig und sah auf den Brief daneben. Laut dem Brief schuldete er Nordstrom Energie dreitausendeinhundertzwölf Euro für einen einzigen Monat Strom. Deniz wohnte allein in einer Zweizimmerwohnung. Er besaß einen Laptop, einen Wasserkocher und einen Kühlschrank, der größtenteils leer war. Wenn der Kühlschrank nicht heimlich Bitcoins schürfte, musste es sich um einen Fehler handeln.

Дениз Йылмаз включил громкую связь, положил телефон на кухонный стол в своей лейпцигской квартире и посмотрел на письмо рядом. Согласно письму, он был должен «Нордштром Энерги» три тысячи сто двенадцать евро за один-единственный месяц электричества. Дениз жил один в двухкомнатной квартире. У него были ноутбук, чайник и холодильник, по большей части пустой. Если только холодильник тайком не майнил биткоины, произошла ошибка.

Er hatte sich für diesen Anruf einen Tag freigenommen. Er hatte einen Tee. Er war bereit.

Ради этого звонка он взял выходной. У него был чай. Он был готов.

* * *

Um 10:43 Uhr, nach vierzig Minuten Vivaldi, brach die Musik mit einem Klicken ab. Es knisterte. Und dann sagte eine Stimme – keine aufgenommene, sondern eine echte, ältere, sehr norddeutsche:

В 10:43, после сорока минут Вивальди, музыка оборвалась со щелчком. Что-то затрещало. А потом голос — не записанный, а настоящий, пожилой, с густым северонемецким выговором — сказал:

„Hallo? Hallo? Is da'n Mensch?“

— Алло? Алло? Тут человек есть?

Deniz griff nach dem Handy. „Ja! Hallo! Ja, ich bin ein Mensch. Ist da Nordstrom?“

Дениз схватил телефон. — Да! Алло! Да, я человек. Это «Нордштром»?

„Gott bewahre. Das wollte ich Sie gerade fragen.“ Eine Pause. „Ich häng bei denen in der Warteschleife. Seit zwei Stunden und zehn Minuten. Und dann hört die Musik auf, und da sind Sie.“

— Боже упаси. Я как раз хотел спросить вас о том же. — Пауза. — Я у них на линии вишу. Два часа десять минут. А потом музыка кончилась — и тут вы.

„Ich warte auch. Seit vierzig Minuten.“

— Я тоже жду. Сорок минут.

„Vierzig Minuten“, sagte die Stimme mit so etwas wie Mitleid. „Da sind Sie ja noch ein Jungspund.“

— Сорок минут, — сказал голос с чем-то похожим на жалость. — Да вы ещё совсем зелёный.

Nach einiger Verwirrung stellten sie fest, dass sich ihre beiden Anrufe irgendwo in der Telefonanlage von Nordstrom gekreuzt hatten. Keiner von beiden war bereit, aufzulegen und seinen Platz in der Warteschlange zu verlieren. Also blieben sie dran.

После некоторой путаницы они выяснили, что их звонки каким-то образом пересеклись внутри телефонной системы «Нордштрома». Ни один не готов был положить трубку и потерять своё место в очереди. Так что оба остались на линии.

„Hinnerk“, sagte die Stimme. „Hinnerk Janssen. Emden.“

— Хиннерк, — сказал голос. — Хиннерк Янсен. Эмден.

„Deniz. Leipzig.“

— Дениз. Лейпциг.

„Na, Deniz aus Leipzig. Was haben die mit Ihnen gemacht?“

— Ну, Дениз из Лейпцига. Что они с вами сделали?

* * *

Deniz erklärte die Sache mit den dreitausend Euro. Hinnerk pfiff durch die Zähne.

Дениз объяснил историю с тремя тысячами евро. Хиннерк присвистнул.

„Das ist 'ne Menge Toast.“

— Это ж сколько тостов.

„Und Sie?“

— А у вас?

Es entstand eine Pause in der Leitung, länger als die anderen.

На линии повисла пауза, длиннее прежних.

„Der Vertrag läuft auf meine Frau. Grete. Sie ist im März gestorben. Ich hab denen viermal geschrieben, dass sie ihn auf meinen Namen umschreiben sollen, und jeden Monat kommt wieder ein Brief an sie. ‚Sehr geehrte Frau Janssen, wir schätzen Sie als Kundin.‘ Und jedes Mal, wenn ich anrufe, sagen sie, sie dürfen nur mit der Vertragsinhaberin sprechen.“ Er lachte kurz, ohne jeden Humor. „Ich hab gesagt: Na, dann brauchen Sie aber 'ne sehr lange Leitung.“

— Договор оформлен на мою жену. Грете. Она умерла в марте. Я им четыре раза писал, чтобы переоформили на меня, а каждый месяц опять приходит письмо на её имя. «Уважаемая фрау Янсен, мы ценим вас как клиента». И каждый раз, когда звоню, говорят, что могут разговаривать только с владелицей договора. — Он коротко рассмеялся, безо всякого юмора. — Я им говорю: ну, тогда вам понадобится очень длинный провод.

„Das tut mir leid“, sagte Deniz, und er meinte es.

— Мне очень жаль, — сказал Дениз, и сказал это искренне.

„Jo. Na ja.“

— Ну. Что ж.

„Wie haben Sie sie kennengelernt?“, fragte Deniz und fragte sich gleich darauf, ob er das hätte fragen sollen.

— Как вы с ней познакомились? — спросил Дениз и тут же засомневался, стоило ли спрашивать.

Aber Hinnerk klang erfreut, dass jemand fragte. „Beim Tanz in Leer, 1966. Ich bin ihr in der ersten Minute zweimal auf den Fuß getreten. Sie hat gesagt: ‚Wenn du das noch ein drittes Mal machst, heirate ich dich, also pass bloß auf.‘“ Er lachte, diesmal richtig. „Ich hab's ein drittes Mal gemacht. Mit Absicht.“

Но Хиннерк, похоже, обрадовался вопросу. — На танцах в Лере, в шестьдесят шестом. В первую же минуту я два раза наступил ей на ногу. Она говорит: «Если наступишь в третий раз — выйду за тебя замуж, так что смотри у меня». — Он засмеялся, на этот раз по-настоящему. — Я наступил в третий раз. Нарочно.

* * *

Um 11:30 Uhr warteten sie immer noch. Das Gespräch war abgeschweift, wie Gespräche es tun, wenn sie nirgendwo anders hinkönnen.

В 11:30 они всё ещё ждали. Разговор блуждал, как блуждают разговоры, которым больше некуда деться.

„Und was machen Sie so, Deniz? Wenn Sie nicht in der Warteschleife hängen.“

— А вы чем занимаетесь, Дениз? Когда не висите на линии.

„Ich bin Softwareentwickler. Oder war es. Ich bin gerade so … zwischen zwei Sachen.“

— Я разработчик. Или был им. Я сейчас как бы… между делами.

„Zwischen zwei Sachen.“

— Между делами.

Deniz hatte es noch niemandem erzählt. Nicht seinen Eltern, nicht seinen Freunden. Er wusste nicht genau, warum er es einem Fremden in Emden erzählte. Vielleicht gerade, weil es ein Fremder in Emden war. „Ich hab vor drei Wochen gekündigt. Bin einfach gegangen. Ich hab sechzig Stunden die Woche gearbeitet und konnte nicht mehr schlafen, und eines Morgens saß ich auf dem Parkplatz und konnte mich nicht dazu bringen, reinzugehen. Also bin ich nicht reingegangen. Meine Eltern wissen es nicht. Die denken, ich hab mir heute freigenommen. Ich nehm mir jetzt jeden Tag frei.“

Дениз ещё никому об этом не рассказывал. Ни родителям, ни друзьям. Он и сам не знал, почему рассказывает незнакомцу из Эмдена. Может, именно потому, что это был незнакомец из Эмдена. — Я уволился три недели назад. Просто ушёл. Работал по шестьдесят часов в неделю, перестал спать, и однажды утром сидел на парковке и не смог заставить себя войти. Ну и не вошёл. Родители не знают. Думают, я сегодня взял выходной. Я теперь каждый день беру выходной.

Hinnerk schwieg einen Moment.

Хиннерк помолчал.

„Ich war Funker bei der Handelsmarine“, sagte er. „Einunddreißig Jahre. Wissen Sie, was der Job hauptsächlich war? Warten. Am Funkgerät sitzen, mitten auf dem Meer, und warten, dass was passiert. Die jungen Kerle hielten das nicht aus. Die wollten was tun. Und ich hab denen immer gesagt: Geduld ist ein Muskel. Am Anfang tut's weh. Dann wird er stärker.“

— Я был радистом в торговом флоте, — сказал он. — Тридцать один год. Знаете, в чём в основном состояла работа? Ждать. Сидеть у рации посреди моря и ждать, пока что-нибудь случится. Молодые ребята этого не выдерживали. Им хотелось что-то делать. А я им всегда говорил: терпение — это мышца. Сначала больно. Потом она крепнет.

„Ich glaube, ich bin nicht besonders gut im Warten.“

— Мне кажется, я не очень-то умею ждать.

„Sie hängen seit anderthalb Stunden in der Warteschleife, mien Jung. Sie sind besser, als Sie denken.“

— Вы полтора часа висите на линии, сынок. Вы умеете больше, чем думаете.

* * *

Um 12:15 Uhr brachte Hinnerk Deniz den Text eines Liedes bei, das seine Frau immer gesungen hatte und das hauptsächlich von einem Mädchen aus Husum und einem Fischer handelte, der seinen Beruf sehr schlecht beherrschte. Um 12:40 Uhr erklärte Deniz Hinnerk, was eine App ist, und Hinnerk sagte, er sehe trotzdem nicht ein, wozu. Um 13:05 Uhr stellten sie fest, dass sie beide, zu verschiedenen Zeiten, im selben furchtbaren Hotel in Cuxhaven gewesen waren, und verbrachten zwanzig glückliche Minuten damit, den Teppich zu beschreiben.

В 12:15 Хиннерк научил Дениза словам песни, которую всегда пела его жена, — в основном про девушку из Хузума и рыбака, который очень плохо знал своё дело. В 12:40 Дениз объяснил Хиннерку, что такое приложение, и Хиннерк сказал, что всё равно не понимает, зачем оно. В 13:05 они обнаружили, что оба, в разное время, останавливались в одной и той же ужасной гостинице в Куксхафене, и провели двадцать счастливых минут, описывая тамошний ковёр.

„Darf ich Sie was fragen?“, sagte Deniz. „Warum haben Sie nicht einfach … aufgegeben? Die weiter Briefe an Grete schicken lassen?“

— Можно вас спросить? — сказал Дениз. — Почему вы просто не… сдались? Не махнули рукой, пусть шлют письма Грете?

„Weil ich jeden Brief, auf dem ihr Name steht“, sagte Hinnerk, „aufmache und denke, nur für eine Sekunde, er ist für sie. Und dann fällt's mir wieder ein.“ Er räusperte sich. „Ich möchte, dass das aufhört. Das ist alles. Ich möchte, dass die Post an mich geht.“

— Потому что каждое письмо с её именем, — сказал Хиннерк, — я открываю и думаю, всего на секунду, что оно для неё. А потом вспоминаю. — Он откашлялся. — Я хочу, чтобы это прекратилось. Вот и всё. Хочу, чтобы письма приходили мне.

* * *

Um 13:52 Uhr hörte die Musik wieder auf, und eine dritte Stimme kam in die Leitung – jung, weiblich, müde.

В 13:52 музыка снова прекратилась, и на линии появился третий голос — молодой, женский, усталый.

„Danke für Ihre Geduld, Sie sind verbunden mit Nordstrom Energie, mein Name ist Jana Schulz, kann ich bitte Ihre Kundennummer haben?“

— Спасибо за ожидание, вы дозвонились в «Нордштром Энерги», меня зовут Яна Шульц, назовите, пожалуйста, ваш номер клиента.

„Wer von uns?“, sagten Deniz und Hinnerk gleichzeitig.

— Кто из нас? — одновременно сказали Дениз и Хиннерк.

Es folgte eine lange Stille.

Последовала долгая тишина.

„Entschuldigung“, sagte Jana. „Sind Sie … zu zweit?“

— Простите, — сказала Яна. — Вас что… двое?

Sie erklärten es. Jana hörte zu. Sie sagte, so etwas sei noch nie passiert, das System spiele „die ganze Woche verrückt“, und eigentlich müsse sie den Anruf beenden und sie bitten, beide noch einmal getrennt anzurufen.

Они объяснили. Яна выслушала. Она сказала, что такого ещё никогда не было, что система «всю неделю чудит» и что по правилам она должна завершить звонок и попросить их обоих перезвонить по отдельности.

„Bei allem Respekt, Frau Schulz“, sagte Deniz – und er war überrascht, wie ruhig seine Stimme klang –, „dieser Herr wartet seit fünf Stunden und zwanzig Minuten. Seine Frau ist im März gestorben. Er hat Ihnen viermal geschrieben. Jeden Monat schicken Sie einen Brief an eine Frau, die nicht mehr lebt, und jeden Monat muss er ihn aufmachen. Ich lege nicht auf, und er auch nicht, bis das geklärt ist. Meine Rechnung kann warten.“

— При всём уважении, фрау Шульц, — сказал Дениз, и сам удивился, как спокойно звучит его голос, — этот господин ждёт пять часов двадцать минут. Его жена умерла в марте. Он писал вам четыре раза. Каждый месяц вы отправляете письмо женщине, которой больше нет в живых, и каждый месяц ему приходится его открывать. Я не положу трубку, и он тоже, пока это не будет улажено. Мой счёт подождёт.

Wieder Stille. Als Jana weitersprach, hatte sich ihre Stimme verändert. Sie war leiser und menschlicher.

Снова тишина. Когда Яна заговорила, её голос изменился. Стал тише и человечнее.

„Herr Janssen? Geben Sie mir mal Ihre Postleitzahl. Wir kriegen das hin.“

— Герр Янсен? Продиктуйте мне ваш почтовый индекс. Мы всё уладим.

Es dauerte elf Minuten. Als es erledigt war, klang Hinnerks Stimme nicht ganz fest. Dann sah sich Jana das Konto von Deniz an und stellte in etwa dreißig Sekunden fest, dass jemand beim Zählerstand eine Null zu viel eingetippt hatte. Seine Rechnung betrug dreihundertelf Euro und zwanzig Cent. Er würde eine Korrektur per E-Mail bekommen.

Это заняло одиннадцать минут. Когда всё было сделано, голос Хиннерка звучал не совсем твёрдо. Потом Яна открыла счёт Дениза и примерно за тридцать секунд обнаружила, что кто-то при вводе показаний счётчика добавил лишний ноль. Его счёт составлял триста одиннадцать евро двадцать центов. Исправление придёт по электронной почте.

„Kann ich sonst noch etwas für Sie tun?“, fragte Jana.

— Могу я ещё чем-нибудь вам помочь? — спросила Яна.

„Nein“, sagte Deniz. „Sie waren großartig. Danke.“

— Нет, — сказал Дениз. — Вы были великолепны. Спасибо.

„Ich danke Ihnen“, sagte Jana. „Wirklich. Ich hatte eine furchtbare Woche. Das war das schönste Gespräch seit Monaten.“ Sie zögerte. „Soll ich die Leitung noch eine Minute offen lassen? Damit Sie sich verabschieden können?“

— Это вам спасибо, — сказала Яна. — Правда. У меня была ужасная неделя. Это был самый приятный разговор за последние месяцы. — Она помедлила. — Оставить линию открытой ещё на минутку? Чтобы вы могли попрощаться?

* * *

Sie verabschiedeten sich nicht. Sie tauschten stattdessen Telefonnummern aus.

Они не стали прощаться. Вместо этого они обменялись номерами телефонов.

Am Wochenende erzählte Deniz seinen Eltern von seinem Job. Es lief besser, als er befürchtet hatte. Im September fand er eine neue Stelle – vier Tage die Woche, eine kleinere Firma, eine Chefin, die um fünf nach Hause ging und von allen anderen dasselbe erwartete.

В выходные Дениз рассказал родителям о работе. Всё прошло лучше, чем он боялся. В сентябре он нашёл новое место — четыре дня в неделю, небольшая компания, начальница, которая уходила домой в пять и ждала того же от всех остальных.

Und jeden Sonntag um sieben klingelt sein Handy, und eine Stimme aus Emden sagt, in einer sehr schlechten Nachahmung einer Bandansage:

И каждое воскресенье в семь у него звонит телефон, и голос из Эмдена говорит, очень плохо подражая записанному сообщению:

„Herzlich willkommen. Ihr Anruf ist uns wichtig. Bitte warten Sie.“

— Добро пожаловать. Ваш звонок очень важен для нас. Пожалуйста, ожидайте.

Und dann summt er die ersten dreißig Sekunden Vivaldi, schief, und sie lachen beide, und dann reden sie eine Stunde lang.

А потом он фальшиво напевает первые тридцать секунд Вивальди, и оба смеются, и потом они разговаривают целый час.

Wörter & Wendungen / Слова и выражения

die Warteschleife — режим ожидания на линии

in der Warteschleife hängen — висеть на линии, ждать ответа оператора

sich einen Tag freinehmen — взять выходной

dranbleiben — оставаться на линии; не сдаваться

auflegen — положить трубку

der Vertrag läuft auf jdn. — договор оформлен на кого-л.

mit Absicht — нарочно

sich zu etw. (nicht) bringen können — (не) мочь заставить себя что-л. сделать

der Jungspund — (разг.) юнец, желторотик

verrücktspielen — (разг.) барахлить, чудить (о технике)

Wir kriegen das hin. — Мы с этим справимся / всё уладим.

der Zählerstand — показания счётчика

TAG 7

Anmerkung der Übersetzerin

Agnieszka Wróbel übersetzte seit fünfzehn Jahren deutsche Romane ins Polnische, und sie glaubte, dass jedes Buch ein Geheimnis hat. Meistens keine versteckte Botschaft – nichts so Dramatisches. Nur einen Rhythmus, eine Gewohnheit, ein Wort, das der Autor zu sehr liebte. Die Aufgabe einer Übersetzerin war es, dieses Geheimnis zu finden und es vorsichtig über die Grenze in eine andere Sprache zu tragen.

Агнешка Врубель пятнадцать лет переводила немецкие романы на польский и верила, что у каждой книги есть тайна. Обычно не скрытое послание — ничего настолько драматичного. Просто ритм, привычка, слово, которое автор слишком любил. Задача переводчика — найти эту тайну и бережно перенести её через границу, в другой язык.

Das Leuchtfeuer war der letzte Roman von Hinrich Thode, der im vergangenen Winter mit dreiundsiebzig Jahren an einem Herzinfarkt gestorben war. Thode war der grantige Riese der norddeutschen Literatur gewesen – berühmt für seine langen, kalten, schönen Sätze, für seine Weigerung, Interviews zu geben, und für seine Angewohnheit, das Meer so zu beschreiben, als sei es ein Mensch, der ihn persönlich beleidigt hatte. Das Buch war vier Monate nach seinem Tod erschienen. Die Kritiker nannten es sein Meisterwerk. Agnieszka, die am Küchentisch ihrer Wohnung in Hamburg arbeitete, mit der echten grauen Elbe vor dem Fenster, fand, dass sie wahrscheinlich recht hatten.

«Маяк» был последним романом Хинриха Тоде, который прошлой зимой умер от инфаркта в семьдесят три года. Тоде был ворчливым великаном северонемецкой литературы — знаменитым своими длинными, холодными, прекрасными фразами, отказом давать интервью и привычкой описывать море так, будто это человек, лично нанёсший ему оскорбление. Книга вышла через четыре месяца после его смерти. Критики назвали её шедевром. Агнешка, работавшая за кухонным столом в своей гамбургской квартире, с настоящей серой Эльбой за окном, считала, что они, пожалуй, правы.

Der Roman handelte von einem alten Leuchtturmwärter auf einer Hallig weit draußen im Wattenmeer, der nicht mehr mit seiner einzigen Tochter sprach. Er hatte fünfzehn Kapitel. Jedes Kapitel hatte einen Titel – ein einziges Wort. Agnieszka hatte dreizehn davon übersetzt, bevor sie es bemerkte.

Роман был о старом смотрителе маяка на маленьком островке далеко в Ваттовом море, который перестал разговаривать со своей единственной дочерью. В нём было пятнадцать глав. У каждой было название — одно слово. Агнешка перевела тринадцать из них, прежде чем заметила.

* * *

Es war ein Dienstagabend, sehr spät. Sie kämpfte mit dem Titel von Kapitel vierzehn, Irrlicht, weil das polnische Wort zu sehr nach einem Kindermärchen klang, und sie hatte das Inhaltsverzeichnis aufgeschlagen, um zu sehen, wie die Titel zusammen klangen. Ihr Blick glitt die Liste hinunter, halb im Schlaf, als sich die Anfangsbuchstaben plötzlich von der Seite zu heben schienen.

Был вторник, поздний вечер. Она билась над названием четырнадцатой главы — «Блуждающий огонь», — потому что польское слово слишком отдавало детской сказкой, и открыла оглавление посмотреть, как названия звучат вместе. Она скользила взглядом по списку, полусонная, когда первые буквы вдруг словно поднялись над страницей.

Meer. Ebbe. Regen. Leuchtturm. Einsamkeit.

M eer — море. E bbe — отлив. R egen — дождь. L euchtturm — маяк. E insamkeit — одиночество.

Sie setzte sich auf.

Она выпрямилась.

Vater. Eis. Rost. Zorn. Erinnerung. Insel. Herbst.

V ater — отец. E is — лёд. R ost — ржавчина. Z orn — гнев. E rinnerung — воспоминание. I nsel — остров. H erbst — осень.

Möwen. Irrlicht. Ruhe.

M öwen — чайки. I rrlicht — блуждающий огонь. R uhe — покой.

Sie nahm einen Bleistift und schrieb die Buchstaben auf die Rückseite eines Briefumschlags, einen nach dem anderen, und ihre Hand war nicht ganz ruhig. Als sie fertig war, sah sie das Geschriebene lange an.

Она взяла карандаш и выписала буквы на обороте конверта, одну за другой, и рука у неё слегка дрожала. Закончив, она долго смотрела на написанное.

MERLE VERZEIH MIR

MERLE VERZEIH MIR — МЕРЛЕ, ПРОСТИ МЕНЯ

* * *

Jeder im Literaturbetrieb wusste, dass Hinrich Thode eine Tochter namens Merle hatte, und jeder wusste, dass die beiden seit fünfzehn Jahren nicht miteinander sprachen. Die Geschichte hatte damals in den Zeitungen gestanden. Merle hatte mit sechsundzwanzig einen ersten Roman geschrieben. Er war vor der Veröffentlichung ihrem Vater geschickt worden, damit er seine Meinung sagte, und irgendwie – niemand fand je heraus, wie – waren seine privaten Kommentare in einer Zeitung gelandet. Ordentlich. Sauber. Ohne einen einzigen lebendigen Satz. Das Buch war trotzdem erschienen und hatte sich fast gar nicht verkauft. Merle Thode hatte nie wieder etwas veröffentlicht. Soweit Agnieszka wusste, war sie nicht einmal zur Beerdigung gekommen.

Все в литературном мире знали, что у Хинриха Тоде есть дочь Мерле и что они пятнадцать лет не разговаривают. В своё время эта история попала в газеты. В двадцать шесть лет Мерле написала первый роман. До публикации его отправили отцу, чтобы тот высказал своё мнение, и каким-то образом — никто так и не узнал каким — его личные замечания оказались в газете. Аккуратно. Чисто. Ни одной живой фразы. Книга всё равно вышла и почти не продавалась. Больше Мерле Тоде никогда ничего не публиковала. Насколько знала Агнешка, она даже не пришла на похороны.

Am nächsten Morgen rief Agnieszka beim deutschen Verlag an. Sie sprach mit einer Lektorin, dann mit einem ranghöheren Lektor. Keiner von beiden hatte die Botschaft bemerkt. Beide waren sehr aufgeregt. Der ranghöhere Lektor begann von „einer großen Geschichte für die Presse“ und „einer Sonderausgabe“ zu reden, und Agnieszka spürte eine kalte, beschützende Wut, die sie sich selbst nicht ganz erklären konnte.

На следующее утро Агнешка позвонила в немецкое издательство. Поговорила с редактором, потом с редактором постарше. Ни один из них послания не заметил. Оба пришли в сильное волнение. Старший заговорил о «большой истории для прессы» и «специальном издании», и Агнешка почувствовала холодный гнев и желание защитить — она и сама не могла толком объяснить почему.

„Hat schon jemand Merle gefragt?“, sagte sie.

— Кто-нибудь уже спросил Мерле? — сказала она.

Eine Pause. „Na ja – nein. Noch nicht. Das müssten wir natürlich.“

Пауза. — Ну… нет. Пока нет. Это, конечно, придётся сделать.

„Dann tun Sie bitte nichts, bevor jemand sie gefragt hat.“

— Тогда, пожалуйста, ничего не делайте, пока кто-нибудь её не спросит.

Sie legte auf und begriff, dass dieser Jemand sie selbst sein musste.

Она положила трубку и поняла, что этим «кем-нибудь» придётся стать ей самой.

* * *

Sie brauchte drei Tage für den Brief. Sie war Übersetzerin; sie wusste, dass jedes Wort zählt und dass die wichtigsten Wörter oft die sind, die man weglässt. Am Ende war er kurz.

На письмо у неё ушло три дня. Она была переводчицей и знала, что каждое слово имеет значение и что самые важные слова часто те, которые опускаешь. В итоге письмо получилось коротким.

Sehr geehrte Frau Thode,

ich übersetze den letzten Roman Ihres Vaters ins Polnische. Bei meiner Arbeit habe ich im Buch etwas gefunden, das, wie ich glaube, für Sie bestimmt war – und nur für Sie. Ich habe es niemandem erzählt außer seinem Verlag, und ich habe den Verlag gebeten zu warten. Ich weiß nicht, ob Sie das Buch gelesen haben oder lesen wollen. Wenn Sie möchten, dass ich Ihnen sage, was ich gefunden habe, tue ich es. Wenn Sie lieber möchten, dass ich es nie wieder erwähne, tue ich stattdessen das.

Mit freundlichen Grüßen

Agnieszka Wróbel

Уважаемая фрау Тоде,

я перевожу последний роман вашего отца на польский язык. В ходе работы я нашла в книге то, что, как мне кажется, предназначалось вам — и только вам. Я не говорила об этом никому, кроме его издательства, и попросила их подождать. Я не знаю, читали ли вы книгу и хотите ли её читать. Если вы хотите, чтобы я рассказала, что нашла, — я расскажу. Если предпочтёте, чтобы я никогда больше об этом не упоминала, — так и будет.

С уважением,

Агнешка Врубель

Der Verlag hatte eine Adresse von Merle, in Altona, zwanzig Minuten zu Fuß von Agnieszkas Wohnung. Sie warf den Brief am Freitag ein und verbrachte das Wochenende damit, Kapitel vierzehn nicht zu übersetzen.

У издательства был адрес Мерле — в Альтоне, в двадцати минутах ходьбы от квартиры Агнешки. Она бросила письмо в ящик в пятницу и провела выходные, не переводя четырнадцатую главу.

* * *

Die Antwort kam am Mittwoch, per E-Mail. Darin stand nur: Unten am Elbstrand gibt es ein Café, die Elbkate. Donnerstag, 10 Uhr.

Ответ пришёл в среду, по электронной почте. В нём было только: Внизу, на берегу Эльбы, есть кафе «Эльбкате». Четверг, 10 утра.

Merle Thode war einundvierzig – genauso alt wie Agnieszka, was sie aus irgendeinem Grund überraschte. Sie hatte die buschigen Augenbrauen ihres Vaters und nichts von seiner berühmten Kälte; sie sei Tierarzthelferin, sagte sie, und sie roch leicht nach Hund. Das Leuchtfeuer hatte sie nicht gelesen. Sie hatte seit fünfzehn Jahren nichts gelesen, was er geschrieben hatte.

Мерле Тоде был сорок один год — столько же, сколько Агнешке, что её почему-то удивило. У неё были густые отцовские брови и ни капли его знаменитой холодности; она работает ассистентом ветеринара, сказала она, и от неё слегка пахло собакой. «Маяк» она не читала. Она пятнадцать лет не читала ничего из того, что он писал.

Agnieszka erklärte nichts. Sie nahm einfach ein Exemplar des Romans aus ihrer Tasche, schlug das Inhaltsverzeichnis auf und schob es über den Tisch. Dann sah sie hinaus auf die Containerschiffe, die langsam die Elbe hinunterfuhren, damit Merle lesen konnte, ohne beobachtet zu werden.

Агнешка ничего не объясняла. Она просто достала из сумки экземпляр романа, открыла оглавление и пододвинула книгу через стол. А потом стала смотреть на контейнеровозы, медленно идущие вниз по Эльбе, чтобы Мерле могла читать, не чувствуя на себе взгляда.

Es dauerte lange. Als Agnieszka schließlich wieder hinsah, ruhte Merles Finger auf dem letzten Wort der Liste, ihr Gesicht war nass, und sie lachte – ein seltsames, gebrochenes Lachen.

Это заняло много времени. Когда Агнешка наконец обернулась, палец Мерле лежал на последнем слове списка, лицо у неё было мокрым, и она смеялась — странным, надломленным смехом.

„Fünfzehn Kapitel“, sagte sie. „Er muss das ganze Buch darum herum geplant haben. Dieser sture alte …“ Sie brach ab. „Er hätte doch einfach mal das Telefon nehmen können.“

— Пятнадцать глав, — сказала она. — Он, должно быть, выстроил вокруг этого всю книгу. Упрямый старый… — Она осеклась. — Мог бы просто взять телефон.

„Vielleicht wusste er nicht, wie“, sagte Agnieszka. „Vielleicht war das die einzige Sprache, der er vertraute.“

— Может быть, он не знал как, — сказала Агнешка. — Может быть, это был единственный язык, которому он доверял.

* * *

Sie redeten zwei Stunden. Über die Zeitungsgeschichte, von der Merle jetzt glaubte, dass ihr Vater sie nie weitergegeben hatte. Über den Leuchtturmwärter im Roman, der offensichtlich er war, und seine Tochter, die offensichtlich sie war. Über Agnieszkas eigenen Vater in Danzig, der in seinem ganzen Leben noch nie „Es tut mir leid“ gesagt hatte und es wahrscheinlich nie tun würde.

Они проговорили два часа. О газетной истории — теперь Мерле верила, что отец никогда не передавал те слова в прессу. О смотрителе маяка в романе, который явно был им самим, и о его дочери, которая явно была ею. О собственном отце Агнешки в Гданьске, который ни разу в жизни не сказал «прости» и, вероятно, никогда не скажет.

„Der Verlag will eine Geschichte für die Presse daraus machen“, sagte Agnieszka schließlich. „Eine Sonderausgabe. Interviews.“

— Издательство хочет сделать из этого историю для прессы, — сказала наконец Агнешка. — Специальное издание. Интервью.

„Nein.“ Merle sagte es ohne Zögern. „Er hat es versteckt. Er hat es so versteckt, dass nur ich es finde – oder jemand wie Sie. So wollte er es.“ Sie sah auf das Buch. „Und Ihre Übersetzung? Auf Polnisch funktioniert das doch nicht, oder? Die Buchstaben sind ja alle anders.“

— Нет. — Мерле сказала это без колебаний. — Он это спрятал. Спрятал так, чтобы нашла только я — или кто-то вроде вас. Так он хотел. — Она посмотрела на книгу. — А ваш перевод? По-польски ведь это не сработает, да? Буквы же все другие.

Agnieszka hatte seit einer Woche darüber nachgedacht. Sie nahm den Umschlag aus der Tasche – den, auf den sie die Buchstaben geschrieben hatte – und drehte ihn um. Auf der anderen Seite stand mit Bleistift eine zweite Zeile.

Агнешка думала об этом целую неделю. Она достала из кармана тот самый конверт, на котором выписывала буквы, и перевернула его. На другой стороне карандашом была написана вторая строчка.

MERLE TO MOJA WINA

MERLE TO MOJA WINA — МЕРЛЕ, ЭТО МОЯ ВИНА