Kitobni o'qish: «Восхождение. Путь безмолвия»

1

Алое, заходящее за горизонт Солнце дарило всему живому последние капли своего тепла. Трое совсем еще юных мальчика шли через раскинувшуюся среди величественных гор долину, торопясь успеть до заката к уединенному монастырю. Порывистый ветер играючи обдувал их легкие накидки, заставляя путешественников прикладывать последние, практически истощенные силы. Еще три часа назад они не знали, куда спрятаться от летнего зноя, а сейчас потуже подпоясывали свое скудное одеяние, опасаясь обессилить от холода. Перепад температур высокогорного Тибета в разные сезоны года относительно невелик, чего никак не скажешь о суточных колебаниях. Небесное Светило уносило за собой тридцатиградусную жару, оставляя путников один на один со свирепыми ветреными порывами, выдувавшими из долины последние остатки тепла, и охлаждая окружающее пространство до десяти градусов Цельсия. Находясь в постоянном движении, они кое-как поддерживали тепло своих тел. Однако жизнь в здешних краях не понаслышке осведомила их, что ночью температура может упасть значительно ниже, а утром их взор озарит протекающая внизу долины речушка, покрытая корками льда. Страх провести ночь в долине придавал сил и гнал мальчиков вперед, навстречу предначертанной судьбе.

Еще час назад юные путники смогли различить многочисленные постройки монастыря. Они начали просматриваться, отделившись друг от друга, и перестали сливаться в один сплошной ковер. Здания расположились в несколько ярусов за высокой круглой стеной, и каскадом уходили вверх, образовывая неприступную конусообразную крепость. В эту минуту подросткам казалось, что монастырь уже давным-давно должен был стать хоть немного ближе, но он продолжал оставаться таким же маленьким, как и в начале пути, теряясь на фоне громадных Гималайских вершин, окруживших собой уединенную обитель со всех сторон.

Как только Солнце скрылось за заснеженными горными пиками, дно долины окутала непроглядная тьма. Сверху казалось, что зигзагообразное русло реки выходит из своих берегов и наполняется темными водами таинственных подземных источников, затопляя ущелье. Не прошло и десяти минут, как мгла поглотила монастырь, а затем и путников, оставив в поле видимости лишь слегка искрившиеся в нежно-розовом свете верхушки гор. Казалось, что тьма не сможет победить такую высоту, покорившуюся горам, но эта иллюзия быстро развеялась, и вскоре мальчики оказались в полной темноте. Они приблизились друг к другу на расстояние вытянутой руки, и шли по тропе, замедлив ход. Потеряв ориентир, мальчики стали продвигаться чрезвычайно осторожно, полностью доверившись узкой проложенной среди ущелья тропке. Кромешная тьма полностью скрыла ее из вида, но юные странники отлично чувствовали ее ровную поверхность сквозь плетеную подошву своей скромной обуви. Как только в их ступни начинали впиваться шершавые камни, они тут же возвращались на утраченный путь. Такое перемещение сильно замедляло их движение, но природа не предоставляла особого выбора.

Не на шутку разыгравшийся ветер сдувал с горных вершин снег, который шквально вонзался в безумцев, посмевших бросить вызов суровому ночному климату. Остановка означала смерть, поэтому мальчики продолжали робко перебирать ногами, ежась от холода. Иногда порывы ветра затихали и оставляли путников в покое. Свист их завихрений уносился глубоко вниз, и это давало возможность услышать величественный рокот гор. От резкого перепада температур в горных недрах создавалось внутреннее напряжение, что приводило к потрескиванию скальной породы. Эти таинственные звуки, казалось, пропитаны негодованием от присутствия чужаков, и пытались вселить в их юные сердца страх и тревогу. Но монастырь располагался значительно ближе того селения, которое послужило им ночлегом прошлую ночь, поэтому они осторожно шагали в неизвестность, стараясь заглушать в себе навязчивые чувства переживания и смятения. Такие усердия не могли остаться незамеченными властвующими здесь силами, и спустя некоторое время после того, как исчез последний сумеречный луч, ветер из глубины долины взмыл вверх, слегка приоткрыв завесу из густых облаков. Лунный свет, пробившийся из-за черных туч, целебным бальзамом влился в сердца отважных путников, озарив своим желтым светом золотистые кровли учебных заведений. Оказалось, что за такое короткое время они спустились глубоко вниз, и теперь смотрели на крыши храмов снизу вверх. К их великому изумлению монастырь оказался настолько близко, что они мигом позабыли о своих тревогах. Собрав в кулак последние силы, юноши бросились к этому пристанищу, забыв об усталости. Надежда на спасение окрыляла и вливала в уставшие конечности новые силы. Вскоре они смогли различить приглушенные звуки гонга, призывавшего к ночной молитве. Мальчики, казалось, позабыли о холоде, так как теперь перестали поправлять свои накидки. Ветер еще сильнее разогнал окутавшие долину облака, и на темном небе рассыпались яркие звезды. Лунный свет стремительно ворвался в долину, пронзая ущелье до самой реки. Теперь они отлично просматривали гладкую тропу, витиевато петлявшую по долине, до самого монастыря. Никакие страхи не могли сломить их усилий, и спустя час юноши подошли к огромной каменой стене, скрывавшей за собой высокие постройки. Еще около получаса им понадобилось для того, чтобы отыскать массивные деревянные ворота, и один из мальчиков робко в них постучал.

Здесь, в горном кармане, ветер не беспокоил их, давая возможность вслушаться в монастырскую жизнь. Мальчишки пытались понять, что происходит внутри. Не дождавшись ответа, второй юноша подошел к воротам, и изо всех сил забарабанил кулаком по громоздкой преграде, отделявшей мир тревог и забот от познания и просветления. На этот раз их старания увенчались успехом, потому как за стеной послышались торопливые шаги. Со скрипом в воротах открылась небольшая дверь, из которой показался силуэт грузного монаха, одетого в длинную, накидку.

– Нечего так ломиться в монастырь через эти ворота, – прикрикнул он, увидев перед собой детей.

– Простите нас, – промолвил тот, который громко стучал, – но мы не нашли другого входа. Мы постучали тихо, но нас не услышали.

– Так вы не ученики?! – воскликнул он, осмотрев их. – Кто вы, детишки?

– Мы хотим стать учениками, – робко промолвили они в один голос.

– Неужели вы добрались сюда только сейчас, ночью? – изумился монах, утратив притворную первоначальную грубость, – днем я вас здесь не видел.

– Мы пришли полчаса назад, и все это время ходили вокруг в поисках входа.

– Проходите и стойте здесь, – кратко указал он место за воротами. – Сейчас с вами поговорят.

Юноши молча вошли на территорию монастыря и остановились, глядя вслед уходящему пожилому монаху. Побледневшая луна тусклым светом освещала корпуса учебных заведений, окна которых наполнялись мерцающими огнями масляных ламп. Здания были встроены прямо в гору. Для экономии места они теснились друг к другу, оставляя лишь небольшие коридоры для прохода. Фундамент зданий второго яруса совпадал по уровню с кровлями нижних построек, и таким образом была застроена вся гора. Самое верхнее, находящееся на шестом ярусе этого причудливого каскада, здание венчало собой гору, из которого с тридцатиметровой высоты к ребятишкам доносилось едва уловимое пение послушников, сопровождаемое духовой ритуальной музыкой. Усилившийся ветер играл с этими звуками на свой лад, то унося старания поющих в небеса, то опуская глубоко в низину долины. Не успели юноши как следует вслушаться в это странное переплетение ночных звуков, как увидели перед собой неизвестно откуда появившегося старичка в желтых раскидистых одеяниях. В своих руках он держал увесистый тряпичный мешочек и глиняный кувшин.

– Наверно проголодались, детишки, – проговорил он, не дав им опомниться. – Доставайте свои миски, иначе мы можем и не закончить нашу беседу. Наверняка все ваши силы остались в долине.

Мальчики поспешили достать из-под одежды деревянные миски с ложками и протянули их монаху, который ловко наполнил их жаренной ячменной мукой. После этого налил каждому из кувшина теплый чай и жестом пригласил присесть на землю. Песчаная поверхность оказалась довольно теплой, несмотря на низкую температуру воздуха. Земля не спешила отдавать накопленное за день тепло. Мальчики с удовольствием сели на теплый песок и принялись размешивать содержимое мисок, превращая его в цампу. Во время трапезы монах внимательно следил за каждым из них.

– Итак, ребятки, – нарушил молчание старец после того, как миски мальчиков опустели, – теперь я готов вас выслушать. Кто вы, и ради чего, по вашему мнению, решили оставить свои семьи?

– Меня зовут Мимар, – взял речь высокий юноша с ясными светлыми глазами. – Мой отец пастух, и я лишь выполняю его волю.

Монах провел ладонью по его гладко выбритой голове, немного задержав движение на затылке.

– В тебе живут упорство и смиренность одновременно, – тихо проговорил он. – У тебя есть шансы. Дальше, – добавил он, переводя взгляд на других ребят.

– Я Тинджол, – воодушевленно промолвил худощавый паренек, видя успех своего товарища. – Я никогда не знал своих родителей. Я странствую по стране в поисках пищи. Три дня назад я познакомился с Мимаром и Жалсаном. Узнав, куда они идут, я решил присоединиться к ним.

Старик прикоснулся ладонью к груди юноши, и спустя мгновение сказал:

– Ты открыт, Тинджол, но в твоем сердце живет жгучая обида на мир. Ты думаешь, что не виноват в твоих мучениях, но ты ошибаешься. Все, что с нами происходит – только наша заслуга и ничья другая. Я дам тебе шанс доказать нам, что ты способен понять это и измениться, но тебе будет сложно, как, впрочем, и всем другим.

Тинджол почтительно склонил голову, явно удовлетворенный ответом.

– А тебя, значит, зовут Жалсан, – слегка прищурив глаза, сказал монах, переводя взгляд на третьего юношу.

– Да, – скромно ответил мальчик.

– Кто твои родители?

– Мой отец разделывает трупы и скармливает их грифам.

Монах выпрямился и недоуменно посмотрел на него.

– И ты посмел явиться сюда?! – с нескрываемым раздражением спросил он. – Как тебе только взбрела в голову такая нелепая мысль стать монахом да еще такого строгого монастыря? Этой ночью стены крепости послужат тебе надежным убежищем, но утром ты должен будешь уйти.

– Чем я хуже других, – едва сдерживая слезы, спросил Жалсан, осознав смысл сказанного. – Разве я виноват, что мой отец выбрал для себя такую судьбу? Я не хочу идти по его следам, поэтому и пришел сюда.

– Ты выбрал свою семью самостоятельно, а сейчас жалуешься на это, – раздраженно пояснил учитель. – Утром уйдешь. Мне больше нечего добавить.

Слезы застыли в глазах Жалсана. Он едва сдерживал вырывавшуюся из него ярость, но твердость характера одолевала бушующие чувства. Ни один мускул не дрогнул на лице, превратив его в камень, и лишь вздувшиеся вены на руках, сжатых в кулак могли выдать порывы негодования, в прошлом не раз одолевавшие это юное сердце. Несмотря на разжигавшийся внутри него огонь, Жалсан предусмотрительно спрятал руки под своим одеянием, наблюдая за происходящим.

– Ваш экзамен начинается прямо сейчас, – обратился монах к Мимару и Тинджолу. – Оставайтесь сидеть там, где сидите и не вставайте со своих мест до тех пор, пока вам не велят. Вам не придется спать до рассвета. Если заснете, провалите свой первый и, возможно, самый сложный экзамен. Утром и вечером вам принесут воду и еду. Принятие пищи – единственный момент, когда вам можно шевелиться. Следующую ночь вы также не должны спать, и если продержитесь до утра, я с удовольствие обниму вас как своих учеников.

Мальчики тревожно переглянулись. Они не спали практически сутки. Их тела были настолько истощены, что требовали незамедлительного отдыха, поэтому новость о таком испытании повергла их в легкий шок. Жалсан, как и его более счастливые товарищи, удобно уселся на песке, и безразлично посмотрел на них. Еще минуту назад он считал ребят своими друзьями, но сейчас, видя их замешательство, не взирая на то, что им дали хоть какой-то шанс, счел их слабыми и почувствовал к ним презрение. Нет, такой возможности он бы не упустил, кроме того, и в этой, казалось безнадежной ситуации, не собирался сдаваться. Слишком часто на своем коротком веку приходилось ему брать нить судьбы в свои руки. Песок надежно поддерживал тепло его тела, но накидка, на которой сидел юноша, делала этот контакт неполным, поэтому он поспешно вытащил ее из-под себя. Плотнее прижавшись к земле скрещенными под собой ногами, Жалсан удовлетворенно расслабился и поднял голову вверх. Многочисленные огни масляных ламп, мерцающих из окон монастыря, плавно переходили в россыпи звезд на ночном небе. На эти яркие маячки он мог смотреть часами, поскольку в такие моменты в его юном Сознании просыпались необычные образы всевозможных животных, которых Жалсан никогда не видел в реальной жизни. Грифы, стаями прилетавшие к его дому для получения своей порции кусков плоти, в таких видениях обретали огромные крылья, мощные лапы хищных животных и длинные хвосты рептилий. Вот и теперь их яркие силуэты грозно парили по ночному небосклону, и с каждым новым взмахом крыльев в птиц встраивались новые звезды, расширяя их причудливые тела. Такая трансформация не могла продолжаться бесконечно, так как звезды заканчивались, а жадность грифов не имела предела. Когда стервятники закончили поглощать светила Вселенной, они с яростью стали набрасываться друг на друга, желая удовлетворить свой разыгравшийся аппетит. Неизвестно, сколько могла продолжаться эта воздушная битва, если бы не наступление нового дня. Как только первые лучи Солнца озарили серебряные вершины заснеженных гор, последний гриф растворился в пространстве, и Жалсан перевел свой взгляд на сидевших неподалеку юношей.

Для Мимара эта ночь оказалась тяжелым испытанием. Он держался из последних сил. Его обессилившие веки постоянно слипались, и лишь упертые в землю руки не давали парню свалиться без сил, по примеру его товарища. Тинджол не обременял себя подобными страданиями, и спокойно спал на остывшем за ночь песке. Жалсан поднял небольшой камень и бросил в спящего. Меткий бросок в лицо практически не потревожил парня. Он лишь провел рукой по ушибленному месту, сладко потянулся и перевернулся на другой бок. Этот эпизод позабавил Мимара, придав ему некоторый заряд сил. Они с Жалсаном переглянулись, и от былого непонимания не осталось и следа. Жалсан знал, что далеко не каждый может коротать ночи таким же образом, как и он. Юноша сам не понимал, спит ли он, или нет, но каждое утро после подобных практик его организм восстанавливался не хуже чем во время полноценного отдыха. Жалсан не раз намеревался поговорить на эту тему с отцом, но тот лишь смеялся над мальчиком, и говорил, что у него бурное воображение. Однако парню было не до смеха. Подобные видения сильно влияли на его жизнь и путали происходящие события. Именно поэтому он решил оставить родительский дом и искать ответы на свои вопросы у просветленных лам. В своем стремлении он не видел ничего зазорного, и оставался в досадном неведении причины отказа.

Жалсан хотел еще раз попытаться разбудить не выдержавшего испытания Тинджола, но увидев старца, который уже направлялся к ним, оставил эту затею и замер в позе лотоса. В первую очередь монах подошел к спящему и сильно потряс его за плечо. Мальчик неразборчиво что-то пробормотал и неохотно поднялся с земли.

– Впервые вижу такого ленивца, – гневно проговорил настоятель. – Как по мне, ты заснул сразу после того, как я повернулся к вам спиной! Получи свой завтрак, – насыпая двойную порцию готовой цампы в его миску, сказал монах, – этого хватит тебе на обратную дорогу.

С этими словами он резко поднялся, подошел к Мимару и насыпал еду в уже приготовленную миску.

– Возьми, сын мой, пополни силы, – тихо промолвил старец. – Ты стойкий юноша, и заслужил хорошего завтрака. Держись. Я верю в тебя. Сейчас ты не понимаешь, почему с тобой так строго поступают, но уверяю, что в будущем это поможет тебе разбудить крепко дремлющие силы. Они могут прийти лишь через огромное терпение и боль, но это в свою очередь поможет обуздать не мыслимое напряжение и укрепит решимость.

Воодушевленный такой поддержкой, Мимар покорно склонил голову, не решаясь приступить к еде.

После своей речи монах поднялся и направился к Жалсану.

– Давай свою миску, мальчуган, – внимательно глядя на парня, сказал он. – Тебя ждет дальняя дорога домой, поэтому нужно пополнить силы.

– Мне не нужна еда, – сухо ответил Жалсан. – Я останусь здесь, и вы увидите, что дремлющие силы, о которых вы говорили Мимару, во мне уже разбужены, а твердость моего характера крепче алмаза.

– Да, – с нескрываемым восторгом проговорил монах, – эта ночь показала нам многое. Ты крепкий мальчик. Я вижу твою решимость, но мое слово также твердо, как и раньше. Ты должен уйти!

– Я выдержу испытание, которое вы мне задали, – возразил Жалсан.

– Я тебе ничего не задавал, а велел уйти, – удивился старик.

– Вы сказали, – стоял на своем Жалсан, – что преграда к зачислению в послушники – мой отец, которого я выбрал самостоятельно. Я не притронусь к пище и останусь здесь до тех пор, пока моя душа не покинет это тело, – Жалсан говорил так тихо, что старец невольно подался вперед, чтобы расслышать парня. – После этого я вернусь снова ровно через семь лет. Если вам нужно, чтобы моим отцом оказался пастух, у меня будет такой отец, хотя я не понимаю, чем вам не нравится та работа, которую делает мой отец, и чтобы вы делали, если бы не такие как он.

Высоко поднятые брови и широко раскрытые глаза монаха воодушевили парня. От едва слышного шепота он перешел на строгий, не знающий возражения тон и сердито глядя на старца, продолжил:

– Разве скалистые земли Тибета позволяют нам хоронить наших отцов? Разве наши земли богаты деревьями, которые позволили бы предавать тела наших предков огню? Разве вы хотите, чтобы после того, как наши души оставляют тела и переселяются в иные миры, этот изможденный прах заполонил чистые живительные воды Цангпо?

– Можете не отвечать, – гневно добавил он, видя, что монах собирается что-то сказать. – Ответ – нет! Наша святая земля не оставила нам выбора, поэтому мой отец будет продолжать заниматься тем, чем занимается – разделыванием трупов!

Жалсан резко отвернулся в сторону. Внутри разгорячившегося юноши все кипело. Теперь, приняв такое ответственное решение, он не скрывал свою ярость, бившуюся в такт его пульсу, и не видел причин сдерживать подступившие к глазам слезы.

– Вы даже не поинтересовались, что заставило меня прийти к вам, – не глядя на старика, горько сказал Жалсан потухшим голосом, роняя слезы на землю, – а свалили все на моего отца, хотя он ни в чем не виноват!

Монах осторожно поднялся с земли и молча попятился назад. Отдалившись от парней шагов на десять, он развернулся и поспешил к корпусам учебных заведений. Как только он скрылся в одном из них, Мимар и Тинджол повернулись и удивленно уставились на Жалсана. Он не обращал на них никакого внимания, пытаясь успокоить разбушевавшийся прилив необузданной силы. Мальчик молча смотрел в песок и ждал. Он понимал, что это не последняя беседа, поэтому старался настроить себя на уравновешенное и более взвешенное общение. Нет, он совершенно не жалел о том, в каком тоне прошел разговор, но все же понимал, что для достижения своих целей необходимо более четко себя контролировать. Парень не видел, как Мимар закончил есть. Не видел, как Тинджол, подкрепив свои силы, поднялся и навсегда покинул монастырь. Опустив голову, он видел лишь песок, который превратился для него в целый мир. Для того чтобы как-то отвлечься, Жалсан стал визуально приближать песчинки. Он мог увеличивать их до тех пор, пока каждая из них не становилась размером с Планету. Мысленно уходя в этот микромир, Жалсан обретал способность видеть его обитателей, еще более нереальных, чем звездные грифы. Они жили своей собственной жизнью, и парень многому научился у этих малюток. Большинство из них вели агрессивный образ жизни, поглощая друг друга. В этом случае Сознание погибших тут же воплощалось во вновь рождающихся неподалеку телах, получая возможность пройти очередной путь. Такие перерождения могли длиться бесконечно долго, но, в конечном счете, после многих тысяч попыток, эти крошки утрачивали склонность к враждебности, и в случае нападения более молодых душ, принимали смерть без сопротивления и даже с радостью, осознавая и принимая долгожданный шанс ступить на новую ступень своего восхождения.

Жалсан не только видел все это, но и чувствовал. Он не разделял этот микромир со своей реальной жизнью. У него не было учителя, способного втолковать в его неокрепшее сознание все эти прожитые жизни. Звездные грифы, погибшие сегодняшней ночью, снова вернутся и окунутся в новую битву, поэтому юноша совершенно не страшился смерти и верил, что после нее последует очередное рождение.

– Здравствуй, Жалсан, – вывел его из задумчивости приятный бархатный голос, моментально окутавший мальчика теплым куполом, вытеснив из его сердца ярость и былое непонимание.

Жалсан слегка вздрогнул и оторвал взгляд от песчинок. В ярком солнечном свете, бившему ему прямо в глаза, он смог рассмотреть силуэт человека в длинных желто-оранжевых одеждах. Он частично скрывал собой Солнце, и Жалсану казалось, что человек пылает в излучаемых им же золотых лучах. Теплота его голоса и необычный образ заставили Жалсана встать на колени и склониться перед ним в глубоком поклоне.

– Нет, нет, – рассмеялся монах, видя замешательство юноши. – Я вовсе не спустился к тебе с небес. Я настоятель этого монастыря и хочу поговорить с тобой.

Жалсан поднялся и еще раз посмотрел на него. Привыкнув к свету, он осознал неловкость ситуации и густо покраснел.

– Не переживай, – словно читая его мысли, произнес настоятель. – Лучше поешь. Тебе нужны силы.

– Я не притронусь к еде, – твердил Жалсан, безразлично глядя на миску, которую держал в своих руках монах. – Мне нужно стать учеником, и я им стану.

– Скажи мне, – миролюбиво продолжил настоятель, – почему ты хочешь стать учеником?

– Потому что я не такой как все, – ответил Жалсан, и в душе его вспыхнула надежда. – Я вижу то, чего не видят другие. Я чувствую то, что другим не подвластно. И мне это нравится. Но мне тяжело жить среди людей, в которых эти силы не разбужены. Я хочу, чтобы мне объяснили многие вещи, которые я не могу понять, но никто не может этого сделать. Поэтому иногда меня одолевает такая ярость, что я боюсь навредить родным. Мне страшно от того, что я могу причинить им вред, сам того не желая. Я хочу жить там, где меня поймут и направят. Там, где мне объяснят смысл тех миров, жизнь которых для меня открыта.

Лицо настоятеля обретало все более задумчивое выражение, и когда исповедь юноши угасла, монах ласково произнес:

– А теперь поешь. Твои слова не оставляют мне выбора. Если все то, о чем ты говоришь, окажется правдой, то тебе даже не придется задержаться у нас. Я помогу тебе отыскать место, в котором тебя не только поймут и направят, но и помогут твоим способностям раскрыться в полной мере. Но сперва закончи испытание. Тебе осталось просидеть без движения до завтрашнего утра. Это сложно, но я верю в тебя.

Не веря своим ушам, Жалсан сглотнул подступивший к горлу ком. Его услышали!

«Просидеть до утра!» – эхом вторили слова настоятеля в его юном сознании.

Да ведь это же капля в весенней полноводной реке по сравнению с теми испытаниями, к которым он уже мысленно себя подготавливал! Теперь ему не нужно доказывать свою твердость через еще один круг смерти и рождения! Все его естество ликовало. Такого приятного волнения он не испытывал ни разу в жизни. Возможно, на него благотворно влияла та доброта, которую настоятель проявил к нему, а возможно, его окрылил успех, спустившийся на него благодаря настойчивости и проявленной твердости. Однако сейчас у него не было времени рассуждать об этом. Слегка дрожащими руками он вытащил из-под своих одеяний миску и протянул ее настоятелю.

– Это другое дело, малыш, – пересыпая еду из своей миски в миску Жалсана, сказал настоятель. – Увидимся завтра. Я сам приду взглянуть на твои успехи, – добавил он, поднимаясь с земли.

Жалсан проводил настоятеля взглядом, и лишь когда тот скрылся за грядой учебных корпусов, позволил себе взглянуть на еду. Оценив содержимое миски, он тут же вырыл небольшую ямку в песке и высыпал в нее добрую половину цампы, оставив себе всего несколько ложек.

«Мне нужны силы, – безмолвно ухмыльнулся он. – Если бы вы только знали, где я их беру!»

Позавтракав, Жалсан ладонью вытер миску, спрятал ее под свои одежды и замер. С этого мгновения время остановилось для него. Он смотрел сквозь здания монастыря, не замечая их. Они словно растворились в пространстве вместе со всеми послушниками и монахами. Иногда ученики проходили совсем рядом и рассматривали его, но Жалсан продолжал настойчиво сидеть на уже горячем песке, предусмотрительно подстелив под скрещенные ноги подол своего одеяния. Отрешенно глядя вдаль, он сконцентрировал свой взгляд вне пределов этой крепости. Его воображение вновь рисовало ему иные миры, наблюдая за которыми мальчик терял грани реальности, и уходил глубоко в себя. Звуки Вселенной полностью вытеснили монастырскую суету. Настраиваясь на одну волну с некоторыми из планет, Жалсан слышал их прекрасную мелодию, неуклонно погружаясь в медитативное состояние. Этот симбиоз шепота пустынного ветра, деликатного оркестра духовых инструментов и удивительной приглушенной беседы дельфинов вводил юношу в легкий транс, купаться в котором он мог бесконечно долго.

Лишь старец смог вывести его из этого состояния. Он приблизился почти вплотную и настойчиво предлагал ему еду. Затуманенные зрачки юноши постепенно обрели былую ясность, и Жалсан твердым взглядом посмотрел монаху в глаза. Вытащив из под одежд небольшой мешочек, он пересыпал в него предложенную прожаренную ячменную муку, осторожно налил в миску маслянистый чай, и с безразличным видом поставил продукты около себя, не притронувшись к пище. После этого старец начал растворяться в воздухе, и Жалсан снова утратил грань реальности. Он не замечал ушедшего за горизонт Солнца. Не обращал внимания на вспыхнувшие огни тысяч мерцающих ламп. Не видел он и Мимара, упавшего в беспамятстве на песок, бесчувственное тело которого унесли двое монахов спустя пять минут после провала испытания. Все это для Жалсана утратило смысл. Всего несколько часов отделяло его от заветной цели, и он спокойно провел их до самого рассвета, прислушиваясь к уже полюбившимся космическим композициям. Каждая клеточка его тела, каждая частичка души насыщались этими удивительными вибрациями, с которыми он сонастраивался на одну частоту, получая от этого сладостные наслаждения.

Жалсан вернулся в себя перед самым рассветом, когда над долиной забрезжил солнечный свет и зажег в его душе радость от предвкушения долгожданной встречи с настоятелем. Темно-фиолетовое небо величественно отображало на монастырских постройках свои краски, придавая их стенам таинственный вид. Хор послушников давно умолк, и лишь едва уловимая музыка ветра дарила просыпающимся обитателям монастыря свою чистую мелодию. За ночь тело мальчика изрядно остыло, и он поспешил закутаться в растрепанные ветром одежды. Из учебных корпусов начали показываться силуэты монахов, и с каждым разом у Жалсана замирало сердце, в надежде на то, что один из них окажется настоятелем. Но тот не спешил, и показался лишь тогда, когда над горизонтом появился край багрового Солнца. Жалсан распрямил плечи и приосанился. По телу прокатила теплая волна, наполняя его приятым трепетом.

– Ты доказал свою состоятельность, – восторженно поприветствовал его настоятель кивком головы, подойдя ближе. – Я много повидал на своем веку, но такого удивительного мальчика как ты вижу впервые. Теперь ты можешь подняться и пойти со мной. Я думаю, у нас накопилось много вопросов, которые нам не терпится друг другу задать.

Жалсан с замиранием сердца слушал монаха, но подниматься с песка не спешил. Он практически не чувствовал своих затекших конечностей, поэтому прежде стал аккуратно растирать их руками. Настоятель с пониманием ожидал рядом и не торопил парня. После небольших усилий Жалсан почувствовал приток теплой крови к конечностям, с новой силой разливающейся по венам. Через несколько минут он вытащить ноги из-под себя и осторожно ступил на землю.

– Я смотрю подобные практики для тебя не в новинку, – промолвил настоятель, одобряюще наблюдая за его действиями.

– Иногда у меня бывают такие длительные видения, – признался он, – что, когда прихожу в себя, вообще не чувствую свое тело.

– Это плохо, – покачал головой настоятель, – но не переживай, мы это исправим.

Юноша учтиво поклонился.

– Теперь можешь идти? – поинтересовался монах.

– Думаю, да, – кивнул Жалсан, осторожно делая первый шаг навстречу своему опекуну.

– Вот и отлично, – придерживая мальчика за руку, сказал настоятель. – Если еще чувствуешь слабость, можешь держаться за меня, в этом нет ничего зазорного. После своих подвигов можешь этого совершенно не стесняться.

Жалсан с удивлением взглянул на монаха.

– О каких подвигах вы говорите?

– Не скромничай, – улыбнулся настоятель, стараясь держать удобный для мальчика темп. – Один из тридцати неподготовленных юношей способен выдержать то испытание, которое ты с честью преодолел. Как ты уже наверное догадался, наш монастырь очень строг при отборе послушников, но результат того стоит. В основном к нам приходят подготовленные ученики, которые прошли определенную школу. Откровенно говоря, мне немного жаль, что ты не сможешь проходить обучение в стенах этого храма, но твои способности должны увидеть другие учителя.

– Я должен буду пройти еще одно испытание? – насторожился Жалсан.

– Да, – подтвердил настоятель, – но об этом позже. Сейчас тебе необходимо хорошо отдохнуть. У тебя будет отдельная комната. Ближайшие три дня ты будешь моим гостем, а после этого мы с тобой тронемся в путь.

В этот момент они подошли к одной из каменных лестниц, незаметно расположившейся между зданиями. Она вела на вершину крепости, к самым верхним корпусам. Несмотря на усталость, такой подъем подбодрил Жалсана, хотя непродолжительное пребывание вне медитации начинало напоминать о естественной потребности в отдыхе. Дойдя до верхнего яруса, настоятель резко свернул в сторону на обвивающую по окружности монастырь пыльную дорожку, увлекая юношу за собой. С этого уровня открывался умопомрачительный вид на долину, окутанную со всех сторон могучими горными хребтами. Там, далеко внизу, Жалсан снова увидел журчащую речушку, служившую им надежным ориентиром в те моменты, когда он со своими спутниками теряли путь в горных лабиринтах. Где они теперь, он не знал. Парень понимал, что Мимар не выдержал испытание, так как утром сидел на песке в полном одиночестве. Он подошел к краю дорожки и осторожно посмотрел вниз. Его внимание сразу привлекла открытая площадка, на которой монахи играли с мячом, перебрасывая его через натянутые веревки. Игровое поле расположилось на втором ярусе и с тридцатиметровой высоты бегающие послушники напоминали Жалсану сумбурно копошащихся насекомых. Он воспринял это бессмысленное передвижение по очерченной поляне весьма скептично, и та строгость, с которой его принимали в храм, показалась мальчику слегка напыщенной. Однако он быстро изменил свое мнение, так как настоятель в этот раз не обременял себя ожиданием, и успел отойти от него на достаточное расстояние. Бросившись за ним, парень быстро догнал монаха, и больше не отставал от него ни на шаг. Вскоре они остановились около небольшого, обветшалого от времени здания.

Монах подвел Жалсана к двери и широко распахнул ее, пропустив юношу вперед. Мальчик вошел в скромно убранное небольшое помещение. Из оконного проема, вырезанного в стене, хорошо просматривались учебные корпуса и изогнутые кровли храмов. Легкое одеяло, простеленное под окном, в полной мере заменяло кровать. В дальнем углу комнаты лежал коврик для медитативных практик, около которого стоял кувшин с водой и пиала, наполненная неизвестной Жалсану едой.

– Это комната для гостей, – пояснил настоятель. – Ты будешь жить здесь один, но иногда к тебе будет заглядывать монах и приносить пищу. Если что-то потребуется, можешь спросить у него, где меня найти. Как только ты отдохнешь и наберешься достаточно сил, мы тронемся в путь.

Жалсан учтиво поклонился, затем развернулся и без стеснений улегся на одеяло.

– Ты бы поел, Жалсан, – посоветовал настоятель, видя, что мальчик собирается спать. – После такого испытания тебе может потребоваться больше суток для отдыха, поэтому сейчас самое время подкрепить тело едой.

Жалсан с благодарностью посмотрел на монаха, и, не обременяя себя подъемом на ноги, на четвереньках подполз к предложенным угощениям. Сделав несколько глотков воды, юноша перевел взгляд на содержимое пиалы.

– Не бойся, – подбодрил настоятель, видя его смятение. – Попробуй. Это орехи, пропитанные медом. Такие сладости мы едим крайне редко, но сегодня ты их заслужил.

Парень взял с пиалы липкий орех, недоверчиво понюхал, и только после этого отправил его себе в рот. Тонкий привкус раннего весеннего меда изумительно сочетался с питательным маслянистым вкусом ореха. От наслаждения Жалсан закрыл глаза. Такого деликатеса он не ел никогда в жизни, и даже не представлял, что в мире существует такая еда.

– Ну, вот и хорошо, – добродушно рассмеялся настоятель. – Теперь я тебя оставлю. Ешь, отдыхай, набирайся сил.

С этими словами монах вышел из комнаты, а Жалсан поспешил за второй порцией. Сделав еще глоток воды, он взял пиалу со сладостями в руки и забрался на одеяло. Так хорошо он давно себя не чувствовал. Через несколько минут Жалсан свернулся калачиком, закрыл глаза, и в ту же секунду провалился в сладостный мир сновидений, даже не успев доесть свое кушанье, а его рука так и осталась лежать на пиале с орехами.

Настоятель лишь немного ошибся в своих расчетах. Жалсан проспал больше суток, проснувшись под вечер следующего дня. Сладко зевнув, он открыл глаза и осмотрелся вокруг, вспоминая последние события, произошедшие с ним. Липкая рука помогла быстрее восстановить картину происходящего. Поднявшись с теплого одеяла, Жалсан подошел к двери и открыл ее. Легкий ветерок приятной прохладой ворвался в комнату, наполнив пространство сладковатой свежестью гор. Вдохнув полной грудью, Жалсан лениво потянулся и вышел за порог, где чуть не столкнулся с сидящим у входа молодым монахом. Послушник тут же поднялся, поклонился мальчику и учтиво произнес:

– Настоятель велел мне отвести тебя к нему, как только ты проснешься.

Такое внимание явно польстило юноше, и он кивком головы дал понять, что готов выполнить его указания. Монах молча развернулся, и направился по узкой дорожке, ведущей вдоль стен. Жалсан не отставал от него ни на шаг, не обращая внимания на открывающиеся вдали красоты долины. Справа в двух шагах от них располагались корпуса учебных заведений, молитвенные залы и жилища руководящего состава монастыря. Слева их путь ограждали плоские кровли зданий нижнего яруса. В некоторых местах они располагались так близко к краю тропы, что при желании можно было спрыгнуть на них. Затем мальчик увидел лестницу, по которой настоятель привел его на верхний ярус, но спускаться по ней они не стали, а направились дальше. Вскоре дорога резко свернула за угол трехэтажного здания, и монах остановился у двери…

Дальше Матвей потерял четкий контроль над видением, которое поразительным образом открылось ему во сне. Он проснулся, но все еще смутно продолжал улавливать картинки видения, словно при ускоренном просмотре фильма. Он видел, как Жалсан с настоятелем покинули монастырь, видел их непростой трехдневный переход через горы, видел, как путники достигли золотой дороги, ведущей к Рамахату, и что после этого, каждый пошел своим путем. Настоятель отправился обратно в монастырь, а Жалсан начал свое восхождение к стенам Рамахата. Матвей видел переживания парня при первом знакомстве с лунными лучами. Видел, как к нему навстречу вышел Ринпун для того, чтобы сопроводить его к воротам монастыря. Увидел он и то, как радостный Жалсан вошел в Рамахат, но то, что произошло за воротами, осталось для него закрытым.

2

Не в силах преодолеть барьер Рамахата, Матвей открыл глаза, стараясь как можно четче запомнить каждую деталь своего сновидения. Таких ярких переживаний другого человека он не испытывал никогда в жизни, но, как бы Матвей ни старался, воспоминания, хоть и медленно, все же угасали. Вскочив с кровати, он сел за письменный стол и стал быстро записывать увиденную историю. В некоторых местах Матвей терял ход событий, поэтому оставлял на белых листах пропущенные строки. Он не сомневался, что позже сможет восстановить эти пробелы, поэтому упорно продолжал записывать то, что помнил, и спустя двадцать минут сновидение было отображено на бумаге. Матвей положил на стол ручку, удовлетворенно откинулся на спинку кресла и с нежностью взглянул на портрет в белоснежной резной рамке, стоявший перед ноутбуком. Это был портрет Кэтэри…

Вот уже две недели как он вернулся с Тибета и жил в своей городской квартире. Больше всего на свете Матвей не любил длительные ожидания, во время которых приходилось бездействовать. Линда уехала в свою очередную экспедицию, а Андрей находился в командировке, занимаясь PR-продвижением одного из политиков. Друзья оставили его в полном одиночестве, и ему ничего не оставалось, как затаиться и ждать. У него не было ни малейшего основания не доверять силам Кайласа, обещавшим помочь, поэтому он терпеливо коротал дни пустой городской жизни.

Бегло перечитав свои наброски, Матвей поднялся и отправился на кухню варить кофе. Разумеется, он давно перестал употреблять этот тонизирующий напиток, но сам процесс приготовления доставлял ему несказанное удовольствие. Всыпав несколько кофейных зерен в ручную деревянную кофемолку, Матвей сделал несколько оборотов и, глубоко вдохнув, закрыл глаза от удовольствия. Интенсивный карамельный аромат обжаренного кофе моментально проник в легкие. Сосредоточив на нем все свое внимание, он стал ощущать новые глубокие нотки, которые невозможно услышать, не отключив зримый контакт. Матвей затаил дыхание. Он чувствовал, как кофейный аромат растекается по телу, и кровь до последней капли усваивает эликсир бодрости. Этот нежный бежевый поток, легкой дымкой разливался по телу до тех пор, пока полностью не впитался энергетической системой человека. Процесс занимал около трех минут, но Матвей, убаюканный пощелкиванием кофемолки, которую все еще вращал, не спешил делать следующий вдох. В конце восьмой минуты задержку дыхания пришлось прервать, чтобы не впасть в более глубокое состояние.

Пересыпав измельченный порошок в турку, он влил туда же немного воды и включил конфорку. Сладкий, слегка терпковатый аромат медленно растворялся в пространстве кухни, таким же образом, как десять минут назад распространялся по телу Матвея. Сейчас он мог сделать свою практику еще более приятной, так как под действием температуры аромат обретал совершенно неповторимые нотки вкуса, но горячий жидкий кофе имел свойство сбегать из турки, в чем Матвей убедился во время своей первой подобной практики. После этого он никогда не закрывал глаза и не оставлял без внимания этап нагрева, во время которого продолжал насыщать свой организм приятным кофейным вкусом.

Пять минут спустя мужчина снова сидел в своем кресле за письменным столом, держа в руках чашку с обжигающей жидкостью, запахи которой пробуждали в нем новые воспоминания о своем невероятном сновидении. Образы мальчишек снова вырисовывались в его воображении, и Матвей постепенно восстанавливал в памяти моменты, которые не смог записать сразу после пробуждения. Поставив чашку на стол, он взял ручку, и уже не спеша принялся заполнять на исписанном листе оставленные пробелы. Матвей работал терпеливо и добросовестно. Температура заваренного кофе давно сравнялась с комнатной, но он продолжал переносить на бумагу свое сновидение. Снова и снова он перечитывал написанное, время от времени закрывая глаза, сравнивая достоверность отображаемых событий. Теперь, когда Матвей никуда не спешил, ему постепенно открывались утраченные обрывки.

Лишь к вечеру он вышел из погруженного состояния и оторвался от рукописи. Матвею казалось, что теперь ночное видение запечатлено абсолютно точно, но оставались некоторые вопросы, ответы на которые он не находил. Замкнутое пространство его квартиры не позволяло увидеть всего, чего он хотел, поэтому отложив листы в сторону, он вознамерился покинуть ее пределы, но мимолетный взгляд, скользнувший по изображению Кэтэри, заставил снова опустился в кресло и бережно взять портрет в руки.

Чтобы получить такой реалистичный портрет, ему пришлось проделать немало работы, но Матвей не жалел для этого ни времени, ни сил, ни средств. Вернувшись из Тибета, он первым делом составил фоторобот черт лица девушки. Сам он не владел подобными компьютерными программами, но в органах все еще работали его старые друзья, которые воссоздали описанный им образ настолько четко, насколько это вообще было возможным. После этого он начал поиск художника, который смог бы вдохнуть жизнь в сухую черно-белую картинку. Ему повезло не сразу. Лишь третий художник, оказавшийся совсем еще молодым парнем, смог вызвать в нем интерес, придав лицу Кэтэри свойственный только ей неотразимый образ. Матвей забраковал и эту работу, но художника уже не отпустил. Снабдив юное дарование внушительной суммой, он в буквальном смысле поселил его в своей квартире и мужчины работали совместно с утра до поздних ночей доводя до совершенства желаемый образ. Матвей был строг, и браковал работы вплоть до шестой, которую сейчас держал в своих руках.

Да, парню удалось невозможное, и он наконец-то рассмотрел в глазах любимой именно те оттенки, которые на века врезались в память полюбившего ее мужчины. Цвет ее выразительных задумчивых глаз ассоциировался у него с раскрывшимися осенью каштанами. Около самых зрачков брал свое начало глубокий карий цвет, который постепенно приближаясь к контурной оболочке, приобретал едва заметные нотки зеленцы. Легкая улыбка слегка приоткрытых губ невольно заставляла улыбнуться в ответ любого, кто смотрел на портрет. Длинные, густые ресницы придавали взгляду выразительность и чарующую таинственность. Глядя в ее глаза, Матвей понимал значительно больше, чем могли передать слова. В такие моменты время словно останавливалось ради этих сладостных мгновений, которые наполняли его душу теплом и учащали сердцебиение. Именно эти чувства испытал Матвей, когда взглянул на шестой портрет.

Не поскупившись на премиальные, он простился с художником, и последующие дни проводил в отдыхе, наслаждаясь результатами своего упорства. Портрет Кэтэри вызывал в нем сладостные сентиментальные чувства, и до предела наполнял чистой энергией любви. Как только Матвей брал его в руки, он снова переносился в те прекрасные дни, когда они с Кэтэри только начинали познавать друг друга, и от этих воспоминаний по телу разливалось приятное волнение.

Так случилось и сейчас. Насытившись вновь захлестнувшими его воспоминаниями, Матвей поднялся, бережно поставил портрет на место, напоследок бегло пробежался по своим очеркам и направился в ванную.

Поток ледяной воды острыми иглами вонзился в его тело. Нескольких секунд оказалось вполне достаточно, чтобы взбодрить организм и привести его работу в ускоренный ритм, увеличивая приток возвращаемой к сердцу крови. Конечно, все это было лишь детской забавой, по сравнению с тем приливом сил, который он получал, купаясь около изголодавшихся крокодилов, но выбирать не приходилось.

Выйдя из парадной, Матвей отправился в свою любимую рощу. Осенью он исследовал ее вдоль и поперек, находя невероятные сочетания энергетических сплетений, излучаемых растениями. А вот нынешней зимой ему не довелось побывать там, и сейчас Матвей не видел ни одной причины, которая могла бы этому помешать. Он так привык к пронизывающему холоду Тибетских гор, что спокойно шагал по обильно покрывшему землю снегу, наслаждаясь его приятным похрустыванием. Джинсы, футболка, легкая куртка, которую он даже не удосужился застегнуть – это все, что он одел в десятиградусный мороз. Ему нравилась такая простота и легкость, так же как и независимость от еды и одежды.

Жалсан ни на минуту не выходил у него из памяти. Матвей хотел получить как можно больше информации об этом удивительном ребенке, но для того, чтобы верно истолковать сновидение, он нуждался в дополнительных знаниях. Пусть покров Рамахата оставался для него непреодолимой преградой, но ведь пройдя обучение, Жалсан должен был покинуть пределы монастыря, и тогда защитный барьер золотой дороги уже не сможет оберегать его. Матвею показали отправную точку, из которой он собирался выжать значительно больше. В настоящий момент его знаний с лихвой хватало для подобных практик, и он уже предвкушал тот волнующий трепет, который охватывал его при погружении своего сознания в бескрайние космические просторы.

Войдя в рощу, Матвей легкими прикосновениями приветствовал припорошенные снежными хлопьями ветви деревьев, и получал подтверждение того, что растения обладают телесной памятью. В первые дни осенних практик, когда он только начинал знакомиться с рощей, деревья посылали незнакомцу энергетический поток бледно-желтого цвета. Однако со временем он постепенно обретал более яркие тона, и уже через неделю в его тело втекала насыщенная оранжевым сиянием энергия. Природа местности стала бурно приветствовать не единожды посещавшего рощу человека, выражая укреплявшееся доверие через цвет. Так случилось и сейчас. Отыскав нужную березку, Матвей сел около нее и нежно прикоснулся к шершавому стволу дерева. Закрыв глаза, он наслаждался пробуждением силы, дремлющей в недрах растения то ли от зимней стужи, то ли от скрывшегося за горизонтом Солнца. Энергия, которая заструилась из корней дерева, постепенно поднималась по стволу до самых верхних ветвей, и уже через минуту в тело Матвея проник первый пробужденный лучик. Светло-медная дымка с золотым отливом без сопротивления перетекала в его руки. До этого момента такой благородный оттенок он видел один единственный раз в жизни, поэтому не мог его спутать ни с одним другим. Это случилось во Флоренции в галерее Уффици. В одном из коридоров музея он увидел известнейшее полотно великого итальянского художника Тициана – «Венера Урбинская». Девушка, изображенная на нем, обладала именно таким, приглушенно-рыжеватым цветом волос, который в точности отображал энергетический цвет доверия со стороны растения. Теперь Матвей понимал, откуда Вечеллио Тициан получал вдохновение, перенося на полотна физического мира цвета мироощущений внутреннего созерцания, и, несомненно, был солидарен с выбором названия для этого богатого оттенка в честь имени великого художника. Проникаясь доверием, деревья получали способность дарить тициановый цвет, который пробуждал у посвященных новые чувства и заставлял их придавать своим работам невидимый обычному обозревателю скрытый смысл. Матвей и сам долго не мог понять, чем именно привлекло его внимание изображение обнаженной девушки эпохи Возрождения, далекой от представления современных идеалов женской красоты. Но в тот момент, когда в него впервые проникла тициановая энергетическая дымка, он вспомнил об удивительных волосах Венеры Урбинской, которым Тициан придал такой неповторимый магический оттенок.

Проникнув в человеческое тело, энергия растения находилась в свободном состоянии всего несколько секунд. Матвей принимал ее в свои объятья, придавая новый, обогащенный силой своего воображения, оттенок, а после этого возвращал обратно, и уже через несколько минут вся роща наслаждалась световым общением с полюбившимся ей человеком. Наладив связь, Матвей вырвался из тела и взмыл ввысь. Окутав собой Землю, он быстро отыскал монастырь, ставший отправной точкой для Жалсана, а затем принялся исследовать бескрайние космические просторы в поисках подходящей планеты для обзора. Матвей действовал интуитивно, постоянно транслируя свои намерения, за что вскоре был вознагражден. Вселенная услышала его, направив Матвея по теплому коридору к одной из Звездных Систем, расположенной в тридцати световых годах от планеты Земля. Это означало, что интересующие его события происходили примерно тридцать лет назад, а значит, Жалсан приходился Матвею ровесником. Использовав образ одной из Планет для синхронизации во времени, он не стал опускаться на нее, а остался в потоке, предоставленном в его распоряжение. Сейчас Матвей не мог статично наблюдать за происходящими событиями, поскольку его физическое тело быстро остывало, напоминая о себе. Приходилось ускоряться и продвигаться по направлению к Земле. Определив необходимую скорость, Матвей бегло просматривал события, открывшиеся ему во сне, вплоть до того момента, когда Рамахат скрыл Жалсана от его взора. Матвей ускорился еще сильнее и давно произошедшие события потекли с большей скоростью. Он плыл в теплом потоке, и Земной месяц превратился для него в минуту. Это едва позволяло ему улавливать приходящих и уходящих учеников Рамахата. Сначала Матвею показалось странным, что все, кто добирался до храма, входили в него и становились учениками, однако позже увидел, скольким не удалось взобраться на плато. Монастырь самостоятельно чувствовал и элементарно не подпускал к себе недостаточно подготовленных блуждавших в окрестностях ищущих просветления паломников, послушников и даже лам.

Десять просмотренных лет прошли для Матвея за два часа. Частичка Сознания, оставленная в теле, неизменно напоминала ему, что пора возвращаться, но за такой длительный период Жалсан не покинул Рамахат, хотя монастырь дал путевку в новую жизнь многим адептам, вошедшим в храм значительно позже Жалсана…

Возвращение в окаменевшее от холода тело сопровождалось сильным дискомфортом. Матвей с трудом поднялся с земли, отряхнулся от снега, и направился в сторону дома. Он практически не чувствовал своих конечностей, и только покалывание на кончиках пальцев давали ему понять, что он вернулся хоть и с небольшим, но допустимым опозданием.

«Возможно, он остался там в качестве наставника, – размышлял Матвей по пути, сжимая и разжимая кулаки для того чтобы хоть как-то разогнать по венам кровь. – С таким упорством и способностями этот вариант вполне имеет право на жизнь. Нужно посмотреть еще, но сначала необходимо отогреться и подумать. Вернусь сюда завтра».

– Не нужно завтра, – внезапно послышался позади голос.

От неожиданности Матвей вздрогнул и резко обернулся. Погруженный в свои мысли он даже не заметил двух людей, которые приблизились к нему на опасное расстояние. Их длинные мантии и накинутые на головы капюшоны произвели не меньший эффект, чем смысл услышанной фразы. Бесшумно подкрасться к Матвею могли только люди, которые прочли его мысли, понимая, что он погружен в раздумья. Не имея возможности быстро проникнуть в сознание незнакомцев, в его глазах блеснул хищный желтый огонек.

– Я не люблю, когда кто-то копается в моих мыслях, – угрожающе произнес Матвей, предусмотрительно делая шаг назад.

– Тебе придется привыкнуть к этому, – спокойным голосом ответил один из незнакомцев. – Сейчас, ты – открытая книга, которую могут читать в любой момент, а ты даже не думаешь об этом, тщетно пытаясь сблизиться с одним из сильнейших падших адептов. Поблагодари Создателя за то, что Жалсан слишком силен, и тебе не удалось проникнуть под покров расставленных им барьеров, ибо в противном случае ты был бы уже мертв. Сначала нужно научиться маскироваться, а только потом предпринимать попытки в поисках этого монстра.

– Мы с вами уже встречались? – удивился Матвей, продолжая сохраняя безопасную дистанцию.

– Со мной нет, – промолвил незнакомец, – но, думаю, мой спутник тебе хорошо знаком.

С этими словами второй мужчина снял капюшон, отчего Матвей лишился дара речи. Перед ним стоял Уокхэн и смотрел на него сквозь полумрак добрыми глазами. Забыв про всякую осторожность, Матвей, не скрывая своей радости, бросился к учителю, чтобы обнять его, однако в то мгновение, когда поля их энергетических тел соприкоснулись, отпрянул в сторону, словно его прожгло огнем. Тесные узы дружбы и искренней преданности, связывающие его с Куиделем и Уокхэном, не позволили ввести себя в заблуждение. Перед ним стоял совершенно другой человек, как две капли воды похожий на учителя. Матвей был готов взорваться в любую секунду, поскольку не понимал намерения этих людей. Их непробиваемые поля оставались для него такой же загадкой, как и тот бесконтактный поединок со снежным барсом в бескрайних горных лабиринтах Тибета. Но в тоже время, если один из них принял облик Уокхэна, значит, они должны были хорошо знать его.

– Ну, что же, – произнес один из незнакомцев, осторожно приближаясь к Матвею. – Кое-что ты умеешь, но тебе предстоит огромная работа. Не хочу утруждать тебя длительным рассказом о том, кто мы такие. На какое-то время я приспущу свой барьер, чтобы ты мог прочесть меня. Но, несмотря на то, что я не буду сопротивляться, тебе все равно будет тяжело. Пробуй, Матвей. Ты должен сам все увидеть, иначе нам будет сложно продолжать наш разговор.

Этих слов оказалось вполне достаточно, чтобы Матвей проникся некоторым доверием к незнакомцам. Хищные огоньки в его глазах начали угасать, а спустя несколько секунд из них вырвались два мощных пронзающих пространство лунных лазера. Незнакомец пошатнулся, но удержался на ногах, лишь слегка отступив назад. Его тело содрогалось от пронизывающих судорог, и в тот момент, когда Матвей выпустил его из-под обзора, не удержался, и припал на одно колено, упершись руками в землю. Матвей тут же поспешил к нему, чтобы помочь встать, однако второй незнакомец опередил его.

– Ты силен, Матвей, – тихо прошептал первый мужчина, поднимаясь на ноги и пожимая его протянутую руку. – Теперь ты увидел достаточно для того, чтобы в дальнейшем не сомневаться в правдивости моих слов.

– Вне всякого сомнения, – подтвердил Матвей. – Пойдемте ко мне, сейчас у меня слишком много вопросов, чтобы обсуждать их на улице.

– Мы воспользуемся твоим гостеприимством, – кивнул незнакомец, продолжая опираться на своего товарища. – Пойдем. Ты просмотрел лишь небольшую часть того, что должен знать, к тому же наш облик слишком необычен для этой местности.

Спустя двадцать минут трое мужчин сидели в гостиной, наслаждаясь ароматом свежезаваренного душистого травяного чая. Матвей сидел в кресле, а незнакомцы удобно расположились напротив него на мягком диване. Между собеседниками стоял небольшой столик с подносом, заварником и тремя фарфоровыми чашками. Только сейчас незнакомцы позволили себе снять капюшоны, и в приглушенном свете стоявшего в дальнем углу торшера Матвей смог рассмотреть своих гостей. Их черные густые волосы ниспадали до плеч, а недельная щетина говорила о том, что эти хранители гор проделали длинный путь, прежде чем нашли его. Большие темные глаза смотрели пронзительно, и немного отрешенно. Матвею казалось, что их взгляд направлен не в глаза, а чуть выше, в область лба и видел то, что для него самого оставалось сокрытым.

– Уютное жилище, – нарушил тишину незнакомец, который предстал перед ним в образе Уокхэна. – И запах приятный, хотя до того аромата, который приготовила для тебя Ардана, ему далеко, – добавил он с едва заметной ухмылкой.

Внешне Матвей остался спокоен, но по телу прокатилась обжигающая волна. Эти люди знали самое сокровенное о его жизни, и даже не пытались этого скрывать.

– Ого, как горячо, – поднял бровь другой гость. – Матвей, я бы предпочел, чтобы ты бросил в меня эту чашкой с кипятком, вместо того, чтобы испытывать на себе волну гнева. Подавлять свои эмоции – это не выход.

– В таком случае я не берусь предсказывать исход нашей встречи, – ехидно заметил Матвей, глядя ему прямо в глаза.

– Ты меня не понял. Я хотел сказать, что таким жгучим эмоциям необходимо просто не позволять разжигаться в твоем сердце.

– Может, вы еще подскажите, как это сделать? Вы же читаете меня вдоль и поперек, не стесняясь копаться даже в самом сокровенном.

Взгляд незнакомца смягчился.

– Неужели ты все еще не понял, что мы не враги тебе, Матвей, и ни в коем случае не хотим причинить вред. Все что мы делаем, для твоего же блага. Взгляни со стороны на наш разговор беспристрастно и ты почувствуешь, как эмоции угасают, освобождая место для осознания того, что мы пытаемся донести.

– Для начала можно представиться и объяснить цель своего визита, – немного успокоившись, ответил Матвей. – Я прекрасно понимаю, что вы пытаетесь указать мне на мою уязвимость, а такие резкие выпады, как ваши, заставляют искать пути защитить себя, хотя я пока не знаю, как это сделать. Я вижу, что уровень вашего развития, несомненно выше, но это не дает вам право действовать в таком ключе.

– Меня зовут Дижон, – выслушав Матвея, представился первый собеседник. – А это мой брат – Оберон. Мы, как ты уже понял, дети Кайласа и выводы, которые ты поспешно сделал, абсолютно неверны. Если бы решение приходилось принимать мне, то я бы никогда не подпустил тебя к тому заданию, которое доверил тебе наш отец, несмотря на то, что тебе удалось пробудить Ардану, нашу духовную сестру. Конечно, он видит значительно глубже меня, и все же.

Дижон сделал паузу, продолжая смотреть изучающим взглядом в межбровье собеседника.

– С первым испытанием ты справился просто великолепно, моментально разоблачив подвох трансформации. И по поводу твоего уровня с уверенностью скажу, что не во всех способностях мы превосходим тебя. Но вот по поводу контроля эмоций… признаюсь, я пребываю в сильном сомнении. В груди Жалсана, с которым тебе предстоит встретиться, разжигается такое же пламя – разрушительное, пожирающее и своего хозяина и все вокруг на многие пределы.

– На этот счет можете не беспокоиться, – грустно выдохнул Матвей, беря в руки подостывшую чашку чая. – Один раз совершив ужасающую ошибку, усваиваешь урок на всю жизнь.

– Вскоре ты поймешь, что путь на вершину не так уж и сложен, – задумчиво произнес Дижон. – Если твой учитель согласится продолжить ваши занятия, то ты достигнешь любых высот. Но по мере восхождения и соблазн пасть становится все сильнее. Чувство окрыленного полета вниз не менее восхитительно, чем достижение самых благих и высоких целей. Вот только насладившись падением, подняться невероятно сложно.

– Ты ведь поднялся, – прищурив глаза, заключил Матвей после некоторой паузы.

Услышав это, Дижон резко вскочил со своего места, задев коленями столик, который со всем содержимым незамедлительно опрокинулся в сторону Матвея.

– Теперь я понимаю смысл твоих слов о брошенной чашке. Впредь буду пользоваться этим инструментом. Спасибо за науку, – как ни в чем небывало произнес Матвей, отряхивая рукой мокрые штанины.

Дижон не выдержал и, запрокинув назад голову, громко расхохотался.

– Чувство юмора – это то, что спасает нас в критические моменты, – усаживаясь на место, сказал он. – Признаться, я потрясен. Скажи, как ты узнал то, что неподвластно самым сильным адептам? Я ни на мгновение не опускал свои защитные барьеры, и до сих пор уверен, что ты не мог пробраться в эту часть моего темного прошлого.

– Логику никто не отменял, – пожал плечами Матвей, собирая с пола осколки посуды.

– Разреши поинтересоваться, что же меня выдало? – забеспокоился гость.

Однако Матвей не торопился с ответом. Он лишь многозначительно улыбнулся и продолжил складывать на поднос то, что осталось от его чайного сервиза. Покончив с этим, он вынес осколки на кухню, и лишь вернувшись обратно, удовлетворил любопытство Дижона.

– Рассказывая о чувстве окрыленного полета с вершины вниз, – начал он, – твои глаза горели пережитой ранее страстью, но вместе с этим ты испытывал стыд. Об этом мне сказал твой взгляд, на мгновение опустившийся в пол. Однако эта едва уловимая эмоция моментально исчезла, когда ты сказал о сложном подъеме. В этот момент ты говорил воодушевленно и с гордостью. Твоя осанка снова приняла неестественно ровное положение, плечи распрямились, а образовавшиеся вокруг глаз морщинки придали былую уверенность. Вот теперь и сопоставь эти факты, назвав их простыми словами. Падение – страсть, подъем – гордость, а между этим – стыд. Это же очевидно, что ты сам пережил все эти моменты, продолжая стыдиться своего прошлого.

– Да, – протянул Дижон, – барьеры это далеко не все. Лучшего примера мне и не нужно. Теперь я убедился, что при достаточной подготовке, у тебя есть шанс найти подход и к Жалсану.

Дижон на минуту затих, отрешенно глядя в сторону, а затем, словно оправдываясь, резко перевел взгляд на Матвея:

– Если тебе интересно, еще ниже мне не дал упасть мой Духовный Отец, дань которому я продолжаю отдавать и теперь. И как бы высоко ты не поднялся, никогда не знаешь, с какой стороны тебя могут ударить, отыскав твое слабое место. Прости, Матвей, за то, что без твоей на то воли копался в твоих воспоминаниях. Мне тоже есть над чем работать.

– Заварить еще чая? – предложил Матвей, давая понять, что эту тему можно закрыть.

– Благодарю, воздержусь. Мало ли чего еще может случиться, – улыбнулся Дижон.

Теперь уже Матвей не смог сдержать улыбку, но когда в отношениях были расставлены все точки, его взгляд снова обрел былую серьезность.

– Думаю, теперь можно перейти к делу, – сказал он, переводя взгляд то на Дижона, то на Оберона, который все это время сидел неподвижно, наблюдая за происходящим.

– Мне интересно услышать от тебя, все, что ты уже понял о нас, – ответил Дижон, украдкой взглянув на Оберона, – а потом мы дополним твой рассказ.

– Вы – хранители тайн Кайласа, – начал Матвей после небольшой паузы, – и находитесь под опекой властелина Горы или, как вы сами выразились, вашим Духовным Отцом. С Обероном мне уже доводилось встречаться в тот момент, когда он не пустил меня в горное ущелье, приняв облик ирбиса.

При этих словах ни один мускул не дрогнул на лице Оберона, но края глаз все же слегка прищурились, и, не взирая на приглушенный свет, Матвей заметил, как его брови слегка приподнялись от удивления. Утвердившись в своем предположении, Матвей продолжил:

– Он коренной уроженец Тибета, и скорее всего – выпускник Рамахата. Скажу даже более, во время обучения ему приходилось пересекаться с Жалсаном, поэтому…

– Я не представляю, как ты это делаешь, – не выдержав, перебил его Оберон, – но теперь понимаю, что мой Отец неспроста выбрал тебя. Твои способности лежат далеко за пределами тех практик, которым нас обучали, и в этом будет твое преимущество перед ним. Жалсан был лучшим из нас, а когда покинул Рамахат, развил в себе способности, о которых нам запрещено даже думать. Мы показали тебе его детство, до того момента, когда он вошел в наш Святейший Храм, и ты своими глазами увидел, какая у него целеустремленность. Сейчас он превосходит любого адепта, и продолжает набирать силу. Наш Отец может его остановить, но он остается выше этого, избрав тебя для решения этой задачи. Если ты сможешь справиться с ней, мы покажем тебе путь, как воссоединиться с твоей возлюбленной.

– Я сделаю все, что в моих силах, – прошептал Матвей, чувствуя, как бешено забилось сердце.

– Я знаю, Матвей. Это важно для тебя, но ты слаб. Тебе необходимо продолжить занятия с твоим учителем, но мы переживаем, что он побоится выводить тебя на новый уровень, и твой неудержимый внутренний огонь лишнее тому подтверждение. Нам вполне хватает одного монстра, и если мы создадим второго, то баланс сил может пошатнуться.

– Уокхэн слышит нас, – задумчиво пробормотал Матвей, глядя в сторону, словно сквозь пространство. – В такие моменты они с Куиделем всегда рядом со мной и сделают все, о чем я попрошу, потому что знают, что я пойду за ними даже на смерть.

– Я услышал и увидел достаточно, – поднимаясь с дивана, сказал Оберон. – Это все, что меня интересовало. Уверен, мы поняли друг друга. Мы передали тебе все, что требовалось и больше ничем не сможем тебе помочь.

С этими словами Оберон развернулся и направился к выходу. Дижон поспешил следом, а Матвей продолжал отрешенно смотреть на приглушенный свет торшера, скрывавший за собой энергетический образ учителя. Около двери Дижон задержался и взглянул на погруженного в свои мысли Матвея. Оставив своего брата, он вернулся к нему и слегка потряс за плечо.

– Запомни, Матвей, – промолвил он напоследок, – по мере восхождения страсть будет бушевать в твоем сердце с неудержимой силой, и как только Жалсан поймет, что ты встал у него на пути, он будет разжигать ее с новой силой. Конечно, твой учитель силен, и поможет тебе справиться с этим, но он сам не испытывал подобного, в отличие от меня. Уделяй контролю эмоций все свободное время и не давай огню страсти даже зарождаться в твоей груди, иначе Жалсан разожжет там такое пламя, от которого не будет спасения. Не борись с эмоциями – это бесполезно, просто не позволяй им вспыхнуть.

– Падшие всегда поймут друг друга, – Матвей поднялся с кресла и крепко сжал двумя руками крепкие плечи хранителя Гор. – Я прекрасно понимаю, о чем ты говоришь, но лишними твои наставления не будут. Благодарю тебя.

Дижон улыбнулся и позволил себе слабость на прощание обнять Матвея.

– Я много почерпнул из нашей встречи, – сказал он напоследок. – Спасибо тебе. Уверен, твой опыт поможет мне в дальнейшем росте.

Матвей с пониманием кивнул. Он еще раз посмотрел в сторону, но силуэт Уокхэна уже исчез.

– Мне пора, – поспешно сообщил он Дижону, – мой учитель уже ждет меня.

– Ты отправляешься прямо сейчас? – удивился он.

– Конечно. Теперь меня здесь ничего не держит. Сейчас в Перу около трех часов дня, и у меня будет возможность провести этот день с теми, кто мне действительно дорог.

– Тогда и я не буду задерживаться. Не провожай меня, – остановил он Матвея, видя, что тот собирается идти за ним.

Матвей с пониманием кивнул, и снова сел в кресло, а Дижон вышел из комнаты. Он не слышал, как открылась входная дверь, но спустя минуту почувствовал, что остался в квартире в полном одиночестве.

3

Как только хранители покинули дом Матвея, он подошел к окну, по пути захватив со стола портрет Кэтэри. Бережно уложив его в боковой карман куртки, он напоследок безразличным взглядом обвел гостиную и поспешил к выходу. Все необходимые рекомендации были получены, и Матвею не терпелось как можно быстрее приступить к их реализации. Впереди ждали новые испытания, и достойный соперник. От осознания этого в нем снова пробуждался азартный игрок. Но самое главное, Матвей увидел путь достижения желанной цели. И пусть его устилала непроглядная пелена неизвестности, но все же он был более реальным, чем казалось до этого. Душа его ликовала, а сам он пребывал в полной решительности. Хозяин Кайласа сдержал свое обещание, и теперь все зависело только от него самого.

Покинув парадную дома он понял, что не обязательно идти в рощу. Глубокая ночь, завывающие звуки ветра и совершенно пустынные улицы содействовали ему в его намерении. Зайдя за угол дома, и скрывшись в его тени от уличных фонарей, Матвей сел на снег, и, мгновенно вырвавшись из тела, окутал собой Землю. Красавица планета предстала перед его взором, показывая одновременно и освещенную и темную свои стороны. Но у Матвея не было времени любоваться космической картиной. Жалсан ни на минуту не покидал его мыслей, и Матвей понимал, что его соперник с каждой минутой набирает силу, становясь все сильнее и опаснее. Сконцентрировав свое внимание на непроходимых дебрях перуанских джунглей, он быстро отыскал сокрытое вечнозелеными вековыми деревьями селение каури, и проник сознанием в то место, где Уокхэн впервые открыл для него практику внутреннего познания. Матвей слегка приоткрыл глаза для того, чтобы воочию взглянуть на реку, и его физическое тело, оставленное в зимнем городе, растворилось в пространстве и тут же проявилось у берега величественно текущих вод Пурио.

Яркое Солнце заливало своими лучами пространство, и от такой перемены Матвей невольно зажмурил глаза.

– Ты что, снова собираешься на Кайлас? – услышал он родной голос позади себя.

Продолжая щурить глаза, Матвей с улыбкой обернулся в сторону учителя, сдерживая в себе желание подойти и обнять его.

– Все может произойти, – пожал он плечами. – Возможно, мне придется еще раз повидать Ринпуна, ведь он как никто другой знает Жалсана, да и к хранителям могут появиться вопросы.

Сказав это, Матвей обвел взглядом бескрайние зеленые просторы.

– Как же я соскучился за всем этим, – признался он, вдыхая полной грудью кристально чистый воздух. – Это журчание реки, этот шум листвы, пение птиц и рев хищников постоянно прибывают в моем сердце.

– Ты чувствуешь джунгли, Матвей, поэтому они отвечают тебе, проникая в глубинные недра твоей души. Эта любовь взаимна. Вы навсегда связаны невидимыми нитями.

Становилось жарко. Матвей скинул куртку, и уверенным шагом направился к Уокхэну, который сидел на земле неподалеку от него, опершись о ствол небольшого дерева. Приблизившись, он склонился пред ним на колени и произнес:

– Уокхэн, ты, конечно, знаешь, почему я здесь и о чем хочу попросить тебя, но я все равно скажу, потому что хочу, чтобы ты услышал эти слова от меня. Ты нужен мне. Без тебя я не смогу пройти тот путь, который мне указали. Прошу тебя, будь снова моим учителем, как прежде. Позволь до конца перенять твой опыт и закончить обучение.

Индеец молчал, словно взвешивал в уме риски, но спустя минуту улыбнулся, а взгляд его смягчился.

– Хочешь продолжить стирать грани?

– Все до единой, учитель, – кивнул Матвей, преданно глядя ему в глаза.

– Ну что ж, тогда ты должен стать одним из нас. Сегодня вечером ты научишься видеть то, что может видеть и чувствовать каждый индеец племени каури.

– Я думал, что совершив обряд с Куиделем, я уже являюсь одним из вас, ведь мы теперь с ним братья.

– Этот обряд соединил только вас двоих, но Дух нашего племени не может видеть тебя. Я считаю тебя своим учеником и другом, но без посвящения мы не сможем продолжать. Ты должен понять нашу жизнь глубже, и лишь тогда для тебя откроются новые ступени в познании.

– Я сделаю все, что ты скажешь, учитель, и пойду до конца туда, куда укажешь.

– Тогда мне нужно приготовиться, – поднимаясь с земли, сказал индеец, и, видя, что Матвей тоже вскочил на ноги, добавил. – Ты пока останься здесь. Приходи, когда проводишь за горизонт Солнце.

Матвей кивнул, сел на место и стал прислушиваться к чарующему пению джунглей. Теперь, оставшись в одиночестве, он полностью слился с теми звуками, которые издавали местные обитатели. Но он не слушал ушами, он слушал сердцем, от чего проникал в самые потаенные уголки жизни и насекомых, которые прятались в траве, и крокодилов, отдыхающих на поверхности реки неподалеку от берега. Энергетика речных хищников моментально привлекла его внимание, излучая довольно смешанное свечение. Один поток говорил о том, что они находятся в глубоком сне, второй же убеждал Матвея в их бодрствовании. Поддавшись любопытству, он оставил в покое насекомых, и сосредоточил свое внимание на рептилиях, и только спустя несколько минут наблюдения вспомнил про асинхронный сон некоторых животных, во время которого полушария мозга отдыхают поочередно для своевременного определения потенциальной добычи. Как бы ни прекрасен был мир ощущений, но Матвей оставался человеком, и ему захотелось взглянуть на этих могучих животных. Чтобы не быть обнаруженным, он лег на траву и, как можно тише, пополз к кромке воды. Достигнув цели, Матвей долго всматривался в реку, пытаясь обнаружить хищников своим естественным зрением, но, как ни старался, не смог этого сделать. И все же он знал, что крокодилы здесь, а вот животные не подозревали о том, что их месторасположение уже обнаружено. Они не обладали волшебной силой бхаралов, поэтому оставались лежать, умело замаскировавшись в толще воды, слившись с выступающими корягами и водорослями.

Спешить было не куда. Матвей осматривал поверхность воды до тех пор, пока его терпение не стало иссякать. Как бы он ни старался, этот необъявленный поединок был проигран. Однако в его арсенале находилось более мощная способность, чем физическое зрение. Тибетские дыхательные практики многому его научили, однако тот энергетический шарик, который зарождался внутри него, теперь имел такую силу, что обжигал Матвея. Он закрыл глаза и прикоснулся ладонью к своей груди, частично снимая жжение. Матвей прекрасно понимал, о каком огне говорил Оберон, но уменьшать его возрастающую силу не собирался. Напротив, в те моменты, когда жжение доходило до критической точки, он распалял его еще сильнее, и наступал момент, когда эта боль перерастала в чувство блаженства. В такие моменты ему казалось, что он может взлететь. Ощущения легкости и свободы заставляли забывать о прошлом, насыщая жизнь новыми красками, и придавая силы…

Вскоре этот поток распространился по всему телу и, уплотнившись, вырвался наружу. Теперь Матвей видел все. Огромный шестиметровый экземпляр великолепно замаскировался буквально в десяти шагах от него, и когда он это понял, вдоль позвоночника пробежал привычный покалывающий холодок. Конечно, Матвей понимал, что сейчас он сильнее хищника и в любой момент может его остановить, но его Сознание еще не до конца свыклось с этой мыслью, поэтому тело забилось приятной дрожью. Крокодил источал невероятную мощь, и в Матвее зародилось желание померяться с ним силой, которую этот вид рептилий накапливал и совершенствовал на планете более 80 миллионов лет, сражаясь и плавая бок о бок еще с динозаврами. Но этот бой был бы не честным, поэтому человек решил насладится практикой общения. Кэтэри до такой степени насыщала его энергией любви, что Матвей мог делиться ею снова и снова. Луч тепла вырвался из его тела, и сквозь животное прошла чувственная волна, заставив его встрепенуться и дать себя обнаружить другим обитателям джунглей. Матвей открыл глаза. Осторожно, стараясь не издавать лишних звуков, он снял ботинки и одежду и погрузился в воду, которая моментально окутала его своей приятной прохладой. Вероятнее всего рептилия цеплялась за подводную корягу, поскольку течение сразу стало относить его в сторону. Сохранять концентрацию в такой ситуации оказалось довольно сложно, но он ни на мгновение не сводил взгляд с хищника, продолжая посылать ему свое тепло. Матвей плыл очень осторожно, полностью контролируя эмоции грозного животного. Дрожь в позвоночнике сменилась приятным волнением, которое вскоре распространилось по телу в виде благодатного тепла. Вне всякого сомнения, рептилия отвечала Матвею, и, чувствуя это, он осторожно подплывал к свирепому земноводному.

Когда руки человека коснулись толстой, покрытой бронированными чешуями коже крокодила, тот слегка развернулся и ткнул своей огромной пастью в лицо этого странного, манящего к себе существа. Такое доверие настолько поразило Матвея, что он совсем расхрабрился и улегся на спину рептилии, обхватив его мощное тело руками. Крокодил отпустил подводную корягу, за которую цеплялся задней лапой и, пребывая в окутавшей его неге, отдался течению.

Необычная пара свободно дрейфовала на поверхности воды, и Матвей любовался сменяющимся береговым пейзажем. Мог ли он думать во время своего путешествия с Куиделем на каноэ, что спустя год будет плыть этими водами вместе с могучей рептилией, которых они тогда так опасались? Матвей невольно улыбнулся, представив, что Куидель совсем рядом, и может увидеть его. Вскоре они снова встретятся, и он пройдет свой очередной этап посвящения. Что его ждет после этого? Матвей не знал. Все, что ему требовалось, это безграничное доверие своему учителю, и оно у него было. Как же приятно просто доверять! Матвей, который по натуре был одиночкой, привык доверять только самому себе, опираясь на свой опыт и знания, однако теперь испытывал совершенно иные чувства по этому поводу. Доверие! Вот основной элемент, который по-настоящему соединяет людей. Доверие – основа любви, преданности и настоящей дружбы. Наслаждаясь водной прогулкой, он продолжал размышлять о новом для себя чувстве, даже не заметив, что Солнце уже закатилось за горизонт. Хищник, который все это время лежал спокойно, повернул свою огромную голову в сторону берега. Матвей проследил за его взглядом и увидел тапира, пришедшего к берегу на водопой. Крокодил не мог испытывать негативных чувств к человеку, сумевшему разжечь в нем доброжелательность, но он продолжал оставаться хищником, поэтому быстро развернув свое мощное тело, устремился к противоположному берегу. Матвей терял концентрацию, и это заставляло его испытывать волнение и опаску. Чтобы обезопасить себя, он поспешил распалить в себе энергетику хищника, от чего глаза его заблестели опасным желтым огоньком. В этом состоянии он мог сразиться с десятком крокодилов, но дарить свет своему новому питомцу уже не мог. Волнение сразу же покинуло его, сменившись чувством превосходства. Почувствовав изменения, рептилия встрепенулась, мощным движением тела вырвалась из человеческих объятий и бесшумно скрылась в водной пучине. Матвей совершенно не собирался вмешиваться в суровую, но понятную для него дикую жизнь джунглей, поэтому поплыл к берегу.

Сумерки сгущались над джунглями быстрей, чем он ожидал, и чтобы поспеть в назначенный срок, Матвей решил пробежаться. Выбранный темп доставлял ему как физическое удовольствие, так и эмоциональное удовлетворение. Сейчас он был по-настоящему свободен и мог себе позволить ни о чем не думать. Это была своеобразная медитация, во время которой Матвей концентрировался лишь на своих физиологических ощущениях. На время забывая о целях и проблемах, он получал чувственный отдых, которого ему так не хватало во время сна. Его яркие, богатые событиями сновидения не давали в полной мере расслабиться… Именно это насыщало его, однако пробежав около десяти минут, пришлось сосредоточиться на окружающей его местности. Он не помнил точно, где оставил одежду, и ему приходилось все время осматривать береговую линию в поисках знакомого места. Крутые обрывы сменялись ровными участками, и в таких местах Матвей не стеснялся бежать прямо по воде. Брызги с шумом падали на берег реки, привлекая оживившихся крокодилов. Но в глазах Матвея продолжал гореть желтый огонек, говоря о его животном естестве. Хищники принимали его за одного из них и лишь провожали взглядами.

Вскоре ровный участок берега снова сменился отлогими уступами, и ноги Матвея ступили на травяной ковер. Вдруг из чащи джунглей раздался ровный приглушенный бой. Матвей вздрогнул и остановился, направив взор в ту сторону, откуда доносился звук.

«Неужели боевая тревога?» – подумал он. – «Но если бы так, Куидель или Уокхэн предупредили бы меня об этом. А раз так, значит, барабаны бьют в честь обряда, о котором говорил учитель».

И Матвей ринулся вперед изо всех сил. Теперь он перестал сдерживать себя. Его скорость превысила скорость гепарда, и уже через минуту он добрался до их места встречи с Уокхэном. Надев на себя джинсы, футболку и ботинки, он перекинул через плечо куртку и быстрым шагом направился в селение, огни которого просматривались сквозь темноту чащи.

Спустя десять минут, Матвей достиг каменной стены и отправился вдоль нее к входу в селение. В прошлый раз он не один час потратил на изучение этих огромных каменных строений, но, не смотря на это, оказавшись с ними рядом, снова проникся уважением к их создателям. Теперь он знал, каким образом эти глыбы оказались водружены друг на друга, но это ни коим образом не умаляло достоинств тех, кто сумел воплотить невероятный замысел в жизнь.

Отыскав вход, Матвей прошел сквозь каменную арку и увидел группу людей, среди которых узнал Куиделя.

– Развлекаешься? – объятьями встретил его индеец.

– Так соскучился за теми впечатлениями, которые могу испытать только здесь, что немного увлекся, – признался Матвей, обнимая духовного брата.

– Пойдем, нас уже ждут, – сказал молодой вождь, увлекая Матвея вглубь селения.

Оранжевый свет костров заполонял вечернее пространство, а бой барабанов, дополняемый звучанием флейт и завывающим пением жителей деревни, разносился по всей округе. Как только они приблизились к центру селения, пред взором Матвея предстала танцующая в диком страстном танце толпа индейцев. Они мгновенно окружили своего вождя и старого гостя плотным кольцом, увлекая к центральной постройке. Полуобнаженные, движущиеся в ритме танца тела его будущих соплеменников постепенно снимали с Матвея первоначальную скованность, вовлекая в общее действие. Куидель растворился в толпе, но Матвей не растерялся. Он схватил за руки ближайших танцующих и, пытаясь подражать индейцам, в невообразимых прыжках поскакал вместе с ними. Ему начинала нравиться эта дикая пляска. Он уловил ее ритм, все больше увлекаясь несложными движениями. Когда же они достигли окруженного водяным рвом центрального монумента, в толпу внезапно ворвался разодетый в звериные шкуры человек. Лицо украшала яркая орлиная маска с длинным хищным горбатым клювом, однако это не помешало Матвею распознать под ней Уокхэна. Его движения были настолько необычны и красивы, что Матвей невольно замер. Слегка сжатые в коленях ноги с невообразимой скоростью скакали по земле, в то время как туловище оставалось совершенно неподвижным. Он плавно перемещался в образовавшемся кругу, и у Матвея создалось впечатление, что его тело просто парит в воздухе. В руках жрец держал деревянные палочки, украшенные перьями, из которых струился желтый дым. Он плавно вращал ими, и в воздухе оставался шлейф, принимающий форму причудливых фигур. Иногда он высоко подпрыгивал, продолжая удерживать невероятный баланс тела, и казалось, что индеец замирал в воздухе, словно сила притяжения действовала на него по иным законам. Когда этот умопомрачительный танец угас, барабанный ритм моментально стих. Индейцы так же постепенно успокоились и отошли от жреца на несколько шагов. Матвей последовал за ними, но Уокхэн в несколько шагов подпрыгнул к нему, взял за руку и потащил к центру. Матвей пробовал передвигаться таким же образом, но быстро отказался от этой затеи, поскольку не смог поддерживать заданный темп.

– Тебе все равно придется сделать это, – услышал он голос из-под маски, – но сначала сними это.

Уокхэн указал на его одежду, а Матвей, послушно снимая футболку, спросил:

– Сделать что?

– Станцевать в таком же ритме, который я тебе показал, – быстро протараторил учитель. – Это будет сложно, но не переживай, я помогу тебе.

С этими словами он вытащил из-под шкуры небольшой глиняный пузырек, открыл его, и принялся намазывать лицо и оголенный торс Матвея.

– Не пытайся овладеть этим танцем, – подсказал Уокхэн, проводя рукой по его ожерелью. – Просто смотри на меня и двигайся так, как хочет твое тело. Отключи сознание и отдайся ритму. Когда у тебя получится, ты откроешь для себя новые ощущения. Сначала они будут для тебя непривычными, но когда полностью подключишься к коллективному сознанию нашего племени, откроешь для себя доступ к ранее не знакомым тебе мыслям и способностям. После этого, ты уже не будешь тем, кем был прежде.

Матвей остановился и с тревогой посмотрел на учителя, пытаясь осознать смысл его слов. Тысячи тревожных мыслей пронеслись в его голове. Сейчас он может потерять себя, обретя новые цели, задачи, желания, и уже никогда не сможет жить как раньше. Останется ли Кэтэри такой же важной для него, если все эти окружающие люди проникнут в глубины его Сознания, став неотъемлемой частью его жизни? Руки Матвея похолодели, а на висках выступила едва заметная испарина. Дрожь в теле не позволяла произнести ни слова.

Уокхэн почувствовал его замешательство и, пряча пузырек с мазью под шкуру, произнес как можно мягче:

– Я понимаю, тебя это пугает, но тебе нужно через это пройти, иначе мы не сможем двигаться дальше. Просто доверься мне и вскоре ты сам все поймешь.

Матвей закрыл глаза и глубоко вдохнул. Он понимал, что без учителя не сможет даже подобраться к Жалсану, однако его эго все еще противилось происходящему. В нем взыграл инстинкт одиночки, который всем своим естеством не желал подчиняться чужой воле. Отсутствие выбора породило в груди бурю эмоций, и Матвей, ища поддержки, опустился на колени, приложив руки к земле. Ничто так не успокаивало и не придавало сил как общение с Землей, но он так и не успел войти с ней в контакт, потому что учитель присел рядом и положил свою теплую руку ему на грудь, именно в то место, где полыхало безудержное пламя. Матвей недоуменно смотрел на Уокхэна, а тот вдруг резко одернул руку и огонь, разъедавший его изнутри, яркой стрелой вылетел наружу и устремился в указанном индейцем направлении. От неожиданности Матвей вздрогнул, но почувствовал, что боль моментально прошла.

– Я предупреждал, что будет непросто, – тихо промолвил Уокхэн, поднимая маску. – Если хочешь, мы попытаемся отыскать другой путь.

– Ты почувствовал мою боль? – спросил Матвей, не ответив на его слова.

– Я увидел ее. Я вижу то, что не видят другие, и хочу, чтобы ты научился тому же.

Матвей задумался.

– Этот обряд позволит мне видеть то, что видишь ты?

– Нет, – покачал головой Уокхэн. – Но этот обряд сблизит нас настолько, что мы практически станем одним целым, и после этого я смогу научить тебя видеть другие миры твоим физическим взором.

Матвей поднялся с колен и подал Уокхэну руку.

– Прости, что сомневался, – сказал он, помогая учителю подняться. – Не знаю, что это было. Возможно, Оберон прав, и мне действительно нельзя доверять такие знания, от которых оградил меня хозяин Кайласа. Я контролирую эту силу, пробуждающуюся во мне дикой жгучей болью, но иногда мне становится действительно сложно это делать.

Уокхэн положил руку Матвею на плечо и с пониманием произнес:

– Сложно всем, но решать только тебе. И знай, каким бы ни было твое решение, я всегда буду помогать, потому что верю в тебя.

– Ты так легко вытащил из меня этот огонь, – задумчиво произнес Матвей. – Почти такое же пламя бушевало в моей груди в тот момент, когда у меня забрали Кэтэри.

– Не познаешь огня, не познаешь силы, способной погасить его, – одевая маску, сказал Уокхэн. – Но секрет в том, что познав эту силу, ты больше не захочешь бороться с огнем, ты станешь наслаждаться им.

Матвей удивленно взглянул на учителя.

– Практически то же мне сказал Оберон, – вспомнил Матвей недавнюю беседу с хранителем. – Веди меня, учитель. Больше ты не увидишь сомнения в моих глазах.

Как только жрец племени каури услышал эти слова, его ноги снова начали быстро семенить по земле, а тело поплыло в живом кругу, которым их окружили индейцы. Бой барабанов снова наполнил пространство, а индейцы, подхватив его такт, поднялись, и вновь принялись танцевать, не нарушая пределов образовавшегося плотного кольца. Отбросив сомненья, Матвей тоже попытался ловить барабанный ритм, не сводя глаз с Уокхэна. Теперь он не стремился повторить его дикий танец, а просто наслаждался движениями, все больше и больше увлекаясь пляской. Горящие костры то затухали, то возгорались с новой силой. Такая игра света и тени рождала в сознании неопределенные образы. Голова кружилась, то ли от долгого танца, то ли от действия мази. Все его внимание было направлено на учителя. Вскоре он перестал видеть индейцев. Еще через время исчезло полыхающее пламя, а затем стих и барабанный бой, вытесняемый громовыми раскатами сгустившихся над селением рваных туч. Остался только он, Уокхэн и яркие вспышки молний, пронзавшие пространство своими разветвляющимися лучами. Только теперь Матвей понял, что его ноги точно также семенят не то по земле, не то по воздуху. Они парили вместе в синхронном танце, а шлейф дыма, исходящий из деревянных палочек Уокхэна, окутывал их мерцающими потоками. Матвей упустил момент, когда потерял контроль происходящего, но вдруг явно ощутил себя в теле учителя. Дымящиеся палочки в его руках, свидетельствовали об этом. Но они не поменялись телами, нет. Он ощущал себя и в своем теле, и в теле учителя одновременно. Голова перестала кружиться, и приятная благодать растеклась по всему телу. Постепенно в поле его зрения снова стали появляться танцующие вокруг индейцы, и Матвей почувствовал, как прикасается к их душам. Они плавными потоками проникали в его пространство, а он точно так же проникал в них, оказываясь в каждом из танцующих и видя происходящее их глазами. Их тела двигались неосознанно, в отличие от Сознания, которое выходило за видимые пределы тела и насыщало своей энергией каждого члена племени. Пребывая в этом полузабвенном состоянии, Матвей вдруг понял, что такого невероятного сходства в движениях невозможно добиться самостоятельно. Весь круг двигался как единый организм и этим организмом, вне всякого сомнения, должен был кто-то управлять. Как только эта мысль проявилась в его Сознании, на поляну обрушился шквальный ветер, появившийся, казалось, из ниоткуда. Он швырял все вокруг в разные стороны, поднимая высоко вверх листья, ветки, мелкие предметы, словом все, что было для него легкой добычей. Все это с бешенной скоростью летало в воздухе, придавая вихревым потокам зримые очертания. Вскоре края этих спиральных завихрений соединились и сформировали вполне различимую фигуру, напоминающую тело огромного животного. Следующий громовой раскат, рассекший небесный свод, скорее походил на дикий безудержный смех, вырвавшийся из груди этого штормового великана, а спустя мгновение пространство вокруг пронзила вспышка, полностью довершив образ бушующего властелина. Молнии, вырывались из могучих плеч, и были его руками, которыми он, казалось, желает объять и почувствовать все вокруг, а в его клокотавшей груди горело точно такое же огненное пламя, которое недавно Уокхэн вырвал из груди Матвея. Проявившаяся в физическом мире стихийная сущность нависла над землей, пронзая все живое своим вездесущим грозовым взглядом, пристально наблюдая за индейцами. Матвей ощутил щемление в области сердца, несмотря на то, что пребывал в пространственном состоянии. Он испытывал к этому существу и неприязнь и влечение одновременно. Они не были на равных. Матвей чувствовал, что какая-то часть его воли подчинена этому мифическому существу, и оно управляет его движениями, также как управляет движениями танцующих индейцев. И вдруг Матвей увидел происходящее со стороны. Он наблюдал с высоты за племенем, танцующим под звуки барабана, он увидел Уокхэна, пляшущего в центре живого кольца и он увидел себя, совершающего непонятные движения. И в этот момент Матвей понял, что наблюдает за происходящим глазами этого существа. Матвей тряхнул головой, словно желал избавиться от наваждения и снизу, с высоты своего роста увидел, что это могучее существо смотрит прямо на него. Этот взгляд! Он пронзал до самых глубин. Он испепелял. Никто из индейцев не смотрел на великана, и лишь Матвей не мог оторвать от него свой взор. Пребывая в двойственном состоянии, он не нашел в себе силы выдержать такое испытание. Вырвавшись из плотного кольца танцующих тел, он изо всех ног бросился к выходу селения, а спустя пять минут уже пронзал бескрайние просторы непроходимых перуанских дебрей.