Kitobni o'qish: «30 вечеров с итальянским. Уровень B2. Двуязычные рассказы для начинающих»

Глава

30 вечеров с итальянским

Уровень B2. Двуязычные рассказы для уверенного чтения

Come usare questo libro / Как пользоваться этой книгой

Questo libro contiene trenta storie, una per ogni sera di un mese. È scritto per chi legge già l'italiano con una certa sicurezza e vuole qualcosa di più di quello che può dare un manuale: storie vere e proprie, personaggi vivi e l'italiano come lo parlano davvero gli italiani — con ironia, sottintesi, battute e un sacco di significati nascosti tra le righe.

В этой книге тридцать историй — по одной на каждый вечер месяца. Она для тех, кто уже читает по-итальянски достаточно уверенно и хочет большего, чем может дать учебник: настоящих историй, живых героев и итальянского, на котором итальянцы говорят на самом деле, — с иронией, подтекстом, шутками и множеством смыслов, спрятанных между строк.

A questo livello la grammatica non è più il problema. I tempi verbali li conoscete, il congiuntivo anche (più o meno: tranquilli, vale anche per molti italiani). Più difficile — e molto più interessante — è la distanza tra quello che la gente dice e quello che intende. Quando un collega italiano definisce la vostra idea «interessante…», con quei tre puntini nella voce, è un complimento? (No.) Quando qualcuno vi dice «Ti faccio sapere», vi farà sapere? (No.) E quando un capo piemontese, uno di quelli che non si sbilanciano mai, guarda il vostro lavoro e dice soltanto «Niente male», è una critica? (Al contrario: è quasi un'ovazione.) Molte storie di questo libro giocano proprio con questa distanza.

На этом уровне грамматика уже не главная трудность. Времена вы знаете, сослагательное наклонение тоже (более или менее — не переживайте, многие итальянцы тоже). Труднее — и гораздо интереснее — разрыв между тем, что люди говорят, и тем, что они имеют в виду. Если итальянский коллега называет вашу идею «интересной…» — с этим многоточием в голосе, — это комплимент? (Нет.) Если вам говорят «Ti faccio sapere» — «я дам знать», — дадут ли? (Нет.) А если начальник-пьемонтец, из тех, кто никогда не высказывается определённо, смотрит на вашу работу и говорит только «Niente male» — «неплохо», — это критика? (Наоборот: это почти овация.) Многие истории в этой книге обыгрывают именно этот разрыв.

Anche il modo di raccontare cambia da una storia all'altra. Quasi tutte sono racconti normali, ma una è un diario, una è un anno di messaggi, una è una serie di lettere indignate a un settimanale di provincia, e in una storia la stessa giornata si ripete due volte. Alcuni finali sono felici, altri agrodolci, e qualcuno resta aperto: decidete voi.

Да и рассказаны истории по-разному. Большинство — обычное повествование, но есть дневник, есть год переписки в сообщениях, есть серия возмущённых писем в провинциальный еженедельник, а в одной истории один и тот же день случается дважды. Одни финалы счастливые, другие — с горчинкой, а какие-то остаются открытыми: решать вам.

Come in tutti i libri della serie, ogni paragrafo compare due volte: prima in italiano, poi in russo. Il testo russo non è una traduzione parola per parola, ma letteraria: racconta la stessa storia in un russo naturale. Provate a leggere prima l'italiano e a dare un'occhiata al russo solo quando ne avete davvero bisogno. A questo livello vi accorgerete spesso che non vi serve affatto.

Как и во всех книгах серии, каждый абзац дан дважды: сначала по-итальянски, потом по-русски. Русский текст — не дословный, а литературный перевод: он рассказывает ту же историю естественным русским языком. Старайтесь сначала читать итальянский и заглядывать в русский, только когда это действительно нужно. На этом уровне вы часто обнаружите, что он вам вообще не нужен.

Dopo ogni storia trovate Parole ed espressioni: una dozzina di espressioni che vale la pena ricordare. Quasi mai sono parole singole: sono modi di dire, frasi fatte, verbi con la loro preposizione e quelle piccole parole sfuggenti — mica, magari, boh, dai, figurati — che i dizionari spiegano male e che gli italiani usano senza pensarci. I nomi sono sempre accompagnati dall'articolo (il, lo, la, i, gli, le; davanti a l' indichiamo se la parola è maschile o femminile), e le parole regionali sono segnalate come tali.

После каждой истории — раздел «Parole ed espressioni / Слова и выражения»: двенадцать выражений, которые стоит запомнить. Почти никогда это не отдельные слова, а идиомы, устойчивые сочетания, глаголы с их предлогами и те маленькие скользкие словечки — mica, magari, boh, dai, figurati, — которые словари объясняют плохо, а итальянцы употребляют не задумываясь. Существительные всегда даны с артиклем (il, lo, la, i, gli, le; перед l' указано, мужского рода слово или женского), а региональные слова помечены отдельно.

Per leggere una storia ci vuole più o meno un quarto d'ora. E, come sempre, tenete d'occhio la prima storia e l'ultima. Qualcuno di voi, forse, riconoscerà perfino la narratrice.

Одна история — примерно пятнадцать минут чтения. И, как всегда, присмотритесь к первой и последней истории. Кто-то из вас, возможно, даже узнает рассказчицу.

GIORNO 1

Niente male

La mattina del mio primo giorno allo Studio Bertola & Gallo Architetti, la ragazza della reception ha alzato gli occhi dallo schermo, mi ha sorriso e mi ha detto: «Tutto bene?»

В первое утро в архитектурной студии «Бертола и Галло» девушка на ресепшене оторвалась от экрана, улыбнулась и спросила: «Tutto bene?»

All'epoca vivevo in Italia già da tre anni. Avevo pulito uffici, ero sopravvissuta a dieci mesi di corsi serali al CPIA, avevo passato un esame d'italiano con un voto di cui ero segretamente molto orgogliosa. Quindi le ho risposto come si deve. Le ho detto che sì, stavo bene, anche se avevo dormito male perché ero agitata, il tram 4 era arrivato in ritardo e mi sa che mi stava venendo il raffreddore.

К тому времени я прожила в Италии три года. Я убирала офисы, пережила десять месяцев вечерних курсов для взрослых, сдала экзамен по итальянскому на балл, которым втайне очень гордилась. Поэтому я ответила ей как положено. Сказала, что да, у меня всё хорошо, хотя спала я плохо, потому что волновалась, четвёртый трамвай опоздал, и, кажется, у меня начинается простуда.

Mi ha ascoltata fino in fondo con un'espressione di cortese allarme. Poi ha detto: «Oddio, mi dispiace. Va be', Carmela scende tra un attimo», ed è tornata al suo schermo.

Она выслушала всё это с выражением вежливой тревоги. Потом сказала: «Ой, сочувствую. Ну, Кармела сейчас спустится», — и вернулась к экрану.

È stata la mia prima lezione. «Tutto bene?» non è una domanda. È un modo di salutare. La risposta giusta è «Tutto bene, e tu?», e la risposta giusta a quella è «Tutto bene». Del tuo raffreddore non importa niente a nessuno.

Это был мой первый урок. «Tutto bene?» — не вопрос. Это способ поздороваться. Правильный ответ: «Tutto bene, e tu?», а правильный ответ на это: «Tutto bene». До твоей простуды никому нет дела.

Carmela, come ho scoperto subito, era la office manager: una donna piccola, sui quarant'anni, che parlava velocissima, con un anello d'argento su ogni dito e una risata che si sentiva fino in cortile. Era napoletana — «di Napoli Napoli», ha precisato subito, «non della provincia» — e viveva a Torino da quando aveva sei anni, ma l'accento se l'era tenuto stretto, come un gioiello di famiglia. Mi ha fatto vedere la mia scrivania, la cucinetta, la stampante che funzionava solo se le parlavi con dolcezza e l'uscita di sicurezza. Poi mi ha guardata pensierosa.

Кармела оказалась офис-менеджером — маленькой женщиной лет сорока, которая говорила с бешеной скоростью, носила серебряное кольцо на каждом пальце и смеялась так, что было слышно во дворе. Она была неаполитанкой — «из самого Неаполя, — сразу уточнила она, — не из провинции», — и жила в Турине с шести лет, но акцент берегла, как фамильную драгоценность. Она показала мне мой стол, кухоньку, принтер, который работал, только если с ним ласково разговаривать, и пожарный выход. Потом задумчиво на меня посмотрела.

«Uè, tesoro, il tuo italiano è ottimo», ha detto.

— Слушай, солнце, а у тебя отличный итальянский, — сказала она.

«Grazie».

— Спасибо.

«No, dico sul serio. Ed è proprio per questo che avrai una settimana terribile».

— Нет, я серьёзно. Именно поэтому неделя у тебя будет ужасная.

Lì per lì non ho capito cosa volesse dire. Mercoledì l'avevo già capito.

Тогда я не поняла, что она имела в виду. К среде уже поняла.

* * *

Il lavoro in sé non era difficile. Ero coordinatrice di progetto: tenevo d'occhio le scadenze, fissavo le riunioni, sollecitavo i fornitori e mi assicuravo che le persone che disegnavano edifici bellissimi si ricordassero anche di mandare le fatture. In Russia avevo fatto qualcosa di simile per otto anni, in una società di ingegneria. Come funzionavano i progetti lo sapevo. Quello che non sapevo era come funzionavano gli italiani. E, peggio ancora, i torinesi.

Сама работа была несложной. Я была координатором проектов: следила за сроками, назначала встречи, торопила поставщиков и добивалась, чтобы люди, рисующие красивые здания, не забывали выставлять за них счета. В России я восемь лет занималась чем-то похожим в инженерной компании. Как устроены проекты, я знала. А вот как устроены итальянцы, я не знала. И, что ещё хуже, туринцы.

L'architetto Giorgio Bertola, il socio fondatore, entrava ogni mattina alle otto e mezza, diceva «Cerea» a tutti — un saluto piemontese che Carmela mi ha tradotto come «buongiorno, ma con rispetto» — e spariva nel suo ufficio. Carmela sosteneva che nelle giornate buone arrivava a una ventina di parole, e che era un record.

Архитектор Джорджо Бертола, основатель студии, каждое утро входил в половине девятого, говорил всем «Cerea» — пьемонтское приветствие, которое Кармела перевела мне как «доброе утро, но с уважением», — и исчезал у себя в кабинете. Кармела уверяла, что в удачный день он произносит слов двадцать и что это рекорд.

Martedì c'è stata una riunione con un cliente: il dottor Lombardi, un costruttore che voleva ricavare degli appartamenti da una vecchia fabbrica di cioccolato in Barriera di Milano. Aveva un'idea. L'idea era dipingere tutto l'edificio di viola, «così la gente pensa alla carta dei cioccolatini».

Во вторник была встреча с клиентом — доктором Ломбарди, застройщиком, который хотел превратить старую шоколадную фабрику в районе Барьера-ди-Милано в жилой дом. У него была идея. Идея была такая: выкрасить всё здание в фиолетовый, «чтобы людям вспоминались конфетные фантики».

Bertola ascoltava con le punte delle dita unite. Aveva passato i sessanta: alto, coi capelli grigi, con quella faccia tranquilla che ti fa venire voglia di confessare tutto. Quando il dottor Lombardi ha finito, Bertola ha annuito lentamente.

Бертола слушал, сложив кончики пальцев. Ему было за шестьдесят — высокий, седой, с тем спокойным лицом, перед которым хочется во всём признаться. Когда доктор Ломбарди закончил, Бертола медленно кивнул.

«Un'idea interessante», ha detto. «Molto interessante. E anche coraggiosa. Ci pensiamo senz'altro».

— Интересная идея, — сказал он. — Очень интересная. И смелая. Мы непременно об этом подумаем.

L'ho annotato con cura sul quaderno: AZIONE — arch. Bertola valuta facciata viola. Dopo la riunione l'ho inserito nel piano di progetto e ho mandato il piano a tutti.

Я старательно записала в блокнот: «ЗАДАЧА — арх. Бертола рассматривает фиолетовый фасад». После встречи я внесла это в план проекта и разослала план всем.

Dieci minuti dopo Carmela è comparsa accanto alla mia scrivania. Stava facendo uno sforzo enorme per non ridere.

Через десять минут у моего стола возникла Кармела. Она изо всех сил старалась не рассмеяться.

«Nadia, tesoro. Punto sei».

— Надя, солнце. Пункт шестой.

«La facciata viola?»

— Фиолетовый фасад?

«Non c'è nessuna facciata viola. Non ci sarà mai nessuna facciata viola. "Interessante" vuol dire che secondo lui è una follia. "Coraggiosa" vuol dire che è l'idea peggiore che abbia sentito quest'anno. E "Ci pensiamo" vuol dire che è già morta e sepolta».

— Никакого фиолетового фасада нет. И никогда не будет. «Интересная» — значит, по его мнению, это безумие. «Смелая» — что хуже идеи он в этом году не слышал. А «мы подумаем» — что идея уже умерла и похоронена.

«Ma ha detto…»

— Но он сказал…

«Lo so cosa ha detto». Ha tirato fuori dalla tasca un tovagliolo di carta del bar di sotto, l'ha lisciato sulla mia scrivania e ci ha tracciato una riga in mezzo. A sinistra ha scritto Quello che dicono. A destra, Quello che intendono. «Allora», ha detto. «Lezione numero uno».

— Я знаю, что он сказал. — Она достала из кармана бумажную салфетку из бара внизу, разгладила её на моём столе и провела посередине черту. Слева написала: «Что говорят». Справа — «Что имеют в виду». — Так, — сказала она. — Урок первый.

* * *

Il tovagliolo si è riempito in fretta.

Салфетка заполнилась быстро.

Con tutto il rispetto — Hai torto, e forse sei pure un cretino.

«При всём уважении» — Ты неправ и, возможно, вдобавок болван.

Magari mi sbaglio io, ma… — Ti sbagli tu.

«Может, это я ошибаюсь, но…» — Ошибаешься ты.

Carino — Brutto. (A meno che non lo dica un milanese. Allora gli piace. Non chiedere.)

«Миленько» — Некрасиво. (Если только это не говорит миланец. Тогда ему нравится. Не спрашивай.)

Capisco il tuo punto di vista — Non sono d'accordo e non ne voglio parlare.

«Я понимаю твою точку зрения» — Я не согласен и обсуждать это не намерен.

Che ne dite se magari…? — Si fa così.

«А что, если, может быть…?» — Делаем так.

Ti faccio sapere — No.

«Я тебе сообщу» — Нет.

Arrivo subito — Tra mezz'ora, se va bene.

«Сейчас буду» — Через полчаса, в лучшем случае.

Niente male — Bene.

«Неплохо» — Хорошо.

Ho fissato l'ultima riga. «Quindi, se dicono "male", vuol dire "bene"?»

Я уставилась на последнюю строчку.

— То есть если говорят «плохо», значит, хорошо?

«No. Se dicono "niente male", è bene. Se dicono "male", è male. Se dicono "interessante", è un disastro».

— Нет. Если говорят «неплохо», значит, хорошо. Если говорят «плохо» — плохо. Если говорят «интересно» — катастрофа.

«È una lingua stupidissima», ho detto.

— Совершенно дурацкий язык, — сказала я.

«Non è la lingua», ha detto Carmela. «È la gente. E poi qui siamo a Torino. Sono bogia nen: in piemontese vuol dire "non muoverti". Non si muovono, non si sbilanciano, non si sbottonano. I miei sono saliti da Napoli quando avevo sei anni. Mia mamma ci ha messo vent'anni a capire che, quando la vicina di pianerottolo diceva "Ma venga a cena da noi, una sera", voleva dire "Per carità, non venga mai". A Napoli, se ti invitano a cena, la tavola è già apparecchiata».

— Дело не в языке, — сказала Кармела. — Дело в людях. А тут у нас ещё и Турин. Они bogia nen — по-пьемонтски это «не двигайся». Не двигаются, не высказываются, не раскрываются. Мои родители перебрались сюда из Неаполя, когда мне было шесть. Мама двадцать лет не могла понять, что, когда соседка по лестничной площадке говорит «Непременно приходите к нам как-нибудь на ужин», это значит «Ради бога, никогда к нам не приходите». В Неаполе, если тебя позвали на ужин, стол уже накрыт.

* * *

Mercoledì Bertola si è fermato davanti alla mia scrivania e ha guardato a lungo il mio foglio di calcolo.

В среду Бертола остановился у моего стола и долго разглядывал мою таблицу.

«Magari mi sbaglio io», ha detto piano, «ma qui non riesco a seguirla».

— Может, это я ошибаюсь, — мягко сказал он, — но я никак не могу разобраться, что здесь к чему.

Il tovagliolo era nel mio cassetto. Non mi è servito. Mi è andata a fuoco la faccia. «Lo rifaccio», ho detto.

Салфетка лежала у меня в ящике. Она мне не понадобилась. Щёки у меня запылали.

— Я переделаю, — сказала я.

«Oh, con calma», ha detto Bertola, il che — ho controllato dopo con Carmela — voleva dire entro domattina.

— О, не спеша, — сказал Бертола, что — я потом уточнила у Кармелы — означало «к завтрашнему утру».

Quella sera sono rimasta fino a tardi e ho rifatto tutto da capo. Ho distinto le sezioni per colore. Ho aggiunto una pagina di riepilogo. Sul 4, tornando a casa, ho pensato alla mia prima sera al corso, tre anni prima, quando non riuscivo a dettare il mio nome lettera per lettera senza che mi tremasse la voce. Allora il problema erano le parole. Adesso le parole le conoscevo. Il problema era tutto quello che c'era in mezzo.

В тот вечер я задержалась допоздна и переделала всё с нуля. Разметила разделы цветом. Добавила сводную страницу. В четвёртом трамвае по дороге домой я думала о своём первом вечере на курсах три года назад, когда я не могла без дрожи в голосе продиктовать по буквам собственное имя. Тогда проблемой были слова. Теперь слова я знала. Проблемой было всё, что между ними.

* * *

Giovedì ero diventata quasi paranoica. Carmela mi aveva spiegato le regole del caffè in ufficio: chi scende al bar deve chiedere a tutti se vogliono qualcosa, altrimenti lo aspetta un giudizio silenzioso ma eterno; i soldi si mettono nella cassetta del caffè, una vecchia scatola di latta di gianduiotti sopra il frigo; e dopo le undici il cappuccino non lo ordina nessuno, a meno che non voglia farsi notare. Quando è toccato a me scendere al bar, ho preso le ordinazioni come una cameriera, col quaderno in mano.

К четвергу у меня началась почти паранойя. Кармела объяснила мне правила офисного кофе: кто спускается в бар, обязан спросить у всех, не взять ли им чего-нибудь, иначе его ждёт молчаливое, но вечное осуждение; деньги кладут в кофейную кассу — старую жестяную коробку из-под джандуйотти на холодильнике; а капучино после одиннадцати не заказывает никто, если только не хочет, чтобы на него все косились. Когда очередь дошла до меня, я принимала заказы, как официантка, с блокнотом в руках.

«Macchiato, senza zucchero», ha detto Gianni Ferraris, l'ingegnere strutturista, che teneva la sciarpa del Toro appesa allo schienale della sedia tutto l'anno, anche ad agosto.

— Макиато, без сахара, — сказал Джанни Феррарис, инженер-конструктор, у которого круглый год, даже в августе, на спинке стула висел шарф «Торино».

«Lo dice sul serio», ho chiesto, «o intende il contrario?»

— Это вы всерьёз, — спросила я, — или это значит наоборот?

Gianni mi ha fissata a lungo, molto a lungo. Poi, lentamente, come se parlasse a un animale pericoloso, ha detto: «Macchiato. Senza. Zucchero».

Джанни смотрел на меня долго, очень долго. Потом медленно, будто обращаясь к опасному зверю, сказал:

— Макиато. Без. Сахара.

Carmela è scoppiata a ridere così forte che Bertola è uscito dal suo ufficio a vedere che cosa fosse successo.

Кармела расхохоталась так громко, что Бертола вышел из кабинета посмотреть, что случилось.

* * *

Venerdì pomeriggio ho mandato a Bertola la mia prima vera relazione: un'analisi completa del progetto della fabbrica di cioccolato, con tempi, rischi e costi. Ci avevo lavorato tutta la settimana. Avevo controllato ogni numero due volte e ogni frase tre. A pagina nove avevo perfino inserito una piccola nota in cui suggerivo, con garbo, che un portone marrone scuro avrebbe potuto «richiamare la storia dell'edificio senza i rischi legati a una facciata interamente viola». Di quella frase, lo ammetto, andavo piuttosto fiera.

В пятницу днём я отправила Бертоле свой первый настоящий отчёт — полный обзор проекта шоколадной фабрики со сроками, рисками и затратами. Я работала над ним всю неделю. Каждую цифру проверила дважды, каждую фразу — трижды. Даже вставила на девятой странице маленькую сноску, где вежливо предлагала: тёмно-коричневая входная дверь могла бы «отсылать к истории здания без рисков, связанных с полностью фиолетовым фасадом». Этой фразой я, признаться, гордилась.

Alle quattro è uscito dal suo ufficio con la relazione stampata in mano. Si è fermato davanti alla mia scrivania. Tutto l'ufficio si è fatto un po' più silenzioso, come succede negli uffici.

В четыре он вышел из кабинета с распечатанным отчётом в руках. Остановился у моего стола. Весь офис слегка притих, как это бывает в офисах.

«Nadia», ha detto. Ha sfogliato qualche pagina. Si è fermato a pagina nove, e all'angolo della bocca gli si è mosso qualcosa. Poi ha chiuso la relazione e mi ha guardata da sopra gli occhiali.

— Надя, — сказал он. Перелистнул несколько страниц. Задержался на девятой, и в уголке его рта что-то дрогнуло. Потом закрыл отчёт и посмотрел на меня поверх очков.

«Niente male», ha detto. «Proprio niente male».

— Неплохо, — сказал он. — Прямо-таки неплохо.

Ed è tornato nel suo ufficio.

И ушёл обратно к себе.

Sono rimasta immobile. Niente male. Dopo una settimana di lavoro. Proprio niente male — che probabilmente voleva dire «carino», che secondo il tovagliolo voleva dire «brutto». Mi bruciavano gli occhi. Mi sono alzata, sono andata con calma in bagno, mi sono chiusa dentro e sono rimasta lì a respirare, come tre anni prima, davanti alla porta dell'aula.

Я сидела не шевелясь. «Неплохо». После недели работы. «Прямо-таки неплохо» — что, видимо, значило «миленько», а это, согласно салфетке, значило «некрасиво». Глаза защипало. Я встала, спокойно дошла до туалета, заперлась и просто стояла и дышала — как три года назад перед дверью класса.

Qualcuno ha bussato. «Nadia? Sono io».

Раздался стук.

— Надя? Это я.

Ho aperto. Carmela era lì con due bicchierini di plastica della macchinetta e un'espressione che non le avevo mai visto. Era qualcosa di molto vicino alla venerazione.

Я открыла. На пороге стояла Кармела с двумя пластиковыми стаканчиками кофе из автомата и с выражением, которого я у неё раньше не видела. Что-то очень близкое к благоговению.

«Ha detto "proprio"?» mi ha chiesto.

— Он сказал «прямо-таки»? — спросила она.

«Sì. "Proprio niente male."»

— Да. «Прямо-таки неплохо».

Ha appoggiato i bicchierini sul bordo del lavandino, con moltissima attenzione, come se le mani non le obbedissero più.

Она очень осторожно поставила стаканчики на край раковины — будто руки перестали её слушаться.

«Nadia. Io con quell'uomo ci lavoro da sei anni. "Niente male" me l'avrà detto sì e no quattro volte. "Proprio" mai — neanche una volta. Gianni sta qui da undici anni. Gianni per un "proprio" ammazzerebbe. Anzi, per un "proprio" si metterebbe la sciarpa della Juve».

— Надя. Я с этим человеком работаю шесть лет. «Неплохо» он мне говорил от силы раза четыре. А «прямо-таки» — ни разу, ни единого раза. Джанни здесь одиннадцать лет. Джанни за «прямо-таки» убил бы. Да что там — за «прямо-таки» он бы надел шарф «Ювентуса».

«Quindi è… bene?»

— Значит, это… хорошо?

«Detto da un piemontese, è praticamente una standing ovation».

— Для пьемонтца это практически овация стоя.

Ho cominciato a ridere, e poi non riuscivo più a smettere, e poi rideva anche Carmela, e siamo rimaste lì tutte e due, nel bagno dello Studio Bertola & Gallo, con i nostri caffè in mano, a ridere finché la ragazza della reception non ha bussato a chiedere se andava tutto bene. E stavolta sapevo esattamente cosa rispondere.

Я начала смеяться и не могла остановиться, а потом засмеялась и Кармела, и мы стояли вдвоём в туалете студии «Бертола и Галло» с кофе в руках и хохотали, пока девушка с ресепшена не постучала спросить, всё ли у нас хорошо. И на этот раз я точно знала, что ответить.

«Tutto bene», ho detto. «E tu?»

— Tutto bene, — сказала я. — E tu?

* * *

Quella sera, a casa, ho tirato fuori il tovagliolo dalla borsa e l'ho lisciato sul tavolo della cucina. Misha l'ha letto da sopra la mia spalla e ha riso a lungo. Poi ho preso una penna e in fondo ho aggiunto una riga nuova.

Вечером дома я достала салфетку из сумки и разгладила её на кухонном столе. Миша прочитал её у меня через плечо и долго смеялся. Потом я взяла ручку и дописала внизу новую строчку.

Niente male. Proprio niente male. — Eccellente. (Rarissimo. Conserva questo tovagliolo.)

«Неплохо. Прямо-таки неплохо» — Отлично. (Большая редкость. Сохрани эту салфетку.)

Ce l'ho ancora. È sul frigo, sotto una calamita a forma di Mole Antonelliana. Tre anni fa pensavo che imparare una lingua volesse dire impararne le parole. Adesso so che è solo metà del lavoro. L'altra metà vive negli spazi tra una parola e l'altra — ed è lì, a quanto pare, che vive davvero l'italiano. E anche gli italiani. Soprattutto i torinesi.

Она до сих пор у меня. Висит на холодильнике под магнитом в виде Моле Антонеллианы. Три года назад я думала, что выучить язык — значит выучить его слова. Теперь я знаю, что это только половина дела. Вторая половина живёт в промежутках между словами — и именно там, как выяснилось, по-настоящему живёт итальянский. И сами итальянцы тоже. Особенно туринцы.

Parole ed espressioni / Слова и выражения

Tutto bene? — Всё хорошо? Как дела? (приветствие, а не вопрос; ответ: «Tutto bene, e tu?»)

tenere d'occhio — следить, не выпускать из виду

sollecitare (i fornitori) — торопить, подгонять (поставщиков)

Interessante. — Интересно (в вежливой речи часто = безумие)

Ci pensiamo. — Мы подумаем (= идея похоронена)

morto e sepolto — умер и похоронен; вопрос закрыт

con tutto il rispetto — при всём уважении (= категорически не согласен)

bogia nen — (пьем.) «не двигайся»: прозвище сдержанных, неторопливых туринцев

sbilanciarsi — высказываться определённо, раскрываться (северяне «non si sbilanciano»)

con calma — не спеша (иногда = к завтрашнему утру)

la cassetta del caffè — офисная касса на кофе

proprio — прямо-таки, действительно (в устах сдержанного пьемонтца — сильнейший усилитель)

GIORNO 2

Rispondi a tutti

Alle 9:47 di un lunedì mattina grigio, a Milano, Luca Marchetti cliccò su «Invia», si appoggiò allo schienale e bevve un lungo sorso soddisfatto di caffè. Fu l'ultimo momento tranquillo della sua giornata.

В 9:47 серым понедельничным утром в Милане Лука Маркетти нажал «Отправить», откинулся на спинку стула и сделал долгий довольный глоток кофе. Больше спокойных минут в тот день у него не было.

Per scrivere quella mail ci aveva messo quasi tutta la domenica sera. Era indirizzata — o almeno così credeva — alla sua amica Giulia, che sedeva quattro scrivanie più in là e che durante la riunione plenaria del venerdì aveva passato un'ora intera a disegnare minuscole volpi sul margine del quaderno. La riunione era dedicata al Progetto Unicorno.

Над этим письмом он просидел почти весь воскресный вечер. Адресовано оно было — как он думал — подруге Джулии, которая сидела через четыре стола от него и на пятничном общем собрании целый час рисовала на полях тетради крошечных лисичек. Собрание было посвящено «Проекту Единорог».

Il Progetto Unicorno era la creatura di Paola Ferri, fondatrice e amministratrice delegata di Volpe Blu, un'agenzia di comunicazione con centoquaranta dipendenti, al quarto piano di un'ex fabbrica di bottoni in zona Tortona, a due passi dal Naviglio. Con il Progetto Unicorno l'agenzia avrebbe cambiato nome in VLP («È più pulito», aveva detto Paola), adottato un nuovo valore aziendale, «Sii più Volpe» (nessuno sapeva che cosa volesse dire), e cominciato ogni venerdì con quindici minuti di «cerchio dell'energia», in cui i dipendenti si sarebbero messi in piedi in cerchio a raccontare una cosa che li faceva «sentire inarrestabili».

«Проект Единорог» был детищем Паолы Ферри — основательницы и генерального директора «Вольпе Блу» («Синей лисы»), коммуникационного агентства на сто сорок человек, занимавшего четвёртый этаж бывшей пуговичной фабрики в районе Тортона, в двух шагах от канала Навильо. По «Проекту Единорог» агентство меняло название на VLP («Так чище», — сказала Паола), принимало новую корпоративную ценность «Будь больше лисой» (что это значит, не знал никто) и начинало каждую пятницу пятнадцатиминутным «кругом энергии»: сотрудники вставали в круг и рассказывали о чём-то одном, от чего они «чувствуют себя неудержимыми».

Luca aveva scritto cinque punti. Punti, secondo lui, piuttosto buoni. Il punto uno spiegava, con educazione ma con fermezza, che «VLP» sembrava la sigla di un esame del sangue. Il punto due faceva notare che la volpe più famosa d'Italia è quella che, insieme al Gatto, imbroglia Pinocchio, gli ruba gli zecchini e poi lo impicca a una quercia, e chiedeva se fosse davvero questo il messaggio che volevano dare ai clienti. Il punto tre ipotizzava che il cerchio dell'energia avrebbe fatto venire a metà dell'ufficio la voglia di licenziarsi, e all'altra metà il coraggio di farlo davvero. Il punto quattro era una battuta sulla nuova scrivania di Paola, quella per lavorare in piedi, e di quella battuta Luca un po' si pentiva. E il punto cinque — quello che aveva riscritto sei volte — era un piano serio e ben argomentato di quello che l'agenzia avrebbe dovuto fare invece.

Лука написал пять пунктов. Пункты, по его мнению, были весьма неплохие. Первый вежливо, но твёрдо объяснял, что «VLP» похоже на название анализа крови. Во втором отмечалось, что самая знаменитая лиса Италии — та, что вместе с Котом обманывает Пиноккио, крадёт у него золотые монеты, а потом вешает его на дубе, — и спрашивал, точно ли это то, что они хотят сказать клиентам. Третий предсказывал, что от «круга энергии» у половины офиса появится желание уволиться, а у второй половины — смелость действительно это сделать. Четвёртый был шуткой про новый стол Паолы, за которым работают стоя, — и об этой шутке Лука уже немного жалел. А пятый — тот, что он переписывал шесть раз, — был серьёзным, хорошо продуманным планом: чем агентству стоило бы заняться вместо всего этого.

Aveva cominciato a scrivere «Giulia» nel campo dei destinatari, il programma gli aveva gentilmente suggerito un nome che cominciava con la G, e lui aveva premuto Invio senza guardare.

Он начал набирать в строке адреса «Джулия», программа услужливо предложила имя на «G», и Лука нажал Enter не глядя.

Il nome che cominciava con la G era «Gruppo — Tutto il personale».

Имя на «G» было «Gruppo — Tutto il personale», то есть «Группа — Все сотрудники».

* * *

Se ne accorse alle 9:49, quando in ufficio calò un silenzio che non aveva mai sentito prima. Non era proprio silenzio. Era il rumore di centoquaranta persone che leggono.

Заметил он это в 9:49, когда в офисе наступила тишина, какой он никогда раньше не слышал. Не то чтобы совсем тишина. Так звучат сто сорок человек, которые читают.

Poi qualcuno vicino alla finestra rise e trasformò subito la risata in un colpo di tosse. Poi qualcun altro fece lo stesso. Poi la testa di Giulia spuntò da dietro il monitor, con gli occhi enormi, e lei gli mimò con le labbra una sola parola, che in un libro per chi studia le lingue non si può stampare.

Потом кто-то у окна засмеялся и тут же превратил смех в кашель. Потом кто-то ещё. Потом из-за монитора показалась голова Джулии с огромными глазами, и она беззвучно, одними губами, произнесла одно слово, которое нельзя печатать в книге для изучающих языки.

Luca guardò lo schermo. Guardò la riga dei destinatari. Sentì lo stomaco precipitare attraverso il pavimento, attraverso tutti i piani di sotto, e finire dritto nel Naviglio.

Лука посмотрел на экран. Посмотрел на строку адреса. Почувствовал, как сердце ухнуло вниз — сквозь пол, сквозь все нижние этажи — прямо в Навильо.

C'era un pulsante che si chiamava «Richiama questo messaggio». Lo premette. Comparve un riquadro: il richiamo non era riuscito per 139 destinatari ed era riuscito per uno. Quell'uno era Giulia, che l'aveva già letta.

Была кнопка «Отозвать сообщение». Он её нажал. Выскочило окошко: отозвать письмо не удалось у 139 получателей, удалось у одного. Этим одним была Джулия, которая уже всё прочитала.

* * *

Alle dieci la situazione era sfuggita di mano.

К десяти ситуация вышла из-под контроля.

Qualcuno dell'amministrazione rispose a tutti: «Per favore, toglietemi da questa lista». Qualcuno dei grafici rispose a tutti: «Anche me». Un copywriter junior rispose a tutti con una GIF di una volpe che si tuffa a testa in giù nella neve e ci resta incastrata, e la responsabile delle risorse umane gli rispose subito — sempre a tutti — ricordando a tutti il regolamento aziendale sull'uso corretto della posta elettronica. A quel punto quattordici persone risposero a tutti chiedendo a tutti di smettere di rispondere a tutti.

Кто-то из бухгалтерии ответил всем: «Пожалуйста, удалите меня из этой рассылки». Кто-то из дизайнеров ответил всем: «Меня тоже». Младший копирайтер ответил всем гифкой, где лиса ныряет головой в сугроб и застревает, и ему тут же — тоже всем — ответила начальница отдела кадров, напомнив всем о корпоративных правилах пользования почтой. После этого четырнадцать человек ответили всем с просьбой ко всем перестать отвечать всем.

Luca scese di corsa due rampe di scale fino all'ufficio IT, dove un omone tranquillo di nome Stefano stava mangiando un panzerotto.

Лука сбежал на два пролёта вниз, в айти-отдел, где крупный невозмутимый мужчина по имени Стефано ел панцеротто — жареный пирожок с моцареллой и помидорами.

«Stefano. Devi cancellare una mail. Dalle caselle di tutti. Subito».

— Стефано. Надо удалить письмо. Из всех ящиков. Прямо сейчас.

Stefano masticò pensieroso. «È quella sulla volpe di Pinocchio?»

— Это которое про лису из «Пиноккио»? — задумчиво жуя, спросил Стефано.

«Sì».

— Да.

«Ah, sì, l'ho letta. Il punto due è geniale». Si pulì le dita. «Posso cancellarla, ma mi serve l'autorizzazione scritta dell'amministratrice delegata».

— А, ну да, читал. Второй пункт гениальный. — Он вытер пальцы. — Удалить могу, но мне нужно письменное разрешение генерального директора.

«Stefano, la mail parla proprio dell'amministratrice delegata».

— Стефано, письмо как раз про генерального директора.

«Allora hai un problemino», disse Stefano, senza nessuna cattiveria, e tornò al suo panzerotto.

— Тогда у тебя небольшая проблемка, — сказал Стефано без всякой злобы и вернулся к своему пирожку.

* * *

Una buona notizia c'era, e gliela diede Giulia davanti alla macchinetta del caffè. Paola era a Roma tutto il giorno per una presentazione a un cliente, e la sua assistente aveva confermato che durante le presentazioni non leggeva mai la posta. Tornava con il Frecciarossa delle 16:50, che arrivava a Milano Centrale poco prima delle otto.

Одна хорошая новость всё-таки была, и Джулия сообщила её у кофейного автомата. Паола весь день была в Риме на презентации у клиента, а её ассистентка подтвердила, что во время презентаций та никогда не читает почту. Обратно она ехала скоростным «Фреччароссой» в 16:50, который прибывал на Центральный вокзал Милана незадолго до восьми.

«Quindi la leggerà in treno», disse Luca. «Tre ore di wifi e niente da fare».

— Значит, прочитает в поезде, — сказал Лука. — Три часа вайфая и делать нечего.

«A meno che», disse Giulia lentamente, «il wifi su quel treno non sia quello di sempre. Tra Firenze e Bologna è tutto galleria».

— Разве что, — медленно сказала Джулия, — вайфай в этом поезде будет как обычно. Между Флоренцией и Болоньей там сплошные туннели.

Si guardarono. Era una speranza minuscola, ma era l'unica che avevano.

Они переглянулись. Надежда была крошечная, но другой у них не было.

Per il resto del pomeriggio Luca valutò le alternative. Poteva dare le dimissioni prima che lei lo licenziasse. Poteva sostenere che gli avessero hackerato l'account — ma nessuno avrebbe creduto che un hacker si fosse preso la briga di scrivere quattro pagine ragionate sull'architettura del marchio. Poteva trasferirsi alle Canarie e aprire un chiringuito sulla spiaggia, come il cugino di metà dei suoi amici. Scrisse tre lettere di dimissioni diverse e le cancellò tutte. Alle cinque aveva deciso l'unica cosa che gli sembrasse anche solo vagamente dignitosa: gliel'avrebbe detto lui, di persona, prima che lei la leggesse.

Остаток дня Лука перебирал варианты. Можно уволиться самому, пока его не уволили. Можно заявить, что почту взломали, — но никто не поверит, что какой-то хакер стал бы утруждаться и писать вдумчивый текст на четыре страницы об архитектуре бренда. Можно уехать на Канары и открыть бар на пляже, как двоюродный брат каждого второго его знакомого. Он написал три разных заявления об уходе и все удалил. К пяти он остановился на единственном варианте, который казался хоть немного достойным: он скажет ей сам, лицом к лицу, пока она не прочитала.

* * *

Alle 19:50 era in piedi in testa al binario 14 di Milano Centrale, con in mano un caffè che aveva comprato per Paola in segno di pace — e solo dopo si era reso conto che non sapeva come lo prendesse. Macchiato? Ristretto? Decaffeinato? Nel panico aveva preso un cappuccino, per andare sul sicuro. Un cappuccino. Alle otto di sera. Il treno arrivò con undici minuti di ritardo. Paola Ferri scese da una delle prime carrozze: una donna piccola con un lungo cappotto rosso, il telefono in mano. Stava leggendo.

В 19:50 он стоял в начале четырнадцатого пути Центрального вокзала Милана с кофе, купленным для Паолы в знак примирения, — и только потом сообразил, что не знает, какой кофе она пьёт. Macchiato, с капелькой молока? Ristretto, покрепче? Без кофеина? В панике он взял капучино — для верности. Капучино. В восемь вечера. Поезд пришёл с опозданием на одиннадцать минут. Паола Ферри вышла из одного из первых вагонов — маленькая женщина в длинном красном пальто, с телефоном в руке. Она читала.

Alzò gli occhi e lo vide. Non sembrava sorpresa.

Она подняла глаза и увидела его. Удивлённой она не выглядела.

«Luca», disse. «È per me?»

— Лука, — сказала она. — Это мне?

Lui le porse il bicchiere. «Non sapevo come lo prende. Mi dispiace. Per… tutto. Volevo mandarla a Giulia, e l'indirizzo…»

— Я не знал, какой вы пьёте, — сказал он, протягивая ей стакан. — Простите. За… всё. Я хотел отправить это Джулии, а адрес…

«Oggi il wifi funzionava benissimo», disse Paola. «Anche in galleria. Per la prima volta a memoria d'uomo». Bevve un sorso, guardò il bicchiere e fece una piccola smorfia. «Un cappuccino alle otto di sera, Luca. L'ho letta tre volte».

— Вайфай сегодня работал прекрасно, — сказала Паола. — Даже в туннелях. Такого не помнят даже старожилы. — Она отпила, посмотрела на стакан и слегка поморщилась. — Капучино в восемь вечера, Лука. Я прочитала письмо три раза.

Luca aspettò la fine della sua carriera.

Лука приготовился к концу карьеры.

«Il punto quattro è cattivo, e oltretutto sbagliato», disse lei. «La mia scrivania in piedi fa benissimo alla schiena, e ti pregherei di non nominarla mai più». Fece una pausa. «Gli altri quattro punti sono giusti».

— Четвёртый пункт — злой и к тому же неверный, — сказала она. — Мой стол для работы стоя очень полезен для спины, и я попросила бы тебя больше никогда о нём не упоминать. — Она помолчала. — Остальные четыре пункта верны.

Luca aprì la bocca. Non ne uscì niente.

Лука открыл рот, но не смог выдавить ни звука.

«Sai che cosa trovo interessante?» continuò Paola, avviandosi verso l'uscita, così che lui dovette seguirla. «Tre settimane fa ho presentato il Progetto Unicorno ai responsabili di reparto. Otto persone. Tutti e otto mi hanno detto che era "una direzione stimolante". Uno ha detto che era "coraggioso". Un altro ha detto "interessante". Nessuno mi ha detto che sembrava un esame del sangue dedicato alla volpe che impicca Pinocchio». Gli lanciò un'occhiata. «Secondo te perché?»

— Знаешь, что мне кажется интересным? — продолжала Паола, направляясь к выходу, так что ему пришлось идти следом. — Три недели назад я представила «Проект Единорог» руководителям отделов. Восемь человек. Все восемь сказали, что это «вдохновляющее направление». Один сказал, что это «смело». Другой — что «интересно». И ни один не сказал мне, что это звучит как анализ крови, названный в честь лисы, которая повесила Пиноккио. — Она взглянула на него. — Как ты думаешь, почему?

«Perché Lei è il capo?»

— Потому что вы начальник?

«Perché sono il capo». Sospirò. «Quando dirigi un'azienda, la gente smette di dirti la verità. Non perché sia cattiva. Perché è più comodo. Ti dicono "interessante", ti dicono "coraggioso", e tu ci credi. E poi un giorno alzi gli occhi e ti ritrovi in piedi in cerchio, un venerdì mattina, a chiedere a degli adulti che cosa li fa sentire inarrestabili».

— Потому что я начальник. — Она вздохнула. — Когда руководишь компанией, люди перестают говорить тебе правду. Не потому, что они плохие. Просто так удобнее. Тебе говорят «интересно», говорят «смело» — и ты веришь. А потом в один прекрасный день оглядываешься — а ты стоишь в кругу в пятницу утром и спрашиваешь взрослых людей, от чего они чувствуют себя неудержимыми.

Erano arrivati in piazza Duca d'Aosta. Pioveva: a Milano, quando non c'è la nebbia, di solito piove.

Они вышли на площадь Дука-д'Аоста. Шёл дождь: в Милане, когда нет тумана, обычно идёт дождь.

«Il punto cinque», disse Paola. «Il piano. Sei davvero in grado di farlo?»

— Пятый пункт, — сказала Паола. — План. Ты правда можешь это сделать?

«Io… sì. Credo di sì. Con una piccola squadra».

— Я… да. Думаю, да. С небольшой командой.

«Bene. Lo guidi tu. Cominci domani. Voglio una proposta entro venerdì». Tirò fuori il telefono, scrisse qualcosa per qualche secondo e premette un tasto con evidente soddisfazione. «Ecco».

— Хорошо. Руководить будешь ты. Начинаешь завтра. Предложение жду к пятнице. — Она достала телефон, несколько секунд печатала и с явным удовольствием нажала кнопку. — Вот.

Il telefono di Luca vibrò in tasca. Era una mail di Paola Ferri. A «Gruppo — Tutto il personale».

У Луки в кармане завибрировал телефон. Письмо от Паолы Ферри. Адресат — «Все сотрудники».

Luca ha ragione. Il Progetto Unicorno è annullato. Anche il cerchio dell'energia. Da domani sarà Luca a guidare quello che verrà dopo: vi chiedo di dargli tutto il vostro sostegno. E per l'amor del cielo, smettete di rispondere a tutti. — P.

«Лука прав. „Проект Единорог“ отменяется. „Круг энергии“ — тоже. С завтрашнего дня дальнейшую работу возглавит Лука — прошу всех его поддержать. И, ради всего святого, перестаньте отвечать всем. — П.»

Quando arrivò a casa, le risposte erano quarantatré. Tutte, nessuna esclusa, mandate a «Gruppo — Tutto il personale».

К тому времени, как он добрался до дома, ответов пришло сорок три. И все до единого — на адрес «Все сотрудники».

Parole ed espressioni / Слова и выражения

rispondere a tutti — «ответить всем» (кнопка в почте)

la riunione plenaria — общее собрание сотрудников

sfuggire di mano — выйти из-под контроля

sentire lo stomaco precipitare — похолодеть, сердце ухнуло вниз

prendersi la briga di — утруждать себя, взять на себя труд

in segno di pace — в знак примирения

come lo prende? — какой (кофе) вы пьёте? (macchiato, ristretto, deca…; капучино после обеда — нарушение «кофейного кода»)

a memoria d'uomo — на людской памяти (per la prima volta a memoria d'uomo = такого никто не помнит)

ti pregherei di non… — я попросила бы тебя не… (холодно-вежливо)

per l'amor del cielo — ради всего святого

coraggioso — смелый (в офисной речи — часто вежливое «рискованно, плохо»)

interessante — интересно (по «итальянскому коду» — скорее сомнительно)

GIORNO 3

La ghostwriter

Bianca Conti aveva scritto undici libri, e il suo nome non c'era su nessuno.

Бьянка Конти написала одиннадцать книг, и ни на одной из них не стояло её имя.

Era stata un calciatore che in vita sua non aveva mai letto un libro, un cantante che aveva trovato la pace interiore in India, un ex sottosegretario «incompreso dalla storia». Era stata un allenatore di cavalli da trotto, la cattiva di un reality e una volta, in modo piuttosto memorabile, un cane. Passava ore con queste persone, registrava le loro voci, imparava come parlavano e che battute facevano, poi tornava nel suo piccolo appartamento al Pigneto e sulla pagina diventava loro. Quando i libri uscivano, in copertina c'erano le loro facce, e nei ringraziamenti, se le andava bene, lei era «la mia bravissima editor, Bianca».

Она была футболистом, который в жизни не прочитал ни одной книги, певцом, обретшим душевный покой в Индии, бывшим заместителем министра, которого «не поняла история». Она была тренером рысистых лошадей, злодейкой реалити-шоу и однажды — что запомнилось надолго — собакой. Она часами сидела с этими людьми, записывала их голоса, запоминала, как они говорят и какие шутки отпускают, а потом возвращалась в свою маленькую квартирку в Пиньето и превращалась в них на бумаге. Когда книги выходили, на обложке были их лица, а в благодарностях, если повезёт, она значилась как «мой замечательный редактор Бьянка».

Non le pesava. Fare la ghostwriter le pagava l'affitto, e le riusciva bene. Il trucco, diceva sempre, era sparire del tutto.

Её это не задевало. Работа «призраком» позволяла платить за квартиру, и получалось у неё это хорошо. Весь фокус, как она всегда говорила, в том, чтобы исчезнуть полностью.

Il dodicesimo libro sarebbe stato il più importante. Tonino Russo era il cuoco più amato d'Italia: non il più bravo, forse, ma il più amato. Da venticinque anni andava in onda ogni sabato mattina con Frigo vuoto, allegro e paonazzo, a cucinare piatti semplici per famiglie normali. E in ogni puntata, prima o poi, tornava alla stessa storia.

Двенадцатая книга обещала стать самой крупной. Тонино Руссо был самым любимым поваром Италии — не самым талантливым, пожалуй, но самым любимым. Двадцать пять лет каждую субботу утром он выходил в эфир с передачей «Пустой холодильник» — весёлый, багровый от плиты — и готовил простую еду для обычных семей. И в каждом выпуске он рано или поздно возвращался к одной и той же истории.

«Quando ero piccolo, a Bari», diceva, girando qualcosa nella pentola, «non avevamo niente. Il frigo vuoto. E mamma — benedetta — prendeva una cipolla e due patate e ci faceva un banchetto. Questo è cucinare, gente mia. Amore e una cipolla».

«Когда я был маленьким, в Бари, — говорил он, что-то помешивая в кастрюле, — у нас ничего не было. Пустой холодильник. А мама — благослови её Господь — брала луковицу и две картофелины и устраивала нам пир. Вот что такое готовка, дорогие мои. Любовь и луковица».

L'editore aveva già scelto il titolo: Frigo vuoto, come la trasmissione. A Bianca avevano pagato metà di un compenso molto alto. L'altra metà sarebbe arrivata insieme al manoscritto.

Издательство уже выбрало название: «Пустой холодильник», как у передачи. Бьянке заплатили половину очень крупного гонорара. Вторая половина должна была прийти вместе с рукописью.

* * *

Le interviste andarono bene. Tonino era simpatico, generoso, un narratore nato. Le raccontò della casa fredda, della luce staccata perché non si pagava la bolletta, del famoso ragù della domenica di sua madre. Ogni volta si commuoveva un po'. Bianca registrava tutto, tornava a casa e si metteva a scrivere, e la voce veniva da sola.

Интервью шли хорошо. Тонино оказался обаятельным, щедрым, прирождённым рассказчиком. Он рассказывал ей о холодном доме, о том, как им отключали свет за неоплаченные счета, о знаменитом воскресном рагу своей матери. И каждый раз у него увлажнялись глаза. Бьянка всё записывала, возвращалась домой, садилась писать, и голос приходил сам.

Solo al terzo mese qualcosa cominciò a non tornare. Una cosa piccola. Tonino diceva di aver fatto le elementari e le medie «nella scuola più disgraziata di Bari», ma quando Bianca controllò, scoprì che era un istituto privato di suore nel quartiere Murat: retta salata, grembiulini stirati, figli di notai e di primari. Gliene accennò con leggerezza all'incontro successivo, e Tonino si mise a ridere e disse che lei doveva essersi confusa con un'altra scuola. Però cambiò discorso un po' troppo in fretta.

Лишь на третий месяц что-то начало не сходиться. Мелочь. Тонино говорил, что ходил в «самую неблагополучную школу во всём Бари», но когда Бьянка проверила, выяснилось, что это была частная школа при монастыре в квартале Мурат: высокая плата, отглаженные форменные халатики, дети нотариусов и заведующих отделениями. На следующей встрече она вскользь об этом упомянула, Тонино засмеялся и сказал, что она, наверное, перепутала школу. Но как-то слишком поспешно сменил тему.

Una brava ghostwriter controlla tutto. Così il fine settimana successivo Bianca prese il treno per Bari.

Хороший «призрак» проверяет всё. Поэтому в следующие выходные Бьянка села на поезд до Бари.

* * *

La sorella maggiore di Tonino, Annamaria, abitava in una villetta a schiera in perfetto ordine a Torre a Mare, appena fuori città, di quelle con la veranda chiusa e una macchina pulitissima davanti al cancello. Era una farmacista in pensione, sveglia e asciutta, e aveva accettato di parlare solo perché Bianca le aveva detto che stava «completando qualche dettaglio biografico».

Старшая сестра Тонино, Аннамария, жила в образцово аккуратном таунхаусе в Торре-а-Маре, сразу за городом, — из тех, где есть застеклённая веранда и до блеска вымытая машина у ворот. Фармацевт на пенсии, сообразительная и суховатая, она согласилась поговорить только потому, что Бьянка сказала, будто «уточняет кое-какие детали биографии».

«Il frigo vuoto?» ripeté Annamaria, e rise così tanto che dovette posare la tazzina. «Tesoro mio, nostro padre era direttore di banca. Il frigo ce l'avevamo pieno, e pure la dispensa. Ogni agosto passavamo un mese in albergo a Madonna di Campiglio».

— Пустой холодильник? — переспросила Аннамария и засмеялась так, что ей пришлось поставить чашечку. — Солнышко моё, наш отец был директором банка. Холодильник у нас был полный, и кладовка тоже. Каждый август мы проводили месяц в гостинице в Мадонна-ди-Кампильо.

«E il ragù della domenica di vostra madre?»

— А воскресное рагу вашей мамы?

«Mamma non sapeva neanche cuocere la pasta. Una donna d'oro. Una cuoca tremenda. Era capace di bruciare pure l'acqua». Il viso di Annamaria si addolcì. «No. Se vuole sapere da chi ha imparato a cucinare Nino: dalla vicina di casa, quando eravamo piccoli. Dalla signora Samira».

— Мама даже макароны сварить не умела. Золотая женщина. Ужасная кухарка. Она бы и воду сожгла. — Лицо Аннамарии смягчилось. — Нет. Если хотите знать, у кого Нино научился готовить, — у соседки, когда мы были маленькими. У синьоры Самиры.

La signora Samira, venne fuori, era arrivata a Bari dall'Egitto alla fine degli anni Sessanta, dopo la guerra. Era vedova, senza figli, e aveva una cucina minuscola che profumava sempre di cumino e di cipolla fritta. Dai sette anni in poi, Tonino ci aveva passato tutti i pomeriggi. Lei gli aveva insegnato a fare il koshari, la zuppa di lenticchie fatta con niente, il pane che lievita come si deve. Gli aveva lasciato bruciare le cose, l'aveva preso in giro e gliele aveva fatte rifare.

Синьора Самира, как выяснилось, приехала в Бари из Египта в конце шестидесятых, после войны. Она была вдовой, детей у неё не было, а в её крошечной кухне всегда пахло кумином и жареным луком. С семи лет Тонино проводил там каждый день после школы. Она научила его готовить кошари, варить чечевичный суп буквально из ничего, печь хлеб, который поднимается как надо. Разрешала ему что-нибудь сжечь, подтрунивала над ним и заставляла переделывать.

«La cipolla e le due patate», disse Annamaria. «Era lei. Aveva passato cose che noi nemmeno ci immaginiamo. Lei sì che il frigo l'aveva avuto vuoto».

— Луковица и две картофелины, — сказала Аннамария. — Это всё она. Она пережила такое, что нам и не представить. Вот у неё холодильник действительно бывал пустым.

«Perché lui non l'ha mai nominata?»

— Почему он никогда о ней не упоминал?

Annamaria alzò le spalle. «Un produttore della televisione, tanti anni fa, decise che la storia del ragazzino povero funzionava meglio. Nino gli andò dietro. E poi era troppo tardi per tornare indietro, no? Ogni anno si gonfiava un po' di più». Guardò Bianca da sopra gli occhiali. «Lei non sta completando qualche dettaglio biografico, vero?»

— Какой-то телепродюсер много лет назад решил, что история про бедного мальчишку работает лучше, — пожала плечами Аннамария. — Нино подыграл. А потом идти на попятную было уже поздно, так ведь? С каждым годом она только раздувалась. — Она посмотрела на Бьянку поверх очков. — Вы ведь не просто уточняете детали биографии?

* * *

Sul treno del ritorno Bianca non scrisse una parola. Restò a guardare dal finestrino i campi bui del Tavoliere e a pensare a che cosa fare.

В поезде по дороге домой Бьянка не написала ни слова. Она смотрела в окно на тёмные поля Тавольере и думала, как быть.

Poteva scrivere il libro esattamente come lo voleva Tonino. Nessuno l'avrebbe mai saputo. Annamaria aveva detto che con i giornalisti non avrebbe mai parlato: «Non rovino mio fratello per un ragù». Sarebbe arrivata l'altra metà del compenso, e Bianca avrebbe finalmente potuto saldare il debito della carta revolving e magari perfino prendersi una vacanza. I ghostwriter non hanno opinioni. Il lavoro è quello. Sparire del tutto.

Она могла написать книгу именно так, как хотел Тонино. Никто бы никогда не узнал. Аннамария сказала, что с журналистами говорить не станет: «Я не собираюсь губить брата из-за рагу». Пришла бы вторая половина гонорара, и Бьянка наконец смогла бы погасить долг по кредитке и, может быть, даже съездить в отпуск. У «призраков» не бывает своего мнения. Такая работа. Исчезнуть полностью.

Oppure poteva rifiutare, andarsene e perdere i soldi — e la bugia l'avrebbe scritta comunque qualcun altro.

Или можно было отказаться, уйти и потерять деньги — а ложь всё равно написал бы кто-то другой.

Da qualche parte dopo Benevento capì che c'era una terza possibilità. Era più rischiosa delle altre due. Aprì il portatile e scrisse finché il treno non entrò a Roma Termini.

Где-то после Беневенто она поняла, что есть третий вариант. Рискованнее первых двух. Она открыла ноутбук и писала, пока поезд не подошёл к римскому вокзалу Термини.

* * *

Il lunedì mattina andò a trovare Tonino nel suo ristorante a Testaccio, prima dell'apertura. Lui era in cucina, da solo, a tagliare cipolle: diceva che lo rilassava. Bianca non disse niente di Bari. Gli porse soltanto sei pagine stampate.

В понедельник утром, до открытия, она пришла к Тонино в его ресторан в Тестаччо. Он был на кухне один и резал лук — говорил, что это его успокаивает. Бьянка ничего не сказала про Бари. Просто протянула ему шесть распечатанных страниц.

«Nuovo primo capitolo», disse. «Mi dica se ho preso la voce giusta».

— Новая первая глава, — сказала она. — Скажите, попала ли я в ваш голос.

Il capitolo cominciava così: La prima persona che mi ha dato da mangiare sul serio non è stata mia madre.

Глава начиналась так: «Первым человеком, который по-настоящему меня накормил, была не моя мать».

Parlava di un bambino di sette anni in piedi su una sedia, nella minuscola cucina della porta accanto. Parlava di una donna con un accento forte e mani forti, che aveva perso quasi tutto e che aveva insegnato a un bambino benestante, figlio di un direttore di banca, che il cibo non è una questione di soldi ma di attenzione. Parlava di cumino e di cipolle, di cose bruciate e rifatte da capo. Bianca l'aveva scritto con la voce di Tonino — proprio la sua, con le sue battute, il suo ritmo, perfino i suoi «gente mia». Non aveva mai scritto niente di meglio.

Глава была о семилетнем мальчике, который стоит на стуле в крошечной соседской кухне. О женщине с сильным акцентом и сильными руками, которая потеряла почти всё и научила благополучного ребёнка, сына директора банка, что в еде главное не деньги, а внимание. О кумине и луке, о том, как что-то сжечь — и сделать заново. Бьянка написала её голосом Тонино — точь-в-точь его голосом, с его шутками, его ритмом, даже с его «дорогие мои». Ничего лучше она никогда не писала.

Tonino lo lesse in piedi, con il coltello ancora in mano. A metà posò il coltello. Quando arrivò alla fine, non alzò gli occhi per un bel pezzo.

Тонино читал стоя, всё ещё с ножом в руке. На середине он положил нож. Дочитав, он долго не поднимал глаз.

«È stata da Annamaria», disse alla fine.

— Вы ездили к Аннамарии, — сказал он наконец.

«Sì».

— Да.

«Ho sempre voluto raccontarla come si deve. Ogni anno me lo ripromettevo. E ogni anno sembrava…» Scosse la testa. «Ai produttori piaceva la storia del ragazzino povero. Al pubblico piaceva. E la signora Samira è morta nel '98: a chi faceva male?»

— Я всегда хотел рассказать всё как было. Каждый год себе обещал. И каждый год казалось… — Он покачал головой. — Продюсерам нравилась история про бедного мальчишку. Зрителям нравилась. А синьора Самира умерла в девяносто восьмом — кому от этого было плохо?

«A lei», disse Bianca piano. «Se oggi Lei sta in questa cucina, è merito suo. E nessuno conosce il suo nome».

— Ей, — тихо сказала Бьянка. — Это благодаря ей вы сегодня стоите на этой кухне. А её имени никто не знает.

Tonino si asciugò gli occhi con il dorso della mano, e questa volta, notò lei, non era per la telecamera. «All'editore verrà un colpo», disse.

— Издателя хватит удар, — сказал Тонино, вытирая глаза тыльной стороной ладони, и на этот раз, заметила она, не на камеру.

«Probabile».

— Скорее всего.

«Hanno già stampato i manifesti».

— Они уже напечатали плакаты.

«I manifesti si possono ristampare».

— Плакаты можно перепечатать.

Guardò di nuovo le pagine, a lungo. Poi prese il telefono, e Bianca lo sentì dire: «Federica? Sono Tonino. Siediti, tesoro. Dobbiamo parlare del titolo».

Он снова долго смотрел на страницы. Потом взял телефон, и Бьянка услышала: «Федерика? Это Тонино. Сядь, золотце. Нам надо поговорить о названии».

* * *

Il libro uscì l'autunno successivo con un titolo nuovo: La cucina di Samira. Qualche giornale ironizzò sulla storia riscritta; la maggior parte no. Vendette più copie di qualsiasi altro libro scritto da Bianca, e la serie successiva di Tonino fu girata in parte in Egitto, nel villaggio del delta del Nilo dove era nata la signora Samira.

Книга вышла следующей осенью под новым названием — «Кухня Самиры». Кое-какие газеты язвили по поводу переписанной биографии; большинство — нет. Тираж оказался больше, чем у любой другой книги Бьянки, а следующий телесезон Тонино частично снимали в Египте, в деревне в дельте Нила, где родилась синьора Самира.

Il nome di Bianca, naturalmente, in copertina non c'era. Ma sulla prima pagina, sotto la dedica, c'erano due righe che lei lesse nella libreria della stazione Termini, in piedi, ancora con il cappotto addosso.

Имени Бьянки на обложке, конечно, не было. Но на первой странице, под посвящением, были две строчки, которые она прочитала в книжном магазине на вокзале Термини — стоя, не снимая пальто.

Alla signora Samira, che mi ha dato da mangiare.

E a Bianca, che mi ha fatto dire la verità.

Синьоре Самире, которая меня кормила.

И Бьянке, которая заставила меня сказать правду.

Per la prima volta in dodici libri, il fantasma non era sparito del tutto. E scoprì che nemmeno questo le pesava.

Впервые за двенадцать книг «призрак» исчез не полностью. И оказалось, что и это её не задевает.

Parole ed espressioni / Слова и выражения

il/la ghostwriter — гострайтер, «литературный призрак»: автор, который пишет книги за другого

pagare l'affitto — оплачивать аренду; (перен.) кормить, приносить деньги на жизнь

un narratore nato — прирождённый рассказчик

non tornare — (разг.) не сходиться («qualcosa non torna» — что-то тут не так)

la retta — плата за обучение (в частной школе, детском саду)

la villetta a schiera — таунхаус, дом в ряду сблокированных домов

andare dietro a qualcuno — подыгрывать, поддакивать кому-то

la carta revolving — кредитная карта с возобновляемым лимитом (и большими процентами)

prendere la voce giusta — точно передать манеру речи, «попасть в голос»

venire un colpo a qualcuno — (разг.) кого-то хватит удар

per la telecamera — на камеру, напоказ

non pesare a qualcuno — не тяготить, не задевать кого-то

GIORNO 4

Sentito al bar

Devo dire subito che non ho l'abitudine di ascoltare le conversazioni degli altri. Non è del tutto vero. Per quarantun anni sono stato professore di linguistica all'Università di Bologna, e ascoltare le conversazioni degli altri era, in un certo senso, il mio mestiere. Il lupo perde il pelo ma non il vizio.

Сразу скажу, что у меня нет привычки подслушивать чужие разговоры. Впрочем, это не совсем правда. Сорок один год я был профессором лингвистики Болонского университета, и слушать чужие разговоры было, в некотором смысле, моей работой. Волк каждый год линяет, а нрава не меняет.

Da quando mia moglie è morta e sono andato in pensione, prendo il caffè del mattino in un piccolo bar che si chiama il Gufo, sotto un portico, in una stradina dietro Piazza Maggiore. Mi siedo al tavolino vicino alla vetrina con un giornale che leggo di rado, e ascolto. Studenti, turisti, genitori stanchi, due anziane sorelle che dal 2019 litigano sul ripieno dei tortellini della loro nonna. Per uno come me, è meglio della televisione.

С тех пор как умерла жена и я вышел на пенсию, я пью утренний кофе в маленьком баре «Филин» под портиком, в переулке за площадью Маджоре. Сижу за столиком у витрины с газетой, которую редко читаю, и слушаю. Студенты, туристы, усталые родители, две пожилые сестры, которые с 2019 года спорят о начинке для бабушкиных тортеллини. Для человека вроде меня это лучше телевизора.

Il martedì di cui parlo, una giovane coppia si è seduta al tavolino accanto al mio. Lei avrà avuto venticinque anni, capelli scuri corti e un quaderno pieno di linguette colorate; lui era un po' più grande, lungo e magro, con l'energia nervosa di chi beve troppi caffè. Hanno ordinato due cappuccini e una fetta di torta di riso da dividere, poi lei ha aperto il quaderno e ha detto, molto chiaramente:

В тот вторник, о котором речь, за соседний столик села молодая пара. Ей было лет двадцать пять — короткие тёмные волосы, тетрадь, вся в цветных закладках; он чуть старше, длинный и худой, с нервной энергией человека, который пьёт слишком много кофе. Они заказали два капучино и кусок рисового торта на двоих, а потом она открыла тетрадь и вполне отчётливо сказала:

«Allora. Li portiamo nel caveau, chiudiamo la porta a chiave e hanno sessanta minuti».

— Так. Значит, заводим их в хранилище, запираем дверь, и у них шестьдесят минут.

Ho girato una pagina del giornale.

Я перевернул страницу газеты.

* * *

Ora, un linguista non trae conclusioni affrettate. Un linguista raccoglie dati. «Caveau» può voler dire tante cose: una cantina di vini pregiati, una cripta, una banca. «Chiudiamo la porta a chiave», lo ammetto, era meno ambiguo. Ho ascoltato con più attenzione.

Так вот, лингвист не делает поспешных выводов. Лингвист собирает данные. «Хранилище» может означать многое — погреб с дорогими винами, склеп, банк. «Запираем дверь» — тут, признаю, двусмысленности было меньше. Я стал слушать внимательнее.

«E se cercano di uscire prima?» ha chiesto il ragazzo.

— А если они попытаются выбраться раньше? — спросил молодой человек.

«Non possono. Non senza il codice. E il codice è nascosto nei libri del professore».

— Не смогут. Без кода — нет. А код спрятан в книгах профессора.

«Quale professore?»

— Какого профессора?

«Il professore. Il vecchio. Dobbiamo trovare qualcuno che abbia proprio la faccia giusta: capelli grigi, barba, occhiali, giacca di tweed. Uno di cui si fidino».

— Того самого. Старика. Нам надо найти кого-то, кто прямо идеально подходит по типажу: седые волосы, борода, очки, твидовый пиджак. Кого-то, кому они поверят.

Io ho i capelli grigi, la barba e gli occhiali. In quel momento indossavo una giacca di tweed. Ho abbassato il giornale di un centimetro.

У меня седые волосы, борода и очки. В тот момент на мне был твидовый пиджак. Я опустил газету на сантиметр.

* * *

Considerate, se volete, gli indizi così come apparivano a me. Un caveau. Una porta chiusa a chiave. Un limite di tempo rigoroso. Un uomo anziano di cui ci si deve fidare — e che, presumibilmente, va ingannato. Ho sottolineato mentalmente i verbi modali. Dobbiamo trovare qualcuno. Non possono uscire. Nemmeno un condizionale, nemmeno un «magari», che in italiano è il modo più gentile per dire di no. C'era una sicurezza inquietante nella loro grammatica. Quelle persone non stavano facendo ipotesi. Stavano facendo un piano.

Взгляните, если угодно, на улики так, как они представлялись мне. Хранилище. Запертая дверь. Строго отмеренное время. Пожилой человек, которому должны поверить — и которого, надо полагать, предстоит обмануть. Я мысленно подчеркнул модальные глаголы. Надо найти кого-то. Не смогут выбраться. Ни одного условного наклонения, ни одного «magari» — «может быть», которое у итальянцев служит самым вежливым способом сказать «нет». В их грамматике была тревожная уверенность. Эти люди не строили предположений. Эти люди строили план.

«Quanto chiediamo?» ha domandato il ragazzo.

— Сколько берём? — спросил молодой человек.

«Venticinque a testa. Gruppi da sei. Se nel weekend facciamo quattro sessioni al giorno…» Ha fatto due conti veloci sul quaderno. «…sono più di mille euro a weekend».

— По двадцать пять с человека. Группы по шесть. Если в выходные делать четыре сеанса в день… — Она быстро что-то подсчитала в тетради. — …выходит больше тысячи евро за выходные.

«Sessioni», ho pensato. «Gruppi». Un sequestro di persona? Una specie di organizzazione che rinchiude i turisti in una cantina e li libera solo dietro pagamento? Sembrava assurdo. Ma i giornali che non leggo, io, li avevo letti. A Bologna erano successe cose più strane.

«Сеансы», — подумал я. «Группы». Похищение с целью выкупа? Какая-то шайка, которая запирает туристов в подвале и выпускает только за деньги? Звучало абсурдно. Но ведь газеты, которые я не читаю, я читал. В Болонье случались вещи и постраннее.

«E la casa del professore?» ha chiesto il ragazzo. «Quando ci entriamo?»

— А дом профессора? — спросил молодой человек. — Когда мы туда попадём?

«Giovedì. Il padrone di casa ci dà le chiavi. Dovremo fare in fretta: portare via i mobili vecchi, montare le librerie finte, sistemare gli indizi».

— В четверг. Хозяин отдаёт нам ключи. Надо будет действовать быстро: вынести старую мебель, поставить фальшивые книжные полки, разложить подсказки.

«Sistemare gli indizi». Strana espressione, per un criminale. Di solito un criminale gli indizi li fa sparire; non li sistema perché qualcuno li trovi. Me lo sono annotato.

«Разложить подсказки» — в итальянском это те же indizi, что и улики. Странное выражение для преступника. Обычно преступник улики уничтожает, а не раскладывает так, чтобы их кто-нибудь нашёл. Я это себе отметил.

* * *

Quello che è successo dopo lo racconto senza abbellimenti, perché non ne vado fiero. Un uomo ragionevole avrebbe finito il caffè e sarebbe tornato a casa. Un uomo coraggioso sarebbe andato dai carabinieri. Io non ho fatto né l'una né l'altra cosa. Ho fatto invece quello che quarant'anni di vita accademica mi avevano insegnato a fare: ho costruito una teoria e mi ci sono affezionato con tutto il cuore.

Расскажу без прикрас, что было дальше, — я этим не горжусь. Благоразумный человек допил бы кофе и пошёл домой. Смелый пошёл бы к карабинерам. Я не сделал ни того, ни другого. Вместо этого я сделал то, чему меня научили сорок лет академической жизни: построил теорию и всем сердцем к ней привязался.

La teoria era questa. La coppia voleva affittare una casa, riempirla di libri finti, attirarci dentro gruppi di sei persone con l'aiuto di un vecchio professore dall'aria rispettabile, chiuderli in un caveau e far pagare venticinque euro a testa per farli uscire. La ragazza era chiaramente la mente. Il ragazzo era il braccio, se così si poteva chiamare uno con quelle braccia; e non si poteva.

Теория была такая. Пара собиралась снять дом, заставить его фальшивыми книгами, заманивать туда группы по шесть человек с помощью почтенного на вид старого профессора, запирать их в хранилище и брать по двадцать пять евро с носа за выход. Мозгом явно была девушка. Парень был «рукой» — исполнителем, если можно так назвать человека с такими руками; а назвать было нельзя.

Era una teoria ridicola. Lo sapevo anche mentre la costruivo. Ma ero solo da tre anni, in quei tre anni non mi era successo granché, ed ecco che all'improvviso c'era un mistero al tavolino accanto, con tanto di torta di riso.

Теория была нелепая. Я понимал это, даже пока её строил. Но я три года жил один, и за эти три года со мной ничего особенного не происходило, а тут вдруг — загадка за соседним столиком, да ещё с рисовым тортом.

Poi la ragazza ha alzato gli occhi, mi ha guardato dritto in faccia e ha detto al suo compagno, a voce bassa ma perfettamente udibile:

И тут девушка подняла глаза, посмотрела прямо на меня и сказала своему спутнику тихим, но прекрасно слышным голосом:

«Non girarti adesso. Il signore vicino alla vetrina. Sarebbe perfetto».

— Только не оборачивайся. Синьор у витрины. Он был бы идеален.

* * *

Ci sono momenti nella vita di un uomo in cui bisogna scegliere tra la dignità e la sopravvivenza. Io ho scelto la dignità. Ho piegato il giornale, ho finito il caffè, mi sono alzato e ho fatto i due passi che mi separavano dal loro tavolino.

Бывают в жизни мужчины моменты, когда приходится выбирать между достоинством и выживанием. Я выбрал достоинство. Сложил газету, допил кофе, встал и сделал те два шага, что отделяли меня от их столика.

«Mi scusino», ho detto. «Temo di aver sentito tutto».

— Прошу прощения, — сказал я, обратившись к ним старомодным почтительным «Loro», каким в Италии уже почти никто не пользуется. — Боюсь, я всё слышал.

Si sono guardati. Il ragazzo è impallidito. La ragazza, invece, ha sorriso: un sorriso largo, entusiasta, che non aveva niente del sorriso di una criminale colta sul fatto.

Они переглянулись. Парень побледнел. Девушка же улыбнулась — широкой, восторженной улыбкой, совсем не похожей на улыбку преступницы, пойманной с поличным.

«Ah, fantastico», ha detto. «Così non dobbiamo nemmeno chiederglielo. Le interesserebbe?»

— О, отлично, — сказала она. — Даже просить не придётся. Вам было бы интересно?

«Mi interesserebbe», ho ripetuto, «che cosa, esattamente?»

— Интересно — что именно? — переспросил я.

«Fare il professore. È un'escape room». Ha visto la faccia che ho fatto. «Sa, un gioco. La gente paga per farsi chiudere in una stanza piena di enigmi, e ha un'ora per trovare gli indizi e scoprire il codice per uscire. La nostra si chiama Lo studio del professore. C'è un vecchio professore pazzo che ha nascosto una formula segreta nella sua biblioteca, e i giocatori devono trovarla prima che lui torni. Volevamo usare solo una registrazione della sua voce, ma con una persona vera sarebbe molto meglio. Solo all'inizio. Cinque minuti, in costume, per creare l'atmosfera».

— Сыграть профессора. Это квест-комната. — Она увидела, какое у меня стало лицо. — Ну, знаете, игра. Люди платят, чтобы их заперли в комнате, полной головоломок, и у них есть час, чтобы найти подсказки, разгадать код и выбраться. Наша называется «Кабинет профессора». Там есть безумный старый профессор, который спрятал в своей библиотеке секретную формулу, и игроки должны найти её, пока он не вернулся. Мы хотели просто включать запись его голоса, но с живым человеком было бы намного лучше. Только в начале. Пять минут, в костюме, чтобы создать атмосферу.

«Fare il professore», ho detto con un filo di voce. «L'ho fatto per quarantun anni».

— Сыграть профессора, — еле слышно произнёс я. — Я им был сорок один год.

«Appunto. E il costume ce l'ha già addosso», ha detto il ragazzo, che aveva ripreso colore.

— Вот именно. И костюм на вас уже есть, — сказал парень, к которому вернулся цвет лица.

* * *

Lei si chiamava Chiara e lui Matteo. Si erano conosciuti all'università, dove studiavano — l'ho appreso con piacere — Lettere, e tutti e due avevano deciso che preferivano costruire enigmi piuttosto che scriverci sopra le tesine. Avevano messo da parte i soldi per due anni. Il «caveau» era un sottoscala dipinto in modo da sembrare la cassaforte di una banca. I «libri del professore» erano trecento tascabili usati, comprati a peso su una bancarella della Piazzola.

Её звали Кьяра, а его — Маттео. Они познакомились в университете, где изучали — к моему удовольствию — филологию, и оба решили, что строить головоломки им нравится больше, чем писать о них курсовые. Два года копили деньги. «Хранилищем» был чулан под лестницей, раскрашенный под банковский сейф. «Книгами профессора» — триста подержанных книжек в мягкой обложке, купленных на вес на лотке Пьяццолы, болонского рынка под открытым небом.

Ho spiegato loro la mia teoria. Non ho tralasciato niente: i verbi modali, la parola «sessioni», i miei sospetti sulla scarsa muscolatura del ragazzo. Chiara ha riso così tanto che la cameriera è venuta a chiedere se si sentiva bene. Matteo l'ha presa un po' più sul personale.

Я изложил им свою теорию. Ничего не упустил — ни модальные глаголы, ни слово «сеансы», ни подозрения насчёт скромной мускулатуры молодого человека. Кьяра смеялась так, что подошла официантка спросить, хорошо ли она себя чувствует. Маттео воспринял это несколько болезненнее.

«In fondo è una lezione», ho detto quando lei si è ripresa. «Ho passato tutta la carriera a ripetere agli studenti che le parole non significano niente senza il contesto. “Chiuderli nel caveau” in una situazione è un reato, in un'altra è una festa di compleanno. E poi sono rimasto seduto qui venti minuti e ho dimenticato tutto quello che avevo insegnato».

— В сущности, это урок, — сказал я, когда она отсмеялась. — Всю жизнь я твердил студентам, что слова ничего не значат без контекста. «Запереть их в хранилище» — в одной ситуации преступление, в другой — детский праздник. А потом просидел здесь двадцать минут и забыл всё, чему когда-либо учил.

«Quindi è un sì?» ha chiesto Chiara.

— Так это «да»? — спросила Кьяра.

Ho pensato alla mia casa vuota. Ho pensato al giornale che non leggo mai.

Я подумал о своём пустом доме. О газете, которую никогда не читаю.

«È un sì con riserva», ho detto. «Ho delle condizioni».

— Это «да» с оговорками, — сказал я. — У меня есть условия.

«Dica pure».

— Говорите.

«Voglio scrivermi da solo il discorso. E voglio una barba migliore. Questa è vera, e mi dicono che manca di drammaticità».

— Речь я напишу сам. И хочу бороду получше. Эта — настоящая, и мне говорят, что ей не хватает драматизма.

* * *

La nostra escape room, Lo studio del professore, ha aperto a marzo. Il sabato e la domenica, quattro volte al giorno, compaio all'inizio di ogni partita con un lungo cappotto e una magnifica barba finta che Chiara ha comprato online. Con la voce che un tempo usavo per le lezioni di glottologia, comunico ai giocatori che hanno esattamente sessanta minuti prima del mio ritorno — e poi chiudo la porta a chiave.

Наша квест-комната, «Кабинет профессора», открылась в марте. По субботам и воскресеньям, четыре раза в день, я появляюсь в начале каждой игры в длинном пальто и с великолепной накладной бородой, которую Кьяра купила в интернете. Голосом, которым когда-то читал лекции по сравнительному языкознанию, я сообщаю игрокам, что у них ровно шестьдесят минут до моего возвращения, — и запираю дверь.

Ogni tanto, tra loro, c'è qualche mio studente di tanti anni fa. Sono sempre entusiasti, e un po' spaventati. Confesso che la cosa mi diverte più di quanto forse dovrebbe.

Среди них попадаются мои давние студенты. Они всегда в восторге и слегка напуганы. Признаться, мне это нравится больше, чем, наверное, следовало бы.

E nei giorni feriali, la mattina, mi siedo ancora vicino alla vetrina del Gufo, ad ascoltare. Ma adesso sto più attento alle storie che mi costruisco. Il contesto, come dicevo alle mie matricole, è tutto. Ci sono voluti due ventenni e una fetta di torta di riso per ricordarmelo.

А по будним утрам я по-прежнему сижу у витрины «Филина» и слушаю. Но теперь осторожнее отношусь к историям, которые сам себе сочиняю. Контекст, как я говорил первокурсникам, — это всё. Понадобились двое двадцатилетних и кусок рисового торта, чтобы я об этом вспомнил.

Parole ed espressioni / Слова и выражения

il lupo perde il pelo ma non il vizio — волк каждый год линяет, а нрава не меняет (= старые привычки живучи)

trarre conclusioni affrettate — делать поспешные выводы

avere la faccia giusta — подходить на роль внешне

il caveau — хранилище (банковское), сейфовое помещение

gli indizi — улики; подсказки (в игре)

magari — может быть; (код) самый вежливый способ сказать «нет»

il sequestro di persona — похищение человека (с целью выкупа)

la mente e il braccio — мозг и исполнитель (о преступниках)

Mi scusino — простите (форма Loro: подчёркнуто старомодная вежливость к нескольким собеседникам)

riprendere colore — прийти в себя, порозоветь

un sì con riserva — согласие с оговорками

la matricola — первокурсник, первокурсница

GIORNO 5

Una stella

La prima recensione è comparsa un mercoledì mattina di febbraio, e Raffaele Iovine l'ha letta in piedi nella cucina del suo ristorante di Siena, ancora con il cappotto addosso.

Первый отзыв появился в среду утром, в феврале, и Раффаэле Иовине прочитал его стоя на кухне своего ресторана в Сиене, даже не сняв пальто.

★☆☆☆☆ — Margherita_B

Il minestrone è arrivato alla temperatura di un mite pomeriggio di primavera. Il pane era di ieri, e forse anche dell'altro ieri. Il cameriere era incantevole e non mi ha guardata nemmeno una volta. Una stella, per la vista sul Campo, che è merito di Siena e non del ristorante.

★☆☆☆☆ — Margherita_B

Минестроне подали той температуры, какая бывает мягким весенним днём. Хлеб был вчерашний, а возможно, и позавчерашний. Официант был очарователен и ни разу на меня не взглянул. Одна звезда — за вид на Кампо, но это заслуга Сиены, а не ресторана.

Raffaele l'ha letta due volte. Poi si è tolto il cappotto, è andato al cestino del pane, ha preso un panino e l'ha schiacciato con il pollice. Era, doveva ammetterlo, di ieri.

Раффаэле прочитал его дважды. Потом снял пальто, подошёл к корзинке с хлебом, взял булочку и надавил на неё большим пальцем. Она была, как ни крути, вчерашняя.

* * *

«Da Nonna Lucia» era aperto da sei anni. Raffaele l'aveva chiamato come sua nonna, che aveva cucinato in un paese vicino a Napoli fino a novant'anni ed era convinta, senza ombra di dubbio, che la panna nella carbonara fosse un peccato punibile con la morte. Quando il nipote le aveva annunciato che apriva un ristorante a Siena, in mezzo ai toscani, si era fatta il segno della croce. Il ristorante andava bene. Aveva buone recensioni, un bel giro di clienti abituali e un tavolo accanto alla finestra da cui si vedevano la grande conchiglia di mattoni di Piazza del Campo e la Torre del Mangia. Raffaele ne era orgoglioso. Forse, avrebbe pensato più tardi, un po' troppo.

«У нонны Лючии» работал уже шесть лет. Раффаэле назвал ресторан в честь бабушки, которая до девяноста лет готовила в деревне под Неаполем и была непоколебимо уверена, что сливки в карбонаре — грех, караемый смертью. Когда внук объявил ей, что открывает ресторан в Сиене, среди тосканцев, она перекрестилась. Дела шли бойко. Хорошие отзывы, верные завсегдатаи и столик у окна, откуда видны огромная кирпичная «раковина» площади Кампо и башня Манджа. Своим рестораном Раффаэле гордился. Пожалуй, как он потом думал, слишком.

La seconda recensione è arrivata il mercoledì successivo.

Второй отзыв пришёл в следующую среду.

★☆☆☆☆ — Margherita_B

Il tiramisù aveva la consistenza di una spugna da doccia inzuppata e la simpatia di un modello F24. Mi dicono che è «fatto in casa». Vorrei conoscere la casa.

★☆☆☆☆ — Margherita_B

Тирамису по текстуре напоминал мокрую мочалку, а по обаянию — налоговую платёжку. Мне сказали, что он «домашний». Хотелось бы взглянуть на этот дом.

E la terza, una settimana dopo.

И третий, ещё через неделю.

★☆☆☆☆ — Margherita_B

Il risotto era corretto. La correttezza la si chiede a un commercialista. A un risotto si chiede amore.

★☆☆☆☆ — Margherita_B

Ризотто было грамотным. Грамотности ждёшь от бухгалтера. От ризотто ждёшь любви.

* * *

Lo staff era furioso. Silvia, la responsabile di sala, voleva segnalare il profilo al sito. Saverio, il giovane cuoco, voleva scoprire dove abitava Margherita_B e, come diceva lui, «andarci a fare due chiacchiere». Raffaele ha detto di no a tutti e due. Invece, da titolare, ha scritto una risposta sotto ogni recensione: educata, professionale, proprio come quelle che insegnano a scrivere ai corsi di marketing per la ristorazione. Gentile Margherita, La ringraziamo di cuore per il Suo prezioso feedback. Ci dispiace che la Sua esperienza non sia stata all'altezza delle aspettative. Speriamo di poterLa accogliere di nuovo presto.

Персонал был в ярости. Сильвия, старшая в зале, хотела пожаловаться на аккаунт администрации сайта. Саверио, молодой повар, хотел выяснить, где живёт Margherita_B, и, как он выразился, «сходить потолковать». Раффаэле отказал обоим. Вместо этого он как владелец написал ответ под каждым отзывом — вежливый, профессиональный, из тех, каким учат на курсах ресторанного маркетинга. «Уважаемая Маргерита, сердечно благодарим Вас за ценный отзыв. Нам жаль, что Ваши ожидания не оправдались. Надеемся вскоре снова видеть Вас у нас».

La settimana dopo è comparsa una quarta recensione. Sotto, Margherita_B aveva aggiunto una breve nota in risposta alla sua.

Через неделю появился четвёртый отзыв. Под ним Margherita_B добавила короткий ответ на его ответ.

Gentile signor Iovine, le Sue risposte sono come il Suo risotto: corrette in ogni dettaglio e completamente prive di sapore. Tornerò martedì.

Уважаемый синьор Иовине, Ваши ответы похожи на Ваше ризотто: безупречны в каждой детали и совершенно лишены вкуса. Я вернусь во вторник.

Raffaele è scoppiato a ridere — da solo, nel suo ufficio — per la prima volta da un mese. Non era proprio una risata allegra, ma era vera. Chiunque fosse Margherita_B, sapeva scrivere. E aveva una di quelle lingue taglienti che i toscani, diceva sua nonna, si affilano fin da piccoli.

Раффаэле расхохотался вслух — один, в своём кабинете, впервые за месяц. Не то чтобы это был весёлый смех, но настоящий. Кем бы ни была Margherita_B, писать она умела. И язык у неё был острый — такой, как говорила бабушка, тосканцы точат с пелёнок.

* * *

Ha controllato il gestionale delle prenotazioni. Le recensioni comparivano sempre di mercoledì: quindi pranzava di martedì. Non c'erano prenotazioni a nome «Margherita», né cognomi che cominciassero per B. Quindi non prenotava. Ha chiesto a Silvia chi veniva a pranzo il martedì.

Он просмотрел систему бронирования. Отзывы всегда появлялись в среду — значит, обедала она во вторник. Бронирований на имя «Маргерита» или на фамилию на «Б» не было. Значит, она не бронировала. Он спросил у Сильвии, кто бывает у них по вторникам в обед.

Silvia ci ha pensato un momento. «C'è una signora anziana», ha detto lentamente. «Viene da sola. Si siede sempre al tavolino vicino alla porta della cucina, mai alla finestra. Prende la minestra, poi un secondo, poi il dolce. Ci mette un paio d'ore. Paga in contanti». Ha aggrottato la fronte. «A dire la verità, Raffaele, noi non è che… cioè, è molto lenta, non chiede quasi niente, e il martedì a pranzo c'è il pienone, con gli impiegati della banca. Insomma, la lasciamo un po' per conto suo».

Сильвия немного подумала.

— Есть одна пожилая дама, — медленно сказала она. — Приходит одна. Всегда садится за маленький столик у двери на кухню — никогда у окна. Берёт суп, потом второе, потом десерт. Сидит часа два. Платит наличными. — Она нахмурилась. — Честно говоря, Раффаэле, мы её не то чтобы… Ну, она очень медленная, почти ничего не просит, а во вторник в обед битком — служащие из банка. В общем, мы её как-то оставляем в покое.

Gli sono tornate in mente quelle parole — il cameriere era incantevole e non mi ha guardata nemmeno una volta — e Raffaele ha sentito nel petto una specie di fitta di disagio.

Ему вспомнились те слова — «официант был очарователен и ни разу на меня не взглянул», — и Раффаэле почувствовал, как в груди что-то неприятно шевельнулось.

* * *

Quel martedì non è rimasto in cucina. A mezzogiorno e mezzo una donna piccola, dritta come un fuso, sugli ottant'anni, è entrata scrollandosi di dosso la pioggia, ha chiuso un ombrello scozzese con grande precisione e si è seduta al tavolino vicino alla porta della cucina. Aveva i capelli bianchi tagliati cortissimi, un foulard di seta e gli occhi acuti e vivaci di un uccello che ha visto tutto e che si è lasciato impressionare da ben poco.

В тот вторник он не стал отсиживаться на кухне. В половине первого с улицы, из-под дождя, вошла маленькая, прямая как струна женщина лет восьмидесяти, с большой аккуратностью сложила клетчатый зонт и села за маленький столик у двери на кухню. Очень коротко стриженные седые волосы, шёлковый платок и острые, живые глаза птицы, которая повидала всё и мало чему удивляется.

Raffaele le ha portato la minestra di persona. E l'aveva preparata di persona, alle sei di quella mattina, con la ricetta della nonna, e l'aveva assaggiata nove volte.

Суп Раффаэле принёс сам. И сварил его тоже сам — в шесть утра, по бабушкиному рецепту, и пробовал девять раз.

«Minestrone», ha detto, posando il piatto. «Caldo, stavolta. E il pane è uscito dal forno venti minuti fa».

— Минестроне, — сказал он, ставя тарелку. — На этот раз горячий. А хлеб вынули из печи двадцать минут назад.

Lei ha guardato la minestra. Poi ha alzato gli occhi su di lui e l'ha fissato a lungo, e l'angolo della bocca le si è mosso appena.

Она посмотрела на суп. Потом подняла на него глаза и долго смотрела, и уголок её рта едва заметно дрогнул.

«Signor Iovine», ha detto. «Mi ha scoperta».

— Синьор Иовине, — сказала она. — Вы меня раскусили.

«Posso sedermi?»

— Позволите присесть?

«Il ristorante è Suo».

— Ресторан ваш.

* * *

Si chiamava Margherita Bonsignori. Quarant'anni prima, gli ha raccontato, era stata critica gastronomica per un quotidiano nazionale, «quando i critici si temevano, signor Iovine, mica si seguivano». Aveva mangiato in tutte le grandi cucine d'Europa. Aveva fatto piangere più di uno chef, e una volta, a Lione, era stato uno chef a far piangere lei, con un pollo così perfetto che ancora se lo sognava la notte.

Её звали Маргерита Бонсиньори. Сорок лет назад, рассказала она, она была ресторанным критиком в общенациональной газете — «в те времена, синьор Иовине, когда критиков боялись, а не подписывались на них». Она обедала у всех великих шефов Европы. Она доводила до слёз не одного шефа, а однажды, в Лионе, шеф довёл до слёз её — курицей настолько совершенной, что она до сих пор видит её во сне.

Il marito, Guido, l'aveva accompagnata dappertutto. Era morto quattro anni prima. Da allora, ha detto con la stessa voce asciutta, aveva scoperto che cosa vuol dire essere una donna anziana che mangia da sola.

Муж её, Гвидо, всюду ездил с ней. Четыре года назад он умер. С тех пор, сказала она тем же сухим голосом, она узнала, каково это — старой женщине есть в одиночестве.

«Si diventa invisibili. Senza cattiveria, eh. Nessuno lo fa apposta. Ti mettono vicino alla porta della cucina, ti portano da mangiare e si dimenticano che ci sei. È un po' come essere un mobile». Ha assaggiato la minestra, piano, riflettendo. «Così ho ricominciato a scrivere recensioni. E lo sa, signor Iovine, che Lei è il primo che mi abbia risposto in quattro anni? Anche se», ha aggiunto, «con quelle orribili scemenze da corso di marketing».

— Становишься невидимой. Не со зла, нет. Никто же не нарочно. Тебя сажают у двери на кухню, приносят еду и забывают, что ты здесь. Будто ты мебель. — Она попробовала суп — медленно, вдумчиво. — Вот я и снова начала писать отзывы. И знаете, синьор Иовине, вы первый, кто ответил мне за четыре года? Пусть даже, — добавила она, — этой ужасной чепухой с курсов маркетинга.

«E il tiramisù?» ha chiesto Raffaele. «Era davvero così terribile?»

— А тирамису? — спросил Раффаэле. — Неужели он был настолько ужасен?

«Peggio. Sono stata buona».

— Хуже. Я была снисходительна.

Lui è scoppiato a ridere. Lei no, ma i suoi occhi sì.

Он рассмеялся. Она — нет, но глаза у неё смеялись.

«La minestra», ha detto lei, posando il cucchiaio, «è molto buona. Di Sua nonna?»

— Суп, — сказала она, откладывая ложку, — очень хорош. Бабушкин?

«Come ha fatto a capirlo?»

— Как вы догадались?

«Perché sa di qualcuno a cui importava. Cosa che il risotto, mi dispiace dirlo, non sapeva proprio».

— Потому что у него вкус чьей-то заботы. Чего, к сожалению, совсем не скажешь о ризотто. (По-итальянски тут игра слов: sapere значит и «знать», и «иметь вкус».)

* * *

Hanno parlato fino alle quattro, quando gli impiegati se n'erano andati da un pezzo. Prima che lei uscisse, Raffaele le ha fatto una domanda a cui pensava da tutto il pomeriggio. In primavera avrebbe cambiato il menù. Le andava — sapeva benissimo che era una richiesta strana — le andava di venire prima del debutto, assaggiare tutto e dirgli la verità?

Они проговорили до четырёх — служащие давно разошлись. Перед её уходом Раффаэле задал вопрос, который обдумывал весь день. Весной он меняет меню. Не согласится ли она — он прекрасно понимал, что просьба странная, — прийти до запуска, попробовать всё и сказать ему правду?

Margherita Bonsignori ha aperto l'ombrello con la stessa precisione con cui l'aveva chiuso.

Маргерита Бонсиньори раскрыла зонт с той же аккуратностью, с какой его складывала.

«Vengo a una condizione», ha detto. «Non vicino alla porta della cucina».

— Приду при одном условии, — сказала она. — Не у двери на кухню.

* * *

Adesso, ogni martedì, sul tavolo vicino alla finestra, quello con la vista sul Campo, c'è un cartoncino con scritto Riservato. Margherita arriva a mezzogiorno e mezzo. Raffaele cucina per lei personalmente, poi si siede con lei a prendere il caffè, e lei gli dice, senza pietà, tutto quello che non va nei suoi piatti. Metà del nuovo menù di primavera viene da idee sue. Il tiramisù è stato rifatto da zero.

Теперь каждый вторник на столике у окна — том, с видом на Кампо, — стоит маленькая табличка «Зарезервировано». Маргерита приходит в половине первого. Раффаэле сам готовит для неё, а потом садится с ней пить кофе, и она безжалостно рассказывает ему обо всём, что не так с его блюдами. Половина нового весеннего меню — её идеи. Тирамису переделали с нуля.

A maggio è comparsa sul sito una nuova recensione. Silvia l'ha stampata e l'ha attaccata al muro della cucina, accanto a una fotografia di nonna Lucia.

В мае на сайте появился новый отзыв. Сильвия распечатала его и повесила на стену кухни, рядом с фотографией нонны Лючии.

★★★★☆ — Margherita_B

Quattro stelle. Cinque non le do mai. Le cinque stelle sono riservate a Dio e al risotto ai funghi del mio Guido, buonanima, e il signor Iovine si sta avvicinando pericolosamente al secondo. Il cameriere mi ha guardata. Più volte.

★★★★☆ — Margherita_B

Четыре звезды. Пять я не ставлю никогда. Пять звёзд полагаются только Господу Богу и грибному ризотто моего Гвидо, царствие ему небесное, и синьор Иовине опасно приближается ко второму. Официант на меня смотрел. Несколько раз.

Parole ed espressioni / Слова и выражения

il cliente abituale — постоянный посетитель, завсегдатай

fare due chiacchiere (con qualcuno) — (разг.) поболтать; (ирон.) «потолковать», разобраться по-свойски

lasciare qualcuno per conto suo — оставить кого-то в покое, предоставить самому себе

scoprire qualcuno — раскусить, разоблачить

dritto come un fuso — прямой как струна (о человеке с прямой спиной)

senza cattiveria — не со зла, без злого умысла

le scemenze — (разг.) глупости, чепуха

il modello F24 — налоговая платёжка (символ скучнейшей бюрократии)

corretto — правильный, грамотный (в отзыве = «и не более того»; caffè corretto — кофе с граппой)

sapere di qualcosa — иметь вкус, отдавать чем-то (sa di bruciato — отдаёт горелым)

rifare da zero — переделать с нуля

buonanima — (разг.) покойный, царствие небесное (il mio Guido, buonanima)

GIORNO 6

Resti in linea

«Grazie per aver chiamato Ventura Luce & Gas. La sua chiamata è importante per noi. Lei è attualmente… il quattordicesimo… in coda. Per non perdere la priorità acquisita, la preghiamo di restare in linea».

— Благодарим вас за звонок в «Вентура Луче э Гас». Ваш звонок очень важен для нас. Ваш номер в очереди… четырнадцатый. Чтобы не потерять своё место в очереди, пожалуйста, оставайтесь на линии.

Poi è partita la musica. Era Vivaldi: i primi trenta secondi della Primavera, suonati da qualcosa che sembrava una tastiera giocattolo, e poi da capo, all'infinito. Almeno è roba nostra, ha pensato Salvo. Anche se il Prete Rosso, poveretto, non se lo meritava.

Потом заиграла музыка. Вивальди — первые тридцать секунд «Весны» в исполнении чего-то вроде игрушечного синтезатора, снова и снова, до бесконечности. «Хоть музыка своя, итальянская», — подумал Сальво. Хотя бедный Рыжий священник — так прозвали Вивальди — такого не заслужил.

Salvo Privitera ha messo il telefono in vivavoce, l'ha appoggiato sul tavolo della cucina del suo bilocale a Catania e ha guardato la lettera lì accanto. Secondo la lettera, doveva a Ventura Luce & Gas milleottocentosettantadue euro per due mesi di luce. Salvo viveva da solo. Aveva un portatile, una moka e un frigorifero quasi sempre vuoto. A meno che il frigorifero non avesse minato bitcoin di nascosto, c'era stato un errore.

Сальво Привитера включил громкую связь, положил телефон на кухонный стол в своей однокомнатной квартире в Катании и посмотрел на лежащее рядом письмо. Если верить письму, он задолжал «Вентуре» тысячу восемьсот семьдесят два евро за два месяца электричества. Сальво жил один. У него были ноутбук, кофеварка-мока и почти всегда пустой холодильник. Если только холодильник тайком не майнил биткоины, тут явно была ошибка.

Per quella telefonata si era preso la giornata libera. Si era fatto una moka intera. Era pronto.

Ради этого звонка он взял выходной. Сварил полную моку. Он был готов.

* * *

Alle 10:43, dopo quaranta minuti di Vivaldi, la musica si è interrotta con un clic. Si è sentito un crepitio. E poi una voce, non registrata ma vera, anziana, con una cadenza genovese che più genovese non si può, ha detto:

В 10:43, после сорока минут Вивальди, музыка оборвалась со щелчком. Что-то затрещало. А потом голос — не записанный, а настоящий, пожилой, с генуэзским выговором, генуэзнее не бывает, — произнёс:

«Pronto? Pronto? C'è una persona?»

— Алло? Алло? Тут есть кто живой?

Salvo ha afferrato il telefono. «Sì! Pronto! Sì, sono una persona. È la Ventura?»

Сальво схватил телефон.

— Да! Алло! Да, я живой человек. Это «Вентура»?

«Ma neanche per sogno. Stavo per chiederlo a lei». Una pausa. «Sono in attesa anch'io. Da due ore e dieci minuti. Poi la musica si è fermata e c'era lei».

— Какое там. Я как раз хотел спросить об этом вас. — Пауза. — Я сам до них дозваниваюсь. Уже два часа десять минут. А потом музыка кончилась, и тут вы.

«Anch'io sono in attesa. Da quaranta minuti».

— Я тоже жду. Сорок минут.

«Quaranta minuti», ha detto la voce, con qualcosa di simile alla compassione. «Ma lei è un ragazzino».

— Сорок минут, — сказал голос с чем-то вроде жалости. — Да вы ещё мальчишка.

Dopo un po' di confusione hanno stabilito che le loro due chiamate, chissà come, si erano incrociate dentro il centralino della Ventura. Nessuno dei due era disposto a riattaccare e a perdere il posto in coda. Così sono rimasti in linea.

После некоторой путаницы они выяснили, что их звонки каким-то образом пересеклись внутри телефонной системы «Вентуры». Ни один не готов был повесить трубку и потерять место в очереди. Так они и остались на линии.

«Aldo», ha detto la voce. «Aldo Parodi. Genova».

— Альдо, — сказал голос. — Альдо Пароди. Генуя.

«Salvo. Catania».

— Сальво. Катания.

«Be', Salvo da Catania. Che cosa le hanno fatto?»

— Ну что ж, Сальво из Катании. Что они вам сделали?

* * *

Salvo gli ha raccontato dei milleottocento euro. Aldo ha fischiato.

Сальво рассказал про тысячу восемьсот евро. Альдо присвистнул.

«Sono un bel po' di caffè».

— Это ж сколько кофе.

«E a lei?»

— А у вас?

C'è stata una pausa sulla linea, più lunga delle altre.

На линии повисла пауза — дольше прежних.

«Il contratto è intestato a mia moglie. Rina. È morta a marzo. Ho chiesto la voltura quattro volte, per iscritto, e ogni mese mi mandano un'altra lettera a nome suo. Gentile signora Parodi, grazie per averci scelto. E ogni volta che telefono mi dicono che possono parlare del contratto solo con l'intestatario». Ha fatto una risatina corta, senza ombra di allegria. «Gli ho detto: allora vi serve un filo del telefono molto lungo».

— Договор оформлен на жену. Рину. Она умерла в марте. Я четыре раза письменно просил переоформить на меня, а они каждый месяц шлют новое письмо на её имя. «Уважаемая синьора Пароди, спасибо, что выбрали нас». А каждый раз, когда звоню, говорят, что могут обсуждать договор только с тем, на кого он оформлен. — Он коротко, без тени веселья, хмыкнул. — Я им говорю: ну, тогда вам понадобится очень длинный телефонный провод.

«Mi dispiace», ha detto Salvo, e lo pensava davvero.

— Мне очень жаль, — сказал Сальво, и это была правда.

«Eh. Così è».

— Эх. Что поделаешь.

«Come vi siete conosciuti?» ha chiesto Salvo, e subito dopo si è domandato se non avrebbe fatto meglio a stare zitto.

— А как вы познакомились? — спросил Сальво и тут же засомневался, не лучше ли было промолчать.

Ma Aldo sembrava contento della domanda. «A una festa da ballo a Recco, nel '66. Nel primo minuto le ho pestato un piede due volte. E lei mi fa: “Se me lo pesti una terza volta, ti sposo. Quindi stai attento”». Ha riso, stavolta davvero. «Gliel'ho pestato una terza volta. Apposta».

Но Альдо, похоже, обрадовался вопросу.

— На танцах в Рекко, в шестьдесят шестом. В первую же минуту дважды наступил ей на ногу. А она мне: «Наступишь в третий раз — выйду за тебя замуж, так что поосторожнее». — Он рассмеялся, на этот раз по-настоящему. — Я наступил в третий раз. Нарочно.

* * *

Alle 11:30 aspettavano ancora. La conversazione aveva cominciato a divagare, come fanno i discorsi quando non sanno più dove andare.

В 11:30 они всё ещё ждали. Разговор петлял, как петляют разговоры, которым больше некуда деться.

«E lei che lavoro fa, Salvo? Quando non è in attesa».

— А чем вы занимаетесь, Сальво? Когда не висите на линии.

«Sono uno sviluppatore. Cioè, lo ero. Adesso sono… diciamo tra una cosa e l'altra».

— Я разработчик. То есть был. Сейчас я… скажем так, между делами.

«Tra una cosa e l'altra».

— Между делами.

Salvo non l'aveva detto a nessuno. Né ai suoi, né agli amici. Non sapeva bene perché lo stesse raccontando a uno sconosciuto di Genova. Forse proprio perché era uno sconosciuto di Genova, a più di mille chilometri di distanza. «Mi sono licenziato tre settimane fa. Me ne sono andato e basta. Facevo sessanta ore a settimana per una società di consulenza, non dormivo più, e una mattina mi sono seduto in macchina nel parcheggio della zona industriale e non ce l'ho fatta a entrare. E allora non sono entrato. I miei non lo sanno. Mia madre mi chiama tutte le sere alle otto e mi chiede com'è andata in ufficio. Crede che oggi mi sia preso un giorno di ferie. Io adesso mi prendo un giorno di ferie tutti i giorni».

Сальво никому этого не говорил. Ни родителям, ни друзьям. Он не понимал, зачем рассказывает это незнакомцу из Генуи. Может, именно потому, что это незнакомец из Генуи, за тысячу с лишним километров.

— Я уволился три недели назад. Просто ушёл. Работал по шестьдесят часов в неделю на консалтинговую фирму, перестал спать, и однажды утром сидел в машине на парковке в промзоне — и не смог заставить себя зайти внутрь. И не зашёл. Родители не знают. Мама звонит мне каждый вечер в восемь и спрашивает, как прошёл день в офисе. Она думает, что сегодня я взял выходной. Я теперь каждый день беру выходной.

Aldo è rimasto zitto per un momento.

Альдо немного помолчал.

«Io ho fatto il marconista», ha detto. «Sulle navi, petroliere e mercantili. Trentun anni. Sa in che cosa consisteva il lavoro, per lo più? Nell'aspettare. Seduto davanti alla radio in mezzo al mare, ad aspettare che succedesse qualcosa. I ragazzi giovani non lo sopportavano. Volevano fare qualcosa. E io gli dicevo sempre: la pazienza è un muscolo. All'inizio fa male. Poi si rinforza. E per il resto c'è il mugugno: una volta, sulle navi genovesi, era quasi un diritto. Lavoravi, obbedivi, ma brontolare non te lo toglieva nessuno».

— А я был судовым радистом, — сказал он. — На танкерах и сухогрузах. Тридцать один год. Знаете, в чём в основном состояла работа? В ожидании. Сидишь у рации посреди моря и ждёшь, когда что-нибудь случится. Молодые этого не выносили. Им хотелось что-то делать. А я им всегда говорил: терпение — это мышца. Сначала болит, потом крепнет. А на всё остальное есть mugugno — ворчание. Когда-то на генуэзских кораблях это было почти что право: работаешь, подчиняешься, но ворчать тебе никто не запретит.

«Non credo di essere molto bravo ad aspettare».

— По-моему, ждать я не очень умею.

«Sei in attesa da un'ora e mezza, figliolo. Sei più bravo di quanto pensi».

— Ты висишь на линии полтора часа, сынок. У тебя получается лучше, чем ты думаешь. (Альдо впервые переходит с вежливого lei на tu.)

* * *

Alle 12:15 Aldo ha insegnato a Salvo le parole di una canzone in genovese che cantava sua moglie, e che parlava più o meno di una ragazza di Boccadasse e di un pescatore che a pescare era una frana. Alle 12:40 Salvo ha spiegato ad Aldo che cos'è un'app, e Aldo ha detto che continuava a non vederne l'utilità. Alle 13:05 hanno scoperto di essere stati tutti e due, in anni diversi, nello stesso terribile albergo di Chianciano Terme, e hanno passato venti minuti felici a descrivere la moquette.

В 12:15 Альдо научил Сальво словам песни на генуэзском, которую пела его жена, — примерно про девушку из Боккадассе и рыбака, который рыбачил из рук вон плохо. В 12:40 Сальво объяснил Альдо, что такое приложение, и Альдо сказал, что всё равно не видит в нём смысла. В 13:05 выяснилось, что оба в разные годы останавливались в одной и той же ужасной гостинице в Кьянчано-Терме, и они провели двадцать счастливых минут, описывая тамошний ковролин.

«Posso chiederle una cosa?» ha detto Salvo. «Perché non ha semplicemente… lasciato perdere? Che continuino pure a mandare lettere a Rina».

— Можно спросить? — сказал Сальво. — Почему вы просто не… махнули рукой? Пусть бы слали письма Рине.

«Perché ogni lettera che arriva con il suo nome sopra», ha detto Aldo, «la apro pensando, solo per un secondo, che sia per lei. E poi mi ricordo». Si è schiarito la voce. «Vorrei che smettessero. Tutto qui. Vorrei che la posta fosse mia».

— Потому что каждое письмо с её именем, — сказал Альдо, — я открываю и на секунду думаю, что оно ей. А потом вспоминаю. — Он прокашлялся. — Я хочу, чтобы это прекратилось. Только и всего. Хочу, чтобы почта снова была моей.

* * *

Alle 13:52 la musica si è interrotta di nuovo, e sulla linea è entrata una terza voce: giovane, femminile, stanca.

В 13:52 музыка снова оборвалась, и на линии появился третий голос — молодой, женский, усталый.

«Grazie per l'attesa, Ventura Luce & Gas, sono Agata, mi può dare il codice cliente, per cortesia?»

— Спасибо за ожидание, «Вентура Луче э Гас», меня зовут Агата, назовите, пожалуйста, номер клиента.

«Quale dei due?» hanno chiesto Salvo e Aldo insieme.

— А чей? — хором спросили Сальво и Альдо.

C'è stato un lungo silenzio. Salvo ha riconosciuto subito la cadenza: il call center, a quanto pareva, era a Catania, magari a tre chilometri da casa sua.

Повисло долгое молчание. Сальво сразу узнал выговор: колл-центр, судя по всему, был в Катании, может, в трёх километрах от его дома.

«Mi scusi», ha detto Agata. «Siete… in due?»

— Простите, — сказала Агата. — Вас… двое?

Le hanno spiegato. Agata ha ascoltato. Ha detto che non era mai successo, che il sistema «era tutta la settimana che faceva cose strane», e che in teoria avrebbe dovuto chiudere la chiamata e chiedere a tutti e due di richiamare separatamente.

Они объяснили. Агата выслушала. Сказала, что такого никогда не случалось, что система «всю неделю чудит» и что по правилам ей следует завершить звонок и попросить обоих перезвонить по отдельности.

«Con tutto il rispetto, Agata», ha detto Salvo, e si è stupito di quanto fosse calma la sua voce, «questo signore aspetta da cinque ore e venti minuti. Sua moglie è morta a marzo. Vi ha scritto quattro volte. Ogni mese mandate una lettera a una donna che non c'è più, e ogni mese lui la deve aprire. Io non riattacco, e nemmeno lui, finché non sistemate la cosa. La mia bolletta può aspettare».

— При всём уважении, Агата, — сказал Сальво и сам удивился, насколько спокойно звучит его голос, — этот синьор ждёт пять часов двадцать минут. Его жена умерла в марте. Он писал вам четыре раза. Каждый месяц вы отправляете письмо женщине, которой больше нет, и каждый месяц ему приходится его открывать. Ни я, ни он не повесим трубку, пока вы это не исправите. Мой счёт подождёт.

Un altro silenzio. Quando Agata ha ripreso a parlare, la sua voce era cambiata. Era più bassa, e più umana.

Снова молчание. Когда Агата заговорила, голос у неё изменился. Стал тише и человечнее.

«Signor Parodi? Mi detta il codice fiscale, gioia mia? Sistemiamo tutto».

— Синьор Пароди? Продиктуете мне ваш налоговый код, радость моя? Сейчас всё уладим.

Ci sono voluti undici minuti. Quando è finita, la voce di Aldo non era del tutto ferma. Poi Agata ha aperto la pratica di Salvo e ha scoperto, in una trentina di secondi, che qualcuno aveva aggiunto uno zero di troppo alla lettura del suo contatore. La bolletta vera era di centottantasette euro e venti centesimi. Gli sarebbe arrivata una rettifica via mail.

Это заняло одиннадцать минут. Когда всё было сделано, голос Альдо слегка дрожал. Потом Агата открыла дело Сальво и секунд за тридцать обнаружила, что кто-то вписал в показания его счётчика лишний ноль. На самом деле счёт был на сто восемьдесят семь евро двадцать центов. Исправленный счёт ему пришлют по электронной почте.

«Posso aiutarvi in qualcos'altro?» ha chiesto Agata.

— Могу я ещё чем-то вам помочь? — спросила Агата.

«No», ha detto Salvo. «È stata bravissima. Grazie».

— Нет, — сказал Сальво. — Вы просто молодец. Спасибо.

«Grazie a voi», ha detto Agata. «Davvero. Ho avuto una settimana orribile. Questa è la telefonata più bella che mi capita da mesi». Ha esitato. «Vi lascio la linea aperta un minuto? Così vi salutate?»

— Это вам спасибо, — сказала Агата. — Правда. У меня была ужасная неделя. Это лучший звонок за много месяцев. — Она замялась. — Оставить линию открытой на минутку? Чтобы вы попрощались?

* * *

Non si sono salutati. Si sono scambiati i numeri, invece.

Прощаться они не стали. Вместо этого обменялись номерами.

Quel fine settimana Salvo ha detto ai suoi del lavoro. È andata meglio di quanto temesse. Sua madre ha pianto per dieci minuti, poi gli ha fatto la parmigiana. A settembre ne ha trovato uno nuovo: quattro giorni a settimana, un'azienda più piccola, un responsabile che alle sei se ne andava a casa e si aspettava che gli altri facessero lo stesso.

В те же выходные Сальво рассказал родителям о работе. Всё прошло лучше, чем он боялся. Мама поплакала минут десять, а потом приготовила ему пармиджану. В сентябре он нашёл новую работу — четыре дня в неделю, компания поменьше, начальник, который уходит домой в шесть и ждёт того же от остальных.

E ogni domenica alle sette gli squilla il telefono, e una voce da Genova dice, imitando malissimo un messaggio registrato:

А каждое воскресенье в семь у него звонит телефон, и голос из Генуи очень плохо изображает автоответчик:

«Grazie per aver chiamato. La sua chiamata è importante per noi. Resti in linea».

— Благодарим за звонок. Ваш звонок очень важен для нас. Оставайтесь на линии.

E poi canticchia i primi trenta secondi di Vivaldi, stonando, e ridono tutti e due, e poi parlano per un'ora.

А потом фальшиво напевает первые тридцать секунд Вивальди, и оба смеются, а потом болтают целый час.

Parole ed espressioni / Слова и выражения

restare in linea — оставаться на линии (Resti in linea per non perdere la priorità acquisita — классика итальянских автоответчиков)

la coda — очередь (на линии; в магазине чаще la fila)

riattaccare — повесить трубку

l'intestatario (m) — владелец договора, счёта (тот, на кого оформлено)

la voltura — переоформление договора (на свет, газ, воду) на другого человека

essere tra una cosa e l'altra — (разг.) быть «между делами», временно без работы

licenziarsi — уволиться (по собственному желанию)

il marconista — судовой радист (от фамилии Гульельмо Маркони)

il mugugno — (ген.) ворчание, брюзжание (знаменитое «право на ворчание» генуэзских моряков)

lasciar perdere — махнуть рукой, бросить

gioia (mia) — (юж., сиц.) радость моя, дорогой (ласковое обращение даже к незнакомым)

la lettura del contatore — показания счётчика

GIORNO 7

Nota della traduttrice

Agnieszka Wróbel traduceva romanzi italiani in polacco da quindici anni, ed era convinta che ogni libro avesse un segreto. Di solito non un messaggio nascosto, niente di così drammatico. Solo un ritmo, un'abitudine, una parola che l'autore amava troppo. Il lavoro di una traduttrice era trovarlo e portarlo, con cura, oltre il confine, in un'altra lingua.

Агнешка Врубель пятнадцать лет переводила итальянские романы на польский и считала, что у каждой книги есть секрет. Обычно не тайное послание — ничего настолько драматичного. Просто ритм, привычка, слово, которое автор слишком любил. Работа переводчицы — найти его и бережно перенести через границу, в другой язык.

La luce del porto era l'ultimo romanzo di Efisio Pirastu, morto d'infarto l'inverno precedente, a settantatré anni. Pirastu era stato il gigante burbero della letteratura sarda: famoso per le sue frasi lunghe, fredde e bellissime, per il rifiuto di concedere interviste e per l'abitudine di descrivere il mare come se fosse una persona che lo aveva offeso personalmente. Il libro era uscito quattro mesi dopo la sua morte. I critici l'avevano definito il suo capolavoro. Agnieszka, che ci lavorava al tavolo della cucina del suo appartamento di Bologna, con la nebbia grigia della pianura alla finestra e il mare a un'ora di treno, pensava che probabilmente avessero ragione.

«Свет гавани» был последним романом Эфизио Пирасту, который умер от инфаркта прошлой зимой, в семьдесят три года. Пирасту был угрюмым великаном сардинской литературы — знаменитым своими длинными, холодными, прекрасными фразами, отказом давать интервью и привычкой описывать море так, будто оно нанесло ему личное оскорбление. Книга вышла через четыре месяца после его смерти. Критики назвали её шедевром. Агнешка работала над ним за кухонным столом в своей болонской квартире — за окном серый туман Паданской равнины, до моря час на поезде — и думала, что критики, пожалуй, правы.

Il romanzo parlava di un vecchio guardiano del faro su un'isola sperduta nelle Bocche di Bonifacio, che aveva smesso di parlare con l'unica figlia. Aveva ventiquattro capitoli. Ogni capitolo aveva un titolo: una sola parola o una frase breve. Agnieszka ne aveva tradotti diciannove prima di accorgersene.

Роман был о старом смотрителе маяка на затерянном острове в проливе Бонифачо, который перестал разговаривать с единственной дочерью. В нём было двадцать четыре главы. У каждой главы было название — одно слово или короткая фраза. Агнешка успела перевести девятнадцать, прежде чем заметила.

* * *

Era un martedì notte, molto tardi. Si stava arrovellando sul titolo del capitolo venti, Ombre, perché in polacco Duchy sapeva di fiaba per bambini e Cienie sembrava il titolo di un manuale di fotografia, e aveva aperto l'indice per vedere come stavano insieme i titoli. Scorreva l'elenco dall'alto in basso, mezza addormentata, quando le è sembrato che le iniziali dei titoli si sollevassero dalla pagina.

Был вторник, поздняя ночь. Она билась над названием двадцатой главы — «Тени», в смысле «тени умерших», — потому что польское Duchy («Призраки») звучало как детская сказка, а Cienie («Тени») — как название пособия по фотографии, и открыла оглавление, чтобы посмотреть, как названия звучат вместе. Она сонно читала список сверху вниз, когда первые буквы названий словно поднялись над страницей.

Scogli. Approdo. Ruggine. Attesa. Hotel Scirocco. Orizzonte.

Scogli. Approdo. Ruggine. Attesa. Hotel Scirocco. Orizzonte. — Скалы. Причал. Ржавчина. Ожидание. Отель «Сирокко». Горизонт.

Si è raddrizzata sulla sedia.

Она выпрямилась.

Sale. Burrasca. Àncora. Gabbiani.

Sale. Burrasca. Àncora. Gabbiani. — Соль. Шторм. Якорь. Чайки.

Ha preso una matita e ha cominciato a scrivere le lettere sul retro di una busta, una per una, con la mano che le tremava un po'. Quando ha finito, è rimasta a lungo a guardare quello che aveva scritto.

Она взяла карандаш и стала выписывать буквы на обороте конверта, одну за другой; рука слегка дрожала. Закончив, она долго смотрела на написанное.

SARA HO SBAGLIATO PERDONAMI

SARA HO SBAGLIATO PERDONAMI — «Сара, я был неправ. Прости меня».

E adesso capiva anche una cosa che la infastidiva da mesi: perché, in un libro fatto di scogli e di vento, il quinto capitolo si chiamasse «Hotel Scirocco», e perché quel vecchio orso avesse mandato il guardiano, che non lasciava mai il suo scoglio, a passare una notte in un albergo di Cagliari. In italiano quasi nessuna parola comincia con l'acca. Pirastu aveva dovuto spostare un personaggio di oltre duecento chilometri pur di trovarne una.

И теперь ей стало понятно то, что раздражало её уже несколько месяцев: почему в книге, сотканной из скал и ветра, пятая глава называется «Отель „Сирокко“» и почему старый медведь отправил смотрителя, который никогда не покидал своего островка, ночевать в гостиницу в Кальяри. В итальянском почти нет слов на букву H. Пирасту пришлось отправить героя за двести с лишним километров, лишь бы найти хоть одно.

* * *

Tutto il mondo letterario sapeva che Efisio Pirastu aveva una figlia di nome Sara, e tutti sapevano che non si parlavano da quindici anni. All'epoca la storia era finita sui giornali. Sara aveva scritto un primo romanzo a ventisei anni. Prima della pubblicazione l'avevano mandato a suo padre perché desse un parere e chissà come — nessuno l'ha mai scoperto — i suoi commenti privati erano finiti su un quotidiano. Corretto. Pulito. Senza una sola frase viva. Il libro era uscito lo stesso, e non aveva venduto quasi niente. Sara Pirastu non aveva mai più pubblicato nulla. Per quanto ne sapeva Agnieszka, non era venuta nemmeno al funerale.

Весь литературный мир знал, что у Эфизио Пирасту есть дочь по имени Сара, и все знали, что они не разговаривали пятнадцать лет. В своё время эта история попала в газеты. В двадцать шесть лет Сара написала первый роман. Перед публикацией его отправили отцу на отзыв, и каким-то образом — никто так и не выяснил каким — его личные замечания оказались в газете. «Грамотно. Чисто. Ни одной живой фразы». Книга всё равно вышла и почти не продавалась. Больше Сара Пирасту не опубликовала ничего. Насколько знала Агнешка, она даже не приехала на похороны.

La mattina dopo Agnieszka ha telefonato alla casa editrice milanese di Pirastu. Ha parlato con un redattore, poi con una caporedattrice. Nessuno dei due si era accorto del messaggio. Tutti e due erano elettrizzati. La caporedattrice ha cominciato a parlare di «una notizia bomba» e di «un'edizione speciale», e Agnieszka ha sentito salire una rabbia fredda, protettiva, che non riusciva bene a spiegarsi.

На следующее утро Агнешка позвонила в миланское издательство Пирасту. Поговорила с редактором, потом с главным редактором. Ни тот, ни другая послания не заметили. Оба пришли в восторг. Главный редактор заговорила о «сенсации» и «специальном издании», и Агнешка почувствовала, как в ней поднимается холодная злость — так злятся, когда кого-то защищают, — и сама толком не понимала почему.

«Qualcuno l'ha chiesto a Sara?» ha chiesto.

— А Сару кто-нибудь спросил? — спросила она.

C'è stata una pausa. «Be'… no. Non ancora. Bisognerà farlo, ovviamente».

Пауза. — Ну… нет. Пока нет. Надо будет, конечно.

«Allora, per favore, non fate niente finché qualcuno non gliel'ha chiesto».

— Тогда, пожалуйста, ничего не делайте, пока кто-нибудь её не спросит.

Ha messo giù il telefono e ha capito che quel qualcuno avrebbe dovuto essere lei.

Она положила трубку и поняла, что этим «кем-нибудь» придётся стать ей.

* * *

Ci ha messo tre giorni a scrivere la lettera. Era una traduttrice: sapeva che ogni parola conta, e che le parole più importanti spesso sono quelle che non si scrivono. Alla fine è venuta breve.

Письмо она писала три дня. Она была переводчицей и знала, что важно каждое слово и что самые важные слова часто остаются ненаписанными. В итоге оно получилось коротким.

Gentile signora Pirastu,

sto traducendo in polacco l'ultimo romanzo di Suo padre. Nel corso del lavoro ho trovato nel libro qualcosa che credo fosse destinato a Lei, e soltanto a Lei. Non ne ho parlato con nessuno, tranne che con la casa editrice, e ho chiesto loro di aspettare. Non so se Lei abbia letto il libro, né se voglia leggerlo. Se desidera che Le dica che cosa ho trovato, lo farò. Se preferisce che io non ne parli mai più, farò così.

Con stima,

Agnieszka Wróbel

Уважаемая синьора Пирасту,

я перевожу на польский последний роман Вашего отца. В ходе работы я нашла в книге то, что, как мне кажется, предназначалось Вам — и только Вам. Я не говорила об этом никому, кроме издательства, и попросила их подождать. Я не знаю, читали ли Вы книгу и хотите ли её читать. Если Вы хотите, чтобы я рассказала, что нашла, — я расскажу. Если предпочтёте, чтобы я никогда больше об этом не упоминала, — так и будет.

С уважением,

Агнешка Врубель

La casa editrice aveva un indirizzo di Sara, a Bologna, in Bolognina, venti minuti a piedi dall'appartamento di Agnieszka. Ha imbucato la lettera il venerdì e ha passato il fine settimana a non riuscire a tradurre il capitolo venti.

У издательства был адрес Сары — в Болонье, в квартале Болоньина, в двадцати минутах ходьбы от квартиры Агнешки. Она опустила письмо в ящик в пятницу и все выходные безуспешно пыталась перевести двадцатую главу.

* * *

La risposta è arrivata il mercoledì, per email. Diceva soltanto: C'è un bar in via Piella, davanti alla finestrella sul canale. Si chiama La Galletta. Giovedì, alle 10.

Ответ пришёл в среду, по электронной почте. В нём было только: «На виа Пьелла, напротив окошка на канал, есть бар. Называется „Галета“. Четверг, 10 утра». (La galletta — галета, сухарь, который моряки брали в плавание.)

Sara Pirastu aveva quarantun anni, gli stessi di Agnieszka, e questo, chissà perché, l'ha sorpresa. Aveva le sopracciglia folte del padre e niente della sua famosa freddezza; faceva la tecnica veterinaria, ha detto, e aveva un vago odore di cane. Non aveva letto La luce del porto. Da quindici anni non leggeva niente di quello che lui scriveva.

Саре Пирасту был сорок один год — столько же, сколько Агнешке, и это почему-то её удивило. У неё были отцовские густые брови и ни капли его знаменитой холодности; работала, по её словам, ветеринарным техником, и от неё слегка пахло собакой. «Свет гавани» она не читала. Она пятнадцать лет не читала ничего из того, что он писал.

Agnieszka non ha spiegato niente. Ha semplicemente tirato fuori dalla borsa una copia del romanzo, l'ha aperta all'indice e l'ha fatta scivolare dall'altra parte del tavolino. Poi si è messa a guardare fuori, i turisti in fila davanti alla finestrella per fotografare il canale, perché Sara potesse leggere senza essere osservata.

Агнешка ничего объяснять не стала. Просто достала из сумки экземпляр романа, открыла на оглавлении и подвинула через столик. А потом стала смотреть в окно — на туристов, выстроившихся в очередь к окошку, чтобы сфотографировать канал, — чтобы Сара могла читать без свидетелей.

Ci è voluto molto tempo. Quando Agnieszka finalmente si è voltata, il dito di Sara era fermo sull'ultima parola dell'elenco, aveva il viso bagnato e stava ridendo: una risata strana, spezzata.

Это заняло много времени. Когда Агнешка наконец обернулась, палец Сары лежал на последнем слове списка, лицо было мокрым, а сама она смеялась — странным, надломленным смехом.

«Ventiquattro capitoli», ha detto. «Deve averci costruito intorno tutto il libro. Quel vecchio testardo di un…». Si è interrotta. «Non poteva semplicemente alzare il telefono».

— Двадцать четыре главы, — сказала она. — Он, должно быть, всю книгу под это выстроил. Упрямый старый… — Она осеклась. — Не мог просто взять и позвонить.

«Forse non sapeva come», ha detto Agnieszka. «Forse questa era l'unica lingua di cui si fidava».

— Может, не знал как, — сказала Агнешка. — Может, это был единственный язык, которому он доверял.

* * *

Hanno parlato per due ore. Dell'articolo sul giornale: adesso Sara era convinta che non fosse stato suo padre a farlo uscire. Del guardiano del faro del romanzo, che era evidentemente lui, e di sua figlia, che era evidentemente lei. Del padre di Agnieszka, a Danzica, che in vita sua non aveva mai detto «scusa» nemmeno una volta, e che probabilmente non l'avrebbe mai detto.

Они проговорили два часа. О газетной истории — Сара теперь была уверена, что в газету её слил не отец. О смотрителе маяка из романа, в котором явно угадывался он сам, и о его дочери, в которой явно угадывалась она. Об отце самой Агнешки в Гданьске, который ни разу в жизни не сказал «прости» и, вероятно, никогда не скажет.

«La casa editrice vuole farne una notizia», ha detto alla fine Agnieszka. «Un'edizione speciale. Interviste».

— Издательство хочет сделать из этого новость, — наконец сказала Агнешка. — Специальное издание. Интервью.

«No». Sara l'ha detto senza esitare. «L'ha nascosto. L'ha nascosto perché lo trovassi solo io, o qualcuno come lei. È così che voleva». Ha guardato il libro. «E la sua traduzione? In polacco non funzionerà, vero? Le lettere saranno tutte diverse».

— Нет. — Сара сказала это без колебаний. — Он это спрятал. Спрятал так, чтобы нашла только я — или кто-то вроде вас. Он так хотел. — Она посмотрела на книгу. — А как же ваш перевод? По-польски ведь не получится? Буквы будут совсем другие.

Agnieszka ci pensava da una settimana. Ha tirato fuori dalla tasca la busta, quella su cui aveva scritto le lettere, e l'ha girata. Dall'altra parte, a matita, c'era una seconda riga.

Агнешка думала об этом целую неделю. Она достала из кармана конверт — тот, на котором выписывала буквы, — и перевернула. На другой стороне карандашом была написана вторая строчка.

SARO NIE MIAŁEM RACJI WYBACZ

SARO NIE MIAŁEM RACJI WYBACZ — по-польски «Сара, я был неправ. Прости».

«Ventiquattro lettere», ha detto. «Esatte. Le ho contate undici volte. Certo, alcuni titoli dovranno cambiare. E ci sono due lettere difficili. La Ł, la elle tagliata, in sé non mi spaventa: in polacco le parole ce le abbiamo, łódź, la barca, łza, la lacrima. Ma cade sul capitolo undici, Lanterna, e nessuna mi sembra giusta: łza è troppo sentimentale, suo padre si rivolterebbe nella tomba, e Łódź un lettore polacco la legge come la città, sembra l'orario dei treni. Il vero guaio è la Y. In polacco non c'è quasi nessuna parola che cominci con la Y, solo qualche parola straniera, yeti, yorkshire. E indovini dove cade? Proprio al capitolo venti, Ombre, quello su cui mi rompo la testa da settimane. Lì, per fortuna, c'è la barca. È il capitolo in cui il guardiano esce di notte nella nebbia, e la sua barca ha un nome: il vecchio proprietario l'aveva battezzata Ylenia, come sua figlia, e lui non le ha mai cambiato nome, per pigrizia. Il capitolo si chiamerà così. Per la Ł, invece, non ho ancora trovato niente. Ma si può fare». Ha esitato. «Se lei lo vuole».

— Двадцать четыре буквы, — сказала она. — Ровно. Я пересчитала одиннадцать раз. Некоторые названия глав, конечно, придётся поменять. И есть две трудные буквы. Ł, перечёркнутая L, сама по себе меня не пугает: слова на неё в польском есть — łódź, лодка, łza, слеза. Но она приходится на одиннадцатую главу, «Фонарь», и ни одно слово не подходит: łza — слишком сентиментально, ваш отец перевернулся бы в гробу, а Łódź польский читатель прочтёт как название города — будто расписание поездов. Настоящая беда — Y. В польском почти нет слов на Y, разве что несколько иностранных — yeti, yorkshire. И угадайте, куда она попадает? Именно на двадцатую главу, «Тени», над которой я бьюсь уже несколько недель. Но там, к счастью, есть лодка. Это глава, в которой смотритель ночью выходит в море в туман, а у его лодки есть имя: прежний хозяин назвал её «Илениа» — Ylenia, — в честь своей дочери, а смотритель так и не сменил ей имя — из лени. Так и назову главу. А вот для Ł я пока ничего не придумала. Но это решаемо. — Она помедлила. — Если вы этого хотите.

Sara ha guardato a lungo la busta. Poi ha fatto di sì con la testa.

Сара долго смотрела на конверт. Потом кивнула.

* * *

Con la Ł ha combattuto fino a marzo. L'edizione polacca è uscita quella primavera. Agnieszka non ha scritto nessuna nota della traduttrice per spiegare l'acrostico, anche se di solito i traduttori lo fanno. Certi segreti, ha deciso, non toccava a lei spiegarli. Forse, un giorno, un lettore a Cracovia o a Breslavia se ne accorgerà, a notte fonda, mezzo addormentato, come era successo a lei.

С Ł она справилась только к марту. Польское издание вышло той же весной. Агнешка не стала писать примечание переводчика с объяснением акростиха, хотя переводчики обычно так делают. Некоторые секреты, решила она, не ей объяснять. Может быть, однажды какой-нибудь читатель в Кракове или Вроцлаве заметит его — глубокой ночью, в полусне, как заметила она.

Un anno dopo le è arrivata a casa una busta grande. Dentro c'era la prima metà di un romanzo, stampata, con un bigliettino fermato con una graffetta sulla prima pagina.

Через год к ней домой пришёл большой конверт. Внутри была первая половина романа, распечатанная, с короткой запиской, прикреплённой скрепкой к первой странице.

Non è finito. Magari non vale niente. Ma una frase viva, credo, c'è. Me lo tradurresti, un giorno? — S.