Kitobni o'qish: «БИСКА»

Глава 1

Вселенная явно переоценила мою способность к медитации. Прошло триста сорок два стандартных часа с тех пор, как бот с провизией скрылся за пыльным горизонтом, и тишина стала осязаемой. Нет, не той благоговейной тишины, как в храме, а той, что звенит в ушах после удара по голове. Я, доктор Янс (специалист широкого профиля, а в данный момент — просто заложник обстоятельств), сижу в пластиковом кресле и наблюдаю, как остывает мой кофе. Зрелище, надо признать, не самое захватывающее.

Мой сменщик, некий многообещающий биолог с труднопроизносимым именем, которое я ласково сократил до «Бармалей», должен был быть здесь еще две недели назад. «Задержка рейса по метеоусловиям», — прощебетала тогда автоматическая система Центра, приправив сообщение смайликом-солнышком. Сейчас этот смайлик кажется мне верхом издевательства. Метеоусловия на этой планете стабильны, как пульс покойника: вечный штиль, плюс двадцать два и ветер, лениво перекатывающий серую пыль с места на место. Скука здесь — не эмоция, а физическая константа.

Раньше я пытался развлечь себя беседами с бортовым ИИ, которого про себя зову Жужей. Но его база данных с анекдотами иссякла на четвертые сутки, а лекции по квантовой запутанности начали вгонять меня в такую тоску, что я всерьез начал задумываться, не запутаться ли мне в скафандре намертво. Хоть какое-то событие. Теперь моё расписание — это хореография бессмысленных движений: от койки к кофеварке, от кофеварки к иллюминатору, от иллюминатора к терминалу с данными.

А вот данные — это отдельная песня. Песня, которая мне категорически не нравится, но которую я мурлычу себе под нос, чтобы не свихнуться от тишины. Я здесь, собственно, ради образцов. Местная флора — это мелкие, чахлые растеньица, похожие на скрученные медные проволочки с налетом бирюзовой слизи. Мы их ласково зовем «Сопли Хроноса». Ни вкуса, ни запаха, ни бурной растительной жизни. Идеальные объекты для изучения, ведь им, кажется, тоже скучно существовать. Но последние две недели мои «Сопли» начали проявлять характер.

Сначала я грешил на аппаратуру. Калибровал спектрометр до тех пор, пока Жужа не обиженно заявила, что «излишнее усердие ведет к истиранию калибровочных линз». Да, Жужа у нас зануда. Но нет, аппаратура, к сожалению, была в порядке. А вот образцы — нет. Их электрический потенциал, обычно вялый, как разговор о погоде в лифте, вдруг подскочил. Причем не хаотично, а как-то... синхронно. Как будто маленькие медные уродцы по всей станции, запертые в своих герметичных боксах, сговорились.

Вчера я взял один образец, самый наглый, и ткнул в него зондом. На дисплее высветились показатели, от которых я поперхнулся холодным кофе. Такие цифры обычно характерны не для растения, а для объекта, в котором идет ламинарный поток сознания. Ну, или, если проще, для мозга какого-нибудь жука. Только жук был бы размером с горошину, а тут — веточка сантиметров десять длиной. Я отложил зонд, протер глаза, снова ткнул. Результат повторился. «Сопля Хроноса» демонстрировала пики активности, которые учебники называют «осознанной реакцией на раздражитель». А раздражителем, видимо, был я, со своим идиотским выражением лица.

Вот тут-то и начинается самая паршивая часть — сомнения. Не те здоровые сомнения ученого, а липкие, параноидальные, какие бывают только в полной изоляции. Я ловлю себя на том, что начинаю слышать шаги. Какие шаги, Янс? Ты один на станции. И на планете. Постой, а один ли? Второй образец сегодня утром самопроизвольно раскрылся, сбросив споры, хотя цикл размножения по всем расчетам должен был начаться только через три месяца. Жужа, разумеется, заметила аномалию и самым своим елейным голосом посоветовала «провести полную деконтаминацию жилого модуля». Я в ответ предложил ей деконтаминировать свои голосовые схемы, но совет принял. Процедура прошла штатно. Вот только чувство, что я здесь больше не главный экспонат в музее одиночества, осталось.

Центр на мои запросы отвечает стандартными отписками. «Ждите. Наблюдайте. Ведите журнал». Им легко говорить. Они там, на Земле, пьют горячий кофе, который не остывает за минуту, и видят других людей. А я сижу тут и чувствую, как воздух в станции становится гуще. Или мне это только кажется? Может, это побочный эффект от спор? Может, мне просто нужен отпуск? Или экзорцист для моих растений?

Я замечаю, что начинаю разговаривать с образцами. Нет, не просто комментировать свои действия, а вести с ними светские беседы. «Ну что, уважаемый, — говорю я утреннему образцу, — опять ваши показатели скачут? Вы там что, революцию планируете? Или вам просто передали, что Бармалей задерживается, и вы решили меня добить окончательно?» Образец, как истинный джентльмен, молчит в ответ, но мне почему-то кажется, что он ехидно ухмыляется своей бирюзовой слизью.

Сегодня утром сдох один из датчиков влажности в дальнем отсеке. Просто так, взял и выключился. Обычное дело, техника барахлит. Но мой воспаленный одиночеством мозг тут же выстроил цепочку: странная активность флоры — сбой в системе жизнеобеспечения. Я уже представляю, как эти милые медные завитушки оплетают генератор и устраивают короткое замыкание. А что? Самое время для восстания машин, и возглавят его не роботы-убийцы, а комнатные растения с манией величия. Учитывая, что больше развлечений не предвидится, я почти надеюсь, что так и будет. Пусть Бармалей прилетает и застает здесь новую форму разумной жизни. А я сяду в переговорную и буду пить уже остывший кофе с их новоявленным предводителем. Уверен, ему тоже можно будет пожать лепесток.

Скука — страшная сила. Она превращает ученого в конспиролога, а безобидные образцы в зеленых человечков. Я смотрю на мигающий огонек коммуникатора. Бармалей, ау! Прилети, а? У нас тут либо научный прорыв, либо у меня тихое помешательство. И я уже не уверен, какой из этих вариантов для меня предпочтительнее.

Двадцать пятый час местных суток стал моим личным проклятием. Если на Земле двадцать четыре часа пролетали незаметно, как стыковочный модуль мимо целевой орбиты, то здесь каждый лишний час длился вечность, набитую ватой и тишиной. Я выработал привычку: первые двадцать земных часов изображать из себя приличного ученого, а оставшиеся пять — философствовать о бренности бытия с пеной для бритья на лице.

Кстати, о бритье. Мой внутренний опрятист, дремавший где-то в подкорке, категорически отказался сдавать позиции. «Ты один на всей планете, Янс, — увещевал я свое отражение в мутном зеркале гигиенического отсека. — Ты можешь отрастить бороду, заплести ее в косички и украсить медными завитушками местной флоры. Ни одна живая душа не осудит». Но отражение смотрело на меня с таким укором, что рука сама тянулась к бритвенному станку. Каждое утро, или что тут считается утром, я проводил ритуал: пена, лезвие, три минуты почти нормальной человеческой жизни. Жужа, наблюдавшая за этим через сенсоры, однажды прокомментировала: «Доктор Янс, частота ваших гигиенических процедур превышает рекомендованные нормы расхода ресурсов в условиях изоляции на семнадцать процентов». На что я ответил, что лучше потратить лишнюю порцию воды, чем начать разговаривать с собственной бородой. Хотя, положа руку на сердце, с бородой, возможно, было бы интереснее.

Сообщений от Центра не было. Вообще. Я проверял коммуникатор с методичностью робота-уборщика: каждый час, ровно в ноль минут. Экран приветствовал меня неизменной надписью: «Канал связи: ожидание. Приоритетных сообщений: ноль. Прогноз восстановления: не определен». Жужа предполагала солнечную активность. Я предполагал, что про меня банально забыли. Бармалей, наверное, уже распаковывает чемоданы на какой-нибудь другой, более перспективной планете, а мои «Сопли Хроноса» останутся невостребованным сокровищем галактической науки. От этой мысли становилось почти обидно. Почти — потому что настоящая обида требует зрителя, а у меня даже кактуса подходящего нет. Только медь и бирюзовая слизь.

От нечего делать я вернулся к архиву. Тому самому, который пролистывал в первый месяц пребывания, когда еще сохранял иллюзию энтузиазма. Наблюдения за планетой. Зевотные, скучные, на сто страниц состоящие из таблиц и графиков файлы. Я раскрыл их снова, на этот раз вдумчиво, как читают старый детектив, надеясь найти хоть какую-то зацепку. И вот что обнаружил.

Планету, оказывается, толком никто не изучал. Серьезно. Вся наша хваленая наука свелась к орбитальным съемкам и паре десятков спускаемых зондов. Три спутника картографировали поверхность с высоты, делая красивые снимки, которые потом, наверное, вешали в рамочках в коридорах Центра. Цвета, контуры, термальные аномалии — все честь по чести. Но спуститься вниз, копнуть грунт, лизнуть камень — это удостоились лишь избранные участки. Точнее, почти исключительно наш. Радиус активного исследования составлял жалкие несколько сотен километров вокруг станции. Все, что за пределами, — терра инкогнита с пометкой «перспективно, ждет финансирования».

Я пролистал карты. Вокруг станции обнаружилось три оазиса — именно так их пафосно окрестили мои предшественники. На деле это были просто места, где «Сопли Хроноса» росли гуще и охотнее, образовывая целые поля из медных спиралей и бирюзового налета. В остальном ландшафт представлял собой геологический музей под открытым небом: базальтовые плато, выходы слюдяных пород, блестящих на солнце так, будто кто-то рассыпал блестки, и странные округлые конкреции, которые я про себя называл «окаменевшими бубликами». Красиво, спору нет. Но не настолько, чтобы разглядывать это в триста сорок второй раз.

В архиве имелся любопытный документ — рапорт первого геолога, работавшего здесь лет десять назад. Он писал, что «мерологические породы демонстрируют следы эрозии, нехарактерной для текущих климатических условий». Проще говоря, ветра здесь не такие сильные, чтобы так обточить камни, и дождей не было тысячелетиями. Но кто-то или что-то эти камни обтачивал. Геолог робко предположил существование сезонных водных потоков в прошлом. А я, глядя на медные спирали за окном, подумал: а что, если не в прошлом? Что, если я просто еще не видел местную «весну»?

Эта мысль не давала мне покоя весь оставшийся день. Я бродил по станции, пил остывший кофе, смотрел на карты, тыкал в спектрометр. Образцы молчали, но их электрическая активность держалась на стабильно подозрительном уровне. Жужа предложила сыграть в шахматы. Я отказался: в прошлый раз она объявила мат в три хода с таким злорадством, что я заподозрил ее в симпатиях к местной флоре.

Перед сном я решил прогуляться до обзорного купола. Это единственное место на станции, где можно почувствовать себя не в консервной банке, а почти на поверхности. Купол — полусфера из бронестекла, сквозь которое видно серое небо, пыльный горизонт и далекие скалы, похожие на сломанные зубы какого-то древнего чудовища. Я забрался в кресло, выключил свет и приготовился к медитации. Сон не шел, но хотя бы темнота не раздражала.

Вспышка пришла без предупреждения.

Сначала небо на востоке стало зеленоватым, будто кто-то плеснул в черноту разбавленной акварели. Потом зеленый сменился оранжевым, и я инстинктивно зажмурился — слишком ярко, слишком близко. А через секунду купол осветило так, словно снаружи включили прожектор размером с футбольное поле. Я распахнул глаза и увидел, как по небу расходится кольцо света — медленное, величественное, пульсирующее, точно гриб после ядерного взрыва, только вывернутый наизнанку и раскрашенный в кислотные тона.

Тишина. Взрыва не слышно — вспышка произошла где-то в верхних слоях, там, где атмосфера слишком разрежена, чтобы передавать звук. Но от этого зрелище становилось еще более жутким: безмолвный катаклизм, застывшая в небесной сфере катастрофа.

Я вскочил, опрокинув кресло. Босые ноги зашлепали по холодному полу отсека. К приборам, скорее к приборам. Жужа проснулась раньше меня и уже трезвонила аварийными сигналами — так, наверное, кричит испуганная банши. Я добежал до пульта, трясущимися руками набрал команду диагностики. На экране побежали строчки. Сейсмографы молчали — значит, не землетрясение. Магнитометр зашкаливал — электромагнитный импульс, сильный. Радиационный фон повышен, но не критично, в куполе безопасно. Я переключился на коммуникатор, уже предчувствуя ответ.

«Канал связи: отсутствует. Авария передающего модуля. Резервный канал: отсутствует. Причина: неизвестна».

Я перезагрузил систему. Еще раз. И еще. Тишина. Центр молчал, и теперь это молчание было другим — не равнодушным, а глухим, окончательным, как задраенный наглухо люк.

Я поднял глаза к куполу. Зеленовато-оранжевое свечение медленно гасло, расползаясь по небу рваными лоскутами. Там, где еще минуту назад было просто темное небо чужой планеты, теперь висело облако света. Я стоял и смотрел, ощущая, как внутри закипает смесь из страха, восторга и бессильной злости. Вспышка явно была искусственной. Или, по крайней мере, не природной. И случилась она аккурат тогда, когда я остался один, без связи, без сменщика и без малейшего понятия о том, что вообще творится на этой планете.

— Жужа, — сказал я севшим голосом, — ты записала?

— Визуальный и телеметрический архив сохранен, доктор Янс, — ответила она на удивление бодро. — Желаете ознакомиться?

— Желаю, — кивнул я, натягивая комбинезон. — И кофе свари. Самый горячий. Сегодня он мне понадобится.

Где-то в лабораторном отсеке, за герметичными дверями, мои медные «Сопли Хроноса» продолжали тихо пульсировать электрическими разрядами. И теперь я почти не сомневался: они знали, что что-то произойдет. Знали задолго до меня.

Логика — упрямая дама. Она требует фактов, корреляций, графиков с подписями «ось абсцисс» и «статистическая значимость». Я, как верный рыцарь науки, провел за пультом шестнадцать часов, пытаясь вывести прямую связь между вспышкой в небе и моими медными подопечными. Результат — ноль. Абсолютный, кристально чистый, издевательски прозрачный ноль. «Сопли Хроноса» после небесного шоу вели себя примерно так же, как и до него: пульсировали своими электрическими потенциалами, подмигивали бирюзой и вообще изображали глубокую задумчивость. Но никакой реакции «стимул — ответ» не наблюдалось. Взрыв — если это был взрыв — они проигнорировали с вежливостью потомственных аристократов, которым не докладывают о погоде.

И тогда мне пришла в голову мысль, от которой научная общественность наверняка бы дружно икнула. А что, если мои «сопли» — это не приемники, а предсказатели? Животные на Земле чувствуют землетрясения за часы до первых толчков: слоны трубят, змеи выползают из нор, кошки орут дурниной. Может, и флора здесь заточена под то же самое, только реагирует не на сейсмику, а на электромагнитные возмущения? Они не откликнулись на вспышку, потому что откликнулись на неё заранее. За несколько дней. Когда я еще недоумевал над скачками их потенциала. Как говорится, не ждали? А они, похоже, ждали.

Я записал эту гипотезу в журнал наблюдений с пометкой «спекулятивно, но проверять нечем». Жужа, разумеется, вставила свои пять копеек: «Доктор Янс, данное предположение носит характер апофении — склонности видеть взаимосвязи там, где их нет». Я мысленно послал Жужу в долгий автономный полет без навигации, а сам выключил терминал. Спекуляция спекуляцией, но внутренний зуд никуда не делся. Что-то изменилось. И если не в образцах, то во мне самом.

Когда мозг начинает ходить по кругу, словно зацикленный автопилот, лучший способ его перезагрузить — дать работу телу. Я вдруг вспомнил, что на станции есть помещение, куда я не заглядывал уже месяца два. Тренировочный зал. Нет, не тот, где крутят педали велотренажеров, глядя в голографический пейзаж, и не тот, где тягают железо под бодрую музыку. Это был стрелковый полигон. Маленький, компактный, с активным шумоподавлением и системой утилизации отработанных зарядов.

Оружие, которое там хранилось, называлось «Стрекот». Не спрашивайте, почему. Наверное, инженеры, его создававшие, питали нежные чувства к земным насекомым. А может, дело в звуке, который оно издавало при стрельбе: короткие очереди действительно напоминали стрекотание гигантского кузнечика. «Стрекот-4М», ручной метатель игольчатых зарядов. Никаких бластеров, плазмы и прочей голливудской мишуры. Восемь граммов высокопрочного сплава, разгоняемых магнитным импульсом до скорости, от которой любой бронежилет превращается в дуршлаг. Эффективно, надежно и совершенно избыточно для научной станции. Но спасибо бюрократам — в спецификации значилось «оборудование для обеспечения безопасности персонала», и возразить никто не посмел.

Я спустился в полигон с чувством, близким к воодушевлению. Пахло оружейной смазкой и озоном. Стены были обиты мягкими панелями, на потолке гудели лампы дневного спектра. В углу висел старый плакат: «Глаза боятся — руки делают». Чья-то шутка, но сейчас она показалась мне почти пророческой. Я снял со стойки «Стрекот», проверил обойму. Пятнадцать игл. Система прицеливания пискнула, приветствуя оператора. Я выбрал программу «Динамическая цель» и встал на огневой рубеж.

Первая мишень — сфера, мечущаяся по залу хаотичными зигзагами. Я вскинул оружие, поймал зеленую точку прицела в центре контура и нажал спуск. Короткая очередь. «Стрекот» отозвался знакомым сухим треском — не громким, но очень четким, словно кто-то разрывал плотную ткань у самого уха. Мишень мигнула красным: попадание. Я перевел дыхание. Вторая сфера, третья. Через десять минут я уже палил по четырем целям одновременно, двигаясь вдоль рубежа, приседая, уходя перекатом. Тело помнило все, чему меня учили на обязательных курсах безопасности. Я, оказывается, неплохо стреляю. Кто бы мог подумать.

И знаете, это помогало. Пока я целился, пока рассчитывал упреждение и контролировал дыхание, в голове не оставалось места для медных спиралей, электромагнитных аномалий и безмолвных взрывов в небе. Только я, «Стрекот» и мишени. Простая, честная игра. Попал — не попал. Жив — не жив. Никаких тебе гипотез, никакой апофении. Только физика, только импульс, только скорость.

Я тренировался до седьмого пота, пока Жужа не объявила, что «рекомендованное время физической активности превышено в полтора раза». Я загнал последнюю обойму в приемник и расстрелял ее по статичным мишеням — просто чтобы сбросить остатки адреналина. Потом сел на скамью, положил «Стрекот» на колени и уставился в стену. Мышцы гудели, пальцы слегка подрагивали. Но внутри впервые за много дней было спокойно.

Я не знаю, к чему готовиться. Может, завтра выяснится, что вспышка — это всего лишь редкое атмосферное явление, и я зря палю по стенам в подземном тире. Может, на станцию через неделю вломится Бармалей с извинениями и упаковкой сублимированного манго. А может, и нет. Может, те медные завитушки в лаборатории уже вынашивают план по захвату галактики, и стрельба мне ещё пригодится. Но в одном я уверен твёрдо: метаться по станции, пережёвывая одни и те же мысли, хуже, чем держать оружие в руках. Потому что с оружием ты хотя бы чем-то занят. А с мыслями — один на один в пустой вселенной, которая не спешит отвечать на вопросы.

Завтра я снова приду сюда. И послезавтра. Пока иглы не закончатся или пока не появится тот, в кого нужно будет стрелять. Я даже почти хочу, чтобы появился.

После тренировки я аккуратно почистил «Стрекот», протёр направляющие и загнал в приёмник свежую обойму. Жужа заметила, что согласно регламенту профилактика оружия проводится раз в месяц, а не после каждого посещения тира. Я ответил, что у меня персональный регламент, и вообще — лучше перебдеть, чем недобдеть. Жужа промолчала, но я почти услышал, как у неё заскрипели логические цепи.

Вернулся в жилой модуль, разогрел ужин. Текстурированный белок под соусом «Томатный. Вкус насыщенный». На вкус он был как картон, которому когда-то приснился помидор. Я съел всё до последнего кусочка, запил горячей водой (кофе кончился ещё вчера) и уставился в иллюминатор. Небо очистилось, только на востоке ещё тлело слабое зеленоватое пятно — как синяк, оставленный вчерашней вспышкой. Никаких новых аномалий. Тишина. Покой. Скука, которая становится почти уютной, если привыкнуть.

Проверил связь — молчит. Проверил образцы — пульсируют тихо, размеренно, будто дышат во сне. Я подумал, что, наверное, стоит завтра пересчитать запасы фильтров для воды и заодно протереть пыль в дальнем отсеке. Всё равно других планов нет. А когда есть рутина, есть иллюзия контроля. Даже если ты один на целую планету, а небо время от времени взрывается без предупреждения.

Глава 2

Кофе мне приснился. Настоящий, горячий, в большой синей кружке с надписью «Сделай перерыв — поработай потом». Я уже подносил её к губам, предвкушая первый глоток, когда вселенская несправедливость в лице Жужи разодрала сон в клочья.

— Внимание. Уровень опасности четыре. Повторяю: уровень опасности четыре. Всему персоналу проследовать в защищённый отсек.

Я открыл глаза. Каюта пульсировала красным — аварийные панели вдоль потолка мигали с ритмичностью испуганного сердца. Где-то под черепной коробкой ещё плескался призрачный вкус невыпитого кофе, и от этого хотелось то ли заорать, то ли притвориться мёртвым.

— Жужа, — прохрипел я, свешивая ноги с койки, — ты не могла бы в следующий раз будить меня как-нибудь иначе? Ну, не знаю, запахом свежей выпечки? Или хотя бы просто громким «доброе утро» без светомузыки?

— Уровень опасности четыре, доктор Янс, — повторила Жужа с интонацией, которая ясно давала понять: твои гастрономические фантазии здесь никого не волнуют. — Зафиксировано несанкционированное проникновение в охраняемый периметр. Рекомендую немедленно проследовать в защищённый отсек.

Я потянулся за комбинезоном, едва не запутавшись в рукавах. Уровень опасности четыре — это не шутки. По внутренней классификации станции пятёрка означала «всё пропало, пиши завещание», а четвёрка — «почти всё пропало, но ещё можно попытаться». Я ни разу не видел даже двойки, честно говоря, и подозревал, что шкалу придумал какой-то перестраховщик из Центра. И вот, пожалуйста.

Комбинезон застегнулся с третьей попытки. Ботинки — со второй. «Стрекот» сам прыгнул в руку — я ещё вчера оставил его на тумбочке, рядом с пустой кружкой. Жужа наверняка записала это как нарушение регламента хранения оружия, но сейчас мне было плевать.

— Где именно зафиксировано проникновение?

— Сектор три, восточный периметр. Визуальный контакт подтверждён. Количество объектов: минимум три.

Три. Три объекта в восточном секторе. Я выскочил в коридор, и красные панели побежали вдоль стен вместе со мной, словно подгоняя. Лабораторный отсек — ближайшее место, где есть нормальные обзорные экраны. Защищённый отсек подождёт. Сначала я хотел увидеть.

Двери лаборатории разъехались с тихим шипением. Я влетел внутрь и первым делом глянул на стойку с образцами — «Сопли Хроноса» пульсировали ровно, как ни в чём не бывало. Никакой паники, никаких скачков потенциала. То ли они ничего не знали, то ли их это не касалось. Я мысленно поставил галочку напротив версии «растения-предсказатели всё-таки существуют, но им плевать».

Обзорные экраны занимали всю дальнюю стену. Сейчас они показывали то, чего я не ожидал увидеть именно сегодня. Местное светило, тусклый оранжевый шар, привычно висело над горизонтом, заливая равнину болезненно-жёлтым светом. За те несколько месяцев, что я здесь проторчал, этот восход успел мне изрядно надоесть — двадцать пять часов, и снова та же картина: длинные тени от скал, серые камни, медные спирали «соплей», тянущиеся к небу. Но сейчас к привычному пейзажу добавилась деталь, которая мигом выветрила из головы всякую скуку.

У россыпи валунов, метрах в трёхстах от восточного периметра, двигались люди. Двое. Они перебегали от камня к камню, пригибаясь, и в руках у них было что-то явно не предназначенное для сбора гербария. Короткие вспышки выстрелов рассекали утренний воздух — даже сквозь экран я почти слышал сухой треск. Мои гости палили в кого-то третьего, того, кто прятался за более крупным валуном чуть дальше. Третий отвечал реже, но метко: я видел, как с одного из камней брызнула крошка от попадания.

— Жужа, увеличь сектор три, — сказал я, чувствуя, как внутри просыпается совершенно неуместный азарт.

Экран послушно приблизил картинку. Двое нападавших были в комбинезонах без опознавательных знаков. Лиц не разглядеть — шлемы с затемнёнными забралами. Оружие в руках — что-то компактное, похожее на земные импульсные винтовки, но я не узнавал модель. Третий, за валуном, тоже в шлеме. И он явно проигрывал: двое наседали, зажимали с флангов, сокращая дистанцию.

Я стоял и смотрел, как на чужой планете, под оранжевым небом, три незнакомых мне человека пытаются друг друга убить. А где-то в недрах станции Жужа терпеливо ждала, когда же я наконец проследую в защищённый отсек.

— Доктор Янс, — напомнила она, — ваше присутствие в лабораторном отсеке не соответствует протоколу безопасности.

— Жужа, помолчи, — отмахнулся я. — У меня тут утреннее шоу.

И тут запищал терминал связи. Не тот, основной, который молчал уже вторую неделю, а вспомогательный — канал экстренного оповещения. На экране высветилась строка. Я прочитал её раз. Потом второй. Потом сел в ближайшее кресло, потому что ноги вдруг стали ватными.

«Радарный пост. Зафиксирован объект. Классификация: неизвестный летательный аппарат. Траектория: неконтролируемое снижение. Время фиксации: четыре минуты сорок секунд назад. Координаты: восточный сектор три».

Я перевёл взгляд обратно на обзорный экран. Двое нападавших как раз совершили рывок — теперь третий был почти окружён. А за их спинами, над горизонтом, ещё висело то самое зеленоватое пятно — синяк от вчерашней вспышки. И тут до меня дошло.

Вспышка. Объект. Перестрелка.

— Жужа, — сказал я тихо, хотя внутри всё орало, — дай изображение объекта, которое зафиксировали приборы.

Экран мигнул и показал смазанную, но вполне различимую картинку с радара. Нечто, по форме напоминающее наконечник копья — пятиугольное, с острыми гранями, будто сложенное из гигантских пластин. Оно падало с неба под неестественным углом, оставляя за собой размытый след. Я видел достаточно технических справочников, чтобы понять главное: эта штука не была метеоритом. И не была обломком спутника. Она была спроектирована. Кем-то. И теперь этот кто-то, судя по всему, прятался за валуном, пока двое других пытались его достать.

Я посмотрел на «Стрекот» в своей руке. Восемь граммов высокопрочного сплава. Пятнадцать игл. Против неизвестных винтовок и, возможно, ещё более неизвестных гостей из-за горизонта.

— Жужа, — сказал я, — кажется, насчёт защищённого отсека я пока пас.

Впервые за долгое время красные панели показались мне не раздражающими, а почти уместными. Скука закончилась. И, кажется, началось что-то, о чём я потом либо напишу мемуары, либо вообще ничего не напишу.

Я ещё размышлял, стоит ли лезть в это дело, когда всё решилось без моего участия. Один из нападавших вывернулся из-за камня и всадил короткую очередь точно в шлем тому, кто прятался за валуном. Никакой романтики — просто деловито, как мишень в тире. Шлем вспыхнул снопом искр, словно кто-то запустил фейерверк прямо на голове несчастного. Повалил дым — сначала белёсый, потом почти чёрный. Человек за валуном пошатнулся, судорожно сорвал шлем обеими руками и отбросил его в сторону.

И тут я увидел. Русые волосы, длинные, спутанными прядями рассыпались по плечам. Девушка. Лицо бледное, искажённое гримасой — то ли боли, то ли ярости, а скорее и того и другого сразу. Она зажала ладонью висок, и сквозь пальцы уже сочилась кровь — негусто, но достаточно, чтобы я понял: её задело. Может, осколком визора, может, краем заряда. Не важно. Важно было то, что она ещё двигалась, ещё пыталась вскинуть оружие, хотя её заметно шатало.

И вот тут мой адреналин подскочил с отметки «спокойное любопытство» до отметки «сейчас кого-то будут убивать, и это не кто-то, а конкретная девушка с русыми волосами, которую ты, Янс, видишь вживую». Все мои спокойные рассуждения — про контрабандистов, про протоколы безопасности, про «я просто учёный, меня это не касается» — улетучились с такой скоростью, будто их и не было.

— Твою ж... — выдохнул я, и это было самое цензурное из того, что вертелось на языке.

Мысли заметались, как перепуганные грызуны. Кто они? Откуда? Никаких опознавательных знаков. Оружие явно не гражданское. Вспышка в небе, неопознанный аппарат, падение, теперь перестрелка. Контрабандисты? Самая логичная версия. Планета ничья, ресурсы никем толком не учтены, законы где-то далеко, в парсеках отсюда. Контрабандисты обожали такие места. Делили добычу, не поделили, теперь выясняют отношения. Банально, как грязные носки под койкой. Но девушка...

Девушка не вписывалась в картинку. Контрабандисты — ребята грубые, шумные, обычно все как на подбор с квадратными подбородками и лексиконом портового грузчика. А тут — она, с этими дурацкими длинными волосами, которые в бою только мешаются, и с упрямым выражением лица, которое даже сквозь кровь и дым читалось совершенно отчётливо: «я ещё не закончила».

И мне вдруг отчаянно, до зубного скрежета захотелось, чтобы она и правда не закончила. Чтобы эти двое в шлемах отвалили обратно в свою пыльную неизвестность. Но они не отвалили. Они переглянулись — я видел, как один махнул второму, — и начали обходить валун с двух сторон. Добивать.

— Жужа, — сказал я, и собственный голос показался мне чужим. — Мне нужен выход. Ближайший шлюз.

— Доктор Янс, это категорически противоречит протоколу безопасности. Уровень опасности четыре. Ваше нахождение снаружи не санкционировано.

— Жужа, — повторил я, уже на бегу к двери, — ты не поверишь, но сейчас мне плевать.

Я вылетел в коридор. Красные панели всё ещё мигали, но теперь они меня не раздражали — они подгоняли. «Стрекот» в правой руке. Запасная обойма в кармане комбинезона. Ботинки застёгнуты. Всё. Остальное — лирика.

— Доктор Янс, — не унималась Жужа, пока я нёсся мимо жилого модуля к переходному шлюзу, — протокол один-восемь-три предписывает в случае угрозы четвёртого уровня оставаться в защищённом отсеке до прибытия помощи.

— Помощи? — я почти рассмеялся. — Жужа, ты сама сказала, что связи нет. Помощь не придёт. Бармалей не придёт. Центр не придёт. Есть только я, «Стрекот» и три человека снаружи, один из которых сейчас истечёт кровью, если эти двое доберутся до неё раньше меня.

— Ваши рассуждения эмоционально окрашены. Это снижает объективность оценки ситуации.

— Спасибо за диагноз, — бросил я, добегая до шлюза.

Шлюз встретил меня холодным светом ламп и панелью доступа. Я вбил код — пальцы почему-то не дрожали, хотя внутри всё ходило ходуном. Жужа что-то ещё бубнила про пункты и подпункты, но я её уже не слушал. Перед глазами стояло лицо девушки — бледное, злое, с кровью на виске. Она была одна против двоих. И она была ещё жива. Это казалось мне достаточной причиной, чтобы наплевать на все протоколы разом.

Внешняя дверь шлюза поползла вверх, впуская внутрь запах чужой планеты — смесь пыли, озона и чего-то сладковатого, похожего на запах раздавленных стеблей. Я шагнул наружу.

— Доктор Янс, — сказала Жужа с интонацией уставшей матери, — я обязана зафиксировать в журнале нарушение протокола один-восемь-три, один-четыре-пять, два-ноль-один и, вероятно, ещё нескольких, которые вы нарушите в ближайшее время.

— Записывай, — ответил я и побежал к валунам.

Я вылетел из шлюза и сразу пригнулся. Пыль, поднятая моими ботинками, ещё не осела, а я уже вжимался спиной в ближайший контейнер с отработанными фильтрами, пытаясь оценить обстановку. Сердце колотилось где-то в горле, но голова, как ни странно, работала ясно — сказались, видимо, часы, проведённые в тире. Или просто адреналин вымыл из неё всю дурь.

Так, что мы имеем. Двое преследователей двигались ровно сбоку от меня, метрах в ста пятидесяти, и они меня пока не заметили — всё их внимание было приковано к гряде камней, за которой залегла девушка. Это хорошо. Это даёт мне фору в несколько секунд. Девушка распласталась на поверхности, почти сливаясь с серым грунтом. Шлема на ней уже не было, волосы разметались, но оружие она держала крепко и ствол водила ровно, отслеживая перемещения противников. Молодец, мысленно похвалил я. Не паникует. Почти.

Я перебежал за следующий контейнер, потом за груду каких-то геологических проб, аккуратно сложенных ещё месяц назад (и кому они теперь нужны, эти пробы). Расстояние между мной и грядой сокращалось. Тридцать метров. Двадцать. Я уже видел, как девушка перезаряжает оружие — движения чёткие, отточенные, но левая рука подрагивала, и кровь с виска всё ещё сочилась, заливая глаз. Плохо. Очень плохо.

И тут меня заметили.

Первая очередь ударила в контейнер справа от меня — я услышал характерный визг рикошета и инстинктивно вжался в грунт, перекатился за более крупный обломок скалы. Сердце пропустило удар. Вторая очередь прошла над головой, срезав какую-то антенну на крыше модуля связи. Я выругался. Потом ещё раз, покрепче. Навыки из тира — это, конечно, прекрасно, но одно дело стрелять по сферам, а другое — когда стреляют по тебе.

— Ладно, — пробормотал я сам себе, — погнали.

Я высунулся из-за обломка, поймал в прицел ближайшего преследователя и нажал спуск. «Стрекот» отозвался знакомым сухим треском. Первая же игла ушла точно в цель — я видел, как преследователь согнулся пополам, будто его переломили невидимой рукой, и рухнул лицом в пыль. Не встал. Всё-таки не зря я повторял навыки. Спасибо тебе, Жужа, за занудство, и спасибо тиру за пятнадцать игл в обойме.

Второй преследователь на мгновение замер — видимо, не ожидал, что у его добычи появится подкрепление, да ещё и с такого неудобного угла. А потом сделал то, чего я не предвидел. Он развернулся и выстрелил не по мне. По девушке.

Камни, за которыми она укрылась, отозвались острым, режущим уши звуком — так трещит лёд, когда на него падает что-то тяжёлое. Я видел, как осколки брызнули в стороны, как девушка вжалась в грунт, закрывая голову руками. Её укрытие разлеталось. Ещё пара таких залпов — и от гряды останется только щебень.

Я выстрелил снова, но промазал — слишком спешил. Преследователь сместился, уходя за новый валун, и я понял, что медлить нельзя. Он меня вычислил, он знает, где я, и следующая очередь может прилететь уже по мне. А девушка — она сейчас без нормального укрытия.

— К чёрту, — сказал я вслух и побежал.

Бежать под огнём — это особое удовольствие. Каждый шаг кажется последним, каждая секунда растягивается в вечность. Я петлял, как пьяный заяц, перекатывался, снова вскакивал. Где-то справа и слева взвизгивали иглы, выбивая крошку из камней. Я не считал расстояние — просто бежал, пока не рухнул за ту самую гряду, вернее, за то, что от неё осталось, прямо рядом с девушкой.

Она скосила на меня взгляд. Глаза серые, с зеленоватым отливом — я почему-то заметил именно это, хотя вокруг творился форменный хаос. И ещё заметил, что кровь с виска она всё-таки утёрла, размазав по щеке бурую полосу. Выглядела она как человек, который только что пережил крушение, перестрелку и визит незваного спасателя одновременно.

— Вот не думала, что учёный кинется в эту заваруху, — сказала она хрипловатым голосом, в котором смешались удивление и что-то похожее на одобрение.

Я не ответил. Некогда было отвечать. Вместо этого я высунул ствол «Стрекота» из-за камней и выпустил длинную очередь в сторону последнего преследователя. Девушка, оценив ситуацию, сделала то же самое — её оружие заговорило короткими, сухими очередями, и теперь мы палили вдвоём, зажимая противника с двух сторон.

Преследователь понял, что расклад изменился не в его пользу. Он огрызнулся ещё парой выстрелов — один ушёл в небо, второй выбил щебень у моей щеки, — а потом начал отходить, перебежками, к дальним валунам. Мы не давали ему высунуться. Я ловил каждое его движение, стрелял на опережение. Девушка работала чётко, экономно, не тратя заряды зря.

И в этот момент я вдруг поймал себя на мысли, что мы неплохо сработались. Она и я. Учёный и незнакомка. Двое против одного. Почти честно. Только ветер всё так же лениво перекатывал пыль, и где-то в ушах ещё стоял отзвук выстрелов. И на пару секунд воцарилась тишина — та самая, звенящая, которая бывает после хорошей перестрелки. Я перевёл дух и уже собирался сказать что-то вроде «ну и утречко», но девушка вдруг поднялась.

Поднялась — громко сказано. Она попыталась встать, опираясь на оружие как на костыль, и её тут же повело в сторону. Левая нога подогнулась, она тихо, сквозь зубы, выдохнула что-то явно не предназначенное для моих ушей, но устояла. В глазах горел тот самый огонь, который я уже видел раньше — смесь ярости и упрямства. Она собиралась преследовать убежавшего.

— Стоять, — сказал я, поднимаясь с колена и отряхивая пыль с комбинезона. — Ты куда собралась?

— За ним, — бросила она, даже не обернувшись. Голос звучал глухо, будто через силу. — Он уйдёт.

— Он уже ушёл, — я подошёл ближе и осторожно, но твёрдо взял её за плечо. — Посмотри на себя. Ты хромаешь. У тебя кровь с виска до сих пор течёт. Ты сейчас рухнешь через двадцать шагов, и мне придётся тащить тебя обратно на себе. А я, знаешь ли, не в лучшей форме после нескольких месяцев сидения на текстурированном белке.

Она дёрнула плечом, сбрасывая мою руку, но тут же поморщилась и снова покачнулась.

— Не время для геройства, — добавил я уже мягче. — На станцию. Сейчас же.

Она посмотрела на меня долгим взглядом — серые с зеленоватым отливом глаза сверкнули то ли благодарностью, то ли досадой, а скорее и тем и другим в равных пропорциях. Потом перевела взгляд на свои руки — пальцы, сжимавшие оружие, слегка подрагивали. До неё, кажется, только сейчас начало доходить, что она ранена.

— Ладно, — выдохнула она. — Веди.

Я перехватил «Стрекот» поудобнее и кивнул в сторону шлюза. Мы двинулись. Медленно. Очень медленно. Девушка хромала на левую ногу, и каждый шаг давался ей с явным усилием. Пыль под ногами вздымалась маленькими облачками, оседая на ботинках. Я пару раз порывался предложить помощь — может, плечо подставить или вообще взять на руки, — но что-то в её сжатых челюстях и прямой спине подсказывало мне, что лучше помолчать. Такие женщины не любят, когда их несут. Они любят дойти сами.

— Значит, контрабандисты, — сказал я, просто чтобы нарушить тишину. Мы как раз проходили мимо тела того, первого, который лежал лицом в пыли. — Я так понимаю, рынок сбыта не поделили?

Она чуть криво улыбнулась — на бледном лице эта улыбка выглядела почти жутко. Потом хмыкнула. Звук был короткий, сухой, полный сарказма.

— Контрабандисты, — повторила она, пробуя слово на вкус. — А ты, выходит, попал в яблочко.

Я сбавил шаг.

— Что, серьёзно? То есть я угадал?

— Ты угадал примерно так же, как метеоролог угадывает погоду, глядя на форму облаков, — она снова хмыкнула. — Вроде похоже, но вообще-то всё сложнее.

Я хотел переспросить, но она вдруг споткнулась о камень и чуть не упала. Я едва успел подхватить её под локоть. На этот раз она не стала вырываться — просто оперлась на мою руку и молча пошла дальше. Я заметил, что кровь с виска уже почти не течёт, но вокруг раны запеклась тёмная корка, и весь висок был в ссадинах. Ей досталось серьёзно.

— Не важно, — сказал я, решив, что с расспросами можно подождать. — Сейчас главное — зашить тебя и привести в порядок. Всё остальное потом.

Она кивнула — коротко, скупо, будто каждое движение головой отдавалось болью.

— Как тебя зовут-то? — спросил я, когда мы уже подходили к шлюзу.

— Клая, — ответила она.

— Клая, — повторил я, смакуя имя. Короткое, резкое, с острым слогом. Ей шло. — А я Янс. Доктор Янс. Вообще-то я здесь образцы изучаю, но сегодня, кажется, у меня выходной.

— Приятно познакомиться, доктор Янс, — произнесла она с той же кривоватой полуулыбкой. — Жаль, что обстоятельства не располагают к светской беседе.

Я оглянулся через плечо. Пусто. Только пыль, камни и далёкие скалы, за которыми минуту назад скрылся преследователь. Тот, что остался в живых, не показывался. То ли решил не рисковать, то ли затаился где-то в складках местности, выжидая. Я всмотрелся в горизонт — ни движения, ни блика от забрала. Тишина. Но тишина здесь, как я уже успел убедиться, бывает обманчивой.

Шлюз приветливо мигнул зелёным — Жужа, несмотря на всё своё ворчание, дверь открыла. Мы шагнули внутрь. Я помог Клае перебраться через порог, и внешняя дверь поползла вниз, отрезая нас от пыльного утра, от скал, от трупа возле валунов и от того, кто скрылся вдали. Внутри пахло озоном и чем-то химически-стерильным. Красные панели всё ещё мигали, но уже как-то лениво, будто станция сама устала бояться.

— Жужа, — сказал я в потолок, — готовь медотсек. У нас гостья.

— Доктор Янс, присутствие постороннего на станции без санкции Центра является нарушением протокола...

— Жужа, — перебил я, — просто готовь медотсек. Протоколы обсудим позже.

Клая прислонилась к стене, переводя дыхание. Я покосился на неё — бледная, но уже не такая потерянная. Свободной рукой она машинально отряхивала пыль с рукава, и меня это почему-то умилило. Человек только что пережил крушение и перестрелку, а всё равно пытается соблюдать приличия. Я поймал себя на мысли, что надо бы предложить ей чистую одежду — мои запасы, конечно, не безразмерны, но что-нибудь найдётся. И, пожалуй, стоит сварить кофе. Сегодня определённо был тот день, когда кофе требовался в промышленных масштабах.

— Медицинский отсек готов, — доложила Жужа ледяным тоном, каким обычно сообщают о неоплаченном счёте. — Также напоминаю, что запасы регенеративного геля ограничены.

— Спасибо, Жужа. Ты — само гостеприимство.

Я посмотрел на Клаю — бледная, измотанная, но всё ещё с тем самым огоньком в глазах, который мне почему-то очень не хотелось, чтобы погас. Где-то снаружи, за бронированными стенами станции, прятался человек, который пытался её убить. И судя по тому, что я успел понять, это было только начало.

Глава 3

Медицинский отсек встретил нас стерильной тишиной и ровным светом диагностических ламп. Я помог Клае переступить порог и тут же заметил, как она аккуратно, почти бережно прислонила своё оружие к стене возле входа — туда, где оно явно не мешало проходу, но при этом оставалось под рукой. Профессиональный жест. Так делают люди, которые привыкли, что оружие может понадобиться в любую секунду, даже когда ты лежишь на операционном столе.

Я скользнул взглядом по стволу. Любопытная модель. На первый взгляд — стандартная импульсная винтовка, из тех, что можно купить в любом оружейном магазине на периферийных станциях. Но чем дольше я смотрел, тем больше деталей цепляло глаз. Слишком много дополнительных модулей. Слишком необычная компоновка. Пара разъёмов, назначения которых я не понимал, хотя за последние недели успел перечитать всю техническую документацию, какая только была в базе Жужи. И ещё вот этот выступ над стволом — он явно не для прицела, для прицела там уже стоял стандартный коллиматор. Что-то другое. Что-то, чего я раньше не видел.

— Интересная у тебя винтовка, — сказал я нейтрально.

— Рабочая лошадка, — ответила Клая, не оборачиваясь. Голос звучал глухо. — Потом расскажу.

«Потом» — это было то слово, которое я слышал от неё уже второй раз за последние десять минут. Сначала про контрабандистов, теперь про оружие. Я начинал подозревать, что Клая — это ходячая энциклопедия вопросов, ответы на которые она умело откладывает на неопределённый срок.

Тем временем она принялась стягивать верхнюю часть защитного комбинезона. Движения были медленными, неуклюжими — пальцы соскальзывали с застёжек, дыхание сбивалось. Я сделал шаг вперёд, чтобы помочь, но она мотнула головой: справлюсь. Я пожал плечами и отошёл к диагностическому пульту. Некоторым людям важно сохранять контроль даже в мелочах. Особенно когда всё остальное летит в тартарары.

Комбинезон она сняла. Бросила на соседнюю кушетку — ткань глухо шлёпнула, выдавая немалый вес защитных вставок. Под ним оказалась стандартная термобельевая водолазка, тёмно-серая, с потёртостями на локтях. И вот тут я заметил кое-что, от чего мои мысли на мгновение остановились, а потом рванули с новой скоростью.

Она начала снимать обувь и нижнюю часть костюма. Я вежливо отвёл взгляд, но ровно до того момента, пока не услышал сдавленный вскрик. Резко обернулся. Клая стояла, опираясь одной рукой о стену, а вторая её рука зажимала бедро. И сквозь пальцы текла кровь. Свежая. Алая. Совершенно несовместимая с тем фактом, что ткань комбинезона на этом месте была целой.

— Какого... — начал я и осёкся.

Потому что увидел жгут. Он был наложен выше колена — тугая полоса эластичного материала, явно медицинского, явно из стандартного аварийного набора. И наложен он был второпях: узел кривоватый, натяжение неравномерное. Под жгутом ткань водолазки уже пропиталась кровью, и теперь, когда Клая освободила ногу от комбинезона, кровь потекла свободнее.

До меня начало доходить.

— Это ранение не отсюда, — сказал я медленно. — Не из этой перестрелки.

Клая посмотрела на меня — всё тот же упрямый взгляд, но теперь я видел в нём ещё и усталость. Глубокую, накопившуюся за много часов, а может и дней.

— Нет, — сказала она коротко. — Не из этой.

— Жгут накладывала сама?

— А ты видишь здесь кого-то ещё?

Ответ был очевиден. Жгут накладывала сама Клая, и накладывала в спешке, скорее всего в неудобном положении, возможно, даже на бегу. Я представил, как она сидит где-то в кабине падающего аппарата, зажимает рану одной рукой, второй тянет жгут, а за бортом уже мелькают камни незнакомой планеты. Картинка вырисовывалась невесёлая.

Вопросов у меня накопилось много. Очень много. Целая очередь из вопросов, которые толкались локтями и требовали немедленных ответов. Откуда у неё это ранение? Когда она его получила? Почему не обработала нормально? Кто эти люди, которые за ней гнались? Что за аппарат упал с неба? И какого чёрта вообще происходит на моей тихой, скучной, безнадёжно предсказуемой станции?

Но я посмотрел на Клаю — бледную, ослабевшую, с закушенной до белизны губой — и отложил все вопросы на потом. Сначала лечение. Всё остальное — после того, как она перестанет терять кровь.

— Садись, — сказал я, указывая на медицинскую капсулу. — И дай мне наконец сделать мою работу.

Она кивнула. Даже этот короткий кивок дался ей с видимым усилием. Я помог ей забраться в капсулу — поддержал под локоть, придержал раненую ногу, стараясь не задеть жгут. Она опустилась на белую поверхность, и я впервые за всё время смог рассмотреть её как следует.

Красивые тонкие черты лица. Не те, что бросаются в глаза с первого взгляда — скорее, те, что открываются постепенно, когда присмотришься. Высокие скулы, прямой нос, чуть заострённый подбородок. Кожа бледная — слишком бледная, и дело не только в кровопотере, а скорее в том, что она, похоже, давно не видела нормального солнечного света. Упрямый взгляд серых с зеленоватым отливом глаз — даже сейчас, ослабевшая и раненая, она смотрела на мир так, будто собиралась с ним спорить. И губы — тонкие, сейчас чуть сжатые от боли, но в их очертаниях читалось что-то, что сложно описать словами. Может, решимость. А может, просто привычка терпеть.

Я поймал себя на том, что смотрю слишком долго. Она заметила. Чуть приподняла бровь — мол, ну и чего уставился? Я кашлянул и отвернулся к пульту.

— Ложись, — сказал я. — Капсула закроется автоматически. Будет немного холодно — это нормально, идёт сканирование.

Клая откинулась назад, вытянулась на белой поверхности. Крышка капсулы плавно поехала вниз, скрывая её лицо. Я подошёл к диагностическому пульту. Жужа, к её чести, уже вывела на экран первичные данные — видимо, решила, что раз уж меня не остановить, то лучше помочь, чем продолжать цитировать протоколы.

Сканирование заняло около минуты. Я смотрел, как на экране медленно проступает трёхмерная модель тела — кости, сосуды, мягкие ткани. Цветовая шкала показывала повреждения: жёлтый — лёгкие ушибы, оранжевый — гематомы, красный — то, что требовало немедленного вмешательства.

Переломов не было. Это хорошо. Это значительно упрощало дело. Но мягкие ткани на левом бедре были сильно повреждены — глубокая рваная рана, частично задеты мышечные волокна. Плюс обширная гематома вокруг, которая явно образовалась не сегодня. Плюс следы начинающегося воспаления — значит, рану не обрабатывали как минимум несколько дней. И поверх всего этого — свежие повреждения: ожог на виске, множественные ушибы, микротрещины в рёбрах слева. Следы крушения и перестрелки.

Я присвистнул.

— Ну и коллекция, — пробормотал я.

— Что там? — голос Клаи из капсулы звучал приглушённо, но всё равно в нём слышалась та самая настороженная нота, которая бывает у людей, привыкших ждать плохих новостей.

— Жить будешь, — ответил я. — Но сначала я запущу регенеративный гель. Будет немного жечь.

— Я терпеливая.

— Я заметил.

Я активировал программу лечения и отошёл к стене, прислонившись спиной к прохладной панели. Капсула мягко загудела, внутри замигал бледно-голубой свет. Процесс пошёл. Теперь оставалось только ждать.

Я посмотрел на оружие Клаи, всё так же стоящее у стены. На загадочные разъёмы, на непонятный выступ над стволом. На её комбинезон, с виду целый, но скрывавший под собой серьёзную рану. На засохшую кровь на её виске и на то, как ровно она дышала сейчас, погружённая в лечебный сон.

Вопросы. У меня была целая куча вопросов. И я собирался получить на них ответы — как только она очнётся.

Капсула мягко гудела, переваривая данные сканирования и запуская протокол регенерации. Голубоватый свет пробегал по внутренней поверхности крышки, и в этом свете лицо Клаи казалось почти фарфоровым — бледное, застывшее, но всё с тем же упрямым выражением, которое, видимо, не исчезало даже во сне. Я отошёл от пульта, давая автомату делать свою работу, и прислонился к стене.

Взгляд сам собой скользнул к кушетке, на которую Клая сложила свою одежду. Я не собирался рыться в чужих вещах — всё-таки воспитание у меня имелось, хоть и порядком запылившееся за месяцы одиночества. Но то, что лежало на виду, рассматривать никто не запрещал. А лежало там много интересного.

Клая сложила всё очень аккуратно. Не так, как человек, который только что выскочил из горящего аппарата и пробежал полкилометра под пулями. Скорее, как человек, который привык к порядку даже в хаосе. Комбинезон свёрнут ровно, рукав к рукаву. Обувь поставлена рядом, носки к носкам, словно в гардеробе. И сверху, на комбинезоне — два запасных магазина.

Я присмотрелся. Магазины были полные. Не те, что она использовала в перестрелке — те, наверное, уже опустели и валялись где-то среди камней. А эти — свежие, заряженные под завязку. Девушка, которая носит с собой два запасных магазина, явно готовилась к перестрелке. Не просто выбежала в коридор на шум и побежала куда глаза глядят. Она знала, что бой будет. Знала заранее.

Я перевёл взгляд на её оружие, всё так же стоящее у стены. Теперь, когда я мог рассмотреть его без спешки, оно казалось ещё более чужим. Не просто модифицированная винтовка — это был инструмент человека, который точно знает, с чем ему предстоит столкнуться. И готовится соответственно. Два запасных магазина, странные модули, продуманная экипировка...

— Жужа, — сказал я негромко, чтобы не тревожить пациентку. — Какие данные по возрасту?

— Сканирование завершено на девяносто четыре процента. Предварительная оценка: возраст пациентки не превышает двадцати восьми стандартных лет. С учётом погрешности — диапазон от двадцати шести до двадцати восьми.

Двадцать восемь. Я снова посмотрел на бледное лицо за стеклом капсулы. Выглядела она, честно говоря, максимум на двадцать четыре. Черты лица были тонкие, почти девичьи, если бы не этот упрямый изгиб губ и взгляд — тот самый взгляд, который я уже успел запомнить. Взгляд человека, который много видел и мало рассказывает. Двадцать восемь лет, а уже столько шрамов. И не только физических, я был уверен.

Молодая. Слишком молодая для всего этого — для падающих с неба аппаратов, для перестрелок на чужих планетах, для жгутов, наложенных на бегу. Мой внутренний учёный тут же начал строить гипотезы: кто она, откуда, как оказалась здесь. Но гипотезы пока были жиденькие, как суп из концентрата — вроде есть, а вкуса никакого.

— Жужа, — сказал я, оторвавшись от созерцания пациентки, — есть ли движение вблизи станции?

— Сканирую периметр, — отозвалась Жужа с той особенной интонацией, которая появлялась у неё всякий раз, когда она могла заняться чем-то полезным вместо того, чтобы читать мне нотации. — Внешние датчики активны. Тепловые сигнатуры в радиусе пятисот метров отсутствуют. Сейсмические датчики фиксируют только естественный фон. Движения не обнаружено.

— Вообще никакого?

— Вообще никакого, доктор Янс. Тишина.

Тишина. Та самая тишина, которая ещё вчера казалась мне проклятием, а сегодня стала почти успокаивающей. Я вспомнил, как последний преследователь скрылся за дальними скалами. Видимо, он и правда решил не рисковать. Или затаился где-то вне зоны действия датчиков. Или у него были свои причины не приближаться к станции. В любом случае, сейчас это было нам на руку — у нас появилось время.

— Жужа, — продолжил я, чувствуя, что пора задать главный вопрос, — связь с Центром? Есть подвижки?

— Канал связи отсутствует. Повторяю: канал связи отсутствует. Причина: электромагнитный импульс высокой мощности, зафиксированный во время вчерашней вспышки. Передающий модуль выведен из строя. Резервный канал также не функционирует. Веду непрерывное тестирование линии. Прогноз восстановления: не определён.

— Ясно, — сказал я, хотя ничего ясного не было. — Продолжай тестирование.

— Принято.

Я оттолкнулся от стены и прошёлся по медотсеку. Три шага в одну сторону, три в другую. Капсула тихо гудела. Клая спала. Её оружие стояло у стены, как молчаливый страж. Я думал о том, что Центр по-прежнему молчит — и это молчание больше не казалось мне бюрократическим равнодушием. Что-то сломалось. Что-то серьёзное. И вспышка в небе была не просто красивым световым шоу — она вырубила связь настолько капитально, что даже резервный канал не поднялся.

А теперь у меня на станции лежит раненая незнакомка с модифицированной винтовкой и двумя запасными магазинами. И где-то там, за скалами, прячется человек, который хочет её убить. И Бармалей не прилетит. И Центр не ответит. И надеяться, судя по всему, можно только на себя.

Я остановился у иллюминатора. Снаружи всё так же светило тусклое оранжевое солнце. Пыль всё так же лениво перекатывалась под ветром. И только пятно на горизонте — зеленоватый синяк от вчерашней вспышки — напоминало о том, что спокойствие здесь теперь величина переменная. Я посмотрел на своё отражение в бронестекле. Видок был тот ещё — встрёпанный, с тёмными кругами под глазами и выражением лица, которое колебалось где-то между «я учёный» и «я только что застрелил человека». Впрочем, второе, кажется, начинало понемногу побеждать.

— Ничего, Янс, — сказал я отражению. — Справимся.

Отражение ничего не ответило. Только капсула за спиной продолжала тихо гудеть, возвращая Клае силы. А вместе с силами — и мои вопросы, ответы на которые я надеялся получить, как только она очнётся.

Капсула продолжала гудеть, и я понял, что стоять над душой у спящей пациентки — занятие не самое продуктивное. К тому же меня не отпускала одна мысль, которая, честно говоря, должна была прийти в голову раньше. Одежда. Её одежда была пропитана кровью — и свежей, и запёкшейся, и той, что просочилась из-под жгута за время перестрелки. Когда Клая очнётся, ей нужно будет во что-то переодеться. А то, в чём она прибыла, требовало как минимум серьёзной стирки, а как максимум — утилизации.

Я бросил взгляд на капсулу — показатели были стабильные, регенерация шла по плану — и вышел в коридор. Проходя мимо камбуза, притормозил и заглянул в отсек.

— Жужа, свари кофе, — сказал я в потолок. — Самый горячий. Сегодня он нам понадобится в двойном объёме.

— Принято, доктор Янс, — отозвалась Жужа, и где-то в недрах станции мягко заурчала кофемашина, пробуждаясь к жизни после вчерашнего простоя.

Я удовлетворённо кивнул и направился в каюту.

Моя каюта встретила меня привычным полумраком и запахом текстурированного белка, который, казалось, въелся в стены на молекулярном уровне. Я открыл встроенный шкаф и задумался. Гардероб у меня был, прямо скажем, не императорский. Пара рабочих комбинезонов, несколько рубашек, штаны — всё стандартное, казённое, с бирками «имущество станции». И всё на меня. А я, при всём своём скромном росте, был на голову выше Клаи. Она доставала мне примерно до плеча — я запомнил это, пока мы шли от шлюза к медотсеку. Значит, мои штаны и рубашки будут на ней болтаться, как парус на шлюпке.

Я перерыл полки в поисках чего-нибудь более-менее подходящего. И тут, в самом дальнем углу, за запасным комплектом термобелья и коробкой с фильтрами для воды, наткнулся на то, о чём совершенно забыл. Махровый халат. Новый, в герметичной упаковке, с этикеткой «Стандартный комплект санации. Размер универсальный». Его, кажется, положили в контейнер с базовым снабжением ещё при закладке станции — на случай, если кому-то захочется почувствовать себя почти как дома. Я за полтора года ни разу его не надевал, предпочитая после душа обсыхать под тёплым воздухом из вентиляции. А вот сейчас он оказался ровно тем, что нужно. Мягкий, тёплый, с поясом на завязках — то есть размер можно подогнать. И, главное, он скроет всё, что Клая, возможно, хотела бы скрыть. Я сгрёб халат под мышку, добавил к нему пару одноразовых тапочек из того же санитарного набора и отправился обратно в медотсек.

Когда я вернулся, капсула уже заканчивала цикл. Индикатор на пульте показывал девяносто семь процентов — регенерация мягких тканей завершена, воспаление купировано, остаточные гематомы рассасываются. Я положил халат на свободную кушетку и подошёл к капсуле. Из коридора доносился запах свежесваренного кофе — Жужа справилась с заданием.

Клая спала. Дышала ровно, спокойно, и лицо её наконец-то перестало быть похожим на застывшую маску боли. Я заметил, что длинные чёрные ресницы чуть подрагивали — ей, наверное, что-то снилось. Или, возможно, организм уже выходил из лечебного сна.

Словно в ответ на мои мысли, ресницы дрогнули сильнее. Потом ещё раз. Клая резко открыла глаза — без переходного состояния, без сонного моргания, сразу в полную ясность. Так просыпаются люди, которые привыкли ждать опасности в любой момент. Её взгляд метнулся по потолку, по стенам, по пульту — сканирование, оценка обстановки, угрозы. На мне взгляд задержался на долю секунды дольше, чем на остальном, и я почти физически ощутил, как в её голове происходит идентификация: «Янс, доктор, не опасен». После этого она чуть заметно расслабилась.

— Доброе утро, — сказал я с лёгкой улыбкой. — Или что там сейчас по местному времени. Кофе уже готов, кстати.

Она приподнялась на локтях. Крышка капсулы с тихим шипением поехала вверх, впуская свежий воздух медотсека. Клая осмотрела себя — сначала руки, потом осторожно потрогала висок, потом согнула левую ногу в колене. На лице мелькнуло удивление.

— Почти как новая, — констатировала она.

— Стандартный набор витаминов, — сказал я, пожимая плечами. — Ещё пара часов, и будешь в абсолютно идеальном состоянии. Но для полного восстановления рекомендую поесть и выпить кофе. У меня, правда, из еды только текстурированный белок, но зато кофе — почти настоящий. Сварил перед твоим пробуждением.

Она села, свесив ноги с края капсулы. Я отвернулся — чисто из вежливости — и взял с кушетки халат.

— Вот, — я протянул ей упаковку, — твоя одежда пока в стирке. Вернее, будет в стирке, как только мы до неё доберёмся. А это пока что есть. Одевай.

Клая взяла пакет, не раздумывая разорвала герметичную упаковку одним чётким движением. Халат вывалился наружу — мягкий, светло-серый, с аккуратной строчкой по вороту. Она встряхнула его, прикинула размер и хмыкнула. Надела. Халат был ей почти до пола, рукава закрывали пальцы, но она тут же подвернула их парой ловких движений, затянула пояс и превратилась из грозного бойца в человека, который только что вышел из спа-салона. С той лишь разницей, что из-под халата выглядывали всё те же упрямые глаза, а на скуле всё ещё краснел затянувшийся шрам.

— Ну вот, — сказал я, — теперь ты похожа на человека, который собирается пить кофе, а не отражать атаку.

— Удобно, — признала она, проводя ладонью по рукаву. — И всё скрывает.

Я понял, что она имеет в виду не только шрамы, но и вообще всё. Халат был из тех, что называют «универсальный размер» — то есть он одинаково хорошо скрывал и худобу, и ранения, и всё остальное. В нём Клая казалась почти хрупкой. Почти.

Мы собрали её одежду — комбинезон, водолазку, термобельё, — и я загрузил всё в станционный очиститель. Машина тихо зажужжала, обещая через полчаса выдать чистое и стерильное. Когда я вернулся в медотсек, Клая стояла возле своей винтовки и проверяла магазины. Те самые, что лежали на кушетке.

Я не удержался. Подошёл и выразительно посмотрел на них. Потом на неё. Мой взгляд явно говорил: «два запасных магазина — это, знаешь ли, не совсем стандартная экипировка для случайной перестрелки».

Клая перехватила мой взгляд. Потом чуть дёрнула плечами — жест получился лёгким, почти незаметным.

— А что здесь странного? — спросила она ровным голосом, в котором, однако, я расслышал искорку вызова.

— Ничего, — ответил я с усмешкой. — Просто я обычно хожу в супермаркет с одним магазином. Но у всех свои привычки.

Она не ответила. Только снова дёрнула плечом и вернулась к осмотру винтовки. Я понял, что ответы на мои вопросы пока откладываются. Но кофе, по крайней мере, был готов. А с кофе любой разговор идёт лучше.

Глава 4

Камбуз на станции был маленький, но уютный — насколько вообще может быть уютным помещение, где каждый квадратный сантиметр подчинён функциональности. Узкий стол, два откидных стула, встроенный пищевой автомат и кофемашина, которая сейчас была моим самым большим сокровищем. Когда мы с Клаей добрались до камбуза, я разогрел две порции текстурированного белка под соусом «Томатный. Вкус насыщенный». Вообще-то я рассчитывал съесть эту порцию ещё вчера, но вчерашний день пошёл не по плану. Как, впрочем, и сегодняшний.

Клая ела с таким аппетитом, что я невольно засмотрелся. Она не ковырялась в тарелке, не морщилась от вкуса — а я-то знал, каков он на самом деле, этот текстурированный белок. Она просто ела. Быстро, сосредоточенно, методично отправляя в рот кусок за куском. Так едят люди, которые привыкли, что следующий приём пищи может случиться неизвестно когда, а потому надо заправиться здесь и сейчас, по полной программе.

— Добавки? — спросил я, когда её тарелка опустела.

— Не откажусь, — ответила она, чуть усмехнувшись.

Я разогрел ещё одну порцию. Она прикончила и её. Сублимированная пища её ничуть не смущала — с такими энергозатратами, как у неё, еда и правда была не вопросом вкуса, а вопросом топлива. Организм требовал ресурсов, и Клая послушно их предоставляла. Я подумал, что за последние сутки она потеряла крови больше, чем я за всю свою жизнь, пробежала под пулями несколько километров и пережила крушение аппарата. Неудивительно, что ей хотелось есть.

Наконец она отодвинула тарелку и потянулась к кружке с кофе. Я налил себе тоже, устроился напротив и понял, что момент настал. Кофе — это был наш негласный переход от «спасаемся и лечимся» к «давай поговорим серьёзно». Я подождал, пока она сделает первый глоток, и начал.

— Клая, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — кто ты?

Она подняла глаза от кружки. Взгляд был всё тот же — упрямый, цепкий, но теперь в нём промелькнуло что-то ещё. То ли ожидание, то ли усталость от того, что этот вопрос ей рано или поздно должны были задать. Она помолчала, глядя на меня поверх края кружки. Потом отвела взгляд в сторону — туда, где за иллюминатором всё так же светило оранжевое солнце. Потом снова посмотрела на меня, и теперь взгляд был прямой, как ствол её винтовки.

— А ты знаешь, что те, кто много знают, долго не живут? — произнесла она тихо.

Я хмыкнул. Вот уж чего-чего, а этого аргумента я не боялся. Слишком много месяцев в одиночестве, слишком много часов в размышлениях о том, что я вообще здесь делаю, слишком много протоколов, которые я нарушил за последние сутки.

— Я учёный, — сказал я, пожав плечами. — Я знаю много, и со мной пока всё хорошо.

Клая чуть заметно улыбнулась — уголками губ, едва-едва. Но улыбка вышла кривоватая, невесёлая. Она снова замолчала. Я видел, как в её голове происходит работа — она будто просчитывала, что можно сказать, а что нет. Прикидывала риски. Оценивала меня. Я ей не мешал. В конце концов, если бы я провёл последние несколько дней с жгутом на ноге и пулями над головой, я бы тоже десять раз подумал, прежде чем открывать рот.

— Расскажи мне про станцию, — сказала она наконец. — Про систему защиты. Насколько она надёжна?

Я чуть не поперхнулся кофе. Вот это был поворот. Вместо ответов на мои вопросы — встречный запрос. И какой. Защита станции. Я поставил кружку на стол и задумался. Вообще-то это была не та тема, которую обсуждают с посторонними. Но, с другой стороны, Клая уже не совсем посторонняя — я вытащил её из-под пуль, зашил и накормил. Это давало определённые права. По крайней мере, на честный разговор.

— Защита серьёзная, — ответил я. — Планета не изучена, сама понимаешь. Когда строили станцию, закладывались на самый худший сценарий. Периметр под контролем датчиков, есть силовые барьеры на случай атаки, есть автономные турели — правда, я их ни разу не активировал. Жужа следит за всем, что движется, в радиусе километра. Плюс бронированные переборки, которые можно герметизировать. Плюс резервный генератор. Если кто-то захочет вломиться снаружи, ему придётся очень постараться.

— Ясно, — сказала Клая, и в её голосе мне послышалось что-то похожее на облегчение. Но только отчасти. Будто мой ответ подтвердил что-то, что она уже предполагала, но проблему это не решало.

И тут до меня начало доходить. Медленно, как стыковочный модуль, который промахнулся мимо орбиты и теперь вынужден делать дополнительный виток. Я подался вперёд, опершись локтями на стол.

— Постой, — сказал я. — Ты спрашиваешь про защиту. Значит, ты ждёшь нападения. И ты знаешь, от кого. Верно?

Клая не ответила. Только пальцы её, сжимавшие кружку, чуть побелели.

— От кого ты ждёшь нападения, Клая? — повторил я, теперь уже совсем серьёзно.

Она подняла глаза. В серо-зелёной радужке плясали отблески ламп камбуза. И тут она сказала то, от чего у меня внутри всё сжалось в холодный комок.

— Один из моих преследователей ушёл, — произнесла она ровным голосом. — Ты сам видел. Тот, второй, которого мы не добили. Он скрылся за скалами и исчез. И он знает, где я.

Молчание повисло в воздухе, густое, как пыль снаружи. Я вдруг очень отчётливо вспомнил, как Клая пыталась подняться и бежать за убегавшим. Как она хромала, но всё равно рвалась вперёд. Как в её глазах горел тот самый огонь — не ярость, нет. Скорее, холодная, просчитанная необходимость.

— Вот почему ты хотела его догнать, — сказал я медленно. — Не потому что он пытался тебя убить. А потому что он ушёл. И теперь он знает, где ты. И он может вернуться.

— Да, — сказала Клая просто.

Она отпила ещё кофе, и теперь движения её были какими-то особенно спокойными, почти замедленными. Так бывает, когда самое страшное уже сказано, и остаётся только ждать реакции.

Я откинулся на спинку стула и посмотрел в потолок. Там, под панелями, тихо гудели системы жизнеобеспечения. Где-то в недрах станции Жужа продолжала сканировать периметр и тестировать связь. А где-то снаружи, за скалами, прятался вооружённый человек, который знал, что его цель — здесь. И он, без сомнения, вернётся. Может, не сегодня. Может, завтра. Но вернётся обязательно.

— Значит, так, — сказал я, снова глядя на Клаю. — Давай договоримся. Ты рассказываешь мне всё, что я должен знать. Без этих твоих «много знаешь — долго не живёшь». Потому что я уже ввязался, и выбираться обратно поздно. А я обещаю, что сделаю всё, чтобы этот твой преследователь не добрался до тебя. Идёт?

Она долго смотрела на меня — изучающе, оценивающе. Потом кивнула.

— Идёт, — сказала она.

И в этом коротком слове мне послышалось что-то, чего я не слышал от неё раньше. Может быть, доверие. А может — просто усталость от того, что слишком долго приходилось справляться одной.

Я ждал. Кофе в кружке уже начал остывать, но я не замечал. Всё моё внимание было приковано к Клае, которая сидела напротив и, кажется, решала — довериться мне или продолжать играть в молчанку. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль, совершенно неуместная и оттого особенно навязчивая: у входа в станцию валяется труп. Тот самый, первый преследователь, которого я снял из «Стрекота». Он лежит лицом в пыль уже несколько часов, а местное солнце хоть и тусклое, но греет исправно. Ещё немного — и начнёт пованивать. Надо бы утилизировать. Запишу в список дел, подумал я. Пункт номер один: спасти незнакомку. Пункт номер два: избавиться от трупа у порога. Обычный день на научной станции.

Клая тем временем заговорила.

— Ты, конечно, знаешь о падении на поверхность спасательной шлюпки, — произнесла она, и это была не совсем фраза, а скорее утверждение, замаскированное под вопрос.

Я кивнул. Пятиугольная конструкция, которую зафиксировали радары — значит, это была шлюпка. Не метеорит, не обломок спутника, не корабль пришельцев. Спасательная шлюпка. От этого понимания мне стало немного легче — всё-таки чужие технологии нервировали меня куда сильнее, чем свои.

— Это я отправила шлюпку в аварийное падение, — добавила Клая.

Я вопросительно посмотрел на неё, ожидая объяснений. Потому что фраза «я отправила спасательную шлюпку в аварийное падение» явно требовала развёрнутого комментария. Люди обычно не отправляют шлюпки в аварийное падение просто так, от скуки. Для этого нужны веские причины. Очень веские.

Клая отставила кофе. Её пальцы на мгновение сжали край стола, будто она пыталась удержаться за что-то реальное, пока собиралась с мыслями. Потом она заговорила снова, и голос её звучал глухо, но ровно — так говорят люди, которые прокручивали эти слова в голове много раз.

— У меня не было выбора. Они бы меня...

Она не договорила фразу. Повисла в воздухе, как дым от выстрела, — незавершённая, но оттого ещё более тяжёлая.

— Кто — они? — спросил я тихо.

Клая подняла на меня глаза. В них читалось что-то, чего я раньше не замечал, — может быть, горечь, а может быть, просто усталость от долгой, никому не рассказанной истории.

— Учёные, наверное, далеки от мирских проблем, — произнесла она, и в голосе отчётливо прозвучала горькая нотка. — От проблем простых людей. Все выживают как могут.

Она замолчала. Я не торопил. В камбузе тихо гудела кофемашина, за стеной шелестела вентиляция, и где-то далеко, на границе слышимости, Жужа продолжала своё бесконечное тестирование связи. Клая смотрела в стол, будто там, в матовой пластиковой поверхности, были написаны нужные слова.

Потом она встряхнула головой — почти как тогда, у шлюза, когда отбросила сломанный шлем, — и продолжила.

— Взрыв ты тоже, думаю, видел.

Я кивнул. Зеленовато-оранжевая вспышка, осветившая небо. Кольцо света, расходящееся над горизонтом. Безмолвный катаклизм. Такое не забудешь.

— Я тоже не знаю, что это было, — Клая покачала головой, и в этом жесте не было ни капли притворства. — Но ударная волна пришлась по нашему кораблю. Чёртов Дирк... Он решил, что спасаться имеют право не все.

Она сжала кружку обеими руками. Я видел, как побелели костяшки её пальцев.

— Тогда меня и подстрелили, — сказала она, и я сразу понял: та самая рана на бедре, старая, которую она замотала жгутом. — Но потом я оказалась здесь. А Эндрю сейчас валяется у входа...

Она запнулась. Потом закончила:

— ...и Витст запрыгнули со мной.

Я медленно переваривал услышанное. Эндрю — это, видимо, тот, кто сейчас лежит у входа в станцию. Первый преследователь. Тот, кого я снял. Витст — второй, тот, кто ушёл за скалы и теперь где-то прячется. Дирк — тот, кто на корабле решил, что спасаться имеют право не все. Спасательная шлюпка, взрыв, ранение Клаи — всё это начало складываться в картинку. Пока ещё мутную, не до конца проявленную, но уже узнаваемую.

Оставался главный вопрос.

Я посмотрел на Клаю в упор. Она всё ещё сжимала кружку, глядя куда-то в стену. Мне нужно было знать. Я должен был понять, что движет теми, кто гонится за ней. Потому что без этого всё остальное не имело смысла.

— Клая, — сказал я, и голос прозвучал серьёзнее, чем мне самому хотелось бы. — Почему они хотят тебя убить?

Клая медленно подняла руку и постучала указательным пальцем себе по голове — жест получился сухим, почти безэмоциональным, но от этого ещё более выразительным.

— Потому что у меня здесь есть информация, которой Дирк не хочет делиться, — произнесла она.

У меня в голове быстро промелькнула мысль — слишком быстрая, чтобы я успел её отфильтровать. Я озвучил её вслух, даже не успев до конца осознать:

— Эта информация касается этой планеты?

Клая кивнула. Просто кивнула, без лишних слов. Но в этом кивке было что-то весомое, окончательное. Как будто она только что подтвердила то, о чём я смутно догадывался, но боялся спросить.

— Да, — добавила она. — Этой планеты. Планеты БИ76К12. Ведь именно так она обозначена в каталогах.

Я подтвердил, но внутри у меня что-то ёкнуло. Она назвала планету не тем именем, к которому я привык. Не «Биска» — так мы её называли между собой, по первым буквам каталожного номера, сокращённо и почти ласково, как старого, надоевшего, но привычного соседа. А точный номер каталога. БИ76К12. Так, как его знают только те, кто имеет доступ к официальным базам данных. Или те, кто изучал эту планету по документам. Очень внимательно изучал.

— Откуда ты знаешь каталожный номер? — спросил я, и голос прозвучал более резко, чем мне хотелось бы.

Она чуть приподняла бровь.

— Я же говорила: у меня здесь информация, — она снова постучала пальцем по виску. — И эта информация, поверь, включает в себя гораздо больше, чем просто номер в каталоге.

Я подался вперёд. Вопрос уже вертелся на языке, но я заставил себя выдержать паузу. Не спугнуть. Не надавить слишком сильно.

— Что это за информация?

Клая резко усмехнулась. Усмешка вышла невесёлая — скорее, горькая. Она покачала головой и откинулась на спинку стула. Халат чуть распахнулся на вороте, обнажая край затянувшегося шрама на ключице, но она этого даже не заметила.

— Меня за неё чуть не убили, — сказала она. Голос звучал ровно, но в нём зазвенела сталь. — Не думаешь же ты, что я вот так тебе всё выложу?

Повисла пауза. Густая, плотная, как пыльный воздух снаружи. Я смотрел на неё, она смотрела на меня. В её глазах читалась не враждебность — скорее, проверка. Она ждала, что я буду делать дальше. Буду давить? Обижусь? Попробую манипулировать?

Мне хотелось настоять. Очень хотелось. Информация, касающаяся планеты, на которой я живу и работаю — это не просто любопытство. Это вопрос безопасности. Моей безопасности, безопасности станции, безопасности всего того, что я здесь делаю. Но я знал: если надавлю сейчас, она закроется. Окончательно. И тогда я не узнаю ничего.

Поэтому я выдохнул. Медленно, размеренно. И задал вопрос, который казался мне единственно правильным в этой ситуации:

— Эта информация несёт опасность?

Клая неоднозначно покачала головой. Жест был странный — не «да» и не «нет». Скорее, «смотря как посмотреть». Она подумала секунду, потом всё-таки ответила:

— Смотря как использовать.

— А как собирался использовать её Дирк?

Она ухмыльнулась. На этот раз ухмылка вышла почти ядовитой — уголки губ дёрнулись вверх, но глаза остались холодными. Видимо, она представила Дирка. И, судя по выражению её лица, ничего хорошего в этом образе не было.

— Дирк? — переспросила она. — Тут и без объяснений понятно. Дирк не обременён эстетическими нормами. И моральными, если уж на то пошло. Ему нужна выгода. Чистая, конкретная, желательно в твёрдой валюте. А информация, которая у меня, — она снова постучала по виску, — стоит очень дорого. Очень.

Я замолчал. Теперь уже я смотрел в стол, переваривая услышанное. Значит, информация. Информация о планете БИ76К12. Информация, за которую можно убить. Информация, которую можно использовать — и от способа использования зависит, насколько опасной она окажется.

Я поднял глаза на Клаю. Она всё так же сидела, откинувшись на спинку стула, и смотрела на меня — спокойно, выжидающе. В халате она выглядела почти мирной. Но я уже знал, что за этой мирной оболочкой скрывается человек, который отправил шлюпку в аварийное падение, пережил крушение, отстреливался от двоих преследователей и носит в голове нечто такое, из-за чего люди готовы убивать.

— Ты понимаешь, — сказал я медленно, — что если Дирк знает про эту информацию, он не остановится. А Витст, который сейчас где-то там, — я кивнул в сторону иллюминатора, — он ведь тоже знает. И Дирк может прислать ещё людей.

— Именно поэтому я и спросила про защиту станции, — ответила Клая.

Я встал из-за стола и прошёлся по камбузу. Два шага в одну сторону, два в другую. Мыслей было много, и все они толкались, как пассажиры в переполненном шаттле.

— Значит, так, — сказал я, останавливаясь. — Информацию ты мне пока не рассказываешь. Хорошо, я принимаю это. Но тогда расскажи мне хотя бы про Дирка. Кто он? На кого работает? И сколько у него людей?

Клая посмотрела на меня долгим взглядом. Потом взяла свою кружку, сделала глоток и кивнула.

— Это я могу рассказать, — сказала она. — Но давай договоримся: всё, что ты услышишь, остаётся между нами. По крайней мере, пока мы не решим, что с этим делать.

Я опустился обратно на стул. Камбуз тихо гудел, кофемашина подмигивала зелёным индикатором, за иллюминатором медленно ползли тени от скал. А я готовился слушать. И, кажется, это был тот разговор, после которого жизнь на станции уже никогда не станет прежней.

Глава 5

Ночь на станции наступила как-то незаметно — может, потому что я потерял счёт времени, а может, потому что местные сутки вообще не совпадали с моим внутренним ритмом. Двадцать пять часов — это вам не шутка, за такой день можно прожить целую маленькую жизнь. И сегодняшний день определённо тянул на полноценную биографию.

За прошедшие часы ничего существенного не случилось. Жужа исправно сканировала периметр и докладывала обстановку с занудством, которое я уже начинал ценить. Витст не появлялся. Связь не восстанавливалась. Образцы в лаборатории пульсировали своими медными спиралями, как ни в чём не бывало. Мир за пределами станции замер, будто затаил дыхание. И от этого затишья мне было немного не по себе — как перед грозой, когда воздух становится густым и вязким, а небо ещё чистое, но ты уже знаешь, что оно ненадолго.

Клае я нашёл отдельную каюту. Она была маленькая — даже по местным меркам, а местные мерки, прямо скажем, не отличались размахом. Раньше это помещение использовалось как склад для геологических проб, но я ещё месяц назад расчистил его, просто чтобы занять руки. Теперь оно пригодилось. Складная кровать, тонкий матрас, пара вещевых полок из пластика — вот и всё убранство. Гостеприимство спартанское, но Клая, оглядев каюту, осталась довольна.

Она явно не привыкла к большому комфорту. Я заметил это по тому, как она расположилась: быстро, деловито, без тени разочарования. Свои вещи — те, что уже успели высохнуть после очистителя — она аккуратно развесила в небольшом пластиковом шкафу. Комбинезон на плечики, водолазку на полку, ботинки под кровать. Всё ровно, всё по местам. Даже в этом чувствовалась военная привычка — или что-то близкое к военной.

И главное: своё оружие она поставила рядом с кроватью. Не у стены, не в шкаф — а именно рядом, на расстоянии вытянутой руки. Так, чтобы ночью, если что, не тратить лишних секунд. Я посмотрел на этот молчаливый намёк и промолчал.

— Отдыхай, — сказал я, останавливаясь в дверях. — Если что-то понадобится — Жужа всегда на связи. Буквально. Она слышит всё.

— Я помню, — ответила Клая, садясь на край кровати. Она запахнула халат, поправила пояс — движения были чёткими, почти механическими, — и снова выглядела собранной и готовой к бою. Только тени под глазами выдавали, насколько она на самом деле устала.

Я не стал задавать вопросов. Время для вопросов было днём — долгим, тягучим, полным кофе и осторожных фраз. А сейчас на станции наступила ночь, и ночью полагалось спать. Даже если ты учёный, который привык размышлять. Даже если ты незнакомка, которая привыкла ждать опасности.

Я пожелал ей хорошо отдохнуть и направился к себе. По пути, проходя мимо пульта в коридоре, негромко спросил:

— Жужа, как обстановка вокруг станции?

— Периметр чист, доктор Янс, — отозвалась она. Голос звучал почти убаюкивающе — видимо, она тоже понимала, что сейчас не время для тревожных нот. — Движения не обнаружено. Тепловых сигнатур, кроме естественного фона, нет. Связь с Центром по-прежнему отсутствует. Рекомендую отдых: ваши биометрические показатели указывают на накопленную усталость.

— Спасибо, Жужа. Ты сегодня почти заботливая.

— Я всегда заботливая, доктор Янс. Просто вы редко это замечаете.

Я усмехнулся и пошёл дальше.

В своей каюте я стянул комбинезон, бросил его на стул и рухнул на койку. Мышцы гудели после вчерашних приключений — всё-таки бег под пулями и стрельба из «Стрекота» давали о себе знать. Но сон не шёл. В голове крутились мысли, и они никак не желали угомониться.

Я привык размышлять. Это была моя профессиональная особенность — учёный по долгу службы и по складу характера должен думать. Анализировать, сопоставлять, строить гипотезы. За месяцы одиночества на станции я довёл это умение почти до автоматизма. Но сегодня мысли были не о работе. Сегодня они были о том, что сказала Клая.

«Учёные, наверное, далеки от мирских проблем. От проблем простых людей».

Я прокрутил эту фразу в голове несколько раз. Она прозвучала с горечью — не обвинительной, но заметной. Как будто между мной и ею проходила невидимая граница. И дело было не только в том, что я учёный, а она нет. Дело было в чём-то большем. В том, как устроен наш мир.

Я закрыл глаза и задумался об устройстве общества. Не о том, как оно должно быть устроено — об этом я не задумывался со студенческих лет, когда мы спорили ночами в общежитии и строили идеальные модели, которые никогда не работали. А о том, как оно устроено на самом деле.

Общество было сильно поделено на сословия. Классы, если называть вещи своими именами. У одних были возможности — учиться, встраиваться в социальную структуру, получать места в престижных проектах, летать к звёздам. У других этих возможностей не было. И разница между первыми и вторыми с годами становилась только больше.

Огромные расстояния сделали своё дело. Человечество расселилось по десяткам систем, и каждый кластер жил по своим законам. На Земле, откуда пошла цивилизация, ещё старались равномерно распределять социальные блага — работали программы поддержки, квоты для малообеспеченных, бесплатное образование. Традиция тянулась из прошлого, и её пока никто не решался оборвать. Но на Периферии всё было иначе.

На Периферию, можно сказать, вынуждали уезжать. Если ты не мог принести достаточный коэффициент социальной полезности — тот самый КСП, который рассчитывали бездушные алгоритмы и утверждали такие же бездушные комиссии, — тебе вежливо давали понять, что твоё место где-то подальше. Колонистом. Техником. Рабочим на грузовом терминале. Никто не говорил прямо: «Ты нам не нужен». Вместо этого говорили: «Ваши компетенции будут более востребованы в секторе таком-то». И люди уезжали. Собирали вещи, прощались с родными и уезжали туда, где не было бесплатного образования, не было квот, не было социальных лифтов. А были только работа и выживание.

Я открыл глаза и уставился в потолок. Там, под панелями, тихо гудела вентиляция. Где-то в соседней каюте спала Клая — девушка, которая носила с собой два запасных магазина, умела накладывать жгут на бегу и знала каталожный номер планеты, на которой я работал. Девушка, которая выживала так, как я никогда не умел.

И тут я подумал: возможно, Клая — одна из таких. Из тех, кого система вытолкнула на Периферию. Кто не вписался в расчётные таблицы. Кто не смог — или не захотел — принести достаточный коэффициент социальной полезности. Тогда становилось понятным и её упрямство, и её горечь, и её привычка никому не доверять.

Я повернулся на бок и закрыл глаза. Мысли продолжали крутиться, но теперь они были тише — будто улеглись, найдя какое-то временное объяснение. Я всё ещё не знал, что за информацию носит в голове Клая. Но, кажется, я начинал понимать, почему она так ею дорожит. Завтра будет новый день. И, возможно, новый разговор. А пока — спать. Даже учёным нужно спать. Особенно учёным, которые только что застрелили человека и приютили незнакомку с двумя магазинами и тайной за плечами.

Утром я проснулся рано — сказалась привычка, выработанная месяцами одиночества. Организм давно подстроился под двадцатипятичасовой цикл и теперь сам знал, когда пора открывать глаза, даже без будильника. Первым делом я, ещё лёжа в койке, спросил в потолок:

— Жужа, обстановка?

— Без изменений, доктор Янс, — отозвалась она. Голос звучал буднично, почти скучающе. — Периметр чист. Движения не обнаружено. Связь с Центром отсутствует. Атмосферные показатели в норме. Датчики жизнеобеспечения функционируют штатно.

Она зачитала параметры — температуру, давление, состав воздуха, уровень радиации. Всё как обычно. Я слушал вполуха: цифры были знакомые, предсказуемые, как таблица умножения. Никаких сюрпризов. Ночь прошла спокойно, и это одновременно радовало и настораживало. Витст где-то прятался. Где — неизвестно. Но то, что он не предпринял попытки приблизиться к станции, говорило либо о его осторожности, либо о том, что он ждёт подкрепления. Ни то, ни другое мне не нравилось.

Я встал, оделся и по привычке направился в лабораторию. Утренний обход образцов был моим ритуалом — почти таким же священным, как чашка кофе. «Сопли Хроноса» требовали внимания, даже если весь остальной мир летел в тартарары. А мир, судя по всему, летел.

Проходя мимо двери Клаи, я замедлил шаг. Изнутри не доносилось ни звука. Я уже поднял руку, чтобы постучать — узнать, как она, предложить завтрак, кофе, просто поздороваться, — но передумал. Пусть спит. Пусть восстанавливается. Организм после регенерации требует отдыха, даже если сам человек считает иначе. А Клая, я подозревал, относилась к той категории людей, которые готовы вскочить и бежать в бой, даже если их только что зашили.

Я пошёл дальше. И тут дверь за моей спиной открылась.

Я обернулся, скорее инстинктивно, чем осознанно, и первым, что я увидел, было оружие. Ствол её винтовки показался в проёме раньше, чем сама Клая. Профессиональная привычка, от которой у меня по спине пробежал холодок. Сначала оценить обстановку, убедиться, что коридор безопасен. Потом выходить.

— Клая! — я повысил голос от неожиданности. — Это я!

Она кивнула — коротко, сдержанно. Оружие чуть опустилось, но осталось в руках.

— Я знаю, — сказала она спокойно. — Доброе утро.

И закрыла дверь. Просто закрыла дверь, будто ничего не произошло. Будто это совершенно нормально — выглядывать из каюты с винтовкой наперевес.

Я остался стоять в коридоре, переваривая увиденное. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Нет, определённо, к этой девушке лучше не подходить без предупреждения. Предупреждать о своём появлении заранее. Стучать громко, обозначать себя голосом. И, желательно, не делать резких движений. Потому что реакция у неё была отработана до автоматизма — и кто знает, за кого она меня примет в следующий раз.

Я мысленно сделал пометку на будущее и продолжил путь в лабораторию.

Там всё было как обычно. Медные спирали тянулись к потолку, бирюзовая слизь мерцала в свете ламп, воздух был сухой и стерильный. Я подошёл к стойке с образцами и первым делом глянул на показатели. И тут же нахмурился.

Сигнал изменился. Снова.

Вчера «Сопли Хроноса» пульсировали ровно, размеренно, будто дышали во сне. Сегодня их электрическая активность снова скакнула — не так резко, как перед вспышкой, но достаточно заметно, чтобы я зафиксировал отклонение. Частота импульсов выросла. Амплитуда стала неравномерной. Такое ощущение, что они что-то почувствовали. Или кого-то.

Я проверил датчики. Проверил калибровку. Проверил журнал наблюдений. Всё было в порядке — по крайней мере, с технической точки зрения. А вот с биологической...

Связать это изменение было пока совершенно не с чем. Витст не приближался. Вспышка давно погасла. Никаких новых событий на станции не произошло. Но «сопли» вели себя так, будто что-то происходило. Или будто что-то должно было произойти.

Я стоял над стойкой, раздумывая, что бы это могло значить. Может, они реагировали на присутствие Клаи? Новый человек на станции — новый источник электромагнитных полей, тепла, звуков. Может, они чувствовали её даже сквозь стены. А может, снова срабатывала их таинственная способность предсказывать события — и тогда стоило ждать нового визита.

Я записал показатели в журнал. Рядом приписал короткий комментарий: «Причина отклонений не установлена. Возможные гипотезы: реакция на присутствие нового человека; предвестник неизвестного события; случайная флуктуация». Три версии — и ни одна не была убедительной.

Я закрыл журнал и посмотрел на медные спирали. Они мерцали бирюзовым, будто перемигивались друг с другом на каком-то своём, недоступном мне языке.

— Ну и что вы затеяли? — пробормотал я вслух.

Ответа, разумеется, не последовало. Только тихое гудение ламп и отдалённый шум вентиляции. Я постоял ещё немного, глядя на образцы, потом развернулся и пошёл к камбузу. Кофе. Мне определённо нужен был кофе. Потому что день только начался, а вопросы уже множились быстрее, чем я успевал записывать ответы. И где-то за дверью своей каюты сидела Клая, которая явно знала больше, чем говорила.

Я сидел на камбузе и пил кофе, когда дверь открылась. Клая вошла бесшумно — я даже не услышал шагов, только лёгкий шорох ткани. Она была уже полностью одета в свой комбинезон, чистый и отглаженный после вчерашней стирки. Волосы стянуты в тугой хвост. Лицо свежее, отдохнувшее. И — я поморщился — винтовка за спиной. Та самая, с непонятными модулями. Даже на завтрак она явилась при полном вооружении.

Я, видимо, не сумел скрыть выражения лица, потому что Клая перехватила мой взгляд и чуть усмехнулась.

— Оружие — это такая же часть меня, как рука или нога, — сказала она, усаживаясь за стол и устраивая винтовку так, чтобы та оказалась прислонена к стулу, но по-прежнему в пределах мгновенной досягаемости. — Лучше к этому привыкнуть.

— Мне не очень привычно завтракать в компании вооружённого человека, — признался я, отхлёбывая кофе.

— Значит, ты просто мало общался с вооружёнными людьми.

Я хотел возразить, но осёкся. Потому что она была права. Я общался с коллегами-учёными, с техниками, с чиновниками из Центра. Максимум — с пилотами грузовых шаттлов, у которых из оружия был разве что перочинный нож для вскрытия контейнеров. Вооружённые люди были для меня чем-то из новостных сводок, а не из реальной жизни.

Но, с другой стороны, может, в данной ситуации это было оправдано. Я многого не знал. Не знал возможностей Дирка — если его так зовут, этого загадочного антагониста Клаи. Не знал, сколько у него людей и насколько они оснащены. Не знал, на что способен Витст, который сейчас прятался где-то за скалами. А значит, логично было предположить, что удар по станции — если он последует — может быть непредсказуемым. И лучше встретить его вооружённым, чем с кружкой кофе в руке. Хотя кофе я бы всё равно не бросил.