Kitobni o'qish: «Итальянские каникулы. Чао, лето!»

Часть первая
Домашняя
Короткая

Чем ты старше,

тем больше вещей,

о которых ты можешь вспомнить

и радоваться этим воспоминаниям.

Кадзуми Юмото.

Дни,

в которых появилась музыка

В тринадцать лет ты знаешь о себе примерно все. Только из гороскопа. А так, возраст ни о чем. Среднее жизненное на всех фронтах. В самом расцвете только прыщики на лице. Со школой тоже все понятно: не высовывайся и учись себе тихонько. Кое-где опоздай, кое-что почитай. Хорошо, что с английским мы дружим – на него у меня большие надежды и предчувствие. Тем более Лёля сказала – учи язык и будет тебе летом Италия.

А еще с музыкой у меня сложилось. Нет, на гитару меня Лёля не пустила.

– Я уже наигралась когда-то так, что ходила лунатиком по дому, – сказала она, – и вместо обычных – музыкальные диктанты в школе писала.

Но Эдик тут проявился: притащил из гаража свою старую гитару, купил и натянул пластиковые струны, чтобы пальцы не так болели, настроил кое-как. Уж не знаю, чем он Лёлю задобрил, но гитару она в дом приняла и даже место ей обустроила, правда, за шкафом, подальше от своих глаз.

Эдик как наоперируется за день, как придет домой весь такой вроде веселый, гитару достанет – и давай один и тот же мотив гонять по двадцать раз. Я всегда думала, что он это от хорошего настроения. Но Лёля его дольше знает и объяснила – что наоборот, поет, когда на работе плохо что-то, не ладится с больными питомцами или птичку жалко. Я поверить не могла – разве можно так самозабвенно играть и петь, если настроения нет? Оказалось, можно.

Эдик наотрез отказался разучивать все песни кроме одной. Там про санитаров, которым я ни в коем случае не должна отдавать его гитару, когда они за ним придут. А когда это случится, я должна непременно спеть им всем песню про любовь. Вот такие там строчки. И так Эдик к этой песне прикипел, так жмурился, когда мы ее вместе пели, что я наконец согласилась – плохо ему, да. Когда человеку хорошо, не будет он так по струнам лобать и так неестественно хрипеть Вольским.

      Когда Лёли и Эдика не было дома, я потихоньку учила другие песни. И даже успела одну грустную и одну на английском. Один раз я в школе сыграла их, так для себя, на чужой гитаре, которую мне просто подержать дали. После этого меня в походы стали звать и я там играла и других учила.

      Но Лёля как-то раньше с работы вернулась и услышала, конечно, как я горлопаню, и вся застыдилась перед соседями, которые между прочим претензий не предъявляли.

– Так значит! Теперь я для тебя тетя Лёля! – перекричала меня она и отвезла гитару бабе Маше.

Но было уже поздно. Пальцы намертво запомнили аккорды, и я играла на невидимой гитаре не хуже, чем на настоящей. А вот Эдик еще угрюмее стал. Теперь ему не на чем было свое плохое настроение отыгрывать, и он записался на волейбол. Иногда мы с ним все же пели про санитаров, когда Лёля в свои туры ездила. Я мычала, создавая музыку, он пел. Получалось неплохо, даже соседи оценили, постукивая по батареям чем-то железным в ритм.

      Я даже нарисовала на картоне гриф в натуральную величину и на нем простым карандашом помечала аккорды – учила новые, повторяла старые. И до того заигралась, что меня в музыкальную группу взяли. Правда, в поп. И у всех там были сценические имена, как у «Spice Girls». А я себе никак придумать не могла. Пока это сочинение подвернулось.

Майские дни,

с дождями и новым именем

Сочинения я плохо писать не умею. Всегда на «отлично» или около того. Особенно хорошо шли они в конце учебного года, когда правила заканчивались, а учебные дни – нет.

– Катя, тут конкурс намечается, – подозвала меня после урока русского языка Алла Петровна. – Конкурс эпистолярного жанра, слышала о таком?

– Это когда письма пишут?

– Почти так. Это стиль речи, используемый при написании писем, открыток, телеграмм. А еще литературный прием в разных жанрах прозы. И тема… как раз твоя, – Алла Петровна протянула мне листок, который держала в руках.

      Жирным шрифтом было выделено

      «на тему: «Письмо человеку, которого мне не хватает»».

– Угу, – сказала я и за секунды сгоняла куда-то в пятку, потом в мизинец, затем к правому уху и вернулась снова сюда, к себе, стоящей у учительского стола.

– У тебя получится. Возьмешься? – и она обхватила пальцами мое запястье.

– Попробую.

– Вот и хорошо. Оценку я в любом случае тебе поставлю самую высокую.

– До свидания, – промямлила я и потащила себя весом, наверное, с тонну из класса.

      Дома я сразу же достала бумажный гриф, несколько раз прогнала «Blondie», но легче не стала. Руки оставались тяжелыми, ноги гигантскими, голова чугунной. Я взялась на санитаров.

ЧЕЛОВЕК

КОТОРОГО МНЕ

      НЕ ХВАТАЕТ

– варилось в чугунке.

Человек, которого…

      После того, как я двадцать раз пропела про санитаров, вся стала пушинкой. Сняв зачем-то всю одежду, я залезла под одеяло и уснула. Повезло, что завтра был выходной – девятомай.

Парад я, естественно, проспала. Зато к утру у меня было готово алиби: я писала сочинение. И это было сущей правдой. Все строчки – с первой до последней были точь-в-точь как спагетти, которые  я люблю – al dente.

«Мама!» – крикнула маленькая девочка и побежала навстречу молодой женщине. Её пепельные волосы, наспех собранные в косу, совсем растрепались. И теперь в них беснуются полуденные лучи солнца. Её большие темные глаза блестят – дождалась. Молодая женщина ускоряет шаг. Их разделяют метры и нашпигованные ухабинами годы».

      Я писала так быстро, словно тренировала переборы самого Сантаны.

И когда к концу парада зарядил ливень, сочинение было готово. Я высунула уставшую руку в форточку, и она моментально намокла. Дождевая вода капала на пол, текла под мышку и ниже по животу, брызгала на лицо. Никому бы и в голову не пришло, что можно так промокнуть, стоя перед открытой форточкой. Но вода, казалось, лилась не снаружи, а изливалась изнутри.

      Человек, которого мне не хватает, это бы сразу понял. Теперь он жил в зеленой тетрадке. И пусть ко мне завалятся хоть все санитары мира, я все равно буду петь и писать про то, что я скучаю по нему.

Когда Алла Петровна взяла у меня тетрадь, я выглядела сухой и довольной.

– Вот только имя, – сказала я ей.

– Имя?

– Я не подписала.

– Это обязательно. Как так – ты же автор.

      И она вернула мне тетрадь.

      Я села за первую парту, пстрикнула ручкой.

      Травина Кэт.

      Снова пстрикнула ручкой и протянула тетрадь обратно учительнице.

– Кэт?

– Да, теперь это мое имя. Типа псевдоним. Сочинительский и… сценический. Я в школьной музыкальной группе на гитаре играю.

      Она посмотрела в тетрадь, потом на меня, словно примеряла – в пору ли.

– Допустимо… Кэт. Согласна, – улыбнулась она.

– Теперь всегда буду Кэт, не по журналу, конечно, а по жизни и в музыке тоже. Я на гитаре играю.

      Алла Петровна приласкала тетрадь ладонями.

– Договорились.

      Из школы в тот день я уходила человеком с новым именем.

«You'll nana see me complain m-m-m-m crying in the ra-i-i-in»¹,

– напевала я, глотая буквы и весеннюю пыльцу. Мои волосы совсем растрепались, в них точно бесновались полуденные лучи солнца.

Дни моего рождения

Когда умирает мама, все резко начинают хотеть, чтобы ты был счастлив. Поэтому мне подарили собаку. На первый мой безмамин день рождения баба Маша принесла корзинку. Я думала, что в ней как обычно блины, потому что бабушка всегда их укутывает в три полотенца. В тот раз все тоже было укутано, и я поставила ее на кухню, на этажерку возле плиты и пошла усаживать бабу Машу поудобнее для моих обычных историй и песенок.

Только закончилась летняя практика в школе, и я, конечно, собиралась праздновать день рождения, но не знала, с чего начать. Для этого бабушку и вызвала – инструктировать по организации. Когда я зашла в детскую, она вскочила с кровати, будто у нее каша выкипала.

– А я думала ты сюда принесешь?

– Да нет, я потом.

– Как потом? Это не ждет, – и пошагала на кухню.

Я потопала за ней, блинов мне совсем не хотелось.

– Баба Маша, я потом, честно.

– Тсс, – тсыкнула она и переставила корзину на пол.

Корзина ожила, издав звук типа «рвяф». Бабушка откинула полотенца. Корзина дохнула жизнью. Я закрыла ладонями рот, сердце и живот заклокотали «Дай посмотреть!» и мы разом увидели его – щенка, вымытого бабушкой до пушка на рыжих ушах. Он смотрел сразу во все стороны и упирался носом то в одну то в другую соломенные бока корзины.

– Это подарок. Твой Ролли.

Бабушка подарила мне щенка: пухлого, вонючего, настоящего, слишком живого, чтобы быть моим.

– Но заранее же не поздравляют, – проныла я.

Чувствовала, что сейчас расплачусь и из-за этого злилась на себя. Я, конечно, мечтала о собаке. А кто о ней не мечтает? Только тот, у кого она есть. Но в тот самый счастливый момент мне вдруг захотелось убежать подальше и забыть про висящие рыжие уши и длинный нос с розовым кончиком, которые только что впервые услышали мой голос и учуяли, что у меня лимонная эфирка на запястьях.

Я ведь… умела предвидеть и гороскопы читала. А бабушка нет. Поэтому потом и не заладилось. И в этом «не заладилось» мы с бабушкой, Лёлей и Эдиком прожили и продулись друг на друга все известные сезоны.

Потому что нельзя дарить собаку, не спросив.

Потому что нельзя вернуть собаку обратно на улицу.

Потому что собака не может закрыть дырку в душе.

А потом пришло следующее, то есть уже это лето. И следующий, то есть этот день рождения. Перед которым все и закончилось: Ролли потерялся. Мы отвезли его к бабе Маше, в квартире жарко, а там ему – воздух и воля. Он и воспользовался.

– Стоило чипировать его. Как это я не подумал, – слишком строго произнес Эдик, когда я прибежала к нему с новостью о пропаже.

Баба Маша растрогалась и все повторяла:

– Он от нас убежал, от нашего равнодушия!

Завтра мой день рождения, и я наконец смогу постричься «лесенкой» и надеть босоножки на платформе. А еще накрашу ногти и губы, и такая красивая выйду во двор. На день рождения я собираюсь пригласить в гости всех своих дворовых подруг. Может поэтому я и не плачу? Уже представляю, как мы будем разговаривать о мальчиках, и я обязательно спрошу, какие им нравятся, а свой идеал, понятное дело, не выдам. В прошлом году я его не отмечала – Лёля все время была занята: то работой, то снова ей.

А сегодня нужно сделать важное дело – отвезти документы для программы, потому что через десять дней я снова улетаю в Италию. Я хотела остаться дома, грустить и ждать Ролли у окна, но как я объясню важным тетям-организаторшам причину своего отсутствия? Нет, они не поймут. Собаки бы поняли, а люди – навряд ли. Поэтому я плетусь куда надо. Эх, лучше бы осталась: на ступеньках первого этажа спотыкаюсь и падаю. Аккурат лицом о кафель. За какие-то минуты нос опухает, под глазами «рисуются» синяки, в голове образовывается болото. Мое лицо действительно отражает тоску, и никто из программы не задает лишних вопросов: боятся, наверное.

Дня рождения у меня опять не было. Лёля решила, что я слишком много пережила за последние дни. Мол, собака потерялась, стоит проявить уважение. Нос у меня по-прежнему болел, лицо стало похоже на страшную карнавальную маску, и я уступила. Раньше я как-то не задумывалась, куда вообще деваются пропавшие собаки, поэтому решила сходить за ответом на кладбище домашних животных. Оказалось, что путь до него занимает три автобусные остановки. Весь прошлый год мы с Ролли гуляли неподалеку, а я и представить не могла, что здесь-то и находится последнее пристанище мохнатых. Вон тот пригорок, на котором я время от времени наблюдала голого мужчину, и был «входом» в собачий рай. Здесь все было, как везде, кроме… неба. Оно будто выделилось из застыло пятном над этим пригорком, голубое с фиолетовой полосой посередине, а у горизонта – розовое. Последние дни Эдик пичкал Ролли настойкой от глистов, поэтому собачья подстилка до сих пор пахла спиртом и чесноком. Я разложила ее на траве, сама присела рядом. Слева виднелись бетонные башни завода, справа – жилые дома, надо мной железяки с проводами. Вот уж точно – пейзаж под праздничное настроение. Впору было бы выругаться, но я-таки проявлю уважение к животным.

И к себе.

– С днем рождения меня, мертвые собаки! И простите за равнодушие.

День отъезда

и аэропорта, который меня знает

Дежавю.

Какое красивое слово.

И каким красивым стал аэропорт!

Почему все стремятся отсюда поскорее улететь? Эй аэропорт! Я бы осталась и слушала твои звуки ночи напролет. И согревала бы твои холодные стулья. Летом я становлюсь теплее, а значит с меня не убудет. Ну, побежала искать знакомые закоулки.

Привет! И аривидерчи!

Аэропорт громыхнул рейсом из Белграда. Поздоровались, значит. Все здесь узнаю, и в то же время – что-то не на своем месте. Чувство как первого января: вроде все так же, но новый год словно обводит знакомое серебристой гелевой ручкой. Ищу таксофон, он был перед эскалатором напротив дьюти фри. Хочу проверить кое-что. У меня припасена карточка, а номер домашнего телефона могу даже во сне продиктовать. Только бы она подняла.

Трубка черная и холодная, металлические кнопки цокают при нажатии, несколько секунд я слушаю тишину. Лёля не верит в такие штуки, а я – придумала себе невидимый канат. Бывает, как в спортзале, зацеплюсь за него, и не отпускаю, пока кто-нибудь меня не стащит. Эдик называет это расстройством, но не уточняет каким.

      «Катюха, ты расстроена немного, вот и все», – говорит он.

      Но я знаю, что не все, и это эдиково «вот» – самое главное, о чем он недоговаривает. Баба Маша даже разрешила сводить меня к «звездочету». Им оказался слишком худой мужчина в квартире на девятом этаже. Он встретил нас гудящей стиралкой и чашкой чая, из которой нам с Эдиком было предложено отпить.

      Я спросила у звездочета, могу ли я и дальше цепляться за свой канат. На что он ответил, что цепляться надо за себя, иначе все равно упадешь. Он показал мне два дыхательных упражнения и распечатал на принтере листок с моими счастливыми годами. К тому времени, как его белье было постирано, мы закончили выяснять, какое будущее меня ждет. Эдик оставил в прихожей десятку и в ближайшем магазине купил мне плитку киндер шоколада.

– Мы с тобой еще огого, – сказал он мне по дороге домой.

      Вот и сейчас – этот звонок, мой канат, который держит меня на сантиметр ближе к небу.

      Гудок. Еще один. Еще. И еще. И вдруг…

ЦОК.

Тут как назло на трех языках объявили про тот самый, из Белграда. Я уронила трубку и закрыла уши. А когда снова приложила ее к уху, в ней было тихо: ни гудков, ни вообще никаких звуков.

      Я почти не дышала, но на том конце точно должно было быть слышно, что здесь кто-то есть.

– А-ло, ма-ма, – слогами прошептала я.

      А там снова цок. И короткие гудки.

      Я буськнула их через провода, повесила трубку и пошла выпрашивать у Эдика шоколадку.

      Дело в том, что звездочет сказал мне еще кое-что, но Эдик меня сильно не расспрашивал, поэтому и рассказывать было ни к чему. Поэтому я написала список, как мама когда-то, и все зашифровала. Придумала свой собственный тайный код. А еще взяла с собой свой гороскоп и далматиновый блокнот для хроник. Они-то точно помогут мне помнить о главном – что мне нужно кое-что исправить.

      Единственный, кого я узнаю в толпе, это Митя. Хорошо, что Лёля полезла проверять мой паспорт в своей огроменной сумке, потому что я застыла и свыкаюсь с мыслями, что:

      Митька дорос до меня и стал симпатичнее,

      но дурацкая стрижка «под горшок» все портит,

      и что он вообще здесь делает, если его родители стоят рядом!

– Лёль, – тяну руку к Лёле, но голова не слушается, и я все еще таращусь на димкину шевелюру, – теть Лёль, а они тут как?

– Нашла! – отзывается Лёля. – А?

– Митька, – шепчу я, – со своими.

– А, Тараненко, видела в списках. Это все программа.

      Значит, думаю, все по-прежнему решается неправильно. Быть сиротой никакая ни привилегия, и все же программа, она… для нас. Саньку с Никой ведь не взяли в этом году. Я даже Эдика заверила, что в этом году все должно быть по справедливости, и пять дала. Оказывается, нет.

      И как мне теперь быть: то ли ненавидеть Митьку (хотя он наврядли что-то знает про пороки программы), то ли идти приветкаться, потому что это же он, а не кто-то другой – мой сосед через двор, с которым мы в «вышибалу» играем и в карты рубимся?

      Пока я решаю, димкина мама сама подходит к нам и сходу прижимает меня к своему боку. Тут же прощаю Митьке все италии мира.

– Катенька! Лёля! А я думаю, может обозналась.

      У митькиной мамы стрижка прямо как у моей, и пахнет она пенкой с ягодной пятиминутки. Как же тебе повезло, Митька. Лёля начинает болтать про жару и детей, которые не могут научиться отвечать за себя. Это она про меня, конечно. Любит гаечки крутануть.

– Жизнь такая длинная, а мир такой большой, – отвечает ей митькина мама и выпускает меня обратно этот самый мир.

Лёля айкает и смотрит на меня сердито.

На прощание Лёля жмет мне руку:

– Я глобально за тебя, – говорит она. – Все, пока.

– Ага, пока, – отвечаю я и решаю больше не писать Лёле писем.

Летели мы по всем правилам: пристегнуть-отсегнуть-вода-орешки-туалет занят. А вот уже и закрыт. Митька летел в первый раз, и я пропустила его к окошку, хоть и сама хотела на облака смотреть. Он совершенно не знал чего ждать, и я ему даже завидовала. Хотела выдать все как на духу, про щепки, поцелуи, улыбки и душ, но Митька ничего не спрашивал, а навязываться я умею только если мне что-то нужно. А мне и было. Хотелось казаться взрослой и продвинутой (старше я точно, у Митьки день рождения в декабре, а у меня летом, так что тут мне плюс балл сходу). С умом сложнее – надо было блеснуть, рассказать невероятное, удивить, ошарашить, напугать.

Я откинула голову на подголовник, опустила плечи – хотела почувствовать вес своей головы. Не вышло. Положила голову на согнутую в локте руку – вот так получше, голова тяжелая, но не слишком, надеюсь, между Эйнштейном и Менделеевым, снова откинулась – до Тургенева мне, конечно, далеко, но и так сойдет.

– Дим, ты думаешь, как там?

– А что думать. Как будет, так и есть.

– Ты же к чужим людям едешь, они тебя кормить будут. Может даже невкусно.

– Не может быть, я все люблю. А чужие, это сначала. Главное – молчать, – и он растянул такую лыбу, что я свою еле сдержала, а потом завязал ее на узелком на губах.

– По-другому и не получится, – сказала я уже себе, но Митька все равно услышал и закивал.

Ну и кто из нас умнее? Он и без всех моих подсказок всю кухню знает. Может ему кто рассказал уже? Может даже что-то такое, чего я не знаю? Димка вгрызся в остатки самолетного сэндвича. Я упаковала свой в пакетик и сложила в карман рюкзака. Мы были так далеко от дома, от понятных завтрако-обедо-ужинов и перекусов, что мне вдруг стало слезно. Сейчас точно потекут, поняла я.

– В чем твоя суперсила, Мить? – спросила я, чтобы не думать о своей суперслабости.

– В убыбке, – ответил Митька с набитым ртом и продемонстрировал ее. – Как тебе такое, ик?

      Кусочек салата застрял между передними зубами, я скривилась в ответ.

– Тренируйся на котах, – отмахнулась я и достала из рюкзака газетную вырезку.

      Это мой гороскоп, и в нем все – правда. Но я все равно собираюсь проверить некоторые неясности на практике. Например, что я:

      подвержена бессоннице,

      должна часто бывать на свежем воздухе и принимать воздушные и солнечные ванны,

      чаще, чем другие знаки Зодиака, попадаю в неприятности,

      стремлюсь располагать собой,

      чувствительна и непостоянна,

      находчива и изобретательна,

      склонна к обману.

– Мить, ты в Италию зачем едешь? – спросила я, чтобы не зацикливаться на последнем пункте.

– Оливок поесть. Они ведь там настоящие, как папкин камуфляжный костюм для охоты. Смотри земля!

Я посмотрела в иллюминатор. Под нами было полосато.

– А я на море хочу. Знаешь, я в книжке прочитала, что

«главное – это всегда море. Потому что всегда, когда оно есть, оно главное»².

– Аа, – протянул Митька, – море это правильно. А я – поесть.

Тут включилось световое табло с зачеркнутой сигаретой и стюардесса забубнила каким-то неживым, механическим голосом свои правила безопасности. По проходу туда-сюда забегали дети. Мы с Митькой, как по команде, сели ровно, закинули откидные столики, пристегнулись и уставились на кресла впереди нас. Самолет тряхнуло.

– Сейчас мы все умрем, – загробным голосом произнес Митька, – хорошо, что я поел.

Часть вторая
Итальянская
Самая длинная

И даже когда ты сам уже исчезнешь,

твои воспоминания будут витать в воздухе,

растворяться в дожде, просачиваться в почву…

Они будут существовать в самых разных местах,

и, может быть,

часть из них найдет путь к сердцу другого человека…

Кадзуми Юмото.

То же день,

только там

В аэропорту все желто-синее и гудящее. «I  сердечко Forli» – огромные буквы и сердце прямо посреди аэропортного холла. Мы с Митькой идем за толпой, только и успевая ловить очередные команды переводчиц: сюда-направо-стойте-ждите-пошли-берем-выходим. Держусь митькиного плеча, он, наверное, держится меня, потому что думает, что я все здесь знаю, раз не в первый раз. Ошибается. Но я ловко притворяюсь.

– Сейчас на автобусе поедем, – уверяю я его, хотя сама вообще не знаю, где мы и что дальше.

      Мы выходим из аэропорта и, точно, на парковке для грузовиков уже стоит корабль на колесах. Большими буквами на борту написано «Gentilezza»³.

– Знаток, – лыбится Митька и подмигивает мне.

      Я горжусь собой, но только пока переводчица Ирина не окликает нас по фамилиям.

– А вы сюда, – она машет рукой обратно к дверям аэропорта.

Смотрю на удаляющихся детей, с которыми мы только что делили самолет. Попутного солнца вам, думаю я и машу тем, кто не едет с нами. Но никто не оборачивается. В ответ машет только водитель, стоящий возле открытых багажников. Понятное дело, ему-то сегодня не придется впечатление производить и устраиваться «как дома» у чужих людей.

– Ждем бусик, – объясняет Ирина. – И еще парочку наших.

      Хорошо, что я с Митькой. Но он даже не девочка, нечего и мечтать, что нас поселят вместе. Мы смирно молчим. Хотя на его месте, я бы спросила, что да как, он-то уж точно из тех, кого пристроили. Но он нем. Бусик беззвучно подъезжает откуда-то справа. Он похож на катафалк, стекла тонированные, водитель одет не по погоде – в черное. Он тянет за ручку двери и она с грохотом отъезжает в сторону. Ирина подталкивает нас вперед. Митька проснись!

– Извините, а куда мы? – не выдерживаю я, толкая сумку по проходу в конец салона.

– Сеньор отвезет вас к вашим хозяевам.

– Как? – Митька наконец очнулся.

      Садимся на самые дальние сидения. Забыла его предупредить про хозяев, но начинать это долгий и колючий разговор, где я с безмятежностью бывалого отвечаю на вопросы, а Митька с выпученными глазами задает их – нет, не хочу. Поэтому сразу перехожу к выводу:

– Не хозяева они никакие, обычные люди.

– А то я не очень, – выдыхает Митька.

Ну хоть так, я уж было подумала, что ему вообще трын трава это все.

– Первым делом выучи их имена, тогда не придется их хозяевами называть.

      В бусик забираются еще две девочки. Они садятся сразу напротив двери, и я не успеваю рассмотреть их. Ирина ныряет к водителю. Он кричит так, что салон звенит его голосом, я понимаю только местоимения и глаголы. Мы трогаемся, колокольчик на панели брякает.

Боюсь смотреть в окно, страшно узнать что-то, что уже было. Через два светофора город, встретивший нас, становится отражением в заднем стекле. Мы поворачиваем и поворачиваем. Справа – земляная стена, укутанная сеткой, слева – обрыв, за ним – зелено-коричневые поля. Мне хочется ухватиться за Митьку и признаться ему, что я всего этого жутко боюсь, что это была хорошая попытка увидеть Италию по-другому, но

ничего не вышло,

ничего не прошло,

ничто не забылось,

я снова тут,

МНЕ СТРАШНО.

Все бы отдала, лишь бы нарушить эту комбинацию. И надо бы предупредить Митьку обо всем, не бросать его, наивного, вот так, с размаху.  Но он все повторяет «Зырь!», «Каково!», «Оливки!»

      Тоже смотрю на поля и понимаю, что не нужно ему это. У него будет своя история.

– Главное, про «убыбку» не забывай, – говорю я митькиному полупрофилю.

– Мне это проще всего, – клоульничает он в ответ.

      Через десять минут бусик тормозит прямо у таблички с названием города. Вся превращаюсь в ледяную скульптуру. Сейчас нас будут «передавать».

– Раццуолло, – читаю вслух, чтобы услышать свой голос, но слышу себя словно из-под сидения.

      Ирина выходит, открывает дверь и называет две фамилии. Моей нет, митькиной тоже. Девочки выходят. Вижу их головы через стекло, обе темноволосые и какие-то… разные. У одной конский хвост, другая – с кудрявой карешкой. Ирина ведет их за бусик. Не оборачиваюсь, не хочу знать, кто там у них. Мне недолго осталось, но пока можно хоть сколько поожидать лучшего.

      Смотрю вперед, там мост. В Раццуолло, значит, река есть. А там и до моря недалеко, думаю я свои отвлекающие мысли.

– Пенья, – снова читаю вслух название с таблички перед мостом.

Голос уже ближе, где-то под подмышкой.

Речка течет вдоль дороги от самого знака и уходит резко влево там, где высаживается Митька. Когда Ирина назвала его фамилию, я совсем растерялась: как-то неуклюже повернулась и задела его рукой, потом зацепилась за стоящую в проходе сумку и упала коленом на что-то твердое, в довершение – ругнулась, хотя я вообще не такая.

– Пока, – промямлил Митька.

      Я смотрела, как он тащит свой баул по проходу, и молила-просила себе хорошую семью или чтобы где-нибудь разверзлось и все застыло бы вот так, когда я могу еще дотянуться до митькиной спины. Но все ползло ровно не туда, затягивалось и закольцовывалось, как и должно было. Митьку забрали, я осталась последней. Даже речка и та утекала от меня куда-то в противоположную сторону. Следующая остановка – моя новая итальянская семья.

День нового дома

Дом приемной семьи был последним на улице ДаВинчи. Белые фасады, два этажа, лестница и два окна – дом состоял из таких блоков, похожих на дома чернобыльских переселенцев, в одном из которых несколько лет жила баба Маша. Я посмотрела на окна второго этажа – на меня тоже посмотрели. Это была Руби.

– Ciao! – выкрикнула она и скрылась.

– Это твоя хозяйка, – уточнила Ирина, – скоро увидимся, пока.

Когда я зашла внутрь, дом замер. Я наоборот – ожила.

– Уау, – разом выдохнула я десять часов дороги прямо в белые стены.

– Е? – переспросила Руби.

– Бьютифул, белла, красьива, – перевела я свое «здравствуйте» на все известные мне языки.

– Ааа, – поняла Руби, – кесинемольтопьювольчеинонмире⁴, – пояснила она и показала на стену над камином с пригвожденными к ней тарелками.

– Си-си, – не поняла я, но решила согласиться.

Дом услышал мой голос и тоже согласился – принять меня на этот месяц. Мне резко расхотелось становиться своей, даже гостьей. Я захотела обратно, сразу, моментально. Дом молчал. А я бормотала уговаривала себя, что

нам придется смириться друг с другом,

и не нужно мне телека на полстены,

и этого кресла с накидкой в розочки,

если только этот журнальчик там, на низком столике слева.

На обложке девушка в голой грудью. Ей хорошо, это видно по запрокинутой голове и баночке с кремом в руке. Обязательно узнаю, как он пахнет, и стану такой же, голой и довольной. Я протянула к журналу руку, но только в мыслях.

Руби отодвинула стул и показала на бежевую седушку с виноградным орнаментом. Сама присела на тот, что напротив.

– Но, – чуть громче, чем требовалось, ответила я и потерла спину.

Она, пожав плечами, встала.

И тогда тарелки на стенах чуть заметно покачнулись. Вперед-назад. Они знали это слово, такое короткое и непобедимое. Они бы хотели ответить так же, но как и я были приговорены к этим стенам до лучших времен, в которые даже я верила.

Я подошла к застекленной дверце шкафа с фигурками на полках. Слезы уже неслись по своим руслам, готовые размазать картинки за стеклом. Я пялилась на них невидящими глазами. Там были пейзажи и фотографии в рамках с опять розами и семья фарфоровых псов с бровками-аля-дисней, стеклянные подсвечники и вязанные крючком салфетки (я тоже так умею, если что). На полках жило чужое прошлое, мне сюда никогда не попасть.

Руби стояла за моей спиной, я стояла спиной к ней и не знала, какое из моих лиц сейчас повернется к ней. Я потеряла с ними связь и видела только тьму внутри.

Снаружи, тем временем, светило июльское солнце. Льняные шторки на окнах что-то шептали, но я не понимала их язык, но чувствовала дуновение этих слов. Они хотели как лучше, хотели хорошего для меня. Я попятилась.

– Vieni qua⁵, – потянула меня за руку Руби.

И я поддалась, но не поворачивала головы и так и шла за ней, словно мышцу на шее свело. Такая болевая поза.

– Opa, – она постучала носком о ступеньку.

Я посмотрела вниз. В шее что-то хрустнуло. Две ступеньки. Руби отпустила мою руку и повернула за угол. Нас ждала лестница на второй этаж. Господи, меня ждут еще комнаты, а я уже не хочу идти дальше. Вперед, Кэт. И пока, гостиная не-моего дома. Я зашагала наверх. Второй этаж как второй шанс, и, возможно, в этот раз мне повезет.

Хлюп-блюб! Пенопластовые шлепки играют музыку моих шагов. Наверху все по-другому, никаких дребезжащих тарелок и признаков-призраков прошлого. Два белые двери справа, одна – напротив. Раз, два – Руби проходит их и открывает третью. Рядом – ванная комната.

– Toilette⁶! – восклицает она и сразу два унитаза угрожают мне своими открытыми пастями. – Е?

– Нэ, – быстрее отвечаю на тарабарском, подтверждая свои намерения шагом назад.

Унитазы по-прежнему пялятся на меня. Не дождетесь, думаю я, к счастью, не вслух, соображу, как разобраться с нуждой. Вы пока поскучайте, ребятки. Когда Руби закрыла дверь, в кране что-то засвистело. Наверное туалетная досада.

Руби поворачивает меня на девяносто градусов и закрывает ладонями глаза. Зеркальные нейроны проделывают тоже самое с моими. Пусть моя комната будет белой или хотя бы с окном.

Руби нажимает на ручку и..

– Tralalala! – голосит она.

Не могу удержать веки на месте и открываю глаза, когда дверь еще не успевает распахнуться полностью. Мой новый спальный мир сантиметр за сантиметром обнажает себя. Он белый и солнечный. Мне не может так повезти, а-а-а! Елки-палки, горелые тарталеты, да я в раю. Я смотрю под ноги и ступаю, перешагивая невидимый порог – привычка из детства.

Подхожу к окну и улетаю ровненько туда, где у меня был свой дом. Мне было четыре года, когда он появился. Папа внес меня на руках в серые стены на высоте неба, и я обалдела. Он входил в каждую комнату и говорил: «Вот это детская. И спальня. А это – зааал!»

      А потом поставил меня на ноги и сказал, что я могу ходить везде.

Я и хотела ходить везде, но каждый раз падала. Перед каждой комнатой шлепалась на коленки и вползала в нее. Потом поднималась и ходила до окна и обратно и иногда наискосок.

      Чтобы выйти, снова падала на коленки. Мама не видела этого чуда. Она громко разговаривала с кем-то в подъезде. Эхо летело через пролеты с первого на шестой этаж. Я слышала, дверь была открыта счастью.

      А папа видел и спросил:

– Зачем ты падаешь?

      Не помню, чтобы ответила ему. Вряд ли знала. Зато помню, как папа засмеялся и хотел насмешить маму, но она еще не успела подняться к нам, под облака.

      Тогда он сказал:

– Тебе больше нечего бояться. Здесь нет порогов.

      И я посмотрела на пол. Точно! Между комнатами больше не было этих невидимых детскому глазу возвышенностей! Этих эверестов, дважды выкорчевавших мне ногти из правого большого пальца. Теперь у меня не было препятствий, чтобы входить в любые двери. Мне больше не нужно было падать, не нужно бояться, а потом плакать и забывать, а потом снова падать!

Вот почему когда папа ушел, я начала спотыкаться на ровном месте. И именно тогда ногти на ногах стали чернеть сами собой.

И мама к тому же умерла.

      Руби с размаха открывает шкаф. Для меня там есть полка и ряд вешалок. В углу, обтянутые пластиком, чьи-то вещи.

– Questa è la tua stanza, – поясняет Руби. – Mio figlio Maksimiliano arriva stasera. Parla un inglese perfetto⁷.

– Я тоже инглезе, – пытаюсь радоваться я.

– Va bene, – отвечает Руби, – il tuo opuscolo, vocabolario⁸.

      А, она уже знает про волшебные распечатки, три листа итальянских фраз с транскрипциями и переводами. Их Лёля распечатала, а Ирина выдала всем в бусике.

«Скажете Катиной тете спасибо, – заявила Ирина, – она выбрала шрифт покрупнее, чтобы глаза не уставали, и сделала двусторонними, чтобы деревце спасти».

Я прям здорово про себя посмеялась. Вот так значит в этот раз нас программа спасает. Как, ну как можно ограничиться тридцатью предложениями, особенно в незнакомой семье? Митька наоборот обрадовался и стал перебирать листы туда-сюда-обратно в поисках, наверное, сокращенного варианта.

– Никогда это не запомню, – выдал он мне, прочитав по транскрипции числа от одного до десяти.

– А у меня вот что есть, – и я достала из рюкзака краешек своего разговорника. – Сто тридцать страниц, – уточнила я.

– Подготовленная, – вздохнул Митька.

      Тертая, хотела ответить я, но промолчала ради митькиного спокойствия. Приятно думать, что кто-то признал твою продуманность и считает это плюсом. Разговорник я никому больше не покажу, с ним я как с личным переводчиком. Хоть что-то должно пойти иначе в этот раз. Нет, в этот раз все должно быть по-другому.

– Это мое protestari, – прошептала я Митьке. – Понимать больше – говорить меньше.

Достаю распечатки из рюкзака и протягиваю ей. Руби слишком быстро находит в них нужное. И это не «Добро пожаловать», а «Какой у тебя день цикла?».

Прошу листок, ищу это предложение и пытаюсь вспомнить все известные мне из биологии циклы: превращение гусеницы в  бабочку, куколки в осу, личинки в блоху.

      Вот оно: «… ciclo»⁹.

– А, cycle, periods?¹⁰ – выдыхаю я и только потом понимаю, что Руби рано радуется, если думает, что я пущу ее за кулисы.

– Но, – отвечаю я.

– No?

Не верит? Вот тут я бы хотела соврать по привычке, которую прилепила на меня Лёля и гороскоп, но не могу. А вообще-то – мне запросто строить из себя не себя.

– Но, я маленькая, – и я приседаю, чтобы показать, что я еще не созрела для циклов.

– Opa, meglio così, – верит мне Руби и складывает распечатки на тумбочку у кровати, – riposa¹¹.

      Киваю, и Руби уходит. Впереди столько всего, а я все кручу в голове, что зря я сюда приехала. Что я вообще хотела исправить? Еще и этот Максимильяно. Вдруг он меня заранее ненавидит за свою комнату?

Вечер никак не наступал. Солнце приковало себя к небу и стекало по шее каплями пота. Я спряталась за кровать, пришлось сесть на пол и соорудить тенек, выставив подушечное заграждение. В комнате не было зеркала, зато обнаружился… музыкальный центр! Он блестел своими серебристыми доспехами, отражая лето. Руби накрыла его салфеткой, явно чтобы я не лазила. В тумбочке под ним оказалась целая гора дисков. Но из музыки там были только диски с песнями из Евровидения последних десяти лет и несколько – с саундтреками к фильмам. Максимильяно оказался любителем Мадонны – диски с ее синглом «Dont cry for me Argentina» в трех разных обложках сверкали царапинами и отпечатками пальцев.

Я придвинулась поближе и начала нажимать на кнопки сверху вниз. В основном не происходило ничего, дисковод въезжал-выезжал и иногда кряхтел от команд, которые не мог совершить. На экране высвечивались то слова, то цифры. Я поставила самый заезженный мадоннин диск. Она просила меня не плакать, но слезы знают свои тропинки. Суперслабость в действии, открывайте зонты.

      Хочу домой, домой, домой, жаловалась я Мадонне. И она услышала меня, застряв между словами припева, щелкая и заикаясь. Я прошлась по кнопкам, чтобы ее утихомирить, и не заметила, в какой момент все окончательно нарушилось. Дисковод замолчал, а на экране замигали цифры, которые еще долго будут сниться мне – 23.33. Я отодвинулась назад, к кровати, но зачем-то протянула руку и дотронулась до агрегата. Сработал закон страха – когда хочется потрогать то, чего боишься – Эдик мне рассказывал. Дисплей оказался горяченным, минута – и точно взорвется. Первая мысль – засыпать его землей, если что. Но ни одного вазона в комнате не было. Словно кукла на веревочках, я подорвалась с пола и принялась двигать тумбу, на которой стоял источник повышенной опасности. Его провода уходили точно в стену безо всякой розетки. Максимильяно, ты что же электрик-экспериментатор?

Стену мне долбить нечем, но на всякий случай я подергала за провод – вдруг стена это оптическая иллюзия – но ничего не разверзлось, розетка не проявилась, а я так и осталась полной дурой, в первый же день сломавшей единственный проводник в музыкальную вселенную. Я еще раз нажала все кнопки подряд, но ничего не изменилось. Тогда я перевернула рубину вышитую салфетку так, чтобы ее край закрывал зеленые цифры. И снова вспомнился умный совет из французской книжки:

«если не обращать внимания на проблему, она может быть как-нибудь сама собой рассосется»¹².

Осталось закрыть глаза и задернуть шторку. Готово! За мной трюк повторило солнце, моргнув своим жарким глазом и завесившись деревьями на горизонте.

Я вылезла из своего импровизированного домика и, чтобы совсем уж забыться, стала перебирать вещи, которые висели в шкафу. Какой он, этот сын, подумала я, когда дошла до белого халата, повар что ли? Но Максимильяно был не поваром. Он оказался Максом, худым и бородатым медбратом «Врачей без границ» в футболке и шортах. Везет мне на медиков.

– Maksimilianoооо! – заорала Руби, точно хотела вернуть солнце обратно.

      «Бипбипбибибип», – просигналил клаксон в ответ.

Я выглянула в окно. Наконец он приехал, тот, который «парла инглезе». Мой первый англоязычный собеседник. Пока Руби не разразилась очередным криком, зазывая меня, я достала из рюкзака новенький блокнот с далматинцами (я вообще-то не фанатка, это на прошлый день рождения подарили, впридачу к настоящей собаке). Я только и успела написать «Четверг» в самой-себе-хроники, как:

– Katerina!

– Сиии, – пропела я и, бросив блокнот, брякнула дверной ручкой, мол, иду уже.

      Главное, чтобы Руби как можно дольше не заходила в комнату. Хватит сегодня с нее на сегодня секретов обо мне.

– My name is…¹³ – смотрю на парня, он ждет, – Кэт.

– Like cat?¹⁴

Вот блин, а я и не подумала.

– Yes, like cat, only with a capital letter¹⁵.

– Well, okey, – говорит он. – If you're like a cat, then I'm like… maximum, Max, Maksimiliano¹⁶.

– Deal¹⁷, – отвечаю я и сжимаю протянутую руку.

      Первым делом я поблагодарила Макса за место в шкафу и Мадонну. А он – похвалил за то, что я стерегу его комнату и разобралась с его центром.

Еще как разобралась, хотела добавить я, но решила пока не торопиться с честностью, авось случится гроза и ударит молнией прямо в злосчастную стенку. Та развалится, а центр – перезагрузит эти мигающие цифры на экране. Но пока на горизонте ни тучки. Сдались мне эти кнопки. Хорошо еще, что Мадонна осталась жива, а то могла бы и затеряться в недрах агрегата с моими-то способностями портить вещи с первой попытки.

Все время нашего разговора Руби прилипалой стояла возле Макса и обнимала его за пояс.

– Traducimi¹⁸, – просила она после каждой моей реплики.

      И Макс умело преображал мой несовершенный английский в превосходный итальянский.

– А-ha! – восклицала Руби.

      А Макс пользовался своим ростом, подмигивая мне добрым врачебным глазом. Он сразу думал обо мне хорошо. Сразу-друг. Это вредная привычка, особенно, если видишь человека впервые. Ладно, прощаю. Возможно, когда-нибудь мне удаться простить и себя.

– I have to go to work. My room is your room for this vacations¹⁹.

– Ты меня что, бросаешь тут?

– I have to go²⁰, – повторил он и снова протянул руку.

Вечером я никуда не иду. Руби объясняет про «тутти» и «кафэ», но я знаю эту уловку – придут все или не придут, вечер все равно состоится. Так что я прижимаю одну руку ко лбу, а вторую – к животу и отвечаю «но». Руби показывает, чтобы я шла в комнату, «дормирэ». «Си», отвечаю я и ухожу наверх. Шаг, еще шаг и я в одиночном раю. Закрываю за собой дверь и устраиваюсь у окна на прикроватной тумбочке. За меня достается рубиному мужу Джанни. Он сидит на террасе, курит и тоже никуда не собирается. Я бы ему подсказала пожаловаться на голову и живот, но запасы рубиного доверия наверняка иссякли на мне. Так что он встает, надевает рубашку, которую Руби принесла ему, и, как есть, в шортах и сланцах идет за ней.

Остаюсь наедине со сломанным центром и бдительными унитазами за стенкой, поднимаю с пола брошенный второпях блокнот и пишу:

«Ну, дом двухэтажный, две машины, два сына. Максимильяно знает английский, мне будет трудно общаться с остальными. Хозяйку (зачеркиваю) зовут Руби, хозяина (туда же) Джанни. Еще есть Фабио, это второй сын, Сильвия и Сеара – кто из них животные, а кто люди – до конца не разобралась. Руби видела мои распечатки, а словарь – нет. Кстати, я понимаю ее! Жить можно».

На новой странице рисую вид из окна: крыша, деревья, холм, кусты, дорога. Ставлю дату. С меня на сегодня все.

День первого утра

и пишины

Просыпаться в Италии страшноватенько. Но еще страшнее – делать это в первый раз. Что-то впилось в мою шею и обмоталось вокруг нее словно пуповина. Спросони кажется, что я на привязи и совершенно обездвижена. Сон не идет ни туда, ни сюда, да еще и это первое утро, когда вообще непонятно, где я, в каком углу дверь и почему окно на другой стороне комнаты.

Поворачиваюсь к свету, он всегда лучше, чем все остальное. Свет будет всегда. Только нужно открыть глаза, только нужно быть им. Я есть, ура. В окне небо. В комнате бело. Проверяю шею – на ней действительно цепь, цепочка с крестиком. Никак не привыкну, что меня покрестили.

Лёля при всей своей педагогической подкованности резко перестала понимать меня. Она даже дипломную работу написала про подростковую психологию в туризме. Не помогло.

– Если будет нужно, подходи, буду тебя жалеть, – говорила она прошлым летом.

      Но я только пару раз «подошла», а потом Лёли не было. А когда была, я забывала, а она и не настаивала. У нее всегда есть чем заняться, ей хорошо одной. Та еще самодостаточная личность. Не то что я. А потом ее доброта и вовсе смылась в слив, когда она без стука ко мне в ванну зашла.

У нас зашелки никогда не было, да и к чему: никто не посягал на свободу моющегося. Я и не заметила бы ее. Зато она… так расхохоталась и давай кивать на меня. Вах да ойойой. Я сначала тоже засмеяться хотела, так она заразно умеет. Но что-то вдруг как резанет в солнечном сплетении. Тут я поняла, что она надо мной смеется, да еще и рассуждает при мне про мои же «новиночки».

Я и сама к ним не привыкла, а тут еще и она, словно я виновата в чем-то, словно раз я такая, то обнимать меня больше не нужно. Не зря я хотела мальчиком родиться. Даже Эдик, точно знаю, так не обсмеял бы меня. Врачи врачей оберегают. Пусть и будущих. После этого Лёля и перестала меня принимать за свою. Хотя увидев все, должна бы наоборот – соратницей по девичеству называть. Я и так и сяк, но что ни делаю, все не так. Помою посуду – не так, не помою – не то. Хожу, стою, сижу, читаю, играю, не играю – мешаю.

Тут Лёля и придумала это крещение. Меня она, конечно, ни о чем не спросила и не предупредила. В день икс выдала мне белую юбку, которую я давно у нее выпрашивала, и сказала следовать за ней. Эдика она в крестные отцы взяла, в матери – мамину подругу, которую я с похорон не видела.

      В церкви, уже перед самым-самым одергивает меня за плечо, мол, отойти надо. Ведет меня в каморку у входа, колготки свои снимает и мне отдает:

– Нельзя чтобы ноги голые были. Надевай.

      Я цмокнула, но надела.

      Очередь пропустили, стоим ждем новую. Она снова подтягиваем меня к себе. И снова в каморку.

– Я спросила у прихожанки, говорит не надо колготки, снимай.

– Лёлища, ты чего?

– Давай.

      Я сняла. Снова стоим. Она опять мне в плечо тыкает.

– Юбку обтяни, коленей не должно быть видно.

      Тут батюшка меня позвал, и Эдик меня под руку повел к бочке со святой водой. Крестик он мне купил крутой, на крученой цепочке, но жаль – не по размеру. Поэтому и давит она мне, когда я ночью с бока на бок переворачиваюсь.

      После крещения Лёля меня обнимать не начала, зато сама успокоилась, хоть крестили не ее. Но этим утром, которого я уже боюсь чуть меньше, не хочу, чтобы мой крестик еще кого-то своим видом успокаивал. Расстегиваю цепочку, снимаю Христа и кладу его под подушку. Цепочку обматываю дважды вокруг щиколотки, застегиваю. Смотрится потрясно! Моя собственная модная окова. Святой anklet! Свет заполняет меня всю. Лучезарю в ответ.

Первым делом я знакомлюсь с ванной. Она персональная – на втором этаже кроме меня никто не живет.

– Nononono, – успокоила меня Руби, когда я вчера спросила про Фабио и постучала по двери соседней со своей комнаты, – ci sei solo tu²¹.

      Я сначала обрадовалась, но вида не показала. А потом поняла, что в этом «одна» все обо мне и как-то моментально поникла, но видом показала, что все же довольна отсутствием соседей.

– Ио нон боюсь, – ответила я Руби.

      Первое вранье в этом доме. Я не собиралась делаться для здешних открытой книгой, хватит и того, что они будут слышать мой храп и чавканье.

      Со вчерашнего дня в ванной ничего не изменилось: по прежнему два унитаза, раковина, душевая кабина, окно. Достаю до него кончиками пальцев, если встаю на носочки. Дверь закрывается тихо – плюс в копилку Джанни, хороший хозяин своего дома. В зеркало утром я не смотрюсь – хочу как быть француженки – вставить цветок в волосы и сразу красивая. Практикуюсь видеть свою красоту безо всяких зеркал.

Впаянный в стену унитаз подмигивает явно холодной седушкой, второй рядом – торчащим из седушки краном. Боюсь я этих ребят не меньше, чем вчера. Пристраиваюсь к дальнему так, чтобы не касаться его. Сложная задача – дружить с унитазом в чужом доме.

Руби встречает меня внизу.

– Ciao, – говорит она и ведет меня на кухню.

На Руби платье в цветочек, сзади она выглядит совсем миниатюрной со своей короткой стрижкой и тонкими ногами. Кухней оказывается каморка без окон в дальнем углу гостиной. Замечаю ряд ящиков и раковина слева, столешница плюс холодильник справа. Руби открывает все ящики по очереди и смотрит, смотрю ли я на их содержимое. Я, конечно, смотрю, но ничего не запоминаю. Чашки, тарелки, пакеты – пестро и много. Она достает коробку с нарисованными на ней разноцветными шариками.

– Vа-vа, – говорит она и трясет ее.

– Мыгы, – киваю я.

      В холодильнике – коробки с молоком и яркие упаковки. Решаю сразу продемонстрировать свои предпочтения.

– Млеко, – говорю я и показываю на коробку с зеленой травой.

– Si, mа… – она достает коробку и читает с нее, – latte vegetale. Non dagli animali. Аvere compassione.²²

      Просто не верится, она жалеет животных. Эдик, ты бы здесь прижился и был в почете.

      На столешнице – микроволновка. Руби становится живой инструкцией и показывает, что за чем: медленно и два раза. Можно прикинуться непонятливой и просмотреть рубину пантомиму еще раз. Но я решаю иначе: прерываю ее на середине и сама показываю ей, что за чем.

– Bravva!²³ – вскидывает руки она.

      А то, я же столько времени ей экономлю на готовке. Сама себе довольна – уж микроволновку включить сумею. Руби выходит из кухни. Да здравствует самостоятельность! Или это аванс за мое примерное поведение? Осматриваюсь. На кухне нет чайника и плиты. Не то, чтобы я собиралась что-то варить, но чай я все-таки с собой привезла. В углу стоит бутля с водой. Она огромная, мне хватило бы до зимы. Завтра налью себе про запас в бутылку, которая осталась у меня с дороги. Обидно повторять одни и те же ошибки. Про воду я теперь помню всегда.

А пока – наливаю себе полную кружку и прямо в рот сыплю «ва-ва», запиваю. Они со вкусом злаковых подушечек, которые мы с Лёлей уничтожаем, наверное, килограммами. Еще два подхода – и я сыта. Можно начинать этот день.

– Аndiamo in piscina!²⁴ – Руби зовет меня уже с улицы.

Выхожу на террасу. Она машет «пока-пока», но я-то знаю, что значит это абсолютно обратное – «иди сюда». Не знаю, какая итальянская муха меня укусила, но я машу ей в ответ, словно не понимаю этого жеста. Но она не уходит, а тычет пальцем на свою плетеную сумку. Помня про свое protestare кричу ей:

– Да-да, пока! Счастливого пути! – хотя могу запросто сказать это по-итальянски, но решаю сыграть с Руби в непонималки.

Она не сдается и поднимается по лестнице. Еле сдерживаю смех, когда она берет меня за руку и тащит вниз. А я тащусь от ее упорства и веры в то, что сила на мне сработает. Руби ниже меня на две головы, но мое упрямство добавляет ей богатырской силушки и молодит лет на двадцать.

– Ее, piscina²⁵, – она показывает пальцем на перекресток.

Бассейн? А вот и первая галочка в моем списке этим итальянским летом.

– Ааа, бассейн,– еле сдерживаю хохот я. – Рюзкак, купальнико, сейчас вернусь. – И убегаю наверх собираться в пишину.

Тело длиннющее, голова малюсенька, точно – палочник. Кривлюсь своему отражению в круглом зеркале на перекрестке. Руби уже перешла дорогу, она как маленький тракторок – делает свою работу и не отвлекается на чудеса отражений. Дорожка идет вдоль каменного забора, он высокий и  разноцветный. Над ним и до самой верхушки холма – сетка. Она должна защитить от падающих камней, если что. Идти под ней жутковато, и я машинально вжимаю голову в плечи и даже на шаг перегоняю Руби. Скоро забор врезается в здание. Откуда здесь взялось место для него – непонятно. Словно бы холм отодвинулся назад, уступив место человеческой нужде в жилье, магазинах и кафе «ДельПарко». Руби поднимает руку и здоровается с кем-то внутри. Она не сбавляет темп и этот кто-то успевает увидеть только наши спины.

– А stasera!²⁶ – кричит Руби, не оборачиваясь.

      На другой стороне улицы открытая терраса кафе. Не знаю, чем эти дяденьки занимались до, но сейчас они смотрят на нас через свои солнечные очки под поседевшими бровями. Я всем любопытна. У меня начинает все чесаться, внимание чужих людей как клещ, ползающий туда-сюда по коже и подгрызающий ее там и тут. Сигналит машина. Руби снова поднимает руку. Мы проходим магазин и, кажется, идем прочь из города, потому что я вижу указатель с зачеркнутым «Razzuolo» на желтом фоне, до него шагов пятьдесят. Руби берет меня за руку, замедляется и, наконец, мы останавливаемся. Стоим молча под высокой туей. Кажется, что мы шли сюда сто лет и мой завтрак весь истратился. В животе голодно и неопределенно.

– Kat! – Макс появился, кажется, из ниоткуда и теперь шагает навстречу.

– Ciao, – говорит Руби нам обоим и своей тракторской походкой уходит, не выслушав максового оправдания.

– We go there²⁷, – Макс легонько подталкивает меня к турникету.

У бассейна нету крыши, вход и выход – прямо на дорогу, от которой его отделяет два шага и ограждение. Опасное сочетание. Никогда не видела такого бассейна – вот так запросто, без крыши и стен, словно это картинка в книжке, развернувшаяся посреди городка. Мусорки похожи на почтовые ящики, они белые и почти с меня высотой. Шезлонги, качели, зонты, души, магазинчик, синий прямоугольник воды посреди и люди, люди, дети – миниатюрка пляжа, вжатая в зеленые холмы.