Kitobni o'qish: «Короткие притчи о любви»
Муха осенняя
Говорят, осенью мухи становятся почему-то особенно назойливыми и очень больно кусаются.
Не знаю, как все мухи, но про одну такую муху я могу, наверное, что-то рассказать…
«В моей короткой жизни так и не случилось ничего интересного, примечательного», – думала большая черная Муха, пролетая в один из последних тёплых дней года по залитым солнцем улицам города. – Ну, бегала, суетилась как все, оставила обыкновенное потомство… Но, должно же быть что-то ещё! Что-то необыкновенное и захватывающее в этой жизни! Иначе, зачем все это..?»
Ещё не старые сетчатые глаза Мухи смотрели сразу во все стороны.
Она ещё строила какие-то надежды.
О чем же ещё может думать на закате жизни любое существо, имеющее голову и глаза, когда знает, что не так уж много осталось…
Особенно моментов, от которых хочется летать.
Но в этот день почему-то особенно хорошо леталось, правда, вокруг не было ничего необычного, было всё то, что уже видели раньше глаза Мухи.
А всё, ранее виденное, почему-то сегодня по-особенному раздражало её.
В воздухе вилось много мух и других насекомых, на которых как-то вяло охотились мелкие птицы, разморенные дневным солнцем, а внизу по городу ходили люди и думали о жизни, которой у них нет.
Но Муха в своей повседневной жизни всегда предпочитала неясность отношений…
И вдруг что-то привлекло её расстроенное внимание.
Оказалось, что Муха пролетала в этот момент над городским зоопарком, в одном из вольеров которого грелся на осеннем солнце большой африканский Слон.
В зоопарке он был единственным.
В городе он был единственным.
Значит, был очень одиноким.
– Такого просто не может быть! – подумала Муха – Это что такое большое?.. И оно живое, тёплое! И всё в одном! У-у-у! А как пахнет!
– Вот оно, этого я ждала всю жизнь! – трепеща и возбуждаясь, Муха спикировала вниз, к Слону, надеясь порадовать свои осенние глаза ещё больше.
Большие ресницы Слона терпеливо отгоняли мелких насекомых, которые назойливо лезли ему прямо в жидкие зрачки.
Но Муха не считала себя мелким насекомым и поэтому подлетела совсем близко, к огромным глазам, в которых можно было утонуть, если захочешь утопиться.
А Слона, застывшего почти неподвижно, действительно угнетало одиночествов этом мире мелких и незначительных существ.
Его заросшая жизнью и толстой серой кожей душа не ожидала чего-то нечаянного. Он уже давно перестал ждать свою Слониху.
Он вообще ничего не ждал.
Хотя в его большой одинокой душе ещё жила, светясь, старая детская добрая Африка, постукивали тамтамы, и бегал туда-сюда слонёнок с задранным от счастья хоботом.
Совершив круговой облёт объекта внимания, Муха пребывала в состоянии робкого восторга и, даже, в состоянии лёгкого помешательства от увиденного.
Она даже засмеялась так, что не могла остановиться. И не потому, что истерика, а потому что – радость.
Это была её мечта: найти, наконец, что-то большое, надёжное, со своей жилплощадью…
Да, нелёгкая жизнь превратила её желания в мечты, и она жила чувством безотчётных поздних надежд.
…И по всему было видно, что он ещё и добрый и даже, наверное, умный и тёплый, недаром вокруг него вьётся столько претенденток.
Покружившись вокруг слона, она вдруг расстроилась:
– Ну, что же он такой толстокожий, и не замечает ничего вокруг?
От злости Муха даже укусила его.
Потом ещё и ещё… Осенние мухи больно кусаются…
Укушенный Мухой Слон не обращал внимания на уколы судьбы и ничего особенного не заметил.
Не понял…
Не понял, что рядом с ним внезапно оказалось беззаветно влюбившееся в него пусть мелкое и незначительное, но такое прекрасное в своей не признающей границ любви, существо.
Не понял, что Муха не просто укусила его, а коснулась своим неправильно текущим чувством.
Долгий срок отсидки Слона в одиночной клетке притупил многие ощущения в его ослабевшем сердце. Хотя наличие этих чувств и до того оставалось для многих под большим вопросом.
Тоскливая нервность его больших конечностей принадлежала теперь застойному существу, медленно погибающему от длительного утомления и одиночества.
Из всех возможных видов счастья он приобрёл лишь счастье равнодушного отношения к жизни.
– Ну почему? Почему он такой неотзывчивый? Как можно не замечать очевидное?.. – взывала к небу, в котором жила, Муха.
Небо, как всегда, молчало, будто не слышало.
Но в небе вокруг Слона по-прежнему обитало множество других мелких и незначительных…
И некоторые из них, конечно, услышали страдающую Муху.
– Ну, не пара ты ему. Не может у вас ничего получиться. Он -большой и знаменитый на весь город, а ты – такая мелкая и несущественная Муха, почти не существующая даже, – постарались подсказать ей доброжелательные соперницы. – Но, если хочешь, попробуй привлечь его внимание чем-нибудь особенным…
Муха грустно улыбнулась – мухи, вообще, улыбаются одними только глазами – так устроен их мимолётный мир.
Впрочем, некоторые люди тоже.
– Но, я же ничего не умею! Ни ходить, важно покачиваясь. Ни размахивать большими ушами. Ни поливать себя водой из хобота… Ничего! Я умею только любить… И летать… Понимаете? – Хоть бы он увидел меня, что ли!.. А то ведь он смотрит туда, где я,и видит только пустой воздух…
Я уж и так перед ним, и этак… Показываю, что хочу его… Что хочу иметь от него ребёнка…
А он только ушами хлопает!
И мне ведь от него ничего не нужно. Лишь бы он хоть раз увидел меня по-настоящему! Ну хоть на секунду! – Наверное, если бы Муха была человеком, то у неё сейчас вытягивались бы в невыразимой тоске ломкие тонкие руки.
Так продолжалось весь этот день, утомлённый собственной бессмысленностью.
Наконец, Муха устала летать вокруг Слона и заглядывать в его огромные глаза. Она устала отгонять соперниц.
И вдруг ей показалось, что он видит её. В его большом глазу она на мгновение увидела своё отражение.
Слон моргнул и пошевелился, попытавшись сосредоточиться на чём-то невидимом.
Муха внезапно почувствовала, что в неё проникло что-то мощное и необычное, она словно споткнулась в воздухе, облучённая пристальным взглядом Слона.
Слон смотрел куда-то вдаль, по-прежнему ничего не видя.
Он по-прежнему ничего не понимал…
…Но в груди Мухи уже жила, светясь, какая-то детская добрая Африка, в которой она никогда не была, постукивали тамтамы, и бегал туда-сюда слонёнок с задранным от счастья хоботом и размахивал маленькими серебристыми крыльями.
Бегал и трубил детским голосом:
– Мама, я тебя люблю! – трубил и трубил слонёнок в её маленькой умирающей груди.
Преград для неё уже не существовало… Какие там преграды, когда жизнь вновь наполнена смыслом. Пусть даже этот смысл- неосуществимая, невозможная мечта.
Муха опять грустно улыбнулась одними глазами.
Впрочем, некоторые люди так улыбаются тоже.
Она вновь любила!
И любовь её была большая и, как всякая настоящая любовь, непонятная.
Она любила свою несбыточную мечту.
Она влюбилась в большого серого Слона, которого случайно увидела на закате жизни.
Она так и вилась вокруг него, а он её даже не замечал… Любовь!
Зачем? Ну, должно быть в жизни что-то необыкновенное, иначе это какая-то ненастоящая жизнь.
Нет, Мухе всё это только показалось…
Она прекрасно понимала всю свою мелкость и несоразмерность.
И даже несуразность своих желаний – она тоже понимала.
Но, самый этот миг, когда ей показалось… был прекрасен и ослепителен.
Рядом всё также текла разноразмерная размеренная жизнь, с такой же скоростью бежало время, убегая в тревожную безмерность пустоты.
Такими же траекториями летали мелкие, и не очень, насекомые, животные, включая Слонов, и тяжёлые осенние облака, охваченные странным чувством жалости к себе, потому что тоже должны были скоро исчезнуть.
Тем временем приближались всеобщие холода.
Маленькая жизнь небольшой и незаметной Мухи подходила к концу.
Она умирала.
Умирала от придуманной любви.
Это, наверное, лучше, чем умирать просто так, потому что умирается.
Её неосуществимая мечта умирала вместе с ней.
А потом пошёл дождь.
Просто дождь. Холодный, осенний, тяжёлые капли которого обрушились на город, сбивая прямо на лету всех зазевавшихся, летающих в своих мечтах по равнодушному небу мелких насекомых с большими удивлёнными глазами, уставшими смотреть…
Улицы опустели, Слон ушел.
Муха не плакала. Она и не умела это делать.
Она только умела улыбаться глазами…
Внизу по улицам, разбегаясь от дождя, прятались люди.
Многим было некуда бежать, они шли по лужам, промокая насквозь. Одна пожилая женщина никуда не торопилась и просто шла под проливным дождём не помня направления. Капли дождя намочили её крашеные хной седые волосы, и струи дождя просто стекали по лицу. Вдруг она остановилась и подняла голову вверх, открыв рот.
В это же самое время на другом конце города крупный немолодой мужчина возвращался домой с работы, вспомнив, что он забыл сегодня взять с собой зонт. Его серый представительский костюм тоже быстро намок. Он остановился, чтобы быстро снять потяжелевший пиджак и перекинуть его через руку. От резкого движения у него острая боль пронзила сердце, и он открыл рот, задыхаясь…
Почему-то этим двум людям показалось, что дождь, который намочил их до нитки, был слегка солёным.
«Скорая» успела доставить их обоих в городскую больницу.
Дерево
Однажды просто встретились два тела.
Одно тело было поменьше, другое немного побольше.
Одно тело принадлежало женщине, другое мужчине.
До этого тела бегали, что-то искали, цели какие-то придумывали.
Когда достигали, снова бегали.
Прыгали из постели в постель, из постели на работу, с работы в магазин по дороге домой. В общем, попрыгунчики такие…
Однажды они допрыгались.
Эти два безотчётно прыгавших тела, которые несли в себе две разбредавшихся куда попало жизни, неожиданно встретились.
Случилось так, что одно тело случайно прикоснулось к другому, и другое тело почувствовало что-то не обыкновенно близкое, небывало родное, проникающее и томительное.
Что-то такое, что даёт небывалый прилив сил, что-то, что обжигает жгучей волной нахлынувших ощущений и зовёт к несомненной близости.
И одно тело, сильно смущаясь, и в то же время запросто, сказало другому:
– Я хочу быть с Тобой!
– Давай будем вместе, – рванулось к нему другое тело.
– Всегда-всегда!
Прогнав все страхи и отчуждения, не хранившие себя до времени потёртые об жизнь тела бросились друг к другу и слились воедино.
– Только держи меня крепко-крепко и не отпускай никогда! Слышишь? Если отпустишь, мы оба пропадём…
– Не отпущу!
И они подарили друг другу на время укрытие и покой верного тепла.
И стали они часто и подолгу играть друг с другом.
Одно тело становилось деревом, другое – веткой на нём.
Потом, то тело, которое было деревом, становилось его веткой.
После этого то тело, которое было веткой, становилось листочком на этой ветке, а другое – просто капелькой дождя на нем.
Затем, то тело, которое оказывалось капелькой дождя, становилось солнечным зайчиком, который в ней отражался…
А потом – всё наоборот.
И так много-много раз.
Тела любили друг друга и были счастливы.
Но время шло, и солнечных зайчиков почему-то становилось всё меньше.
Погода, наверное становилась всё хуже, и солнце выглядывало всё меньше из-за жизненных туч.
И вот, настал момент, когда одному телу вдруг показалось, что всё в этом телесном мире заменимо.
И руки, и шея, и плечи, и даже то, что ниже плеч, и даже ниже пояса… И солнечный зайчик – тоже.
Одно тело по-прежнему хотело становиться веткой, а другое уже не могло стать деревом.
От этого листья на дереве стали засыхать и вянуть. Наступила их осень.
А потом их общее дерево совсем засохло и его срубили под корень..
Одно тело нехотя отпустило другое, не сумев заплакать.
Попрощались. Вежливо. Улыбнулись. Изысканно.
И разошлись…
Одно тело просто забыло, что обещало не отпускать другое никогда.
Другому телу стало грустно, вода в его глазах не тонула, и оно подумало:
– Когда-нибудь Ты, может быть, встретишь меня и удивишься: «Боже мой, неужели это Ты, Ветка?»
И будешь уверен, что я отвечу: «Конечно же, это я».
Но я посмотрю на Тебя чужими глазами и промолчу…
Разве же это буду я – когда-нибудь, через много лет, прожитых без Тебя?..
