Kitobni o'qish: «30 вечеров с немецким. Двуязычные рассказы для уровня B1»

Глава

30 ABENDE

AUF DEUTSCH

Zweisprachige Kurzgeschichten zum abendlichen Lesen (Niveau B1) Двуязычные рассказы для чтения по одному вечером — уровень B1

«30 Abende auf Deutsch» — это не учебник, а лёгкая проза: тёплая, живая, иногда смешная, иногда романтичная, написанная простым и естественным современным немецким языком уровня B1. Каждая история — сначала на немецком, затем в живом литературном переводе на русский.

Содержание

01 Der langsame Zug

02 Zwei linke Füße

03 Die Dose mit dem Hahn

04 Vier Fremde, eine Nacht

05 Ein Hund mit zwei Wohnungen

06 Ein Tisch für einen

07 Zwei Harlows und ein klappernder Schuh

08 Post aus dem Nirgendwo

09 Elf Mittwoche

10 Verirrt auf Französisch

11 Verse unter der Kapuze

12 Neunzig Sekunden Rom

13 Vier Sekunden Restzeit

14 Der Sommer mit der Despina

15 Der Kommentar in der falschen Zelle

16 Ein Schirm für zwei

17 Der Kuchen, der nicht gewinnen durfte

18 Schlafwagen nach Wien

19 Der ungebetene Cousin

20 Ein neuer Blick auf die Dinge

21 Zwei Erwachsene, ein Zelt, ein Waschbär

22 Eine rote Tür zu viel

23 Marmelade und Misstrauen

24 Vier Reihen Abstand

25 Beton in der Hose

26 Der letzte Bus im Hochland

27 Das Klavier, das niemand spielte

28 Derselbe Hügel

29 Ein Soufflé mit Geschichte

30 Willkommen zurück, Isla

Wie man dieses Buch benutzt · Как пользоваться этой книгой

Dies ist eine Sammlung von dreißig Kurzgeschichten, eine für jeden Abend eines Monats, geschrieben für alle, die Deutsch auf dem Niveau B1 lernen. Jede Geschichte wird zweimal erzählt: einmal auf Deutsch und einmal in einer natürlichen, literarischen russischen Übersetzung — keine Wort-für-Wort-Eselsbrücke, sondern ein Text, der so klingt, als hätte ihn von Anfang an ein russischer Autor erzählt.

Это сборник из тридцати коротких рассказов — по одному на каждый вечер месяца, — написанных для тех, кто изучает немецкий язык на уровне B1. Каждая история рассказана дважды: один раз по-немецки, и один раз в естественном литературном переводе на русский — не подстрочнике, а тексте, который читается так, будто эту же историю с самого начала рассказал русский автор.

Das Buch ist in kurzen, abwechselnden Blöcken aufgebaut: ein Absatz auf Deutsch, direkt gefolgt vom selben Absatz auf Russisch, kursiv gesetzt. Das bedeutet, dass Sie nie zu einer anderen Seite blättern oder durch einen separaten Abschnitt scrollen müssen, um etwas nachzuschlagen — beide Sprachen stehen immer direkt nebeneinander.

Книга построена короткими чередующимися блоками: абзац на немецком, сразу за ним — тот же абзац на русском, выделенный курсивом. Это значит, что не нужно листать в другой конец книги или прокручивать отдельный раздел, чтобы что-то проверить, — оба языка всегда рядом.

Es gibt nicht den einen richtigen Weg, dieses Buch zu lesen, aber hier ist ein Ansatz, der für die meisten Lernenden gut funktioniert. Lesen Sie zuerst den deutschen Absatz ganz durch, auch wenn ein Wort oder eine Satzstruktur unklar ist — versuchen Sie, die Bedeutung aus dem Zusammenhang zu erraten, bevor Sie nach unten schauen. Lesen Sie dann den russischen Absatz darunter, nicht, um Wort für Wort zu übersetzen, sondern einfach, um zu bestätigen, was Sie verstanden haben, oder um die ein oder zwei Dinge zu klären, die Ihnen entgangen sind. Gehen Sie zum nächsten Block über und wiederholen Sie das. Am Ende einer Geschichte werden Sie den ganzen Text auf Deutsch gelesen haben — mit einem Sicherheitsnetz direkt unter jedem Absatz, statt eines Wörterbuchs, das Sie erst suchen müssten.

Единственно правильного способа чтения не существует, но вот один подход, который хорошо работает для большинства. Сначала прочитайте абзац на немецком целиком, даже если какое-то слово или конструкция непонятны, — попробуйте угадать смысл по контексту, прежде чем заглядывать вниз. Затем прочитайте русский абзац под ним — не для того, чтобы перевести слово за словом, а просто чтобы убедиться, что вы поняли правильно, или уточнить одну-две ускользнувшие детали. Переходите к следующему блоку и повторяйте. К концу истории вы прочитаете весь текст по-немецки, но с подстраховкой прямо под каждым абзацем, а не со словарём, который приходится искать отдельно.

Wenn Sie sich sicherer fühlen, versuchen Sie, eine ganze Geschichte zuerst auf Deutsch zu lesen, von Anfang bis Ende, ohne überhaupt nach unten zu schauen, und gehen Sie erst danach den russischen Text durch, um die Stellen zu prüfen, bei denen Sie unsicher waren. So oder so: Streben Sie beim ersten Durchgang kein hundertprozentiges Verständnis an — von einem Leser auf B1-Niveau wird erwartet, dass er den groben Sinn und die Stimmung einer Geschichte erfasst, ohne jedes einzelne Wort zu verstehen, und genau auf dieses Niveau sind diese Geschichten geschrieben.

Если чувствуете себя увереннее, попробуйте сначала прочитать всю историю по-немецки от начала до конца, вообще не заглядывая вниз, а уже потом пройтись по русскому тексту и проверить те места, в которых сомневались. В любом случае не старайтесь понять всё на сто процентов с первого раза — предполагается, что читатель с уровнем B1 уловит общий смысл и настроение истории, не обязательно поняв каждое слово, и именно на этот уровень эти истории и рассчитаны.

Jede Geschichte dauert auf Deutsch etwa zwanzig bis fünfundzwanzig Minuten zu lesen — ungefähr die Länge eines Abends, daher auch der Name des Buches. Es ist nicht nötig, mehr als eine Geschichte pro Tag zu lesen, und es macht auch nichts, wenn es seltener ist. Die Geschichten sind nicht miteinander verbunden und können in beliebiger Reihenfolge gelesen werden, auch wenn sie dafür geschrieben wurden, einen Abend nach dem anderen, der Reihe nach gelesen zu werden, wie es der Titel nahelegt.

На чтение каждой истории по-немецки уходит примерно двадцать-двадцать пять минут — это и есть один вечер, отсюда и название книги. Читать больше одной истории в день необязательно, и ничего страшного, если получается реже. Истории не связаны друг с другом сюжетно и их можно читать в любом порядке, хотя задуманы они как чтение по одному вечеру за раз, по порядку, как и подсказывает название.

Das ist eigentlich schon alles. Suchen Sie sich einen bequemen Sessel, wählen Sie einen Abend — und beginnen Sie mit Tag 1.

Вот, собственно, и всё. Найдите удобное кресло, выберите вечер — и начните с Дня 1.

TAG 1 · Der langsame Zug

Ich hatte genau vier Minuten Zeit, um meinen Zug zu erreichen, und drei davon rannte ich.

У меня было ровно четыре минуты, чтобы успеть на поезд, и три из них я бежала.

Der Bahnhof Edinburgh Waverley ist freitagnachmittags kein guter Ort zum Rennen. Überall waren Menschen — Touristen mit Koffern, ein Mann, der Blumen verkaufte, eine Gruppe Schulkinder, die einfach nicht zur Seite gehen wollte. Ich rannte an ihnen allen vorbei, meine Tasche schlug mir gegen den Rücken, und der Kaffee spritzte aus dem kleinen Loch im Deckel. Am Bahnsteig 3 kam ich genau in dem Moment an, als sich die Türen des 14:32-Zugs nach London vor meiner Nase schlossen.

Вокзал Эдинбург-Уэверли в пятницу днём — не лучшее место для бега. Вокруг были люди — туристы с чемоданами, продавец цветов, стайка школьников, которые никак не хотели расступаться. Я пронеслась мимо всех них, сумка колотила меня по спине, а кофе выплёскивался из маленькой дырочки в крышке стаканчика, и я добежала до третьей платформы как раз вовремя, чтобы увидеть, как двери поезда 14:32 до Лондона закрылись прямо у меня перед носом.

„Nein, nein, nein“, sagte ich vor mich hin.

— Нет, нет, нет, — сказала я, ни к кому конкретно не обращаясь.

Der nächste direkte Zug nach London fuhr erst in zwei Stunden. Zwei Stunden bedeuteten, dass ich das Geburtstagsessen meiner Schwester komplett verpassen würde, und Ellie würde mir das nie vergessen. Ich stand einen Moment da und überlegte, als ein Schaffner vorbeikam und sagte: „Wenn Sie nach Süden wollen, fährt gerade ein Zug von Bahnsteig 5 ab. Er ist langsam, aber er bringt Sie hin.“

Следующий прямой поезд до Лондона отправлялся только через два часа. Два часа означали, что я полностью пропущу день рождения сестры, и Элли никогда мне этого не забудет. Я постояла секунду, пытаясь сообразить, что делать, когда мимо прошёл кондуктор и сказал: «Если вам на юг, вон с пятой платформы сейчас отправляется поезд. Медленный, но довезёт».

Ich stellte keine Fragen. Ich rannte einfach los.

Я ни о чём не стала спрашивать. Просто побежала.

Ich sprang mit etwa zehn Sekunden Vorsprung in den Zug, und die Türen schlossen sich hinter mir mit einem lauten Piepen. Ich stand im Gang, außer Atem, und hielt meinen Kaffee fest, als wäre er das Einzige, das mich am Leben hielt. Ich dachte: gut, ich habe es geschafft.

Я запрыгнула в вагон буквально за десять секунд до отправления, и двери закрылись за мной с громким сигналом. Я стояла в тамбуре, задыхаясь, сжимая свой кофе так, будто он был единственным, что удерживало меня в живых, и думала: отлично, успела.

Erst nach fast zwanzig Minuten verstand ich meinen Fehler.

Понять свою ошибку мне удалось только минут через двадцать.

„Entschuldigung“, fragte ich eine Frau mir gegenüber, nachdem ich endlich einen Platz gefunden hatte, „fährt dieser Zug nach London?“

— Извините, — спросила я у женщины напротив, найдя наконец место, — этот поезд идёт до Лондона?

„Irgendwann schon“, sagte sie und lachte ein bisschen. „Er hält vorher noch an etwa zehn Stationen. Berwick, Newcastle, York... Wussten Sie das nicht?“

— В конце концов — да, — сказала она и слегка засмеялась. — Только сначала он останавливается ещё раз десять. Бервик, Ньюкасл, Йорк... Вы разве не знали?

Ich schaute auf den kleinen Bildschirm über der Tür. Nächster Halt: Dunbar. Ankunft in London: 22:41 Uhr.

Я взглянула на маленький экран над дверью. Следующая остановка: Данбар. Прибытие в Лондон: 22:41.

Ich war losgefahren, damit ich um sechs ankomme. Jetzt war es halb drei.

Из дома я вышла, чтобы приехать к шести. Сейчас было половина третьего.

Ich lehnte meinen Kopf gegen die Rückenlehne und schloss die Augen. Es gab nichts mehr zu tun — der Zug fuhr schon, und beim nächsten Halt auszusteigen, hätte alles nur schlimmer gemacht. Ich nahm mein Handy und schrieb meiner Schwester: *Ellie, es tut mir so leid, ich bin in den falschen Zug eingestiegen, ich komme vielleicht sehr spät.* Sie antwortete fast sofort: *Du Dummerchen. Ist doch egal, komm einfach, wann du kannst. Kuchen gibt es sowieso.*

Я откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Сделать с этим уже было нечего — поезд уже шёл, а выйти на следующей остановке значило бы только всё усложнить. Я достала телефон и написала сестре: «Элли, прости, я села не на тот поезд, могу приехать очень поздно». Она ответила почти сразу: «Дурочка. Всё нормально, приезжай, когда сможешь. Торт никуда не денется».

Ich steckte das Handy weg und sah mich zum ersten Mal richtig um. Der einzige freie Platz im Wagen war neben einem Mann mit Rucksack und einem Taschenbuch. Die Kopfhörer hingen ihm um den Hals statt in den Ohren. Er schaute auf, als ich mich setzte.

Я убрала телефон и впервые как следует огляделась. Единственное свободное место в вагоне было рядом с мужчиной с рюкзаком и книгой в мягкой обложке, наушники висели у него на шее, а не в ушах. Он поднял взгляд, когда я села.

„Falscher Zug?“, fragte er.

— Не тот поезд? — спросил он.

„Sieht man das so deutlich?“

— Настолько заметно?

„Sie haben das Gesicht dafür“, sagte er. „Alle, die aus Versehen in diesen Zug steigen, haben denselben Gesichtsausdruck. Ich sehe das oft.“

— У вас всё на лице написано, — сказал он. — У всех, кто случайно садится на этот поезд, одно и то же выражение лица. Я его часто вижу.

„Fahren Sie oft mit diesem Zug?“

— Вы часто на нём ездите?

„Eigentlich fast jede Woche. Er gefällt mir besser als der schnelle.“

— Почти каждую неделю, вообще-то. Мне он нравится больше, чем скоростной.

Ich sah ihn an, als hätte er mir gerade erzählt, dass er gerne zum Zahnarzt geht. „Wie kann einem der langsame Zug gefallen?“

Я посмотрела на него так, будто он только что признался, что любит ходить к стоматологу. — Кому вообще может нравиться медленный поезд?

Er lächelte und antwortete nicht sofort. Stattdessen drehte er sein Buch um, damit ich das Cover sehen konnte — ein kleines Fotobuch, schwarz-weiße Bilder von der Küste. „Deshalb“, sagte er. „Warten Sie noch zwanzig Minuten. Dann verstehen Sie es.“

Он улыбнулся и не ответил сразу. Вместо этого он перевернул книгу так, чтобы я увидела обложку — небольшой фотоальбом, чёрно-белые снимки побережья. — Вот почему, — сказал он. — Подождите ещё минут двадцать. Поймёте сами.

Er hieß Tom. Unter der Woche arbeitete er in der IT-Branche — das sagte er in einem Ton, der zeigte, dass es nicht besonders interessant war, darüber zu reden —, und am Wochenende fotografierte er die Küste zwischen Edinburgh und Newcastle. Das machte er schon seit drei Jahren. Er hatte sogar ein kleines Buch aus den Fotos gemacht, genau dasselbe, das er in der Hand hielt, obwohl er das Wort „gemacht“ so aussprach, als wäre es nichts Besonderes: Eigentlich hatte er nur online jemanden gefunden, der ihm fünfzig Exemplare drucken konnte.

Его звали Том. В будни он работал в сфере IT — сказал он это таким тоном, будто заранее предупреждал, что тема неинтересная, — а по выходным фотографировал побережье между Эдинбургом и Ньюкаслом. Занимался этим уже три года. Он даже сделал из своих снимков небольшую книгу — ту самую, которую держал в руках, хотя слово «сделал» он произнёс так, будто это пустяк: на самом деле он просто нашёл в интернете типографию, где ему напечатали пятьдесят экземпляров.

„Kaufen die Leute es?“, fragte ich.

— И их покупают? — спросила я.

„Meine Mutter hat zehn Exemplare gekauft“, sagte er. „Statistisch gesehen gibt es also einen Markt dafür.“

— Моя мама купила десять штук, — сказал он. — Так что статистически — да, спрос есть.

Ich lachte, richtig, zum ersten Mal, seit ich meinen Zug verpasst hatte. Dann kam der Verkaufswagen vorbei, und er kaufte zwei Kaffee, ohne mich wirklich zu fragen, ob ich einen wollte, und ich ließ es zu, denn über Kaffee zu streiten war nach diesem Tag einfach zu viel Aufwand.

Я засмеялась по-настоящему, впервые с тех пор, как опоздала на поезд. Потом подъехала тележка с напитками, и он купил два кофе, толком не спросив, хочу ли я, а я не стала спорить — спорить из-за кофе после такого дня было уже выше моих сил.

Zwanzig Minuten später verstand ich, was er gemeint hatte.

Через двадцать минут я поняла, что он имел в виду.

Der Zug fuhr an der Küste entlang, und plötzlich gab es auf einer Seite nichts mehr außer dem Meer — grau und golden im Nachmittagslicht, mit kleinen Wellen, die weit unten unter den Gleisen brachen. Auf einem Hügel stand eine alte, halb zerfallene Burg, als gehörte sie nirgendwo sonst hin. Dann ein leerer Strand, dann Felsen, dann wieder Meer. Ich stellte meinen Kaffee ab und schaute einfach nur.

Поезд пошёл вдоль побережья, и вдруг с одной стороны не осталось ничего, кроме моря — серого и золотого в свете дня, с небольшими волнами, разбивавшимися далеко внизу под путями. На холме стоял старый полуразрушенный замок, будто ему всё равно было некуда больше податься. Потом пустой пляж, потом скалы, потом снова море. Я поставила кофе и просто смотрела.

„Sehen Sie?“, sagte Tom.

— Видите? — сказал Том.

„Okay“, gab ich zu. „Das ist besser als ein Geschäftstermin mit Blick aus dem Fenster am King's Cross.“

— Ладно, — признала я. — Это правда лучше, чем деловая встреча с видом из окна на вокзале Кингс-Кросс.

„Das ist meistens die Reaktion.“

— Обычно так все и реагируют.

Danach unterhielten wir uns lange — über nichts Besonderes, einfach so, wie man mit jemandem spricht, den man wahrscheinlich nie wiedersieht, und das macht es seltsamerweise leichter, mehr zu erzählen.

После этого мы разговаривали долго — ни о чём особенно важном, просто так, как обычно говоришь с человеком, которого больше, скорее всего, никогда не увидишь, а это почему-то развязывает язык сильнее.

„Und was machen Sie eigentlich, wenn Sie nicht gerade Ihren Zug verpassen?“, fragte er.

— А чем вы вообще занимаетесь, когда не опаздываете на поезда? — спросил он.

„Ich arbeite im Verlagswesen. Ich lese vor allem Manuskripte. Bücher von anderen Leuten, Geschichten von anderen Leuten.“

— Работаю в издательстве. В основном читаю рукописи. Чужие книги, чужие истории.

„Gefällt Ihnen das?“

— И как, нравится?

„Meistens schon. Es gibt ein Buch, das ich letztes Jahr gelesen habe und an das ich immer noch denke — ein Roman über eine Frau, die in ein anderes Land zieht und sich nicht entscheiden kann, ob sie nach Hause zurück will. Ich habe es bestimmt viermal gelesen, bevor wir es überhaupt veröffentlicht haben.“

— Почти всегда. Есть одна книга, которую я прочитала в прошлом году и до сих пор о ней думаю — роман про женщину, которая переезжает в другую страну и не может решить, хочет ли она вернуться домой. Я, кажется, прочитала её раз четыре, ещё до того, как мы её издали.

„Das klingt nach einem guten Problem. Etwas so oft zu lesen, dass man es einfach nicht leid wird.“

— Это, по-моему, хорошая проблема. Читать что-то столько раз, что оно так и не успевает надоесть.

„Und Sie? Außer Zügen und Keksen?“

— А вы? Кроме поездов и печенья.

Er überlegte einen Moment und drehte seinen Becher in den Händen. „Es gibt ein Foto, das ich vor zwei Wintern gemacht habe“, sagte er. „Ein Fischer, der bei Sturm sein Boot einholt. Furchtbares Wetter — ich hätte fast die Kamera ins Meer fallen lassen, als ich versuchte, es zu machen. Einmal habe ich es bei einer kleinen Ausstellung in einem Café gezeigt, und eine Frau, die ich nie getroffen hatte, stand davor und weinte. Nicht traurig. Anders.“

Он на секунду задумался, покручивая в руках стаканчик. — Есть один снимок, который я сделал две зимы назад, — сказал он. — Рыбак вытягивает лодку во время шторма. Погода была ужасная — я чуть не уронил камеру в море, пытаясь сделать этот кадр. Один раз я показал его на маленькой выставке в кафе, и незнакомая женщина встала перед ним и заплакала. Не от горя. По-другому.

„Was haben Sie ihr gesagt?“

— И что вы ей сказали?

„Eigentlich nichts. Ich stand einfach nur da, mit dem Gefühl, dass ich nicht stören sollte.“

— Вообще-то ничего. Просто стоял рядом — было чувство, что мешать не стоит.

„Das ist vielleicht das Netteste, was ich diese Woche gehört habe.“

— Это, пожалуй, самое приятное, что я слышала за всю неделю.

„Vorsicht“, sagte er. „Das war meine Zeile. Von vorhin.“

— Осторожнее, — сказал он. — Это была моя реплика. Ещё раньше.

„Ich darf sie stehlen. Sie haben mir vor einer Stunde meine Armlehne gestohlen.“

— Мне можно её украсть. Вы вон украли у меня подлокотник час назад.

„Habe ich nicht.“

— Ничего подобного.

„Haben Sie wohl.“

— Ещё как украли.

Irgendwann ruckte der Zug heftig — an einer Weiche kurz vor Berwick —, und mein Kaffee landete direkt auf seinem Buch.

В какой-то момент поезд резко тряхнуло — на стрелках у Бервика — и мой кофе выплеснулся прямо на его книгу.

„Oh Gott“, sagte ich. „Es tut mir so leid.“

— Господи, — сказала я. — Мне так жаль.

„Kein Problem“, sagte er und schüttelte das Buch leicht, während braune Tropfen auf den Boden fielen. „Auf Seite zwölf ist schon ein Kaffeefleck. Jetzt hat es auch einen auf dem Cover. Mehr Charakter.“

— Ничего страшного, — сказал он, осторожно встряхивая книгу, с которой на пол падали коричневые капли. — На двенадцатой странице уже есть пятно от кофе. Теперь ещё и на обложке. Больше характера.

„Sie bleiben dabei erstaunlich ruhig.“

— Вы удивительно спокойно к этому относитесь.

„Ich habe für ein Foto einmal eine ganze Kamera ins Meer fallen lassen“, sagte er. „Ein Kaffeefleck ist da kein Vergleich.“

— Я однажды уронил в море целую камеру ради одного кадра, — сказал он. — Пятно от кофе с этим не сравнить.

Wir aßen die Kekse vom Verkaufswagen, die kleinen trockenen, die niemand wirklich mag, und irgendwie schmeckten sie besser, als sie sollten. Draußen veränderte sich das Licht, Gold wurde zu einem tiefen Orange, dann wurde das Meer dunkel und der Himmel darüber rosa, und eine Weile sagten wir beide nichts. Es war kein unangenehmes Schweigen. Es war die Art, bei der man die Stille nicht mit Worten füllen muss.

Мы ели печенье из тележки — те маленькие сухие штучки, которые никому особо не нравятся, — и почему-то они оказались вкуснее, чем должны были быть. Снаружи менялся свет: золотой переходил в глубокий оранжевый, потом море потемнело, а небо над ним стало розовым, и какое-то время мы оба молчали. Это была не неловкая тишина. Такая, в которой не нужно заполнять паузу словами.

„Darf ich Sie etwas fragen?“, sagte ich, irgendwo in der Nähe von Newcastle.

— Можно вопрос? — спросила я где-то у Ньюкасла.

„Nur zu.“

— Спрашивайте.

„Wenn Sie jede Woche nur wegen der Aussicht mit diesem Zug fahren, warum gehen Sie dann nicht einfach... an der Küste spazieren? Wäre das nicht einfacher?“

— Если вы ездите на этом поезде каждую неделю только ради вида, почему бы просто не гулять вдоль побережья? Разве это не было бы проще?

Er überlegte kurz. „Mir gefällt es, irgendwo anzukommen, während ich etwas Schönes ansehe“, sagte er. „Bei einem Spaziergang muss man irgendwann umdrehen und nach Hause gehen. Im Zug fährt man einfach weiter, und es kommt immer etwas Neues.“

Он на секунду задумался. — Мне нравится приезжать куда-то, глядя на что-то красивое, — сказал он. — На прогулке рано или поздно приходится развернуться и идти домой. А в поезде ты просто едешь дальше, и появляется что-то новое.

Mir fiel keine kluge Antwort darauf ein, also nickte ich nur, und wir sahen zusammen zu, wie das letzte Licht verschwand.

У меня не нашлось остроумного ответа, так что я просто кивнула, и мы вместе смотрели, как исчезают последние лучи света.

In York hielt der Zug volle acht Minuten — wegen eines Fahrerwechsels, erklärte die Stimme aus dem Lautsprecher, in dem flachen Ton von jemandem, der das schon sehr oft erklärt hat. Tom stand auf und griff nach seinem Rucksack.

В Йорке поезд стоял целых восемь минут — что-то связанное со сменой машиниста, объяснил голос по громкой связи, тем ровным тоном, каким объясняют это уже в сотый раз. Том встал и схватил рюкзак.

„Kommen Sie“, sagte er. „Der Verkaufswagen hat nur noch Chips, und ich weigere mich, in einem Monat zweimal Chips zum Abendessen zu essen.“

— Пойдёмте, — сказал он. — В тележке кончилось всё, кроме чипсов, а у меня принцип — не есть чипсы на ужин два раза в месяц.

„Ist das ein persönlicher Rekord, den Sie nicht brechen wollen?“

— Это личный рекорд, который вы боитесь побить?

„Das ist eine Frage des Prinzips.“

— Это дело принципа.

Wir rannten — wirklich rannten, was komisch wirkte, wenn man bedachte, wie der Tag begonnen hatte — den Bahnsteig entlang zu einem kleinen Laden mit Sandwiches und stellten uns in eine Schlange, die viel zu langsam war für zwei Leute, die beide irgendwo im Hinterkopf wussten, dass Züge auf niemanden warten. Ich kaufte ein Sandwich, das ich gar nicht wollte, nur weil die Frau an der Kasse mein Geld schon in der Hand hatte und keine Zeit blieb, es mir anders zu überlegen. Tom schnappte sich zwei Schokoriegel und wartete gar nicht erst auf sein Wechselgeld.

Мы побежали — по-настоящему побежали, что было даже забавно, если вспомнить, с чего начался этот день, — вдоль платформы к маленькому магазинчику с сэндвичами и встали в очередь, которая двигалась слишком медленно для двух человек, где-то в глубине души понимавших, что поезда никого не ждут. Я купила сэндвич, который я даже не хотела, просто потому что женщина за кассой уже взяла у меня деньги, и передумывать было поздно. Том схватил две шоколадки и вообще не стал ждать сдачи.

Wir kamen genau in dem Moment zum Bahnsteig zurück, als die Türen anfingen zu piepen, und sprangen mit derselben Eile hinein, mit der mein ganzer Tag begonnen hatte — nur dass wir dieses Mal darüber lachten, statt in Panik zu geraten.

Мы вернулись на платформу как раз в тот момент, когда двери начали пищать, и запрыгнули внутрь с той же самой спешкой, с какой начался для меня весь этот день, — только теперь мы над этим смеялись, а не паниковали.

„Wissen Sie“, sagte ich außer Atem und packte mein Sandwich aus, „für jemanden, der den langsamen Zug nimmt, weil er entspannend ist, schaffen Sie das aber ganz schön knapp.“

— Знаете, — сказала я, отдышавшись, разворачивая сэндвич, — для человека, который ездит на медленном поезде, потому что это расслабляет, вы всё-таки умудряетесь успевать в последний момент.

„Ich habe nie gesagt, dass der langsame Zug entspannend ist“, sagte er. „Ich habe gesagt, dass er mir gefällt. Das ist nicht dasselbe.“

— Я никогда не говорил, что медленный поезд расслабляет, — сказал он. — Я сказал, что он мне нравится. Это не одно и то же.

Als wir uns wieder hinsetzten, war es draußen schon ganz dunkel, und der Wagen hatte sich stark geleert. Eine Weile redeten wir über Musik — wir mochten fast keine der gleichen Bands, was in einen Streit mündete, der fast bis Peterborough dauerte: Er verteidigte einen Sänger, den ich wirklich nicht aushalten konnte, ich verteidigte ein Album, das er „Fahrstuhlmusik, nur trauriger“ nannte. Irgendwann spielte er mir eines seiner Lieder vor und ließ mich über einen gemeinsamen Kopfhörer zuhören, unsere Köpfe nah beieinander über dem kleinen Bildschirm, und ich musste ungern zugeben, dass es eigentlich gar nicht so schlecht war.

К тому моменту, как мы снова сели, снаружи стало совсем темно, и вагон сильно опустел. Какое-то время мы говорили о музыке — нам нравились почти совсем разные группы, и это переросло в спор, который продолжался почти до самого Питерборо: он защищал певца, которого я находила совершенно невыносимым, я защищала альбом, который он назвал «музыкой для лифта, только грустнее». В какой-то момент он включил одну из своих песен и заставил меня послушать через один общий наушник, наши головы почти соприкасались над маленьким экраном, и мне неприятно было признавать, что песня оказалась не такой уж плохой.

„Gut“, sagte ich. „Es ist nicht schrecklich.“

— Ладно, — сказала я. — Это не ужасно.

„Das ist das Netteste, was mir diese Woche jemand gesagt hat.“

— Самое приятное, что мне сказали за всю неделю.

Irgendwann danach schlief ich für etwa zwanzig Minuten ein, den Kopf gegen das Fenster gelehnt, und wachte auf, als der Zug langsamer wurde und draußen die Lichter von London auftauchten — immer mehr, immer dichter, bis aus den dunklen Feldern Straßen wurden und dann das helle Durcheinander der Stadt bei Nacht.

Где-то после этого я задремала минут на двадцать, прислонившись головой к окну, и проснулась, когда поезд начал замедляться, а за окном стали появляться огни Лондона — всё больше и больше, всё ближе друг к другу, пока тёмные поля не превратились в улицы, а потом в яркую суету ночного города.

„Wir sind gleich da“, sagte Tom.

— Почти приехали, — сказал Том.

Ich fühlte mich seltsam dabei — eine kleine, dumme Traurigkeit darüber, dass die Reise zu Ende ging, obwohl ich schon fast fünf Stunden zu spät zu einem Kuchen kam, den ich noch gar nicht gegessen hatte.

Я почувствовала что-то странное — маленькую, нелепую грусть от того, что поездка заканчивается, хотя я и так уже опаздывала почти на пять часов к торту, который ещё даже не съела.

King's Cross war laut und hell nach der Ruhe der letzten Stunden. Wir stiegen zusammen aus, ohne es wirklich geplant zu haben, und gingen nebeneinander den Bahnsteig entlang, jetzt kaum noch redend, beide bewusst, dass wir gleich in verschiedene Richtungen gehen würden und das wahrscheinlich alles gewesen wäre.

Кингс-Кросс после нескольких тихих часов оказался громким и ярким. Мы вышли вместе, толком не сговариваясь, и пошли вдоль платформы рядом, почти не разговаривая, оба понимая, что через минуту разойдёмся в разные стороны — и, скорее всего, на этом всё и закончится.

An den Sperren blieb er stehen.

У турникетов он остановился.

„Es ist seltsam, das jemandem zu sagen, den ich seit vier Stunden kenne“, sagte er, „aber ich hatte einen schönen Abend. Besser als die meisten Abende, eigentlich.“

— Странно говорить это человеку, которого я знаю четыре часа, — сказал он, — но у меня был хороший вечер. Лучше, чем обычно бывает.

„Ich auch“, sagte ich, und ich meinte es ernst, was mich selbst ein bisschen überraschte.

— У меня тоже, — сказала я, и это была правда, что меня немного удивило.

Er fragte nicht nach meiner Nummer. Stattdessen riss er eine Ecke von der Zugfahrkarte in seiner Tasche ab, schrieb etwas darauf mit einem Stift aus seinem Rucksack und hielt sie mir hin.

Он не стал спрашивать номер. Вместо этого оторвал уголок билета, который лежал у него в кармане, что-то написал на нём ручкой из рюкзака и протянул мне.

„Falls Sie mal wieder im falschen Zug sitzen“, sagte er. „Oder im richtigen. Beides geht.“

— На случай, если вы снова сядете не на тот поезд, — сказал он. — Или на тот. Тоже сойдёт.

Ich nahm den Zettel, sagte etwas, das wahrscheinlich nicht besonders klug war, und wir gingen getrennte Wege — er in Richtung U-Bahn, ich zum Taxistand, schon dreißig Minuten weiter vom Kuchen meiner Schwester entfernt als bei der Ankunft des Zugs.

Я взяла бумажку, сказала что-то не особенно умное в ответ, и мы разошлись в разные стороны: он — к метро, я — к стоянке такси, опоздав к торту сестры ещё на полчаса больше, чем к моменту прибытия поезда.

Im Taxi schaute ich mir den Zettel an. Nur ein Name und eine Nummer, in leicht unordentlicher Handschrift, daneben eine kleine Zeichnung von einem Zug, über die ich ganz allein auf dem Rücksitz laut lachen musste.

В такси я посмотрела на листок. Просто имя и номер, написанные слегка неровным почерком, а рядом — маленький рисунок поезда, из-за которого я вдруг рассмеялась вслух сама с собой на заднем сиденье.

Ich tippte eine Nachricht, löschte sie, tippte eine kürzere, las sie dreimal durch, und bevor ich noch länger darüber nachdenken konnte, drückte ich auf Senden.

Я напечатала сообщение, удалила его, напечатала покороче, перечитала три раза и, прежде чем успела ещё раз об этом подумать, нажала «отправить».

*Danke für die Kekse. Und für die schreckliche Musik.*

«Спасибо за печенье. И за ужасную музыку».

Das Taxi bog auf die Brücke ein, und London öffnete sich um mich herum, ganz Licht und Lärm, und irgendwo hinter mir stieg wahrscheinlich gerade ein Mann, den ich seit vier Stunden kannte, in die U-Bahn, und ich hatte absolut keine Ahnung, was als Nächstes passieren würde — nur, dass es mir zum ersten Mal seit langer Zeit nichts ausmachte, es nicht zu wissen.

Такси свернуло на мост, и вокруг меня развернулся Лондон — весь в огнях и шуме, — а где-то позади мужчина, которого я знала четыре часа, наверное, спускался в метро, и я понятия не имела, что будет дальше — знала только, что впервые за долгое время меня это совершенно не пугало.

TAG 2 · Zwei linke Füße

Marco erfuhr von den Schuhen im denkbar ungünstigsten Moment: zwei Minuten vor dem wichtigsten Abendessen des Jahres.

Марко узнал про ботинки в самый неподходящий момент: за две минуты до самого важного ужина за весь год.

Der Morgen war schon nicht gut gewesen. Um sieben Uhr ging seine Kaffeemaschine kaputt – es gab ein Geräusch wie eine kleine Explosion, und danach war es einfach still. Der Hund seines Nachbarn bellte die ganze Zeit, während er duschte. Und als Marco endlich aus der Wohnung ging, schon zehn Minuten zu spät, griff er im dunklen Flur nach seinen Schuhen, ohne das Licht anzumachen – denn das Licht anzumachen hätte bedeutet, seinen Bruder zu wecken, der diese Woche bei ihm wohnte und aus Prinzip bis mittags schlief.

Утро не задалось с самого начала. В семь сломалась кофемашина — раздался звук, похожий на маленький взрыв, а потом наступила полная тишина. Собака соседа лаяла без умолку, пока он принимал душ. А когда Марко наконец вышел из квартиры, уже опоздав на десять минут, он схватил ботинки в тёмной прихожей, не включая свет, — потому что включить свет значило бы разбудить брата, который гостил у него всю неделю и из принципа спал до полудня.

Sein Bruder Luca hatte fast genau den gleichen Geschmack bei Schuhen. Das war, wie Marco später entschied, die nervigste Eigenschaft an ihm.

У его брата Луки был почти такой же вкус в обуви. Это, как позже решил Марко, было самой раздражающей чертой его брата.

Im Taxi kontrollierte er zum vierten Mal sein Handy und ging die Zahlen durch, die er sowieso auswendig kannte – die regionalen Umsätze, die Lieferzeiten, die zwei kleinen Probleme mit dem Vertrag vom letzten Jahr, die er ansprechen wollte, bevor Conti es tat, damit es wie Ehrlichkeit klang und nicht wie eine Entschuldigung. Das ganze Gespräch hatte er schon morgens unter der Dusche geübt, vor der Sache mit der Kaffeemaschine, als der Tag noch machbar schien.

В такси он в четвёртый раз проверил телефон, пробегая глазами по цифрам, которые и так знал наизусть, — региональные объёмы, сроки поставок, две небольшие проблемы с прошлогодним контрактом, которые нужно было упомянуть раньше, чем это сделает сам Конти, чтобы это прозвучало как честность, а не как извинение. Весь этот разговор он отрепетировал ещё утром в душе — до истории с кофемашиной, когда день ещё казался управляемым.

„Du machst schon wieder dieses Ding“, sagte Giulia von der anderen Seite des Taxis.

— Ты опять за своё, — сказала Джулия с другого конца такси.

„Welches Ding?“

— За какое «своё»?

„Dieses Ding, bei dem dein Bein wackelt und du dein Handy anschaust, als ob es dir persönlich Geld schulden würde. Entspann dich. Du bereitest dich seit sechs Monaten darauf vor. Du könntest dieses Abendessen im Schlaf machen.“

— Когда у тебя дёргается нога, а на телефон ты смотришь так, будто он тебе лично что-то должен. Расслабься. Ты готовился к этому полгода. Ты мог бы провести этот ужин хоть во сне.

„Ich würde diese Theorie heute Abend lieber nicht testen.“

— Я бы предпочёл сегодня эту теорию не проверять.

Das Abendessen fand im Ristorante Bellini statt, einem kleinen, teuren Lokal mit weißen Tischdecken und einer Weinkarte, die länger war als so mancher Roman. Es war der letzte Schritt nach sechs Monaten Arbeit. Marco hatte ein halbes Jahr damit verbracht, eine Firma aus Mailand zu überzeugen, ihren regionalen Vertrag zu seiner Firma zu verlegen, und heute Abend sollte endlich die Entscheidung fallen – bei einem Essen, bei Wein, bei genau der Art von Gespräch, die Marco immer gut gelungen war und auf die er sich seit Montag vorbereitet hatte.

Ужин проходил в «Ристоранте Беллини» — небольшом дорогом заведении с белыми скатертями и винной картой длиннее иного романа, и это был последний шаг после шести месяцев работы. Марко полгода уговаривал компанию из Милана перевести региональный контракт к нему в фирму, и сегодня вечером наконец должно было решиться — за ужином, за вином, именно за тем разговором, который у Марко всегда получался и к которому он готовился с самого понедельника.

Vor dem Restaurant traf er seine Kollegin Giulia. Sie sah ihn an, dann nach unten, dann wieder in sein Gesicht – mit einem Ausdruck, den er nicht sofort deuten konnte.

У ресторана он встретился с коллегой Джулией. Она посмотрела на него, потом вниз, потом снова ему в лицо — с выражением, которое он не смог сразу разгадать.

„Was ist?“, fragte er.

— Что? — спросил он.

„Nichts“, sagte sie, im Ton einer Person, die gerade beschlossen hat, dass es definitiv nicht nichts ist, aber im Moment noch schweigt. „Bereit?“

— Ничего, — сказала она тоном человека, который уже решил, что это точно не «ничего», но пока промолчит. — Готов?

Sie gingen zusammen hinein. Signor Conti, der Kunde, saß schon mit seiner Frau am Tisch, dazu eine Flasche Wein, die er offensichtlich selbst ausgesucht hatte – mit der Sicherheit eines Mannes, der zwanzig Jahre lang Wein für andere Leute ausgesucht hat. Marco gab ihm die Hand, sagte alles Richtige, setzte sich – und spürte zum ersten Mal etwas Seltsames am rechten Fuß. Eine Lockerheit. Etwas Falsches, für das er noch keinen Namen hatte.

Они вошли вместе. Синьор Конти, клиент, уже сидел за столом с женой и бутылкой вина, которую явно выбрал сам, — с той уверенностью, что появляется после двадцати лет выбора вина для других людей. Марко пожал ему руку, сказал всё, что полагается, сел — и впервые почувствовал что-то странное в районе правой ноги. Какую-то свободу. Какую-то неправильность, которой пока не мог подобрать название.

Er schaute schnell unter den Tisch, nur um nachzusehen.

Он быстро заглянул под стол — просто проверить.

Sein linker Schuh war aus schwarzem Leder, an diesem Morgen poliert – ein Schuh, den er extra für solche wichtigen Abendessen gekauft hatte. Sein rechter Schuh war auch aus schwarzem Leder. Und auch, ehrlich gesagt, ein sehr schöner Schuh.

Левый ботинок был из чёрной кожи, начищенной этим самым утром, — ботинок, купленный специально для таких важных ужинов. Правый ботинок тоже был из чёрной кожи. И тоже, если разобраться, весьма приличный ботинок.

Er war auch mindestens eine ganze Nummer zu groß, hatte eine leicht andere Schnalle – und gehörte seinem Bruder.

Вот только он был как минимум на размер больше, с чуть другой пряжкой — и принадлежал брату.

Marco richtete sich ganz schnell auf.

Марко резко выпрямился.

„Alles in Ordnung?“, fragte Signor Conti.

— Всё в порядке? — спросил синьор Конти.

„Perfekt“, sagte Marco mit einer Stimme, die etwas höher klang, als er wollte. „Nur – der Stuhl. Ein sehr bequemer Stuhl.“

— Прекрасно, — сказал Марко голосом чуть выше, чем собирался. — Просто... стул. Очень удобный стул.

Unter dem Tisch stieß er Giulia mit dem Fuß an – leider mit dem falschen Fuß, und so erfuhr auch sie davon.

Под столом он подтолкнул ногу Джулии — как назло, той самой, неправильной ногой, и именно так она обо всём и узнала.

„Marco“, flüsterte sie, als die Contis kurz vom Sommelier abgelenkt waren, „warum ist einer deiner Schuhe riesig?“

— Марко, — прошептала она, пока чета Конти на секунду отвлеклась на сомелье, — почему один из твоих ботинок огромный?

„Der gehört meinem Bruder.“

— Это ботинок брата.

„Warum trägst du den Schuh deines Bruders?“

— Почему на тебе ботинок брата?

„Ich habe das Licht nicht angemacht.“

— Я не включил свет.

Giulia sah ihn lange an – so, wie man jemanden ansieht, der gerade etwas völlig Absurdes gesagt hat, das aber irgendwie genau zu ihm passt.

Джулия смотрела на него долгую секунду — так смотрят на человека, который только что сказал что-то одновременно совершенно нелепое и абсолютно правдоподобное именно для него.

„Zieh ihn aus“, sagte sie.

— Сними его, — сказала она.

„Ich kann doch nicht nur einen Schuh ausziehen. Dann sehe ich verrückt aus.“

— Не могу же я снять один ботинок. Я буду выглядеть безумцем.

„Anbehalten kannst du ihn auch nicht. Er ist so groß wie ein kleines Boot.“

— И оставить его тоже не можешь. Он размером с небольшую лодку.

Der erste Gang kam – kleine Teller mit irgendetwas mit Trüffel, was Marco unter normalen Umständen sehr genossen hätte. Jetzt aber aß er mit der konzentrierten Anspannung eines Mannes, der versucht, beide Füße völlig still unter dem Tisch zu halten, während er mit einem Kunden über die vierteljährlichen Logistikzahlen sprach – einem Kunden, der sich aus irgendeinem Grund immer wieder herunterbeugte, um etwas auf dem Boden anzusehen.

Принесли первое блюдо — маленькие тарелки с чем-то трюфельным, которое в обычной ситуации Марко оценил бы по достоинству, но сейчас он ел с сосредоточенностью человека, пытающегося держать обе ноги абсолютно неподвижными под столом, одновременно обсуждая квартальные логистические показатели с клиентом, который почему-то то и дело норовил наклониться и что-то рассмотреть на полу.

„Ich habe meine Serviette fallen lassen“, erklärte Signor Conti zum zweiten Mal und beugte sich hinunter.

— Уронил салфетку, — объяснил синьор Конти во второй раз, наклоняясь.

„Lassen Sie mich“, sagte Marco und bewegte sich schneller, als es für eine Serviette angemessen war, und schnappte sie sich vom Boden, bevor Contis Blick auch nur in die Nähe der Tischhöhe kam.

— Позвольте мне, — сказал Марко, метнувшись за салфеткой быстрее, чем это уместно для салфетки, и подхватил её с пола раньше, чем взгляд Конти опустился до уровня стола.

Mitten im ersten Gang versuchte Marco, sich kurz zu erheben, um an den Brotkorb am anderen Ende des Tisches zu kommen, und spürte, wie Giulias Hand sich um sein Handgelenk schloss wie eine kleine, höfliche Falle.

В середине первого блюда Марко попытался приподняться, чтобы дотянуться до корзинки с хлебом на дальнем конце стола, и почувствовал, как рука Джулии сжала его запястье — маленький, вежливый капкан.

„Sitz“, sagte sie leise, mit einem Lächeln, das Signora Conti galt. „Ich hole es.“

— Сиди, — тихо сказала она, продолжая улыбаться синьоре Конти. — Я подам.

„Ich brauche nur das Brot.“

— Мне только хлеб нужен.

„Du musst vor allem nicht vor einem Kunden aufstehen und dabei einen Clownschuh tragen. Das Brot ist zweitrangig.“

— Тебе нужно не вставать перед клиентом в клоунском ботинке. Хлеб — дело второе.

Für den Rest des Gangs wurde Giulia unauffällig zur hilfsbereitesten Person am Tisch – sie reichte Teller herum, füllte Gläser nach, beantwortete Fragen zwei Sekunden bevor Marco es konnte, alles nur, damit er keinen Grund hatte, sich zu bewegen. Es funktionierte so gut, dass Signora Conti warm bemerkte, Giulia habe eine „wunderbare Energie“ – was, dachte Marco, eine Art war, eine Frau zu beschreiben, die sich sehr anstrengte, um ihren Kollegen vor der Entdeckung zu retten.

Весь оставшийся ужин Джулия незаметно превратилась в самого полезного человека за столом — передавала блюда, подливала вино, отвечала на вопросы на две секунды раньше, чем успевал Марко, — лишь бы у него не было ни единого повода встать. Сработало настолько хорошо, что синьора Конти тепло заметила, что у Джулии «прекрасная энергетика», — что, подумал Марко, было одним из способов описать женщину, изо всех сил спасающую коллегу от разоблачения.

Irgendwann summte sein Handy in der Tasche. Er wagte nicht, es am Tisch herauszuholen, konnte aber genau erraten, wer schrieb und was dort stand – und das Erraten war fast schlimmer, als es zu wissen.

В какой-то момент телефон у него в кармане завибрировал. Достать его за столом Марко не осмелился, но легко догадался, кто пишет и о чём, — и от этих догадок было почти хуже, чем от точного знания.

Beim Hauptgang hatte Marco ein System entwickelt: Füße flach auf den Boden, Fersen zusammen, Knöchel unter dem Stuhl gekreuzt – eine Haltung, die langsam seinen Rücken ruinierte, aber hoffentlich den Größenunterschied zwischen den Schuhen aus jedem vernünftigen Blickwinkel weniger sichtbar machte. Und tatsächlich funktionierte es, wie er fand. Signora Conti lachte über etwas, das Giulia über die schreckliche Kaffeemaschine im Büro erzählt hatte – ein Witz, der besonders gut ankam, fand Marco bitter, wenn man bedachte, was für einen Morgen er gehabt hatte. Das Gespräch über den Vertrag lief besser, als er erwartet hatte. Signor Conti hatte zweimal das Wort „beeindruckt“ benutzt.

К основному блюду Марко выработал целую систему: держать ступни плоско, пятки вместе, лодыжки скрещенными под стулом — поза, медленно убивавшая ему спину, но, как он надеялся, делавшая разницу в размерах ботинок менее заметной с любого разумного угла. И, кажется, это работало. Синьора Конти смеялась над чем-то, что рассказала Джулия про их ужасную офисную кофемашину — шутка, надо признать, попала на удивление точно, учитывая утро, которое пережил сам Марко. Разговор о контракте шёл лучше, чем он ожидал. Синьор Конти дважды употребил слово «впечатлён».

Und dann sagte der Kellner beim Abräumen der Teller die vier Worte, die alles beendeten.

А потом официант, убирая тарелки, произнёс четыре слова, которые всё разрушили.

„Möchte jemand ein Dessert?“

— Кто-нибудь хочет десерт?

Denn das Dessert bedeutete, dass der Sommelier eine Dessertweinkarte aus dem Keller unten holen würde, was bedeutete, dass Signor Conti aufstehen würde, „um sich die Beine zu vertreten, wenn niemand etwas dagegen hat“, und Marco vorschlagen würde, mit ihm zusammen den Keller anzusehen, von dem er offenbar gehört hatte, dass er ausgezeichnet sei – und der leider über eine schmale Treppe zu erreichen war, was ganz normales, gut sichtbares Gehen erforderte.

Потому что десерт означал, что сомелье принесёт снизу карту десертных вин из погреба, а это означало, что синьор Конти встанет, «чтобы размять ноги, если никто не против», и предложит Марко спуститься вместе с ним посмотреть тот самый погреб, о котором он, судя по всему, был наслышан, — а туда вела узкая лестница, требующая самой обыкновенной, всем заметной ходьбы.

„Natürlich“, sagte Marco, weil es nichts anderes zu sagen gab, und stand auf.

— Конечно, — сказал Марко, потому что сказать что-то другое было невозможно, и встал.

Er schaffte etwa vier Schritte, bevor Signor Conti, der direkt hinter ihm zur Treppe ging, im milden, neugierigen Ton eines Mannes fragte, der gerade wirklich etwas Merkwürdiges bemerkt hatte: „Marco – ist einer Ihrer Schuhe größer als der andere?“

Он сделал шага четыре, прежде чем синьор Конти, шедший чуть позади к лестнице, спросил спокойным, слегка озадаченным тоном человека, который и правда только что заметил что-то странное: — Марко, у вас один ботинок больше другого?

Es entstand eine kurze, schreckliche Stille, in der Marco mehrere mögliche Ausreden durchging und alle sofort als eindeutig unglaubwürdig verwarf.

Повисла короткая, ужасная тишина, за время которой Марко перебрал несколько возможных отговорок и отверг все — как явно, сразу же неправдоподобные.

„Ja“, sagte er schließlich. „Der gehört meinem Bruder.“

— Да, — сказал он наконец. — Это ботинок моего брата.

Signor Conti blinzelte. „Der Schuh Ihres Bruders.“

Синьор Конти моргнул. — Ботинок вашего брата.

„Ich habe mich heute Morgen im Dunkeln angezogen. Meine Kaffeemaschine ist explodiert. Der Hund meines Nachbarn hat nicht aufgehört zu bellen. Ich habe die ersten zwei Schuhe an der Tür geschnappt, und wie sich herausstellt, war einer meiner eigenen und der andere gehörte meinem Bruder, der gerade, soweit ich weiß, zu Hause auch nur einen Schuh trägt und es noch nicht weiß.“

— Я оделся в темноте. У меня взорвалась кофемашина. У соседа не переставая лаяла собака. Я схватил у двери два первых попавшихся ботинка, и один из них оказался моим, а второй — моего брата, который, насколько мне известно, сейчас сидит дома тоже в одном ботинке — и пока об этом не подозревает.

Einen Moment lang passierte nichts. Marco stand ganz still und wartete auf die höfliche, enttäuschte Stille, die bedeuten würde, dass sechs Monate Arbeit gerade wegen eines Stücks Leder zu Ende gegangen wären.

На мгновение ничего не произошло. Марко замер, ожидая той вежливой, разочарованной тишины, которая означала бы, что шесть месяцев работы только что закончились из-за куска кожи.

Dann fing Signor Conti an zu lachen – ein echtes Lachen, so laut, dass seine Frau vom Tisch herüberschaute, auch Giulia schaute herüber, und der Sommelier, auf halber Treppe, hielt mit einer Flasche in der Hand inne.

А потом синьор Конти засмеялся — по-настоящему, так громко, что его жена обернулась от стола, обернулась и Джулия, а сомелье на середине лестницы замер с бутылкой в руке.

„Mein Gott“, sagte Conti und wischte sich die Augen. „Ich war schon auf hundert solcher Abendessen. Hundert. Alle sitzen sehr gerade, sagen sehr vorsichtige Dinge, bestellen den zweitbilligsten Wein, damit sie weder geizig noch angeberisch wirken. Aber noch nie hat mir jemand erzählt, dass seine Kaffeemaschine explodiert ist.“ Er legte Marco eine Hand auf die Schulter. „Das ist heute Abend das erste wirklich Ehrliche, das an diesem Tisch passiert ist.“

— Боже мой, — сказал Конти, вытирая глаза. — Я был на сотне таких ужинов. На сотне. Все сидят очень прямо, говорят очень осторожные вещи, заказывают вино на второй строчке снизу в карте, чтобы не показаться ни жадными, ни выпендрёжниками. И никто, ни разу, не рассказывал мне, как у него взорвалась кофемашина. — Он положил руку Марко на плечо. — Это первая честная вещь, которая произошла за этим столом за весь вечер.

Sie gingen zusammen in den Keller hinunter – Marco ging etwas eigenartig in seinen verschiedenen Schuhen, während Conti alle paar Minuten wieder zu lachen anfing und die Geschichte dem Sommelier erzählte, dann noch einmal seiner Frau, als sie zurückkamen, und dann, vermutete Marco, würde er sie noch jahrelang immer wieder erzählen.

Они вместе спустились в погреб, Марко шёл слегка странной походкой в своих разных ботинках, а Конти то и дело снова начинал смеяться, пересказывая историю сомелье, потом ещё раз — жене, когда они вернулись наверх, а потом, подозревал Марко, ещё много лет пересказывал бы её кому угодно.

Der Vertrag wurde neun Tage später unterschrieben. In der E-Mail, die das bestätigte, fügte Signor Conti eine einzige Zeile hinzu: „Sagen Sie Ihrem Bruder, ich hoffe, er hat seinen anderen Schuh gefunden.“

Контракт подписали девять дней спустя. В письме, подтверждающем сделку, синьор Конти добавил внизу одну строчку: «Передайте брату, что я надеюсь, он нашёл свой второй ботинок».

Zurück am Tisch an jenem Abend, nachdem der Kellerbesuch vorbei war und das Dessert gekommen war, bestand Signora Conti darauf, die ganze Geschichte von Anfang an zu hören, inklusive Kaffeemaschine und Hund, und als Marco fertig war, lachte sie fast genauso laut wie ihr Mann.

Вернувшись в тот вечер к столу, когда визит в погреб закончился и принесли десерт, синьора Конти настояла на том, чтобы услышать всю историю с самого начала — включая кофемашину и собаку, — и к тому моменту, как Марко закончил, она смеялась почти так же сильно, как муж.

„Sie sollten den Schuh behalten“, sagte sie zu ihm. „Als Andenken. Jeder Geschäftsabschluss braucht eine Entstehungsgeschichte, und diese hier ist deutlich besser als die meisten.“

— Оставьте себе этот ботинок, — сказала она. — На память. У каждой сделки должна быть своя история происхождения, а эта куда лучше большинства.

„Ich bin mir ziemlich sicher, dass mein Bruder ihn zurückhaben möchte.“

— Боюсь, брат всё-таки захочет получить его обратно.

„Sagen Sie ihm, er hat sich seinen Platz in der Geschichte trotzdem verdient. Nicht viele Leute können behaupten, einen Deal abgeschlossen zu haben, ohne überhaupt im Raum gewesen zu sein.“

— Скажите ему, что своё место в этой истории он всё равно заслужил. Не каждый может сказать, что помог заключить сделку, даже не присутствуя в комнате.

Als sie danach hinausgingen, stieß Giulia mit der Schulter gegen seine.

Выходя из ресторана, Джулия толкнула его плечом.

„Die beste Abendessen-Strategie, die ich je gesehen habe“, sagte sie. „Vergiss die sechs Monate Vorbereitung. Beim nächsten Mal komm einfach in den falschen Schuhen an und lass den Kunden Mitleid mit dir haben.“

— Лучшая стратегия ужина, которую я видела, — сказала она. — Забудь про полгода подготовки. В следующий раз просто приходи не в тех ботинках и дай клиенту тебя пожалеть.

„Das nehme ich in die offizielle Verkaufsschulung auf.“

— Внесу это в официальный тренинг для отдела продаж.

„Kapitel eins: Wach im Dunkeln auf.“

— Глава первая: просыпайся в темноте.

Auf dem Heimweg las er endlich die Nachricht von Luca.

По дороге домой он наконец прочитал сообщение от Луки.

„Wo sind meine schwarzen Schuhe? Ich habe überall gesucht. Und warum steht da ein fremder Schuh an der Tür, der nicht meiner ist?“

«Где мои чёрные ботинки? Обыскал всю квартиру. И ещё — почему у двери стоит какой-то чужой ботинок, который не мой».

Marco schaute lange auf die Nachricht, dann tippte er eine einzige Zeile zurück, bevor er das Handy für den Rest der Fahrt weglegte.

Марко долго смотрел на сообщение, а потом набрал в ответ одну строчку, прежде чем убрать телефон до конца поездки.

„Lange Geschichte. Bitte schön, übrigens.“

«Долгая история. И вообще-то, пожалуйста».

Marco ließ die Zeile einrahmen. Nicht die ganze E-Mail – nur diesen Satz, klein gedruckt, in einem billigen Rahmen, den er extra dafür gekauft hatte, und den er direkt über seinem Schuhregal aufhängte, wo er ihn jeden Morgen sehen konnte, bevor er das Licht anmachte.

Марко распечатал эту строчку в рамке. Не всё письмо целиком — только эту фразу, напечатанную мелким шрифтом, в дешёвой рамке, купленной специально для этого, — и повесил прямо над обувной полкой, чтобы видеть её каждое утро, прежде чем включить свет.

TAG 3 · Die Dose mit dem Hahn

Das Haus musste bis Sonntag leer sein. Damit blieben Sofia und ihrer Mutter genau vier Tage, um zu entscheiden, was von vierzig Jahren eines Lebens es wert war, aufgehoben zu werden.

Дом нужно было освободить к воскресенью, а значит, у Софи и её мамы оставалось ровно четыре дня, чтобы решить, что из сорока лет чьей-то жизни стоит оставить.

Oma June lag nicht im Sterben. Das erklärte Sofia als Erstes jedem, der fragte, warum sie sich eine Woche freigenommen hatte, denn die Frage kam immer mit einem vorsichtigen, mitleidigen Gesicht, das hier völlig unnötig war. Oma June war einundachtzig, geistig noch genauso klar wie immer, und hatte einfach beschlossen – laut, und nach einem Sturz auf der Veranda, der alle mehr erschreckt hatte, als er wehtat –, dass das Haus in der Maple Street zu groß für eine Person allein war und zu weit weg von jemandem, der helfen konnte, falls etwas passierte. Sie zog nach Willowbrook, in eine kleine Wohnung mit Kochnische und Balkon und, wie sie alle ständig daran erinnerte, „einem richtigen Veranstaltungskalender, was man von diesem Haus wirklich nicht behaupten kann.“

Бабушка Джун не умирала. Это Софи первым делом объясняла всем, кто спрашивал, почему она взяла отпуск на неделю, — потому что вопрос всегда сопровождался осторожным, сочувственным лицом, которое здесь было совершенно ни к чему. Бабушке Джун было восемьдесят один год, соображала она, как всегда, ясно и просто решила — громко, и после падения на ступеньках крыльца, напугавшего всех куда сильнее, чем оно того стоило, — что дом на Мейпл-стрит слишком большой для одного человека и слишком далёк от тех, кто может помочь, если что-то случится. Она переезжала в «Уиллоуброук» — небольшую квартиру с кухонькой и балконом и, как она то и дело всем напоминала, «настоящим расписанием мероприятий, чего про этот дом не скажешь».

Trotzdem fühlte sich das Ausräumen des Hauses seltsam an, als würde man in jemandes Tagebuch lesen, während die Person im Nebenzimmer stand und einen zur Eile drängte.

И всё же разбирать дом было странно — будто читаешь чей-то дневник, пока хозяин стоит в соседней комнате и торопит тебя.

„Die blaue Vase kann weg“, rief Oma June aus dem Sessel, in dem sie sich für die ganze Zeit niedergelassen hatte, Tee trank und die Arbeit dirigierte wie ein kleiner, eigensinniger General. „Die grüne bleibt. Ich weiß nicht mehr, woher die grüne kommt, aber sie gefällt mir, also bleibt sie.“

— Голубую вазу можно отдать, — крикнула бабушка Джун из кресла, в котором расположилась на всё время разбора, попивая чай и командуя процессом, точно маленький придирчивый генерал. — Зелёная остаётся. Я не помню, откуда взялась зелёная, но она мне нравится, так что остаётся.

Sofias Mutter, Carol, war oben und kümmerte sich um die Schränke. Sofia hatte die Küche übernommen, die angeblich der einfachste Raum war – bis sie den Schrank über dem Herd öffnete und dort, hinter einem Stapel unpassender Tassen, eine alte Blechdose mit einem Hahn auf dem Deckel fand, an den Ecken leicht verrostet.

Мама Софи, Кэрол, разбирала наверху шкафы. Софи досталась кухня — все сошлись на том, что это самая простая комната, — пока она не открыла шкафчик над плитой и не обнаружила за стопкой разномастных кружек старую жестяную коробку с петухом на крышке, слегка проржавевшую по углам.

Darin lagen Rezeptkarten. Dutzende davon, manche getippt, die meisten handgeschrieben, in einer Schrift, die Sofia sofort erkannte: die ihrer Großmutter – klein, schräg und ungeduldig, als hätte der Stift es immer eilig zum nächsten Wort.

Внутри лежали карточки с рецептами. Десятки карточек — часть напечатана, но большинство от руки, почерком, который Софи сразу узнала — почерком бабушки: мелким, наклонным, нетерпеливым, будто ручка вечно спешила к следующему слову.

„Oma“, rief sie. „Wusstest du, dass du ungefähr zweihundert Rezepte in einer Hahn-Dose hast?“

— Бабуль, — позвала она. — Ты знала, что у тебя в жестянке с петухом лежит рецептов двести?

„Natürlich weiß ich das. Da bewahre ich sie auf.“

— Конечно, знаю. Я их там и храню.

„Du hast seit fünfzehn Jahren nicht mehr nach einer Karte gekocht. Du hast selbst gesagt, du kannst inzwischen alles auswendig.“

— Ты уже лет пятнадцать не готовишь по карточкам. Сама говорила — всё уже наизусть знаешь.

„Ich kann es auch auswendig. Die Karten sind für den Fall, dass ich tot bin, damit jemand anderes es dann auch weiß.“

— Наизусть — знаю. А карточки — на тот случай, когда меня не станет, чтобы кто-то ещё это знал.

Sie sagte es leichthin, so wie sie fast alles sagte, aber Sofia setzte sich trotzdem mit der Dose auf dem Schoß auf den Küchenboden und fing an zu lesen.

Сказала она это легко, как и всё обычно говорила, но Софи всё равно села на пол кухни с жестянкой на коленях и начала читать.

Die Rezepte selbst waren ganz gewöhnliche Sachen – Schmorbraten, Kekse, ein Zitronenkuchen, ein Chili, das anscheinend 1988 bei einer Kreismesse etwas gewonnen hatte –, aber die eigentliche Geschichte stand am Rand. Neben dem Keks-Rezept: Trau dem Backofentimer nicht, der lügt. Neben dem Schmorbraten: Dein Großvater sagte immer, es braucht mehr Pfeffer. Es brauchte keinen mehr. Er mochte einfach Pfeffer. Neben einem Rezept für etwas namens „Gäste-Auflauf“, mit einer Schrift, die etwas weniger fest war als der Rest und offensichtlich erst Jahre später hinzugefügt wurde: Schon lange fragt niemand mehr danach. Ich vermisse es, Gäste zu haben.

Сами рецепты были самыми обычными — тушёное мясо, печенье, лимонный пирог, чили, который, судя по всему, что-то выиграл на окружной ярмарке в 1988-м, — но настоящая история пряталась на полях. Рядом с рецептом печенья: «Таймеру духовки не верь, врёт». Рядом с тушёным мясом: «Дедушка всегда говорил, что не хватает перца. Перца хватало. Просто он любил перец». Рядом с рецептом какой-то «гостевой запеканки», почерком чуть менее уверенным, явно добавленным годы спустя: «Давно уже никто не просит это приготовить. Скучаю по гостям».

Sofia saß dort lange, länger, als die Küche es eigentlich erforderte, und las Rezepte, die sie nie im Leben kochen wollte, nur wegen der Notizen am Rand.

Софи просидела там долго, гораздо дольше, чем требовала кухня, — читала рецепты, которые вовсе не собиралась готовить, просто ради заметок на полях.

Sie fand ihre Mutter oben, sitzend am Bettrand im Gästezimmer, mit einer Kiste alter Fotos, und sagte: „Ich habe eine Idee, und du darfst nicht gleich Nein sagen.“

Она нашла маму наверху — та сидела на краю кровати в гостевой комнате с коробкой старых фотографий — и сказала: — У меня есть идея, и мне нужно, чтобы ты сразу не сказала «нет».

„Das ist nie ein guter Satzanfang.“

— Это никогда не бывает хорошим началом фразы.

„Sonntag ist der letzte Tag im Haus. Was, wenn wir nicht den ganzen Tag Kisten packen, sondern etwas aus der Dose kochen? Alle zusammen. Oma gibt die Anweisungen, wir machen die Arbeit, und wir haben ein richtiges Abendessen hier, bevor es nicht mehr unser Haus ist.“

— Воскресенье — последний день в доме. А что, если вместо того чтобы весь день паковать коробки, мы приготовим что-нибудь из этой жестянки? Все вместе. Бабушка командует, мы готовим — и устроим здесь настоящий ужин, пока дом ещё наш.

Carol sah eine Weile auf das Foto in ihrer Hand – Oma June, vielleicht dreißig Jahre jünger, stand in derselben Küche unten, mit Mehl auf der Schürze und einem Ausdruck völliger, unerschütterlicher Zuversicht – und sagte: „Welches Rezept?“

Кэрол ещё секунду смотрела на фотографию в руке — бабушка Джун лет на тридцать моложе, стоит в той же самой кухне внизу, с мукой на фартуке и выражением абсолютной, невозмутимой уверенности, — и сказала: — Какой рецепт?

„Den Gäste-Auflauf.“

— Гостевую запеканку.

Carols Gesicht veränderte sich leicht. „Den hat sie seit Jahren nicht mehr gemacht.“

Лицо Кэрол чуть изменилось. — Она не готовила её уже много лет.

„Ich weiß. Deshalb.“

— Я знаю. Поэтому и её.

Sie erzählten Oma June nicht den ganzen Plan – nur, dass das Mittagessen am Sonntag diesmal keine Sandwiches vom Imbiss sein würde und dass sie aus der Küche verbannt war, mit der strikten Anweisung, in ihrem Sessel zu bleiben, nur Anweisungen zu rufen und keinesfalls nachzuschauen. Sofias jüngere Cousine Maya, siebzehn und neuerdings besessen von Kochvideos, wurde am Samstagabend per Gruppenchat rekrutiert und kam am Sonntagmorgen bewaffnet mit Meinungen zur Technik an, nach denen niemand gefragt hatte.

Бабушке Джун план не сообщили — только то, что в воскресенье на обед, для разнообразия, будет не сэндвич из кулинарии, а ей самой запрещено появляться на кухне и предписано сидеть в кресле, выкрикивая указания, но ни в коем случае не подходить проверять. Младшую кузину Софи, Майю, семнадцати лет и недавно помешанную на кулинарных видео, завербовали в субботу вечером через групповой чат, и в воскресенье утром она явилась, вооружённая мнениями о технике готовки, о которых её никто не спрашивал.

Das Rezept verlangte Dinge, die Sofia nur halb verstand – „eine gute Handvoll“ Paniermehl, Käse „bis es genug aussieht“, eine Backofentemperatur, die auf der Karte mit 350 Grad Fahrenheit angegeben war, neben der aber Oma Junes handschriftliche Notiz darauf bestand, es sollten eigentlich 325 sein, „weil 350 nur für Öfen gilt, die richtig funktionieren, und meiner hat das nie getan“. Sofias Mutter las die Anweisungen laut vor, während Sofia und Maya versuchten, ihnen zu folgen – mit vorhersehbar chaotischem Ergebnis: Die Zwiebeln kamen zu früh hinein, jemand vergaß das Paniermehl völlig, bis der Auflauf schon zusammengesetzt war, und irgendwann fügte Maya, in der Absicht zu helfen, eine „gute Handvoll“ Käse hinzu, die eher einem halben Block entsprach.

Рецепт требовал вещей, которые Софи понимала лишь наполовину: «хорошая горсть» панировочных сухарей, сыр «пока не покажется, что достаточно», температура духовки, указанная на карточке как 350 градусов, но рядом бабушкиной рукой было настойчиво приписано, что на самом деле нужно 325, «потому что 350 — это для духовок, которые работают как надо, а моя никогда такой не была». Мама Софи читала инструкции вслух, пока Софи и Майя пытались им следовать — с предсказуемо хаотичным результатом: лук положили слишком рано, про сухари вообще забыли, пока запеканка уже не была собрана, а в какой-то момент Майя, пытаясь помочь, добавила «хорошую горсть» сыра, которая оказалась ближе к половине бруска.

Aus dem Wohnzimmer kam ein Ruf: „Riecht das nach Verbranntem, oder soll es so riechen?“

Из гостиной донёсся крик: — Это у вас там горит, или так и должно пахнуть?

„Alles gut!“, rief Sofia zurück und öffnete den Ofen zu einer kleinen Rauchwolke, die andeutete, dass eben nicht alles gut war.

— Всё нормально! — крикнула в ответ Софи, открывая духовку навстречу небольшому облаку дыма, которое намекало, что нормальным тут и не пахло.

Sie retteten die Sache – vor allem, indem sie die Temperatur so senkten, wie es die Notiz eigentlich von Anfang an verlangt hatte, was sie gleich hätten tun sollen –, und als der Auflauf ein zweites Mal aus dem Ofen kam, golden statt alarmierend, waren drei Stunden vergangen, die Küche roch nach etwas, das Sofia seit ihrer Kindheit nicht mehr gerochen hatte, und Maya hatte sich irgendwie eingeredet, jetzt eine Expertin für Aufläufe zu sein.

Они всё исправили — в основном тем, что снизили температуру именно так, как и было изначально написано в записке, что стоило сделать с самого начала, — и когда запеканка во второй раз вышла из духовки, золотистая, а не тревожная, прошло уже три часа, кухня наполнилась запахом, которого Софи не чувствовала с самого детства, а Майя каким-то образом успела убедить себя, что теперь она эксперт именно по запеканкам.

Sie trugen ihn ins Esszimmer, wo der Tisch – eines der wenigen Möbelstücke, die noch nicht in Decken eingewickelt und für die Umzugsfirma beschriftet waren – mit unpassenden Tellern gedeckt war, weil alle zusammenpassenden schon verpackt waren.

Они вынесли её в столовую, где стол — одна из немногих вещей, ещё не завёрнутых в одеяла и не подписанных для грузчиков, — был накрыт разномастными тарелками, потому что все одинаковые уже упаковали.

Oma June betrachtete das Gericht lange, bevor irgendjemand etwas sagte.

Бабушка Джун долго смотрела на блюдо, прежде чем кто-то успел что-то сказать.

„Wo habt ihr dieses Rezept gefunden?“

— Где вы нашли этот рецепт?

„In der Hahn-Dose“, sagte Sofia. „Wir haben die Notizen gelesen. Wir wissen jetzt, dass es 325 Grad sein müssen, nicht 350. Das haben wir auf die harte Tour gelernt.“

— В жестянке с петухом, — сказала Софи. — Мы прочитали заметки на полях. Мы уже знаем, что нужно 325, а не 350. Узнали на собственном опыте.

Oma June lachte, kurz und überrascht. „Diese Notiz habe ich irgendwann in den Neunzigern geschrieben. Dein Großvater hat den Ofen immer wieder auf 350 gestellt, egal wie oft ich es ihm gesagt habe.“

Бабушка Джун засмеялась — коротко, удивлённо. — Эту заметку я написала году в девяносто каком-то. Дед вечно ставил 350, сколько бы раз я его ни поправляла.

„Wollte er das Essen absichtlich verbrennen?“

— Он что, специально пытался сжечь ужин?

„Er wollte, dass es schneller geht. Der Mann hatte für nichts Geduld, Gott hab ihn selig, außer irgendwie für mich, sechsundvierzig Jahre lang.“ Sie nahm einen Bissen, kaute langsam, und für einen Moment atmete niemand am Tisch. „Es braucht mehr Käse“, verkündete sie schließlich. „Aber es ist nah dran. Sehr nah dran.“

— Он пытался ускорить процесс. Ни на что у этого человека не хватало терпения, царствие ему небесное, кроме как на меня — почему-то на протяжении сорока шести лет. — Она попробовала кусочек, медленно прожевала, и на секунду за столом никто не дышал. — Сыра маловато, — объявила она наконец. — Но близко. Очень близко.

„Maya hat einen halben Block reingetan“, sagte Sofia. „Ich weiß nicht, wie da noch mehr reinpassen soll.“

— Майя высыпала туда полбруска, — сказала Софи. — Не представляю, как ей может не хватать.

„So etwas wie zu viel Käse gibt es in diesem Haus nicht“, sagte Oma June. „Gab es nie. Schreibt das irgendwo auf, wo ihr jetzt anscheinend Buch führt.“

— В этом доме не бывает слишком много сыра, — сказала бабушка Джун. — Никогда не бывало. Запишите это где-нибудь, раз уж вы теперь, судя по всему, ведёте архив.

Carol stand auf, fand in der Küchenschublade einen Stift, der noch nicht eingepackt war, und schrieb es tatsächlich direkt auf die Rezeptkarte, gleich unter die Notiz zum Ofen, mit einer Schrift, an der Sofia zum ersten Mal etwas Bekanntes bemerkte – dieselbe leichte Ungeduld, dieselbe Neigung.

Кэрол встала, нашла в кухонном ящике ещё не упакованную ручку и действительно вписала это прямо на карточку с рецептом, чуть ниже заметки про духовку, — почерком, в котором Софи впервые заметила что-то бабушкино: ту же лёгкую нетерпеливость, тот же наклон.

Sie blieben lange am Tisch sitzen, nachdem der Auflauf aufgegessen war, so wie man es tut, wenn ein Raum gleich verschwinden wird und alle es wissen, ohne es auszusprechen. Maya bat Oma June, die Geschichte vom Kreismesse-Chili zu erzählen, von der sie offenbar vor Jahren eine gekürzte Version gehört hatte und die sie diesmal ganz hören wollte. Oma June kam der Bitte gern nach und fügte Details hinzu, die es, da war Sofia sich ziemlich sicher, in keiner früheren Version gegeben hatte – eine rivalisierende Nachbarin, einen umstrittenen Preisrichter, ein Glas geheimen Cayennepfeffer, das in letzter Minute wie Schmuggelware hereingebracht wurde.

Они ещё долго сидели за столом после того, как запеканка закончилась, — так сидят люди, когда сама комната вот-вот исчезнет и все это понимают, хоть и не говорят вслух. Майя попросила бабушку Джун рассказать историю про чили с окружной ярмарки — судя по всему, она когда-то слышала сокращённую версию и теперь хотела услышать целиком. Бабушка Джун охотно рассказала, добавив подробности, которых, как была почти уверена Софи, не было ни в одном из прошлых пересказов: соседка-соперница, спорный судья, баночка секретного кайенского перца, тайно пронесённая в последний момент, будто контрабанда.

Als sie an diesem Abend gingen, lag die Hahn-Dose nicht in einem Umzugskarton, sondern in Sofias Auto, auf dem Beifahrersitz, wo sie sie die ganze Fahrt nach Hause sehen konnte.

К тому времени, как они уехали тем вечером, жестянка с петухом лежала не в коробке для переезда, а в машине Софи, на переднем сиденье, — так, чтобы видеть её всю дорогу домой.

„Du nimmst die mit?“, fragte ihre Mutter an der Autotür.

— Ты её забираешь? — спросила мама у машины.

„Oma hat gesagt, die Karten sind für den Fall, dass jemand anderes es auswendig wissen muss. Ich dachte, ich fange früh an.“

— Бабушка сказала, что карточки — на случай, когда кто-то другой должен будет знать всё наизусть. Решила начать пораньше.

Ihre Mutter sah sie einen Moment lang an, griff dann durchs offene Fenster und drückte einmal ihre Hand, bevor sie zurücktrat.

Мама секунду на неё посмотрела, потом протянула руку через открытое окно, один раз сжала её ладонь и отступила назад.

„Nimm mehr Käse, als draufsteht“, sagte sie. „Das ist jetzt anscheinend die Familienregel.“

— Сыра клади больше, чем написано, — сказала она. — Судя по всему, теперь это семейное правило.

„Notiert“, sagte Sofia und fuhr mit der Dose neben sich nach Hause – der Hahn auf dem Deckel leicht verrostet, leicht verbeult und vollkommen, stur, voll.

— Учту, — сказала Софи и поехала домой с жестянкой на соседнем сиденье — с чуть проржавевшим, чуть помятым петухом на крышке, и совершенно, упрямо полной.

TAG 4 · Vier Fremde, eine Nacht

Die Durchsage kam um 21.40 Uhr, mit jener ruhigen, entschuldigenden Stimme, mit der Flughäfen Nachrichten verkünden, die niemand hören will.

Объявление прозвучало в 21:40, тем ровным, извиняющимся голосом, каким аэропорты обычно сообщают новости, которые никто не хочет слышать.

„Wegen starker Unwetter wurde der Flug LH 4471 nach London gestrichen. Bitte gehen Sie zum Servicecounter, um Informationen zur Umbuchung zu erhalten.“

«В связи с неблагоприятными погодными условиями рейс LH 4471 до Лондона отменён. Просим пройти к стойке обслуживания за информацией о пересадке на другой рейс.»

Am Gate B14 machten etwa dreißig Menschen etwa dreißig verschiedene Geräusche der Enttäuschung, und dann gingen sie einer nach dem anderen zu einem Servicecounter, der offensichtlich nicht schnell dreißig Leute bedienen konnte – so sehr sich alle das auch wünschten.

У выхода B14 человек тридцать издали примерно тридцать разных звуков разочарования, а затем один за другим потянулись к стойке обслуживания, которая явно не могла обработать тридцать человек быстро — как бы этого всем ни хотелось.

Amara blieb ein paar Sekunden länger sitzen als die anderen, teils aus Erschöpfung, teils weil ein Teil von ihr schon gewusst hatte, seit vor einer Stunde die dritte Verspätung angesagt worden war, wie dieser Abend enden würde. Sie flog von einem Auslandssemester in Berlin zurück nach London, wo ihre Familie mit einem Willkommensessen wartete, das an diesem Abend schon zweimal verschoben worden war und das ihre kleinen Brüder inzwischen wohl ohne sie aufaßen.

Амара осталась сидеть на несколько секунд дольше остальных — отчасти от усталости, отчасти потому, что какая-то часть её уже понимала, ещё когда час назад объявили третью задержку, чем закончится этот вечер. Она возвращалась в Лондон после семестра по обмену в Берлине, где дома её ждал праздничный ужин, который сегодня уже дважды переносили, — и, судя по всему, в эту самую минуту его без неё доедали младшие братья.

Neben ihr faltete eine ältere Frau ruhig ihre Strickjacke zu einem kleinen, ordentlichen Quadrat – so, wie man etwas faltet, wenn man im Leben schon sehr viel gewartet hat und damit seinen Frieden gemacht hat.

Рядом с ней пожилая женщина спокойно складывала кофту в аккуратный квадратик — так складывают вещи люди, которым в жизни довелось изрядно ждать и которые давно заключили с этим своего рода мир.

„Erstes Mal?“, fragte die Frau und nickte zur Anzeigetafel, auf der schon die Hälfte der Flüge in einem unfreundlichen Rot leuchtete.

— Впервые такое? — спросила женщина, кивнув на табло вылетов, где половина рейсов уже светилась неприветливым красным.

„Sieht man mir das so an?“

— Настолько заметно?

„Man sieht es Ihnen im Gesicht an“, sagte die Frau lächelnd. „Ich heiße Ingrid. Ich habe in meinem Leben genug Anschlussflüge verpasst, um dieses Gesicht sofort zu erkennen.“

— У вас на лице написано, — улыбнулась женщина. — Меня зовут Ингрид. Я в своей жизни пропустила достаточно пересадок, чтобы узнавать это лицо с первого взгляда.

Hinter ihnen telefonierte ein Mann in einem Anzug, der vor etwa vierzehn Stunden noch tadellos ausgesehen hatte, mit leiser, dringlicher Stimme – wie jemand, der einen Zeitplan umstellt, der sich nicht umstellen lassen will. „Nein – nein, sagen Sie ihnen, ich wähle mich vom Hotel aus ein, falls es überhaupt ein Hotel gibt, und das weiß ich gerade ehrlich gesagt nicht ... ja. Ja, ich verstehe. Danke.“ Er legte auf und atmete aus wie jemand, der etwas Schweres abstellt.

Позади них мужчина в костюме, который часов четырнадцать назад явно выглядел безупречно, говорил по телефону — тихим, напряжённым голосом человека, перекраивающего расписание, которое перекраивать не желает. — Нет... нет, скажите им, я подключусь из отеля, если отель вообще будет, в чём я, если честно, уже не уверен... да. Да, понимаю. Спасибо. — Он повесил трубку и выдохнул, как человек, опускающий на землю что-то тяжёлое.

„Harte Nacht?“, fragte Ingrid ihn, nicht unfreundlich.

— Тяжёлая ночь? — спросила его Ингрид, но не без доброжелательности.

„Ich habe um neun Uhr morgens ein Meeting in London, das jetzt anscheinend vom Flughafenboden aus stattfinden muss“, sagte er, und etwas in seinem Ton – müde, ein bisschen selbstironisch – machte, dass Amara ihn sofort mochte, auf die besondere Art, wie man einen Fremden mag, den man wahrscheinlich nie wiedersehen wird. „Richard“, fügte er hinzu und streckte die Hand aus.

— У меня в девять утра встреча в Лондоне, которую теперь, судя по всему, придётся проводить с пола аэропорта, — сказал он, и что-то в его тоне — усталое, немного самоироничное — заставило Амару сразу к нему проникнуться той особенной симпатией, какую испытываешь к незнакомцу, которого, скорее всего, больше никогда не увидишь. — Ричард, — добавил он, протягивая руку.

Ein paar Sitze weiter kauerte eine junge Mutter vor einem etwa fünfjährigen Jungen und erklärte ihm mit der besonderen Geduld, die man braucht, um einem Fünfjährigen eine Enttäuschung zu erklären, dass sie heute Nacht nicht in ihren eigenen Betten schlafen würden – und dass es völlig in Ordnung sei, das unfair zu finden.

Чуть поодаль молодая мама присела перед мальчиком лет пяти и с тем особым терпением, какое требуется, чтобы объяснить разочарование пятилетнему ребёнку, растолковывала, что нет, сегодня они не будут спать в своей кровати, и да, расстраиваться из-за этого вполне можно.

„Ich bin Noor“, sagte sie und richtete sich auf, nachdem der Junge sein Schicksal zumindest vorübergehend akzeptiert hatte. „Das ist Sami. Wir sollten seinen Vater morgen früh in London treffen. Na ja – heute früh, genau genommen, inzwischen.“

— Меня зовут Нур, — сказала она, выпрямившись, когда мальчик хотя бы временно смирился со своей судьбой. — Это Сами. Мы должны были встретиться с его папой в Лондоне завтра утром. Ну — уже, получается, сегодня.

Die Schlange am Servicecounter lieferte, als sie sie schließlich erreichten, allen dieselbe Auskunft: keine Flüge vor dem Morgen, eine begrenzte Zahl an Hotelgutscheinen, die schon vor einer Stunde aufgebraucht war, und ein ausgedrucktes Blatt mit einer Beschwerdenummer, die um zehn Uhr abends wirklich niemand anrufen wollte.

Очередь у стойки обслуживания, когда они наконец до неё добрались, выдала всем одинаковую информацию: рейсов не будет до утра, ограниченное количество ваучеров на отель уже кончилось час назад, и распечатанный листок с номером для жалоб, звонить по которому в десять вечера никто всерьёз не собирался.

„Also“, sagte Richard, als sie alle gemeinsam zurück zum Gate schlenderten, inzwischen eher eine zufällige Gruppe als vier Fremde, „wer sucht mit mir die am wenigsten unbequeme Ecke dieses Bodens?“

— Что ж, — сказал Ричард, когда они вместе побрели обратно к выходу — теперь уже случайной компанией, а не четырьмя незнакомцами, — кто хочет найти наименее неудобный участок этого пола?

Sie fanden eine Ecke bei einem geschlossenen Kaffeekiosk mit einem breiten Fenster hinaus zur Rollbahn, der Regen schlug schräg gegen die Scheibe, Flugzeuge standen in Reihen und blinkten nutzlos mit ihren Lichtern. Ingrid holte aus einer Tasche, die dafür eigentlich viel zu klein wirkte, eine ganze Packung Kekse „für Notfälle“ und reichte sie herum, ohne dass jemand danach gefragt hätte. Noor hatte Apfelscheiben für Sami dabei, der vier Stück hintereinander aß und dann mit voller Überzeugung erklärte, er baue aus der leeren Packung ein Hotel für die Kekse.

Они нашли угол у закрытого кофейного киоска с широким окном на взлётную полосу — дождь наискось хлестал по стеклу, самолёты стояли рядами, бестолково мигая огнями. Ингрид достала из сумки, которая казалась слишком маленькой для этого, целую пачку печенья «на всякий случай» и без всяких просьб пустила её по кругу. У Нур для Сами нашлись дольки яблока — он съел четыре подряд, а потом с полной уверенностью объявил, что строит из пустой упаковки отель для печенья.

„Ein Hotel, das tatsächlich freie Zimmer hat“, sagte Richard. „Im Gegensatz zu diesem Flughafen.“

— Отель, в котором действительно есть свободные номера, — сказал Ричард. — В отличие от этого аэропорта.

Eine Weile lang unterhielten sie sich so, wie Leute es tun, wenn es nichts mehr zu tun gibt außer zu reden – nicht vorsichtig, nicht gespielt, einfach nur die seltsame, angehaltene Zeit eines Flughafens um Mitternacht füllend. Ingrid, so stellte sich heraus, flog nach London, um zum ersten Mal seit zwei Jahren ihre Enkelin zu sehen; sie war einunddreißig Jahre lang Lehrerin gewesen und hatte zu fast allem eine feste, fröhlich verteidigte Meinung. Richard arbeitete im Finanzwesen, erwähnte seinen Job so, wie man einen Job erwähnt, an dem man schon lange keine Freude mehr hat, und lebte unerwartet auf, als Sami ihn fragte, was „Finanzen“ eigentlich seien, und er es anhand des Kekshotels und seiner imaginären Gäste erklären musste.

Некоторое время они разговаривали так, как разговаривают люди, которым больше нечего делать, кроме как разговаривать, — без особой осторожности, без игры на публику, просто заполняя странное, подвешенное время полуночного аэропорта. Ингрид, как выяснилось, летела в Лондон повидать внучку впервые за два года; тридцать один год проработала школьной учительницей и обо всём на свете имела твёрдое, весело отстаиваемое мнение. Ричард работал в финансах — упомянул об этом так, как обычно говорят о работе, восторг от которой давно прошёл, — и неожиданно оживился, когда Сами спросил, что такое «финансы», и ему пришлось объяснять на примере отеля из печенья, который построил мальчик и его воображаемых постояльцев.

„Gäste bezahlen fürs Übernachten“, sagte Richard ernst und hockte sich auf Samis Höhe. „Und das Hotel kauft von dem Geld mehr Kekse, damit es mehr Zimmer bauen kann.“

— Гости платят за проживание, — серьёзно сказал Ричард, присев на корточки перед Сами. — А отель на эти деньги покупает ещё печенья, чтобы построить ещё номеров.

„Das sind Finanzen?“

— Это и есть финансы?

„Ehrlich gesagt, das ist meistens genau das.“

— Если честно, это и есть почти все финансы.

Amara erzählte ihnen, ohne es eigentlich zu wollen, von Berlin – nicht die Touristenversion, sondern die kleinen, konkreten Dinge: das Café bei ihrer Wohnung, dessen Besitzer ihr ungefragt ein bestimmtes Gebäckstück zurücklegte, das Deutsch, das sie vor allem beim Streiten mit ihrer Mitbewohnerin darüber gelernt hatte, wer wann mit dem Abwasch dran war, und dieses seltsame Heimweh, das sie jetzt nach einer Stadt verspürte, über die sie vier Monate lang ständig geschimpft hatte.

Амара неожиданно для себя стала рассказывать им про Берлин — не туристическую версию, а мелкие, конкретные вещи: кафе рядом с её квартирой, где хозяин без просьб начал откладывать ей определённую выпечку, немецкий, который она в основном выучила, споря с соседкой по квартире о том, чья очередь мыть посуду, странную тоску по городу, на который она четыре месяца подряд не переставала жаловаться.

„Du wirst sie vermissen“, sagte Ingrid. „Genau so merkt man, dass etwas wichtig war. Ich vermisse noch heute eine Wohnung, in der ich neunzehnhundertzweiundsiebzig elf Monate gewohnt habe.“

— Будешь скучать, — сказала Ингрид. — Именно так и понимаешь, что это было важно. Я до сих пор скучаю по квартире, в которой прожила одиннадцать месяцев в тысяча девятьсот семьдесят втором.

Gegen ein Uhr morgens schlief Sami quer über drei Plastikstühlen ein, mit der Strickjacke seiner Mutter als Decke, und das Gespräch wurde leiser, so wie Gespräche rund um ein schlafendes Kind leiser werden, ohne dass man darüber spricht. Noor sah ihn eine Weile an und sagte dann, mehr zu sich selbst: „Sein Vater hat ihn seit vier Monaten nicht gesehen. Ich muss dauernd daran denken, wie Sami zu ihm am Flughafen rennen wird, und jetzt landen wir erst am Nachmittag – und ich weiß nicht, warum ausgerechnet das mich heute Nacht am meisten zum Weinen bringt.“

Около часа ночи Сами уснул, растянувшись на трёх пластиковых стульях, укрывшись маминой кофтой вместо одеяла, и разговор притих — так обычно и бывает рядом со спящим ребёнком, все сами собой начинают говорить чуть тише. Нур какое-то время смотрела на него, потом сказала, скорее себе самой: — Его отец не видел его четыре месяца. Всё думаю, как Сами побежит к нему в аэропорту, а теперь мы приземлимся только днём, и не знаю, почему из всего сегодняшнего именно это едва не доводит меня до слёз.

Niemand bot eine Lösung an, weil es keine gab. Ingrid legte nur kurz eine Hand auf ihren Arm, und Richard sagte nach einer Pause: „Falls es hilft – vier Stunden mehr ändern nichts daran, wie schnell dieser Junge rennen wird.“

Никто не стал предлагать решение, потому что решения не было. Ингрид просто на мгновение коснулась её руки, а Ричард, помолчав, сказал: — Если это утешит — лишние четыре часа не изменят, как сильно этот мальчишка побежит.

Noor lachte kurz und echt und wischte sich mit dem Handrücken über die Augen. „Das ist eine sehr finanzmäßige Art, jemanden zu trösten.“

Нур рассмеялась — коротко, по-настоящему — и вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Это очень по-финансовому — так утешать.

„Ich bin eben voller Überraschungen“, sagte Richard, und selbst Amara, die inzwischen halb eingeschlafen am Fenster lehnte, lachte laut genug, dass Sami sich im Schlaf bewegte, ohne aufzuwachen.

— Я человек многогранный, — сказал Ричард, и даже Амара, к тому моменту уже полусонная у окна, засмеялась достаточно громко, чтобы Сами завозился во сне, но не проснулся.

Danach wechselten sie sich ab, ohne dass es abgesprochen war, blieben halb wach und behielten die Anzeigetafel im Auge, falls sich etwas änderte – was bis fast fünf Uhr nicht geschah, als die Tafel endlich flackerte und neben einer neuen Flugnummer eine Boardingzeit von 7.15 Uhr erschien. Inzwischen lag über dem Flughafen dieses besondere graue, schräge Licht des frühen Morgens, Reinigungskräfte bewegten sich langsam zwischen den Reihen schlafender Passagiere, und irgendwo, nicht sichtbar, roch es nach Kaffee.

После этого они по очереди, без всякой договорённости, оставались полудремлющими, поглядывая на табло на случай перемен — хотя ничего не менялось почти до пяти утра, пока табло наконец не мигнуло и рядом с новым номером рейса не появилось время посадки: 7:15. К тому моменту в аэропорту стоял тот особый серый, косой свет раннего утра, уборщики медленно двигались между рядами спящих пассажиров, а где-то невидимо уже запахло кофе.

„Wir haben es geschafft“, sagte Ingrid und weckte Amara sanft. „Gerade so, aber wir haben es geschafft.“

— Мы дожили, — сказала Ингрид, осторожно расталкивая Амару. — Едва-едва, но дожили.

Das Boarding verlief wie in einem Nebel aus Erschöpfung und schlechtem Flughafenkaffee, und im Flugzeug landeten sie in unterschiedlichen Reihen, wie es Fremden eben immer geht, aber Amara bemerkte, wie Richard ohne Aufforderung Noor seinen Gangplatz vorne überließ, damit sie mit Sami als Erste aussteigen konnte, und wie Ingrid Sami noch schnell einen Keks „für die Reise“ in die Hand drückte – und irgendetwas daran, das zu sehen, diese kleine, unauffällige Freundlichkeit, die um fünf Uhr morgens einfach so geschenkt wurde von Menschen, die einander nichts schuldeten, ließ die ganze verspätete, elende Nacht im Rückblick wie etwas erscheinen, das es wert gewesen war.

Посадка прошла как в тумане усталости и скверного аэропортового кофе, и в самолёте они оказались рассажены по разным рядам, как это всегда бывает с незнакомцами, но Амара заметила, как Ричард без всякой просьбы уступил Нур место у прохода в передней части салона, чтобы она с Сами могла выйти первой, а Ингрид сунула Сами в руку запасное печенье «на дорожку», — и было что-то в том, чтобы это увидеть: небольшая, ничем не примечательная доброта, отданная просто так, в пять утра, людьми, которые друг другу ничего не были должны, — отчего вся эта задержанная, тоскливая ночь задним числом стала казаться чем-то, ради чего стоило её пережить.

In Heathrow verabschiedeten sie sich schnell, so wie man sich verabschiedet, wenn das echte Leben schon gleich hinter der Tür wartet – Ingrid ging Richtung Ankunftshalle, mit einer Tasche, die leichter wirkte als am Abend zuvor, Richard hatte schon wieder das Handy am Ohr, hielt aber kurz inne, um allen die Hand zu schütteln, und Noor lief mit Sami fast im Laufschritt auf einen Mann zu, den Amara nur kurz erblickte – groß, unrasiert, der schon in dem Moment, als er sie sah, selbst loszurennen begann.

В Хитроу они попрощались быстро, как прощаются, когда настоящая жизнь ждёт сразу за дверями, — Ингрид направилась к залу прилёта с сумкой заметно легче вчерашней, Ричард уже снова уткнулся в телефон, но всё же на секунду задержался, чтобы пожать всем руки, а Нур почти бежала вместе с Сами навстречу мужчине, которого Амара успела разглядеть лишь мельком, — высокому, небритому, сорвавшемуся навстречу собственным бегом в ту же секунду, как их увидел.

Amara blieb einen Moment bei der Tür stehen und sah zu, wie die vier in verschiedene Richtungen verschwanden, in eine Stadt hinein, die zwölf Stunden zuvor für sie nur ein verspäteter Flug und ein kaltes Abendessen zu Hause gewesen war. Sie überlegte, jemandem zu schreiben, was für eine seltsame Nacht das gewesen war, merkte dann aber, dass es eigentlich keine Möglichkeit gab, es so zu erklären, dass es nicht kleiner klang, als es gewesen war – ein gestrichener Flug, ein paar Kekse, drei Fremde, die sie nie wiedersehen würde.

Амара постояла немного у дверей, глядя, как все четверо расходятся в разные стороны, растворяясь в городе, который ещё двенадцать часов назад был для неё лишь задержанным рейсом и остывшим ужином дома. Она подумала было написать кому-нибудь, какая странная выдалась ночь, но поняла, что толком не сможет это объяснить так, чтобы не прозвучало мельче, чем оно было на самом деле, — отменённый рейс, немного печенья, три незнакомца, которых она больше никогда не увидит.

Stattdessen nahm sie ihre Tasche, trat hinaus in einen grauen Londoner Morgen und erlaubte sich, für einen Moment, seltsam und vollkommen wach zu sein.

Вместо этого она подняла сумку, вышла в серое лондонское утро и позволила себе на секунду почувствовать себя — как ни странно — совершенно, полностью бодрой.

TAG 5 · Ein Hund mit zwei Wohnungen

Als Ben zum ersten Mal den Hund vor seiner Tür fand, dachte er, das Tier gehöre jemandem von seiner Etage und würde bald wieder abgeholt werden.

В первый раз, когда Бен обнаружил собаку у своей двери, он решил, что она принадлежит кому-то с его этажа и её заберут в течение часа.

Es war ein kleines, struppiges Tier, braun-weiß, mit einem Ohr, das aufrecht stand, und einem, das herunterhing, und es saß ganz ruhig auf seiner Fußmatte, als wäre es extra eingeladen worden. Ben, der von zu Hause aus in der Buchhaltung arbeitete – etwas, das er auf Partys nur schwer erklären konnte –, stieg vorsichtig über den Hund, um seine Post zu holen, sagte aus reiner Gewohnheit „Morgen“ zu ihm und ging wieder hinein, überzeugt, dass er bis zum Mittagessen weg sein würde.

Маленькое, лохматое существо, бело-коричневое, с одним торчащим ухом и одним обвисшим, спокойно сидело на его коврике у двери, будто его сюда специально пригласили. Бен, работавший на дому в какой-то бухгалтерской сфере, которую ему трудно было объяснить на вечеринках, аккуратно перешагнул через собаку по пути за почтой, машинально сказал ей «доброе утро» и вернулся в квартиру, уверенный, что к обеду её заберут.

Um zwei Uhr saß er immer noch dort.

К двум часам она всё ещё сидела там.

Um vier Uhr, mittlerweile etwas besorgt, klopfte Ben an ein paar Türen auf seiner Etage. Niemand wollte den Hund kennen. Frau Alvarez aus 4B sagte, sie habe ihn „schon ein-, zweimal“ gesehen, sei aber davon ausgegangen, er gehöre zu Besuch. Der Mann aus 4D machte nicht auf, obwohl drinnen ein Fernseher lief – darüber wollte Ben lieber nicht zu genau nachdenken.

К четырём, слегка обеспокоившись, Бен постучал в несколько соседних дверей. Никто не признал собаку своей. Миссис Альварес из 4Б сказала, что видела её «раз или два», но решила, что она чья-то гостья. Мужчина из 4D не открыл, хотя изнутри доносился звук телевизора, — над этим Бен решил особо не задумываться.

Am Ende fütterte er ihn mit einem Stück Hühnchen von seinem eigenen Abendessen, hauptsächlich aus Schuldgefühl, und während er ein altes Handtuch für die Tür suchte, falls der Hund dort schlafen wollte, nannte er ihn aus Versehen Nugget – und bereute es sofort, denn einem streunenden Hund einen Namen zu geben war, das wusste er selbst in dem Moment, schon der erste Schritt zu etwas, wofür er wirklich keine Zeit hatte.

В итоге он скормил ей кусок курицы из собственного ужина, в основном из чувства вины, а пока искал старое полотенце, чтобы подстелить у двери на случай, если она захочет там переночевать, случайно окрестил её Наггетом — и тут же об этом пожалел, потому что дать бездомной собаке имя, как он прекрасно понимал уже в процессе, было первым шагом к делу, на которое у него совершенно не было времени.

Am nächsten Morgen war Nugget verschwunden. Ben redete sich ein, das sei eine gute Nachricht, und versuchte, sich darüber zu freuen – mit nur mäßigem Erfolg.

Утром Наггет исчез. Бен убеждал себя, что это хорошая новость, и старался испытывать облегчение — с переменным успехом.

Drei Tage später war der Hund wieder da, saß genau an derselben Stelle und sah – wenn ein Hund das kann – ein wenig vorwurfsvoll aus, weil es so lange gedauert hatte, bis Ben die Tür öffnete.

Три дня спустя собака вернулась — сидела на том же самом месте с выражением, которое, если собаки вообще на такое способны, можно было назвать лёгким укором за то, что он так долго не открывал дверь.

Diesmal machte Ben ein Schild. Er druckte es auf einem einfachen Blatt Papier aus, klebte es unten an die Briefkästen und war mit dem Text ziemlich zufrieden: GEFUNDEN: kleiner braun-weißer Hund, ein Ohr steht ab, sehr ruhig, vermutlich Profi im Weglaufen. Gesehen in der Nähe von Wohnung 4C. Bitte melden, bevor ich mich an ihn gewöhne.

На этот раз Бен сделал объявление. Распечатал на обычном листе, приклеил у почтовых ящиков внизу и остался вполне доволен формулировкой: «НАЙДЕНА: небольшая бело-коричневая собака, одно ухо торчком, очень спокойная, возможно, профессионал по побегам. Замечена у квартиры 4C. Заберите, пока я не привязался».

Niemand rief unter der angegebenen Nummer an. Stattdessen klopfte es zwei Tage später um acht Uhr morgens an seiner Tür, und im Flur stand eine Frau, die er noch nie gesehen hatte, mit einem Gesichtsausdruck irgendwo zwischen Entschuldigung und Erschöpfung.

Никто не позвонил по оставленному номеру. Вместо этого два дня спустя в восемь утра в его дверь постучали, и в коридоре обнаружилась незнакомая женщина с выражением лица где-то между извинением и полным изнеможением.

„Ist mein Hund schon wieder hier?“ fragte sie, noch bevor Ben die Tür ganz geöffnet hatte.

— Моя собака опять у вас? — спросила она, прежде чем Бен успел до конца открыть дверь.

„Nugget?“

— Наггет?

„Sie heißt Biscuit.“

— Её зовут Бисквит.

„Richtig. Biscuit. Entschuldigung – sie hatte beim ersten Mal kein Halsband, und sie einfach dauerhaft ‚Hund‘ zu nennen kam mir komisch vor.“

— Точно. Бисквит. Простите — на ней не было ошейника в первый раз, а называть её просто «собакой» бесконечно долго казалось странным.

Die Frau stellte sich als Claire vor, aus Wohnung 4C – direkt unter seiner –, wo sie erst vor drei Wochen eingezogen war und wo, wie sich herausstellte, die Verriegelung am Badezimmerfenster nicht richtig einrastete. Biscuit hatte offenbar entdeckt, dass sie sich durch den Spalt zwängen, auf die Feuertreppe springen und eine Etage höher klettern konnte – zu einer Türschwelle, die sie aus irgendeinem nur ihr bekannten Grund interessanter fand als ihre eigene.

Женщина представилась Клэр — из квартиры 4C, прямо под его квартирой, куда переехала три недели назад и где, как выяснилось, оконная щеколда в ванной толком не защёлкивалась, и Бисквит, судя по всему, обнаружила, что может протиснуться в щель, спрыгнуть на пожарную лестницу и подняться на этаж выше — к порогу, который по каким-то одной ей известным причинам показался ей интереснее собственного.

„Ich habe die Verriegelung schon zweimal repariert“, sagte Claire und bückte sich, um einem Hund die Leine anzulegen, der offensichtlich überhaupt keine Lust hatte zu gehen. „Sie ist eine Ausbrecherkönigin. Ich glaube, mittlerweile macht sie das aus reinem Prinzip, ehrlich gesagt, nicht mal, weil sie irgendwo Bestimmtes hinwill.“

— Я уже дважды чинила щеколду, — сказала Клэр, присев, чтобы пристегнуть поводок к собаке, которая явно не собиралась никуда уходить. — Она у меня беглянка. По-моему, она это уже из принципа делает, если честно, а не потому, что ей правда куда-то надо.

„Es sieht so aus, als wolle sie ganz gezielt hierher.“

— Кажется, ей конкретно сюда хочется.

„Ich verstehe wirklich nicht, was an Ihrer Fußmatte so besonders ist.“

— Я правда не понимаю, чем ей так полюбился именно ваш коврик.

Ben sah zu Biscuit hinunter, und die sah zurück – mit der völligen, ungerührten Selbstsicherheit eines Tieres, das genau weiß, wie charmant es ist. „Ich habe ihr einmal Hühnchen gegeben. Ich vermute, das ist von ihrer Seite aus die ganze Beziehung.“

Бен посмотрел вниз на Бисквит, а та в ответ посмотрела на него с полной, невозмутимой уверенностью существа, прекрасно знающего, насколько оно обаятельно. — Я один раз покормил её курицей. Подозреваю, вся эта дружба с её стороны строится ровно на этом.

„Das würde einiges erklären.“

— Это многое объясняет.

Claire entschuldigte sich noch einmal, nahm Biscuit mit nach unten, und Ben ging, durchaus vernünftig, davon aus, dass die Sache damit erledigt war – eine leicht komische Geschichte über einen streunenden Hund, der sich als gar nicht streunend herausgestellt hatte, abgelegt für das nächste Mal, wenn ihn jemand fragte, wie seine Woche gewesen war.

Клэр снова извинилась, увела Бисквит вниз, и Бен вполне резонно решил, что на этом всё и закончится, — забавная история про бездомную собаку, которая оказалась вовсе не бездомной, отложенная на случай, если кто-то спросит, как прошла неделя.

Es war aber nicht erledigt. Biscuit tauchte vier Tage später wieder auf, nachdem sie offenbar schon den dritten Reparaturversuch an der Verriegelung überlistet hatte, und diesmal schrieb Ben, statt ein Schild aufzuhängen, an die Nummer, die Claire dagelassen hatte: Sie ist wieder hier. Ich glaube, wir brauchen ein besseres System als die Verriegelung.

На этом всё не закончилось. Бисквит вновь объявилась четыре дня спустя, судя по всему, одолев уже третью попытку починить щеколду, и на этот раз Бен, вместо того чтобы вешать объявление, написал по номеру, оставленному Клэр: «Она опять здесь. Кажется, нам нужна система понадёжнее щеколды».

Claire kam nach oben, in Pyjamahose und einem übergeworfenen Mantel, die Haare hastig zu einem Knoten gebunden, und entschuldigte sich schon, bevor sie oben an der Treppe angekommen war. „Es tut mir so leid, ich habe geschlafen, ich habe gar nicht gemerkt, dass sie weg war, bis –“

Клэр поднялась в пижамных штанах и наброшенном сверху пальто, волосы наспех собраны в узел, — извинялась ещё не дойдя до верха лестницы. — Простите, я спала, даже не заметила, что она сбежала, пока...

„Es ist wirklich in Ordnung. Ich habe angefangen, extra dafür Leckerlis im Flurschrank aufzubewahren.“

— Правда всё в порядке. У меня в шкафу в коридоре теперь специально для этого лежит угощение.

Claire hielt mitten im Satz inne und sah ihn an. „Sie haben Hundeleckerlis zu Hause. Für meinen Hund. Um den Sie nicht gebeten haben.“

Клэр осеклась на полуслове и посмотрела на него. — У вас лежит собачье угощение. Для моей собаки. Которую вы себе не заказывали.

„Ich bin beim zweiten Mal, als sie auftauchte, in Panik geraten und wusste nicht, was ich sonst mit ihr machen sollte. Es kam mir unhöflich vor, gar nichts dazuhaben.“

— Я запаниковал во второй раз, когда она объявилась, и не знал, что с ней делать. Показалось невежливым не иметь вообще ничего.

„Das ist vermutlich die höflichste Reaktion auf einen Hundeeinbruch, die ich je gehört habe.“

— Кажется, это самая вежливая реакция на собачье вторжение, которую я когда-либо слышала.

Am Ende unterhielten sie sich zwanzig Minuten lang im Flur, während Biscuit zwischen ihnen saß, mit der zufriedenen Miene einer Kupplerin, die zwei Menschen erfolgreich zusammengebracht hat und nun auf ein Dankeschön wartet. Claire war wegen einer neuen Stelle bei einer Designfirma in der Innenstadt in das Haus gezogen, kannte in der Stadt noch niemanden und gab ein wenig verlegen zu, dass Biscuits Ausbrüche in drei Wochen zufällig zu ihrem einzigen regelmäßigen sozialen Kontakt geworden waren.

В итоге они проговорили в коридоре минут двадцать, а Бисквит сидела между ними с довольным видом свахи, успешно сведшей двоих вместе и теперь ожидающей благодарности. Клэр переехала в дом ради новой работы в дизайнерской фирме в центре, в городе пока никого не знала и немного смущённо призналась, что побеги Бисквит случайно стали единственным регулярным общением за последние три недели.

„Das ist ein bisschen deprimierend, wenn man das seinem Hund verdankt“, sagte Ben.

— Довольно грустно быть обязанной этим собственной собаке, — сказал Бен.

„Ist mir klar. Machen Sie es nicht noch seltsamer, indem Sie es aussprechen.“

— Я в курсе. Не делайте только ещё страннее, обращая на это внимание.

Danach ergab sich die Vereinbarung mehr oder weniger von selbst. Claire reparierte die Verriegelung ein viertes Mal, diesmal richtig, mit einem Winkel aus dem Baumarkt, der tatsächlich hielt – aber inzwischen hatte Biscuit offenbar entschieden, dass die Fußmatte im vierten Stock zu ihrem Revier gehörte, egal ob das Fenster sie herausließ oder nicht, und saß an Samstagvormittagen vor Bens Tür, ob nun entkommen oder absichtlich dorthin geführt, wobei Ben zunehmend vermutete, dass Claire Letzteres tat, ohne es zuzugeben.

После этого договорённость сама собой более или менее оформилась. Клэр в четвёртый раз, уже как следует, починила щеколду — с настоящей скобой из хозяйственного магазина, которая действительно держала, — но к тому моменту Бисквит, судя по всему, решила, что коврик на четвёртом этаже — её законная территория вне зависимости от того, выпускает её окно или нет, и по выходным утрам просто сидела у двери Бена — то ли потому что сбежала, то ли потому что её туда специально привели, в чём Бен всё сильнее подозревал Клэр, хоть та в этом и не признавалась.

„Sie wollte nur Hallo sagen“, sagte Claire dann jedes Mal, wenn sie fünf Minuten nach dem Hund auftauchte, einen Kaffee in der Hand, als wäre das Zufall und nicht ein Muster, das sich seit sechs Wochen herausgebildet hatte.

— Она просто хотела поздороваться, — говорила Клэр, появляясь каждый раз минут через пять после собаки, с кофе в руке, будто это случайность, а не закономерность, складывавшаяся уже шесть недель.

Als es im Herbst richtig kalt wurde, war es längst ein ganz normaler Teil von Bens Woche geworden: samstagvormittags ein Klopfen oder Kratzen an der Tür, Biscuit trottete herein, als gehöre ihr die Wohnung, gleich dahinter Claire mit zwei Kaffees, weil sie inzwischen – zu Recht – davon ausging, dass er auch einen wollte. Sie redeten meist über nichts Besonderes: über ihren unmöglichen Chef, über seine Gitarrenversuche, die irgendwo in der dritten Woche steckengeblieben waren, über Biscuits immer ausgefeiltere Theorien, laut Claire, welche Menschen im Haus man dazu erziehen konnte, Hühnchen herauszurücken.

К тому времени, как по-настоящему похолодало, это стало обычной частью недели Бена: субботним утром — стук или царапанье в дверь, Бисквит вбегала так, будто это её квартира, следом Клэр с двумя кофе, потому что уже стала — вполне справедливо — предполагать, что он не откажется. Разговаривали обычно ни о чём конкретном: про её невыносимого начальника, про его попытки освоить гитару, застопорившиеся где-то на третьей неделе, про всё более изощрённые, по словам Клэр, теории Бисквит насчёт того, кого из жильцов дома можно приучить выдавать курицу.

„Dir ist schon klar“, sagte Ben eines Samstags und sah zu, wie Biscuit über beiden ihrer Füße einschlief, eine Pfote auf jedem, „dass sie inzwischen praktisch zwei Wohnungen hat.“

— Ты в курсе, — сказал Бен как-то в субботу, глядя, как Бисквит засыпает, растянувшись сразу на обеих их ногах — по лапе на каждую, — что у неё теперь фактически две квартиры.

„Ist mir klar. Ich habe mich damit abgefunden.“

— В курсе. Уже смирилась.

„Macht uns das dann zu – was, Mitbesitzern?“

— Получается, мы с тобой что, — совладельцы?

„Lass das“, sagte Claire und lachte in ihren Kaffee. „Mach es nicht noch seltsamer, als es ohnehin schon ist.“

— Даже не начинай, — рассмеялась Клэр в чашку. — Не делай ещё страннее, чем уже есть.

Aber sie widersprach ihm auch nicht, und Biscuit, die die Frage, wie man das alles nennen sollte, herzlich wenig interessierte, schlief einfach weiter über beiden ihrer Füße – als hätte sie die Antwort schon seit Wochen gewusst.

Но и поправлять его не стала, а Бисквит, которую вопрос о том, как всё это назвать, ничуть не волновал, продолжала спать, растянувшись на обеих их ногах, — будто знала ответ уже давно.

TAG 6 · Ein Tisch für einen

Ich buchte die Reise so, wie man etwas bucht, wovor man Angst hat: schnell, spät in der Nacht, bevor ich es mir noch anders überlegen konnte.

Я забронировал поездку так, как обычно делают то, чего боятся, — быстро, поздно вечером, пока не успел себя отговорить.

Es waren elf Monate seit der Scheidung vergangen, und fast zwei Jahre, seit Rachel und ich wirklich verheiratet gewesen waren. In dieser Zeit hatte ich gelernt, immer beschäftigt zu sein – Arbeit, die Kinder meines Bruders, ein Fitnessstudio, in das ich dreimal die Woche mit eisernem Willen ging –, und ich hatte völlig verlernt, allein in einem Zimmer zu sein und nichts zu tun. Das war, wie mir ungefähr im neunten Monat klar wurde, eigentlich das ganze Problem.

Прошло одиннадцать месяцев с тех пор, как развод официально оформили, и почти два года с тех пор, как мы с Рэйчел перестали быть женатыми хоть в каком-то настоящем смысле. За это время я научился быть постоянно занятым — работа, племянники, абонемент в спортзал, которым я пользовался три раза в неделю с мрачной решимостью — и совершенно разучился просто побыть одному в комнате без всякого дела, что, как я понял примерно на девятом месяце, и было основной частью настоящей проблемы.

Also buchte ich eine Woche in einer kleinen Stadt an der portugiesischen Küste, in Ericeira. Ich wählte den Ort vor allem, weil die Fotos ruhig aussahen und weil niemand, den ich kannte, jemals dort gewesen war. Das schien mir damals eine wichtige Eigenschaft für einen Urlaub zu sein.

Поэтому я забронировал неделю в маленьком городке на побережье Португалии — Эрисейре, — выбранном в основном за то, что на фотографиях он выглядел спокойным, и за то, что там никогда не бывал никто из моих знакомых, — в тот момент это казалось важным качеством для отпуска.

Das Zimmer entsprach genau der Beschreibung: ein kleiner Balkon, weiße Wände und ein Blick auf den Atlantik, wegen dem sich der ganze Flug, die Zwischenlandung und der Taxifahrer, der kaum Englisch sprach – so wie ich kaum Portugiesisch sprach – nach ungefähr vier Sekunden gelohnt haben.

Номер, когда я наконец добрался, полностью соответствовал описанию: небольшой балкон, белые стены и вид на Атлантику, из-за которого весь перелёт, пересадка и таксист, почти не говоривший по-английски, при том что я почти не говорил по-португальски, — всё это вдруг стало казаться того стоящим секунд за четыре.

Am ersten Abend stand ich lange auf diesem Balkon. Dann ging ich nach unten, um etwas zum Abendessen zu finden, und genau da wurde die Reise wirklich schwierig.

В первый вечер я долго простоял на этом балконе, а потом спустился вниз в поисках ужина — и вот тут поездка по-настоящему стала трудной.

Es stellte sich heraus, dass ich seit über zwanzig Jahren nicht mehr allein in einem Restaurant gegessen hatte. Rachel und ich waren nie lange genug getrennt gewesen, um diese Frage überhaupt aufzuwerfen, und davor gab es die Universität, und davor den Tisch meiner Eltern. Ich stand vor einem kleinen Lokal mit Tischen auf dem Kopfsteinpflaster, mit einer Speisekarte auf Portugiesisch und Englisch, und spürte eine wirklich absurde Welle von Panik – nur bei dem Gedanken, um einen Tisch für eine Person zu bitten.

Оказалось, я не ужинал один в ресторане больше двадцати лет. С Рэйчел мы почти никогда не бывали порознь настолько долго, чтобы этот вопрос вообще возник, а до этого был университет, а ещё раньше — родительский стол. Я стоял перед небольшим заведением со столиками, выставленными прямо на брусчатке, с меню на португальском и английском, — и почувствовал совершенно абсурдную волну паники от одной только мысли попросить столик на одного.

Ich tat es trotzdem. Der Kellner, ein junger Mann, höchstens zwanzig Jahre alt, zeigte keine Reaktion. Er sagte nur: „Einen Tisch für eine Person, natürlich, hier entlang“, im Ton von jemandem, der schon tausend Gäste allein bewirtet hat und nichts Besonderes daran findet. Das half mir mehr, als er wahrscheinlich ahnte.

Я всё равно это сделал. Официант, парень лет двадцати, даже не моргнул, просто сказал: «Столик на одного, конечно, сюда», — тоном человека, посадившего за свою жизнь тысячу одиноких посетителей и не находящего в этом ничего особенного, — и это помогло больше, чем он, наверное, мог подумать.

Ich bestellte gegrillte Sardinen, weil das Paar am Nachbartisch sie aß und sie gut aussahen. Den größten Teil des Essens verbrachte ich damit, das zu tun, was wohl jeder allein am Tisch in einem fremden Land tut: Ich beobachtete andere Leute, hörte Gesprächen in einer Sprache, die ich nicht verstand, halb zu, und fühlte mich gleichzeitig sehr sichtbar und völlig unsichtbar.

Я заказал жареные сардины, потому что их ели за соседним столиком и они выглядели аппетитно, и большую часть ужина занимался тем, чем, наверное, занимаются все, кто сидит один за столиком в чужой стране: разглядывал остальных, вполуха слушал разговоры на незнакомом языке и одновременно чувствовал себя предельно заметным и совершенно невидимым.

Am dritten Tag hatte sich etwas ein wenig gelöst. Ich hatte eine Bäckerei gefunden, die – meiner gut erforschten Meinung nach – ein besseres Blätterteig-Törtchen machte als die berühmten in Lissabon, und die Frau hinter der Theke erkannte mich schon. Jeden Morgen begrüßte sie mich mit einem kleinen Nicken, was sich, absurderweise, wie eine echte Leistung anfühlte. Ich hatte auch herausgefunden, welcher Strand für Surfer war und welcher für Leute, die einfach nur sitzen wollten, und ich hatte mich klar für die zweite Sorte entschieden. Ganze Vormittage verbrachte ich mit einem Buch, das ich eigentlich nicht wirklich las, und schaute dem Atlantik bei seiner riesigen, gleichgültigen Arbeit zu.

К третьему дню что-то во мне слегка отпустило. Я нашёл пекарню, где, по моему вполне обоснованному мнению, готовили заварные пирожные лучше знаменитых лиссабонских, и женщина за прилавком уже узнавала меня, каждое утро приветствуя лёгким кивком, — что нелепым образом ощущалось как настоящее достижение. Я разобрался, какой пляж для сёрферов, а какой — для тех, кто просто хочет посидеть, и твёрдо выбрал второй, проводя целые утра с книгой, которую толком не читал, наблюдая, как Атлантика занимается своим огромным, безразличным делом.

Am fünften Tag erwähnte die Hotelbesitzerin, eine Frau namens Teresa, die das Hotel mit ihrem Mann und viel ruhiger Tüchtigkeit führte, beim Frühstück, dass am Nachmittag ein Boot rausfahren würde – kein Touristenboot, sondern einfach ein örtlicher Fischer namens Duarte, der manchmal ein paar Gäste mitnahm, wenn das Wetter gut war. Mehr Gesellschaft als Geschäft.

На пятый день хозяйка отеля, женщина по имени Тереза, управлявшая гостиницей вместе с мужем с большой, тихой основательностью, за завтраком упомянула, что днём выходит лодка, — не туристический круиз, а просто местный рыбак по имени Дуарте, который иногда берёт с собой несколько гостей, когда погода хорошая, — скорее ради компании, чем ради заработка.

Ich wollte fast Nein sagen. Zu etwas allein Ja zu sagen war für mich damals noch eine Fähigkeit, die ich aktiv übte, und keine, die ich schon besaß.

Я едва не отказался. Соглашаться на что-то в одиночку было для меня в тот момент навыком, который я активно тренировал, а вовсе не тем, что уже умел.

Am Ende waren wir zu viert auf dem Boot: ich, ein holländisches Rentnerpaar namens Hans und Marieke, die seit elf Jahren jeden September nach Ericeira kamen, und eine Frau namens Petra, die wie ich allein reiste. Sie unterrichtete Chemie an einer Schule in Wien und erzählte uns schon in den ersten zehn Minuten, dass sie mit dem Alleinreisen angefangen hatte, weil ihre Freunde bei Gruppenreisen ständig absagten und sie es leid war, auf alle Terminpläne zu warten.

В итоге на лодке нас оказалось четверо: я, голландская пара пенсионеров, Ганс и Марике, приезжавшие в Эрисейру каждый сентябрь уже одиннадцать лет подряд, и женщина по имени Петра, тоже путешествовавшая одна, — преподавала химию в венской школе и, как она рассказала нам в первые же десять минут, начала ездить одна именно потому, что друзья постоянно срывали совместные поездки и ей надоело подгонять расписание под всех сразу.