Kitobni o'qish: «Три столетия реформ и революций в России»

Name: Три столетия реформ и революций в России
Author: Александр Яковлев
ISBN: 978-5-4484-8229-8

Shrift:

© Яковлев А.И., 2020
© ООО «Издательство «Вече», 2020
© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2020

Введение

Уважаемый читатель, в книге, которую вы взяли в руки, повествуется об истории России, но не в привычном школьном понимании последовательного изложения войн, восстаний, роста ВВП, смены царей, императоров и президентов. Речь пойдет о нескольких периодах в истории нашей страны, когда социально-экономическое развитие в ней небывало ускорялось и вся жизнь приобретала новое качество. Этот скачок в развитии в книге называется модернизацией.

Модернизация не есть особенность нашего Отечества, ее можно увидеть в истории многих стран и Запада, и Востока. Когда перед нами в истории нескольких стран вырисовываются важные изменения, приводящие к сходным результатам, необходимо разглядеть, каковы были в прошлом параметры и процесс изменений, приводившие к явлениям того же порядка на нашей земле.

История России есть часть всемирной истории, но в нашем отечестве, призванном к имперской судьбе, с его громадной территорией и трагической историей, многие явления общественной жизни протекали иначе, чем в Европе и в Азии. Современный мир возникал у нас позднее и сложнее, чем в европейских странах, общих нам по христианской вере и европейской культуре, и та модель современного общества, которая сформировалась в России в ХХ в., во многом отличается от западной (европейской) модели. Почему это произошло? Почему реформы и революции в России привели к иному результату, чем в странах Западной Европы, послуживших нормативными образцами для нашего развития?

В поисках ответов на эти вопросы возникло две точки зрения: Россия не способна к полноценной модернизации и навечно обречена оставаться полусовременной страной, и другая – Россия в силу своих цивилизационных особенностей развивается по иной модели, подобно иным незападным странам – Японии, Китаю, Индии. В книге предложено развернутое объяснение второй точки зрения в совокупности природно-географических условий, исторических особенностей, менталитета многонационального населения России, личностных характеристик правителей и положения страны в мировом сообществе.

Из тысячелетней истории России в книге рассматриваются три столетия, наиболее близкие к нам, – тогда началось формирование нашего современного мира, той русской идеи, тех систем ценностей, того уклада жизни и государственности, которые давно являются привычными для нескольких поколений русских людей.

Ранее автору довелось написать немало научных книг и статей о модернизации, реформах и революциях в странах Востока и Запада, некоторые мои работы посвящены и нашей истории XIX–XX вв. И когда в издательстве мне предложили сделать отдельную книгу о реформах и революциях в России, я удивился, как это мне самому не пришло в голову. Так возникла идея этой книги. В ней я отчасти использовал материалы предыдущих своих публикаций и лекций, которые два десятилетия читаю студентам, но многое было написано заново с учетом десятков новых и интересных работ отечественных и иностранных историков, а также публикаций архивных материалов.

В книгу включены выдержки из поэтических произведений нескольких русских поэтов. Полагаю, что такой живой, непосредственный отклик современника на события модернизации поможет читателю полнее ощутить дух тех далеких лет.

Итак, в трех столетиях истории России, Российской империи и Российского государства, сохранившего характер империи, – XVIII, XIX и XX – рассматриваются периоды особого напряжения всех сил власти и народа. Поэтому книга разделена на главы не по хронологическому принципу, а по этапам длительного процесса модернизации, в котором чередовались друг с другом революции и реформы. Каждой главе предпослано Вступление, в котором предложена краткая характеристика определенного этапа модернизации, а всему изложению – Вступление общее, содержащее теоретическое объяснение процесса модернизации, его отдельных структур и свойств. Впрочем, любители исторической фактуры, интересующие ответом на вопрос «что было?», могут пропустить эти страницы. Тем, кто хочет узнать мой ответ на вопрос «почему так было?», стоит их прочитать.

С искренней признательностью выражаю благодарность моим друзьям, поддержавшим работу над книгой и высказавшим полезные советы и критические замечания.

Вступление общее

Модернизация – не просто эволюционное развитие общества, но развитие ускоренное, целенаправленное, начинаемое по воле власти в условиях кризиса национального масштаба для совершения качественного скачка во всем состоянии общества и сокращения разрыва с более развитыми странами. Все страны когда-нибудь переживали эти непростые периоды, но происходил переход от старого к новому по-разному – в виде революции или в виде реформы.

Революция политическая – это насильственный переворот в общественно-политической жизни, совершаемый определенной политической силой для утверждения своего господства в обществе, создания нового общественного строя, вслед за чем происходят изменения в экономической, социальной и культурной жизни общества.

Напротив, реформа – это переворот в жизни общества, совершаемый законной властью (которая может использовать и насильственные методы) для выхода из кризиса национального масштаба путем проведения коренных социально-экономических реформ по образцу тех стран, где уже возник новый строй и достигнут более высокий уровень экономической и социальной жизни.

Объектом рассмотрения в книге является не вообще модернизация, а процесс формирования современного (капиталистического, индустриального, буржуазного) общества, который протекал в Европе с XVII–XVIII вв., а в XVIII–XIX вв. разворачивался в России.

Почему при этом нельзя обойтись без революций и реформ, а просто жить себе и жить? Частный человек как раз и стремится тихо и спокойно прожить свои 70–80 лет. Но общество, общественно-производственный организм – это более масштабная, протяженная в пространстве и времени структура, у нее свои сроки существования в досовременном и современном состоянии.

Для более полного понимания такого рода явлений стоит рассматривать общество в двух измерениях: цивилизационном и формационном. Цивилизация – это сочетание устойчивых природно-географических, демографических и социально-культурных структур, включая религию, системы ценностей и идеалов, нормы поведения и морали, возникших в ходе длительного исторического развития и передающихся от поколения к поколению. Формация – это особый, ограниченный во временном плане исторический этап развития общества, сочетающий совокупность уровней хозяйственного, социального, политического и культурного развития.

В каждом конкретном обществе в силу его географического положения, цивилизационных качеств и исторического наследия формируются национальное хозяйство, социальные и государственные структуры, духовная и бытовая культура. Но как в человеческой жизни период детства переходит в период отрочества, а потом – юношества, молодости и зрелости, так постепенно меняется органическое состояние общественного организма. По мере исчерпания имеющегося потенциала и в силу постепенного формирования в нем отдельных элементов и структур нового потенциала общество обретает новое качество. Переход в это новое качество собственно и есть модернизация.

Переход этот не означает для общества разрыва с цивилизационными основами, которые сохраняются, придавая специфические черты новой формации (как и дети наследуют черты своих родителей). В то же время великие революции, такие как французская 1789 г. и русская 1917 г., стали попыткой разрыва не только со старой формацией, но и с традиционными основами цивилизации, системой ценностей и нормами морали. Французский философ А. де Токвиль писал о Великой французской революции как о «чудовище»: «Разрушив политические учреждения, революция упраздняет гражданские институты, вслед за законами меняет нравы, обычаи и даже язык; разрушив механизм управления, она сдвигает с места основы общества и, кажется, в конце концов хочет приняться за самого Господа Бога», порождая «страсть безбожия». В своих размышлениях о двух великих революциях А.И. Солженицын отмечал черты их сходства: «Обе они проявились как революции идеологические… обе они имели столетнюю подготовку в просвещении, философии, публицистике. В обоих случаях у трона не было никакой развитой политической доктрины и еще меньше – способности активно распространять в народе свои убеждения». Наконец, «по взрывчатости идей, по широте взятых задач – обе революции с самого начала являются феноменом международным: «освободить человечество», преобразовать не только свою страну, но весь мир».

«Революция, – писал П.А. Сорокин, – это прежде всего определенное изменение поведения членов общества… их психики и идеологии, убеждений и верований, морали и оценок…» Такого рода «революционное помрачение умов» в России пришлось пережить в 1917 г. и в 1991 г. Между тем к событиям нашей давней и недавней истории на удивление применима описанная де Токвилем в 1856 г. «морфология революции», ведь после французской и русская революция обрела «этот вид религиозной революции, который так ужасал современников; или, скорее, сама стала своего рода новой религией, правда, религией несовершенной, без Бога, без культа и без иной жизни, но которая, тем не менее, подобно исламу, наводнила всю землю своими воителями, апостолами и мучениками».

«Явления революции чрезвычайно эффектны, экзотичны и романтичны», – отмечал П.А. Сорокин. В отличие от них эволюционный процесс формационного перехода прозаичен, а также труден и сложен потому, что общество не едино, в нем велика сила инерции, немалая часть его страшится потерять уже обретенные привилегии или просто приличные условия существования. Ремонт в квартире мы подчас оттягиваем до последнего, а что уж говорить о «капитальном ремонте» в масштабах страны? Именно поэтому появляется партия, активная часть общества, решительно желающая перемен и готовая их проводить – путем политической революции.

Так, великие революции в Англии и Франции, а также в Нидерландах и Северной Америке создали к XVIII в. модель нового общества – капиталистического, индустриального, буржуазного, современного, а в последующем завершали его построение путем реформ. Очевидными показателями этого общества стали в экономике – господство промышленного производства, в социальных отношениях – равенство возможностей помимо социального происхождения, в политической сфере – принципы демократизма, свободы слова и совести, разделение ветвей власти, в духовной сфере – господство принципов рационализма, утилитаризма и маргинализация религиозной жизни.

Но Россия, в Европе – Германия, Италия или в Азии – Япония к тому времени уже изживали потенциал досовременного общества, а ростки нового были слабы. Кризис в хозяйственной жизни, волнения в социальной жизни, конфликты в политике нарастали, перерастая в кризис национального масштаба, охватывающий все сферы жизни общества. Неразумные и недальновидные правители силой подавляли несогласных, стремясь во всем сохранить существующий порядок. Это удавалось до поры до времени, но заканчивалось революцией. А разумные и дальновидные правители, зная о достижениях стран «первого эшелона» капиталистического развития, в целях самосохранения решались в XVIII–XIX вв. на качественные преобразования, имея в виду модель европейских стран. Это можно назвать догоняющей модернизацией, проводимой путем комплексных реформ всей системы общества.

Итак, субъектом процесса реформ является власть, использующая возможности государства, иначе говоря, реформы всегда легитимны. Как правило, реформы проводит авторитарная власть, ибо сила нужна для подавления противников реформ и для концентрации ресурсов на главных направлениях преобразований. Однако элемент насилия в реформах минимален, в отличие от революции, для которой насилие остается главным инструментом.

Объектом реформ является все общество, в каждой части которого рано или поздно, так или иначе, более или менее (путем синтеза или симбиоза старых и новых начал) происходит усвоение нового порядка и норм жизни (или их отторжение), а в случае революции – насильственное насаждение новых норм и правил.

Важную роль при этом играет внешний фактор – Запад. Его роль не ограничивается демонстрацией модели нового строя. В рамках мировой системы Запад стремился к своему развитию за счет более отсталых стран, пытаясь их подчинить или поставить в зависимое положение, такая мировая иерархия было определена И. Валлерстайном как мировая система центр-периферия. На этот вызов приходилось отвечать.

В России коренные реформы начинались Петром I и Александром II после военных поражений от более развитых европейских стран, Швеции и Англии с Францией, ведь армия – всегда слепок с общества и поражение армии есть поражение всего общества, оказавшегося слабым. Так война оказывалась ускорителем реформ, технического и социально-экономического развития.

В России реформы, как правило, оказывались запаздывающими, власть санкционировала те новации, которые уже входили в жизнь общества или к которым общество было готово, в то время как на Западе власть проводила реформы упреждающие.

Выбирая между реформами охранительными, сохраняющими основы традиционной культуры, и преобразующими, решительно заменяющими традиционные основы на заимствованные новые в сфере экономики, художественной и бытовой культуры, царская власть действовала по-разному, немалую роль играла личность реформатора: Петр ломал, решительно преобразовывал старый уклад жизни, но его наследники проводили уже охранительные перемены, сохраняя элементы и структуры старой системы.

Цели реформ менялись и уточнялись властью в ходе проведения преобразований. Это нам сейчас просто указать на главное и не главное, важное и не важное, а для самих реформаторов такой ясности быть не могло. Ведь все мы живем и действуем исходя из конкретной ситуации, необходимости решения первоочередных вопросов, какими мы их видим сейчас. Так вот и великие реформаторы, императоры Петр I и Александр II, первой своей задачей ставили создание сильной армии (реформу внутри системы), а в процессе подготовки военной реформы оказалось необходимым провести и иные, более масштабные перемены (реформу системы), на что Петр, в отличие от своего потомка, не решился. Таким образом, субъективные цели реформатора и объективные результаты его деятельности могут различаться.

В случае с революцией расхождение еще большее, отмечал в 1923 г. П.А. Сорокин, поскольку революции – «плохой метод улучшения материального и духовного благосостояния масс. Обещая на словах множество великих ценностей, на деле, фактически, они приводят к противоположным результатам. Не социализируют, а биологизируют людей, не увеличивают, а уменьшают сумму свобод, не улучшают, а ухудшают материальное и духовное состояние трудовых и низших масс населения, не раскрепощают, а закрепощают их…». Напротив, реформы не насилуют человеческую природу, считаются с реальными условиями жизни и уровнем сознания населения, создавая условия и возможности для улучшения материального и духовного благосостояния широких народных масс.

Преобразования в общественной жизни путем проведения властью реформ проходят с минимальным элементом насилия, постепенно, этап за этапом, благодаря чему со временем формируется новое качество общества.

Первым этапом реформ становится осознание властью и обществом глубины переживаемого кризиса. Как правило, власть пытается путем проведения частичных преобразований (фрагментарных реформ) в одной из сфер общественной жизни (военное дело, финансы) разрешить кризис, но это не получается. На втором этапе реформ происходит борьба в правящих и господствующих слоях (элите) общества, в ходе которой лидер-реформатор подавляет противников преобразований, определяет цели и программу реформы системы, обеспечивает внутреннюю и внешнюю опору для перемен, создает правовые основы нового строя. Третий этап – самый трудный и длительный, его содержание составляют формирование и развитие новых производственных мощностей в хозяйстве, возникновение новых социальных сил и отношений в обществе. В силу масштабов и сложности этих процессов, воздействия на них субъективных и объективных факторов, а также внешних условий они могут слабеть и ускоряться, откатываться назад и возобновляться. На четвертом этапе «революции сверху» после прохождения волн социально-экономических перемен и обретения большей частью общества нового качества, большей степени социальной зрелости власть приводит политическую систему общества в соответствие с изменившейся социальной структурой, новым уровнем политической и общей культуры общества.

Реформа – не волшебная палочка. В реальной жизни приведенная схема многократно усложняется. В России игра в слова «реформы», «модернизация», «социализм», «капитализм», «рынок», «перестройка», «ускорение», как убедились несколько поколений, дело опасное и напрасное. Увлеченность ломкой экономических и государственных структур ведет к катастрофе. Однако и страх власти перед реформами или их подмена «псевдореформами», усугубляют кризис и затрудняют его последующее разрешение. В общем, модернизация общества путем реформ – процесс длительный и трудный, затрагивающий в конечном счете интересы всех и каждого.

Власть, начиная реформу системы, должна при поддержке общества одновременно обеспечивать три процесса: выход из кризиса, поддержание нормальных условий жизни и проведение собственно преобразований. Это трудно. Альтернативой является полусытое прозябание и превращение в слабую периферию мировой системы.

Попробуем понять, как делали свой выбор наши предки, наши деды и отцы.

Глава 1. На пути преобразований. Реформы в России в XVIII – первой половине XIX в.

Вступление к главе 1

Природно-географические параметры, как объективная и устойчивая реальность, создают те условия развития общества и государства, в которых они могут существовать и развиваться. В XVIII в. Россия обладала огромной территорией на трех континентах, что, с одной стороны, позволяло использовать неисчерпаемые природные ресурсы, а с другой – усиливало экстенсивный тип хозяйствования. В экономической жизни европейских стран сочетались интенсивные методы внутри национального капиталистического хозяйства и экстенсивные методы – в азиатских колониях, служивших источниками ресурсов. Часто забывается то обстоятельство, что Россия – северная страна и как раз Петровская эпоха оказалась веком лютых морозов. В XVIII в. уровень урожайности зерновых (по оценке) был у нас примерно вдвое меньше, чем в странах Западной Европы, и вчетверо меньше, чем в Китае и Индии. Объем ВВП на душу населения в России был в 1,5–2,0 раза меньше, чем в странах Западной Европы, и в 1,5 раза меньше, чем в Китае и Индии. Доля городского населения составляла у нас около 5 %, в крупных странах Запада и Востока – 10–15 %. Ограниченность выходов на мировой рынок (единственный до Петра торговый порт – Архангельск) определила меньшую, чем на Западе, активность внешних торговых связей и более позднее возникновение финансовых учреждений (первые банки появились в Неаполе, Амстердаме и Лондоне в XVI–XVII вв.).

К этому времени определились цивилизационные особенности России, принадлежащей к христианскому миру и европейской культуре, но в силу исторических обстоятельств оказавшейся почти изолированной от источников христианского и античного наследия в связи с падением в 1453 г. Византийской империи и конфликтами с ведущими европейскими государствами, а также включением в состав империи десятков народов с иным цивилизационным наследием. Скрытый конфликт между сторонниками европейского и самобытного путей развития проявился в Смутное время, но стал стержнем общественной мысли в Новое время, начиная с Петровской эпохи. В Европе XVIII в. стал рубежом разрыва с прошлым, с традицией, с христианской системой ценностей, замещаемой светской, буржуазной системой ценностей эпохи Просвещения. Этого не произошло в России в целом, но сходные процессы определили формирование самой активной, образованной и вестернизированной части народа – дворянства, а позднее разночинцев. Петр также усилил процессы огосударствления православной церкви (по западной модели), отходя от традиционного курса на служение государства Церкви и ее целям.

Важной и характерной чертой общественного развития Руси и России стали иные, чем на Западе, отношения государства и народа. С одной стороны, объективные условия – величина территории и внешние угрозы – требовали существования сильного государства. По словам Екатерины II, «Российская империя есть столь обширна, что кроме самодержавного государя всякая другая форма правления вредна ей, ибо все прочие медлительнее в исполнениях…». Сложившаяся в силу объективных условий имперскость России должна была поддерживаться государством, имперские интересы которого неизбежно выходили за рамки национальных границ. Империя – не просто государство с большой территорией и населением, имеющее монархическую форму государственности, сильную армию и централизованное управление. Империя подразумевает наличие имперской идеи, реализующейся как в территориальной экспансии, так и в экспансии определенной системы ценностей. Империя всегда играет заметную роль в региональной и мировой системах международных отношений, становясь центром притяжения одних и сдерживания других государств. Таким стало Русское государство в начале XVIII в., обретя статус великой державы.

С другой стороны, возможности ухода или отгораживания от государства в крестьянской общине создали основы для иной, чем в европейских странах, политической культуры. Город не смог стать центром общественного развития, как это случилось на Западе. Из около 40 млн человек, составлявших население империи в царствование Екатерины, лишь 6 % проживало в городах и городках.

В Англии в 1215 г. была принята Великая хартия вольностей, суть которой состояла в общем для всех равенстве перед законом (что было утверждено окончательно в 1640–1660 гг. в ходе Великой английской буржуазной революции). На Руси на смену Русской Правде Ярослава Мудрого, принятой в том же XIII в., ничего нового не пришло до середины XIX в., до появления николаевского Свода законов Российской империи. Так, в русской политической культуре, не прошедшей рубеж секуляризации, странно сочетались терпение, покорность власти и взрывная готовность к бунту.

В то же время процессы экономического развития в России имели тот же характер, что и в европейских странах, хотя и протекали более замедленно. Русь издавна была связана с Европой. В ходе торговых сделок русское купечество приобретало капитал, опыт и знания. Но в Европе частные финансовые учреждения для предоставления кредита появляются в начале XV в. в Венеции, Генуе, Флоренции, Амстердаме, в 1694 г. создан государственный Английский банк. К началу XVIII в. «в пределах четырехугольника Амстердам – Лондон – Париж – Женева восстанавливается на высшем уровне торговой деятельности эффективное главенство банков», – отмечал французский историк Ф. Бродель. Первое банковское учреждение в России – Дворянский банк – было создано лишь в мае 1754 г. по указу императрицы Елизаветы Петровны.

Наконец, нельзя не сказать и об образовании, ибо качество народонаселения во многом определяет успех или неуспех модернизации. К концу XVIII в. уровень грамотности в России оставался на уровне 2–6 % среди женщин и 4–8 % среди мужского населения, уступая показателям по западноевропейским странам в 8-10 раз и по Китаю и Японии – в 3–5 раз. Московский университет был создан в 1755 г., но к этому времени в Европе возникла сеть университетов: Болонья (1158 г.), Париж (1215 г.), Кембридж и Оксфорд (около 1200 г.), Прага (1348 г.), Краков (1364 г.), Вена (1365 г.), Гейдельберг (1386 г.) и т. п. По замечанию Н.Я. Эйдельмана, «два полюса – «рабство» и «просвещение» – после «петровского взрыва» резко отодвигаются друг от друга на большое социальное расстояние, и притом друг другу «как бы не мешают». Для русского крестьянина в Петровскую эпоху эти полюса совмещались в созданном волею Петра «просвещенном крепостничестве».

Конечно же, реформы надо было проводить, уродливый симбиоз старого и нового превратить в их гармоничный синтез, чтобы ликвидировать отставание от Европы, создать возможности для раскрытия потенциала России и «очаговое развитие» современного уклада сделать более широким. Однако верхушечный характер Петровской реформы внутри системы виден не только в ограниченности достижений в хозяйстве или образовании, но прежде всего в возможности торможения реформ или отката назад. Преодолеть рубеж кризиса на смогли наследники Петра Великого. Весь этот полуторавековой период русской истории можно отнести к первому и второму этапам реформы системы, которой суждено было начаться лишь в середине XIX в.

От Руси к России

При рассмотрении реформ в России в Новое время обыкновенно их отсчет ведут от Петра I Великого (1672–1725 гг., правил с 1682 г. как русский царь, с 1721 г. – как российский император), вошедшего в историю с почетным именем реформатора. И в самом деле, с Петра начинается летоисчисление от Рождества Христова, а не от Сотворения мира, а начало года – от 1 января, а не от 1 сентября. Петром введены в обиход русской жизни европейская одежда, гражданский шрифт, кофе, картофель, газеты, светские учебные заведения, музей, ботанический сад и многое другое, небывалое ранее. Так действительно ли Петр – создатель современной России из ничего? И да и нет.

Некоторые материальные и идеологические основания будущих перемен были подготовлены еще в XVII в. усилиями сподвижников его отца, «тишайшего» царя Алексея Михайловича (1629–1676 гг., правил в 1645–1676 гг.) – боярином Ф.М. Ртищевым (1626–1673 гг.) и А.Л. Ординым-Нащокиным (1605–1680 гг.). В то время огромное государство еще более расширило свои границы, приобретя в Сибири новые территории, ресурсы и народонаселение. Началось формирование национального рынка, происходило превращение городского ремесла в мелкое товарное производство, появились первые мануфактуры, первые металлургические заводы.

Москва не только укрепила свое положение в качестве центра страны, но московский государь усилил свою власть путем издания Соборного уложения 1649 г., создав централизованный аппарат управления и закрепив самодержавный характер высшей власти в России. С.М. Соловьев так объясняет это: «В обществах, подобных русскому XVII века, в обществах, слабых внутренно, всего крепче вера во внешнюю силу. Правительство распоряжается всем, может все сделать».

В 1652 г. была установлена государственная монополия на торговлю «хлебным вином»; Торговый устав 1653 г. унифицировал таможенное обложение, а устав 1667 г. ограничивал для иностранных купцов свободу торговли внутри России. В Москве при Андреевском монастыре Ртищев в 1667 г. организовал при содействии киевских ученых монахов школу («гимнасион»), ставшую предшественницей Славяно-греко-латинской академии; в некоторых городах появились приходские школы. По инициативе Ртищева расширялась система медицинских и благотворительных учреждений (госпитали, богадельни, странноприимные дома). Эти и иные мероприятия государства были направлены на ускорение социально-экономического развития.

Однако постепенное исчерпание феодальным строем своего потенциала вело к нарастанию кризиса. Возрастание налогового бремени на податные сословия вызывали их возмущение. Рост налогов и усиление крепостного строя вызывали массовые волнения крестьян и горожан в 1648 и 1662 гг. в Москве, в 1648–1650 гг. в Новгороде и Пскове, массовое и широкое восстание С.Т. Разина в 1670–1671 гг.

Экономика страны сильно зависела от импорта. Вывозили за границу лишь сырье, причем своих грузовых судов большого водоизмещения не хватало, да и имелся лишь один порт в Архангельске. Россия была отрезана от Балтийского и Черного морей. Попытки выйти на их берега при Иване Грозном и Крымских походов оказались неудачными. Русская армия не могла вернуть земли, захваченные поляками и шведами, она терпела поражения и от войск Речи Посполитой, и даже от крымско-татарских отрядов. Русь оставалась слабой окраинной периферией Европы. Показательно, что Русское государство до 1704 г. выплачивало дань крымскому хану, который сам являлся вассалом османского султана.

Но кризис был вызван не только материальными причинами. Русское государство оказалось отрезанным от бурно развивавшегося европейского мира, его культуры, науки и экономики.

Митрополит Киевский Петр Могила (1596–1647) заботился о возрождении церковного образования и книжности. Но Катехизис, «Православное исповедание кафолической и апостольской Церкви Восточной», он был вынужден написать в 1640 г. на латинском языке с использованием катехизисов католической церкви. В то же время ослабли и связи с православным Востоком, где после падения Византийской империи в 1453 г. христианские церкви боролись за выживание, не развивался потенциал православной культуры, более того, «вера у греков пошатнулась» вследствие заключения союза с католиками (уния) на Ферраро-Флорентийском соборе в 1439 г. Уния, на которую вынужденно пошла Византия, привела к активному взаимообщению с Западом, но также побудила Русь к необходимости искать ответы на его вызовы.

Внутри страны авторитет государства и царской власти был сильно ослаблен борьбой в царской семье между группировками Милославских и Нарышкиных, а также церковным расколом, возникшим вследствие мер патриарха Никона по исправлению церковных книг и обрядов, поддержанных царем. Но действия раскольников (сторонников верности «старым», как они считали, церковным обрядам) пошатнули монопольное положение правящей православной церкви в духовной жизни русского общества. За старину были низший клир и часть народных масс, за реформы Никона – высшая церковная иерархия, по сути, отвергавшая старый уклад русской жизни и предлагавшая по выражению прот. Павла Хондзинского «выход из замкнутости культа к открытости культуры».

Смута начала века настолько сильно потрясла русское общество и государство, что оказывалось невозможным вернуться к первоначальному состоянию. И хотя в политическом плане поляки были изгнаны, польское влияние в культуре оказалось сильным на протяжении всего века. Такого рода вестернизация проявлялось как в богословии через книжников Киево-Могилянской академии, так и в бытовой культуре (польская мода, мебель в польском стиле, вплоть до обыкновения писать русские слова латинскими буквами).

Все это можно назвать проявлениями кризиса системы, из которого видны были два выхода: дальнейшая стагнация, хаос и распад государства на отдельные части или проведение коренных реформ, замена старой общественной системы на новую.

Сознание неблагополучия в стране, усиление внешнего давления с Юга и Запада, побуждали власть к действиям, которые, однако, не выходили за рамки существовавшей системы. Налоговые и административные реформы (введение подворного обложения в 1679 г., уничтожение местничества в 1682 г., дальнейшая централизация аппарата управления) или создание первого высшего общеобразовательного учебного заведения в 1680 г. Славяно-греко-латинской академии не могли ликвидировать нараставшее отставание России от передовых стран.

Дальше в осмыслении задач развития России пошел князь В.В. Голицын (1643–1714 гг.). Видный государственный деятель и «ближний друг» царевны Софьи Алексеевны был по духу европейцем. Его план «о поправлении всех дел, яже надлежит обще народу» основывался на опыте западноевропейских держав, прежде всего Англии, Голландии и Франции. Принципиальное отличие голицынского плана от намерений его предшественников состояло в том, что предлагались уже не отдельные реформы внутри системы, а реформа самой системы.

Насколько известно, Голицын предлагал начать с освобождения крестьян от крепостной зависимости, предоставив им обрабатываемые ими участки земли. На дворянах оставалась обязательная и наследственная военная служба. Предполагалось ввести широкие начала просвещения, в том числе регулярное направление дворянства за границу для обучения военному делу и наукам. Намечалась административная и экономическая реформы, создание обстановки веротерпимости, открытие границ страны, проведение перемен в судопроизводстве. Все это должно было привести к изменению социального строя и духовной жизни общества, т. е. поднять его на качественно новый уровень, сопоставимый с уровнем Англии и Франции.

Реально же реформатор успел немногое. Отменено местничество, выросла торговля, развивались ремесла, был наведен некоторый порядок в отправлении правосудия, появилось обучение наукам и иностранным языкам; в деревянной Москве за семь лет было построено более трех тысяч каменных домов; в страну приехало несколько тысяч иностранных офицеров, солдат, мастеровых, лекарей. Появились богатые торговцы и заводчики, рос мелкотоварный уклад. Но некоторые уступки горожанам и крестьянам вызвали сильное недовольство дворянства, что привело к устранению царевны и ее фаворита от власти.

«Сознание экономической несостоятельности, ведшее необходимо к повороту в истории, – писал С.М. Соловьев, – было тесно соединено с сознанием нравственной несостоятельности. Русский народ не мог оставаться в китайском созерцании собственных совершенств, в китайской уверенности, что он выше всех народов на свете, уже по самому географическому положению своей страны: океаны не отделяли его от западных европейских народов». Более того, «стало очевидно, что во сколько восточные соседи слабее России, во столько западные сильнее». Обозначенный историком психологический фактор имел и другую сторону. Когда Борис Годунов предложил призвать из-за границы учителей, то консервативное духовенство возразило, что это «нельзя, опасно для веры»; когда же иностранцы приезжали на Русь, то их селили в специальных поселениях, отдельно от местных жителей (Немецкая слобода в Москве). Таким образом, к концу XVII в. была осознана объективная потребность в преобразованиях, были проведены некоторые частичные реформы, но в правящих и господствующих слоях общества сохранялось относительное равновесие между сторонниками и противниками коренных перемен.

В 1700 г. (по современным оценкам) уровень экономического развития России приближался к европейским показателям: Голландия: численность населения – 1,9 млн чел., объем ВВП на душу населения – 2105 долларов; Англия: 8,6 и 1513; Швеция: 1,3 и 1340; Россия: 15 и 750; Османская империя: 14,1 и 700.

«Продолжительный застой, отсталость, – писал С.М. Соловьев о том времени, – не могли дать русскому человеку силы, способности спокойно и твердо встретиться с цивилизациею и овладеть ею; застой, отсталость условливали духовную слабость, которая обнаруживалась в двух видах: или человек со страшным упорством отвращал взоры от чужого, нового… или вполне подчинялся чужому, новому…» Однако, «общество, видимо, тронулось; начались колебания, тряска, которые не позволяли пребывать в покое. Тяжелое чувство собственных недостатков, сознание, что отстали, что у других лучше и надобно перенимать это лучшее, учиться, не покидали лучших русских людей…». То было начало переходного времени. Основное значение допетровской эпохи состояло в том, что возникли понимание несовершенства тогдашнего уклада жизни и готовность выйти из изоляции, начать перемену русской жизни по образцу и подобию Европы, а главное – началась постепенная замена отдельных элементов старой жизни новыми.

Реформы царя Петра: цели и результаты

Петр I приступил сразу ко второму этапу реформ, ибо первый был уже пройден. Военная слабость государства и экономическая отсталость страны побудили его к проведению отдельных преобразований качественного характера в сферах военной, экономической и образовательной. Обращает на себя внимание бешено-неукротимая энергия государя, яростно стремившегося преодолеть все препятствия и достичь видимых ему целей. Круто и решительно началось проведение реформ внутри системы. Это отвечало созревшим нуждам страны, но лишь отчасти.

Видимые успехи царя очевидны: 1. Созданы современная армия и флот, в которых офицеры и солдаты являются профессионалами, имеющими знания и опыт для ведения боевых действий. Рекрутская система пополнения армии просуществовала более полутора столетий. Появились специальные военные учебные заведения (Навигацкая, Инженерная, Артиллерийская школы, Морская академия и др.). Создана отечественная военная промышленность на высоком мировом уровне. Сама по себе военная победа над сильной мировой державой Швецией в ходе Северной войны 1703–1710 гг. была результатом преобразований Петра, показателем возросшей силы государства.

2. В национальном хозяйстве появились современные отрасли промышленности, достигшие европейского уровня: металлургия, сукноделие, кораблестроение и др. Большое развитие получило горное дело. Всего было создано больше 200 мануфактур и горных предприятий. Было развернуто строительство каналов. Введен покровительственный тариф, ограждавший новые отрасли отечественной промышленности от иностранной конкуренции. По производству чугуна и железа Россия вышла на первое место в мире и вывозила металл на Запад.

В то же время царская власть, с одной стороны, раздавала льготы и привилегии русским мануфактористам и торговцам, а с другой – ужесточала фискальную политику (немало «прибыльщиков» специально занимались придумыванием новых налогов, которых стало так много, что не все поддавались учету). Иначе говоря, «народнохозяйственная реформа превратилась в финансовую, и успех, ею достигнутый, был собственно финансовый, а не народнохозяйственный». Крепло Российское государство, но не российский капитал.

Уральская металлургическая промышленность, этот «исторический уникум», по выражению А. Спундэ, сочетала новые производительные силы со старыми общественными отношениями: на рудниках и заводах преимущественно использовался труд крепостных, которых приписывали к заводам. Это прямо сдерживало формирование рынка рабочей силы. «Промышленность на Западе толкала феодализм к могиле. Крепостная промышленность Петра усиливала его, – делает вывод А. Спундэ, заключая: – Зародышу будущего Петр придает реакционную феодальную форму». Решающая роль государства, а не частной инициативы вела русских промышленников к постоянной оглядке на государство и надежде на помощь государства, следствием этого стало возникновение монополий, отсутствие конкуренции, и все это сдерживало свободное развитие национальной промышленности. В 1724 г. была введена подушная подать (не взимаемая с дворянства и духовенства) и сумма налогов выросла в 2 раза.

3. На основе Руси, Московского царства была создана Российская империя. Само принятие наименования империя подразумевало не только величину ее территории, но также выход за пределы национального государства, разнообразие населявших ее народов и новую роль в мировой системе, которую осознало Российское государство. Российское стало синонимом понятия имперское и относилось более к сфере государственности, в то время как русское – к сфере культуры, духовной жизни и быта.

Была проведена административная перестройка всего государства в соответствии с европейскими нормами, как на уровне центрального аппарата, так и местной власти: создание Сената в 1711 г., коллегий в 1717 г., Святейшего Синода в 1721 г.; губернские реформы 1708–1710 гг. привели к разделению страны на 8 губерний; в 1722 г. был принят Табель о рангах, ослабивший сословный строй общества. Но в те же годы были созданы Тайная канцелярия, институт тайных доносчиков (фискалов), получавших долю доходов от разоблаченного (подлинного или мнимого) преступника, что явно сдерживало создание правового государства.

4. В церковной жизни, в сфере управления вместо реформ происходила вестернизация, т. е. вытеснение старого новым, национального – западным. Уничтожение патриаршества и создание в 1721 г. «коллегиального управления» Церковью – Святейшего Синода, вопреки православным канонам, означали не просто усиление контроля государства над церковными делами. Петр целенаправленно использовал Церковь для усиления контроля государства над народом, заодно умаляя авторитет Церкви путем проведения явно антицерковных мероприятий (от гонений на монастыри и монашество до создания пародийного «Всешутейшего собора»). Этот открытый разрыв с традицией, с важной частью цивилизационного наследия, и породил в народе, прежде всего у «старообрядцев», представление о Петре как антихристе, вызывал неприятие благих намерений и действий власти.

В своем создании современного государства Петр пошел на издание указа о веротерпимости, разрешение иностранцам свободного совершения богослужения, строительство католических храмов и школ в России. Петр лично был религиозным человеком, говорил, что «кто не верует в Бога, тот либо сумасшедший, либо с природы безумный. Зрячий Творца по творениям познать должен». Сочетание старого и нового принимало подчас причудливые формы.

Показательно, что митрополит Стефан (Яворский, 1658–1722) отправляет еретиков на сожжение и переписывается с немецким философом-идеалистом Г. Лейбницем. Однако написанную митрополитом книгу «Камень веры», содержавшую обличения лютеранской и кальвинистской ереси, Петр не разрешил издавать. В ту эпоху русская богословская мысль, проложившая путь русской философии, опиралась и на греческое богословие ради сохранения самоидентичности России, и вступала в контакт с западным – ради «разрешения новых, поставленных Новым временем проблем».

5. В сфере культуры российское общество открылось западноевропейской культуре, но – не по своей воле. У части общества – дворянских верхов – произошло вытеснение старых бытовых, социальных, культурных ценностей новыми, что еще более отчуждало их от масс народа.

Народ – крестьян, духовенство и купцов – не тронули, а служилый слой дворянства царь перелицевал на иноземный фасон. Например, по высочайшему указу 1701 г. мужчинам надлежало носить верхнее платье французского и саксонского фасона, а исподнее – немецкого; женщинам – шапки, юбки и башмаки – также немецкого. Бородачей и носителей ставшего нелегальным привычного костюма штрафовали, а самое платье резали и брали. Купцам за торг русским платьем – кнут, конфискация и каторга. Дворян, явившихся на государев смотр с невыбритыми усами и бородой, нещадно били батогами.

Но в то же время, как бы то ни было, произошел качественный скачок в развитии отечественного образования и профессиональной подготовки: были созданы десятки общеобразовательных и профессиональных школ и училищ. Начала развиваться наука: в 1724 г. создана Петербургская академия наук, в 1725 г. – академический университет в Петербурге, позднее, в 1755 г., – Московский университет. С 1702 г. в России начала выходить первая газета. При личном участии Петра был выработан новый, гражданский алфавит. С 1700 г. введена европейская система летоисчисления. Русская литература и изобразительное искусство получили возможность развиваться не только в традиционных, но и в современных (западных) формах.

6. В сфере внешних отношений уже не Русь, а Россия прочно встала в ряд ведущих европейских держав, включившись в качестве активного субъекта в системы мировой политики и мирового хозяйства. Петр разорвал путы изоляционизма, заставив европейские державы признать Россию в новом имперском качестве, нравится это европейцам или нет. Правда, проблемы нового статуса России и новой безопасности государства Петр решал преимущественно путем силы. Так были присоединены Лифляндия и Эстляндия, никогда не бывшие в составе России, в Швеции и Польше Россия жестко преследовала свои интересы. Иначе быть не могло. Россия по своему местоположению в Европе и Азии, по своим размерам, по восприимчивости своей культуры и сложной многонациональности населения была обречена быть империей.

Заметим, что сам царь-реформатор решал вполне конкретные задачи. Г.В. Плеханов отмечал, что «люди делают свою историю вовсе не затем, чтобы шествовать по заранее начертанному пути прогресса, и не потому, что должны повиноваться законам какой-то отвлеченной… эволюции. Они делают ее, стремясь удовлетворить свои нужды…». Так Петр начал модернизацию и вестернизацию России, исходя не только из своего видения нужд и задач государства, но и из своего крайне упрощенного понимания законов общественного развития. Он видел в Западной Европе, говоря словами В.О. Ключевского, «магазин надобных России изделий», а первой целью преобразований считал «выучиться самим делать, что прежде покупали». В то же время реформы Петра соответствовали насущным нуждам государства и народа, а образ царя-реформатора воспринимался в народе и обществе возвышенно и недосягаемо.

Се образ изваян премудрого Героя,
Что, ради подданных, лишил себя покоя,
Последний принял чин и царствуя служил,
Свои законы сам примером утвердил.
Рождены к скипетру, простер в работу руки,
Монаршу власть скрывал, чтоб нам открыть науки.
Когда он строил град, сносил труды в войнах,
В землях далеких был и странствовал в морях,
Художников сбирал и обучал Солдатов,
Домашних побеждал и внешних сопостатов;
И, словом, се есть Петр, отечества отец;
Земное божество Россия почитает,
И столько олтарей пред зраком сим пылает,
Коль много есть ему обязанных сердец.

(М.В. Ломоносов. Похвальные надписи к статуе Петра Великого. 1747 г.)

Петр вовсе не был западником в последующем понимании этого слова. По изустному преданию он как-то сказал: «Нам нужна Европа на несколько десятков лет, а потом мы к ней должны повернуться задом». Таким образом, сближение с Европой было в глазах Петра только средством для достижения цели, а не самой целью, заключал В.О. Ключевский.

Однако он не сумел осознать недостаточности заимствования на Западе лишь материальных достижений капиталистического хозяйства для ускорения развития страны без изменения крепостного строя – в отличие от князя В.В. Голицына. Напротив, Петр своими частичными реформами значительно укрепил не только самодержавную власть государя, но и основы крепостного строя, ставшие путами для социально-экономического развития по капиталистическому пути. К концу правления Петра его основные цели были достигнуты, но его реформы внутри системы не переросли в реформу системы, а, напротив, усиливали самодовлеющую роль государства и потенциальную конфликтность в обществе.

Итак, великий государственный деятель, дипломат и полководец… Но стоит отметить, что личность реформатора сильно сказалась на методах проведения преобразований, оказавшихся вполне революционными, т. е. отрицающими традицию. «Отчуждение царя от собственной страны произошло как бы само собой, – отмечал Е.В. Анисимов. – Петр не усвоил той системы ценностей, которые были присущи русской традиционной культуре, основанной на православии, «книжной премудрости», уважении заветов предков, сознании особой стати, богоизбранности России, чья столица – третий Рим, а четвертому не быть». Петр не просто выучил голландский и немецкий языки, он принял отчасти мировосприятие протестантских стран тогдашней Европы, в систему ценностей которых входили индивидуализм, прагматизм и рационализм.

Петр не получил традиционного православного образования, да и знания, обретенные им в Немецкой слободе, оказались отрывочными, случайными. Царь до конца жизни остался малограмотным самоучкой, не знавшим элементарных правил грамматики.

Точно так же миф о демократичности Петра отвергается фактами явного самовластья царя. Да, он был и плотник, и кузнец, работая до мозолей на руках, мог выпить в кабаке с простым мужиком. Но для него рабами были все, и он фельдмаршала и князя мог избить, послать на земляные работы, а простого солдата возвысить до высокой должности – но не по закону, а по своей царской воле абсолютного самодержца. Правда, в этом отношении он был частью своего народа, ибо и царь и народ хотели не свободы: народ желал воли, а царь – самовластья. В народных низах намерения Петра не были понятны. Привычка к бедности и возможность ухода (в казацкую вольницу на Дон или в Сибирь) при сохранении постоянно невысокого уровня жизни не могли побудить народные массы поддержать преобразования власти. Их терпели.

Стоимость реформ Петра для страны и народа оказалась явно чрезмерной. Стремительный рост расходов государства на содержание чиновничества, армии и флота потребовали увеличения налогов. В 1701 г. власть повысила налоги с податного крестьянского сословия вдвое, в 1705 г. были введены чрезвычайные налоги и введена государственная монополия на продажу соли. Строительство Санкт-Петербурга привело к росту налогов в четыре раза.

Петр исходил из своего узко понимаемого развития страны, а поэтому установил жесткую регламентацию в торговле и предпринимательстве, поощрял нескольких производителей и тем самым губил на корню всякую конкуренцию. Зачем было заменять старый торговый порт Архангельск на новый Санкт-Петербург? В новый порт не было сухопутных дорог, а на Балтийском море торговым судам грозили шведские каперы, но Петр в 1713 г. запретил возить в Архангельск два основных экспортных товара – пеньку и юфть. Их везли в новый город Петра, и там они благополучно гнили под открытым небом. Наконец, налоговый пресс давил на купечество постоянно, не только препятствуя расширенному воспроизводству капитала, но нередко приводил к разорению. За Петровскую эпоху численность купеческих династий сократилась, это видно по его элите – гостиной сотне, численность которой упала с 226 человек в 1700 г. до 104 в 1715 г.

Вся огромная мощь государства обрушилась на русскую деревню, истощив ее материально и физически, подавив духовно. Реформы привели к разорению крестьянских масс, падению численности населения, восстаниям и мятежам от Карелии до Азова. В 1722–1724 гг. неурожаи привели к массовому голоду. Поэтому после кончины Петра подушная подать была сокращена наполовину, соляная монополия ликвидирована и цена на соль снижена; расходы на бюрократический аппарат и флот сокращены, и в 1727–1730 гг. не было заложено ни одного линейного корабля.

Реформы Петра были явно преобразующие, фактически революционные по характеру, порывающие со многими традиционными ценностями, идеалами, понятиями, ценностями, обычаями и нормами. Чего стоит одно перенесение столицы из центра страны на далекую окраину, причем новый город – с нерусским названием – был обречен регулярно подвергаться опустошительным наводнениям.

Насильственная вестернизация в бытовой культуре дворянства (насаждение брадобрития, курения, иноземной одежды, даже употребления новой еды и напитков) расколола русский на род на собственно народ, мужиков, сохранивших традиционный уклад жизни и традиционное мировоззрение, и на европеизированное дворянское общество. Такой раскол русского народа по вертикали, привел к более или менее явно выраженному отчуждению узкого слоя образованного дворянства (1–2 %) от широких народных масс. А нарушение органической целостности общества естественно ослабляет его, уменьшает возможности для более эффективной и скорой его трансформации в новое качество.

Была ли в то время альтернатива преобразованиям Петра? Теоретически да. В феврале 1724 г. Посошков подал на имя царя свое сочинение под названием «Книга о скудости и богатстве». Иван Тихонович Посошков (1652–1726), оригинальный русский мыслитель, рассмотрел основные части русской хозяйственной жизни и предложил их поправление, но не путем подражания европейской Реформации, а в пределах православного миропонимания. Дошло ли сочинение до царя, неизвестно, только автор в августе 1725 г. был арестован, помещен в Петропавловскую крепость, где и скончался 1 февраля 1726 г.

Справедливости ради скажем, что в то же время реформы Петра были по своему характеру своевременными, отвечавшими потребностям государства и общества. Но главное все же состояло в том, что преобразования Петра ограничивались рамками реформы внутри системы и не переросли в реформу системы, в революцию сверху. Этого не произошло не из-за внезапной кончины царя, а просто потому, что он сам большего не желал и большего не представлял. Петр жил и действовал, чувствовал и мыслил как феодальный правитель; но он оказался больше революционером-разрушителем, чем реформатором-созидателем. Вот почему реформы Петра столько же ускорили развитие России, сколько и затормозили его.

В то же время стоит заметить, что русское общество той эпохи оставалось пассивно; оно не сумело выработать свои формы организации, способы выражения своих интересов. Показательно в этом отношении неудача городовой реформы, начатой в 1699 г. и тихо сошедшей на нет. Общество во всех своих сословиях еще не полностью выросло из состояния средневековой дикости и произвола, оно являло подчас полярное сочетание грубости и жестокости с тонкостью чувств и глубиною ума, европейских познаний и умений с ухватками темного мужика, уважением силы, а не закона. Тем более такие западные ценности, как права личности и права частной собственности, основанные на идеологии протестантизма, чуждой православному народу, не могли быть просто заимствованы. Русскому обществу предстояло самому дойти до признания их ценности и важности, но исходя из позиций православного мировоззрения.

Таким образом, при наличии сходных с западными странами предпосылок (развитие торговли и мануфактур, рост городов, развитие системы образования), при очевидности той же цели – современного, капиталистического общества, России до этого было далеко. Почему?

Помешала авторитарная форма власти? Нет. Сильная власть, способная определять цели развития страны и направлять имеющиеся ресурсы для их достижения, необходима для выхода из кризиса национального масштаба и проведения реформ. В пространстве России такая власть была жизненно необходима.

Представляется, что важнейшей причиной оказалось богатство страны, неисчерпаемость ее природных и человеческих ресурсов, что резко сокращало значимость фактора экономического кризиса. Другая причина – особая роль государства, издавна более значимая, чем на Западе. Если на Западе монархической власти противостояли то городские бюргеры, то аристократия, то народные массы, в России все и вся находилось под властью короны. Именно при Петре у нас образовалось тоталитарное государство, беспощадное в своем рвении к прогрессу и чуждое как интересам различных слоев русского общества, так и духовному миру отдельного человека, его желаниям и стремлениям.

Справедливости ради отметим, что еще отец Петра требовал от своих воевод следить за тем, чтобы воины в походах исповедовались; он же запрещал ряд обычаев и увеселений, например, за игру на гуслях или домре, за качание на качелях или игру в шахматы били батогами. Но и Петр полагал, что «наш народ яко дети, неучения ради которые за азбуку не примутся, когда от мастера не приневолены бывают». Как отмечал А.С. Пушкин, «история представляет около его всеобщее рабство… все состояния, окованные без разбора, были равны пред его дубинкою. Все дрожало, все безмолвно повиновалось». При нем подданные должны были руководствоваться предписаниями власти при строительстве изб, при кладке печей, при посещении церкви, при похоронах и т. д. Позднее продолжателями такого рода жесткой и мелочной регламентации частной жизни своих подданных были Павел I и Александр I. Только полтора столетия спустя после реформ Петра государство снимает свою опеку над обществом, и понадобилось полтора столетия для того, чтобы борода и народные пляски вернулись к дворянам.

Сыграл свою роль и внешний фактор. К началу XVIII в. передовые страны Запада обладали более длительным опытом исторического развития, чем Россия; внутренние условия побуждали Англию, Голландию и Францию к большей активности на внешних рынках для сбыта своих товаров. Россия была включена в систему мирового хозяйства, но оказалась на его периферии и превратилась в важную мировую «житницу» и поставщика сырья. Стоит обратить внимание на эту двоякую роль Запада в общественном развитии России: западный капитал и внешняя торговля с Европой усиливали экономический рост, но замедляли экономическое развитие России.

Лишенное внутренней динамики, относительно окрепшее и развившееся, но сохранившее покорность и принятие самодержавной власти, русское общество при Петре I остановилось собственно на пороге коренных реформ. Переступить его преемники Петра не смогли.

Более того, с начала царствования внука Петра I, государя Петра II (1715–1730 гг., император с 1727 г.), намечается «поворот к старине». В феврале 1728 г. императорский двор и государственные учреждения переезжают в Москву. Строительные работы в Петербурге были остановлены, его жители стали покидать новую столицу. Готовилось восстановление патриаршества…

Но такой очевидный откат к старине был прерван скоропостижной смертью молодого царя. В правящей группе вновь взяли верх сторонники европейской модели развития.

Императрица Екатерина Великая: победы и проблемы

Ступив на путь капиталистических преобразований, Россия оставалась во многом средневековой страной. Например, по лесам и дорогам нередко встречались шайки разбойников из крестьян, предводительствуемые своим помещиком. И Екатерина II (1729–1796 гг., правила с 1762 г.), по выражению В.О. Ключевского, «спешила заштопать наиболее резкие прорехи управления». Характер ее царствования во многом повторял царствование высоко почитаемого ею Петра: фрагментарные реформы, усиление армии и государства, поощрение развития образования и искусства – при фактическом игнорировании ключевого вопроса – о крепостном строе. Более того, в царствование матушки-царицы происходили и попятные движения в социальной жизни.

Так, в Петровскую эпоху был дан сильный толчок для развития русского третьего сословия: купцов, фабрикантов, горнозаводчиков. Сознавая их важность, Петр I поощрял деятельность своих и иностранных предпринимателей и даже обращение нового дворянства к предпринимательству. Например, А.Д. Меншиков был военным деятелем, царедворцем и землевладельцем, откупщиком, промышленником; П.И. Шувалов – чиновником, но и землевладельцем и промышленником. Подобный процесс шел в Англии столетием раньше и в какой-то мере облегчил и ускорил рождение нового капиталистического уклада. Но в России неисчерпанность потенциала дворянства и его значение в качестве главной опоры самодержавной монархии не смягчали, а, напротив, усиливали сословно-классовые различия.

Екатерининский указ о вольности дворянской (первоначально принятый Петром III 17 января 1762 г.) закреплял особое положение этого сословия в обществе. Освобождение дворян от обязательной службы породило, по выражению В.О. Ключевского, «дворянское безделье» и не просто подражание, но поклонение «передовой Европе», центром которой в то время виделась Франция, даже в мелочах. Но по намерениям воспитанного в европейской традиции Петра III (1728–1762 гг.) освобождение российского дворянства было актом положительным. Этот злополучный внук великого деда успел еще уничтожить Тайную канцелярию, что опять-таки соответствовал европейским меркам современного государства. Но все же внутри правящего слоя не существовало ясного понимания, что именно необходимо для развития страны и общества. Например, при Екатерине II дворянам запрещалось заниматься торговлей. Купцы же, выслужив дворянство, нередко отходили от дел, «несовместных» с новым высоким званием.

Влияние внешнего фактора – французской революции – было весьма сильным в те годы. В.О. Ключевский, отметив «многостороннее значение революции для нашей истории», подчеркивает важный момент: «Прилежные ученики французской философии до 1789 г., мы потом были более 30 лет неутомимыми борцами против ее крестной дочери – Французской революции со всеми ее следствиями». Невольным следствием революции стала настороженность к любым важным переменам, ибо если во Франции решение аграрной проблемы привело к падению монархии, то тем более это казалось возможным в России.

Отражением отношения власти и дворянского общества к возможности коренных реформ стала борьба вокруг «Наказа» Екатерины II, своеобразной программы реформ. В ходе этого противоборства реформаторов и охранителей прямо заимствованные императрицей у европейских мыслителей Ш. Монтескье и Ч. Беккариа идеи о разделении властей, отделении Церкви от государства, равенстве сословий и иные того же рода были подвергнуты сомнению или отвергнуты. Видимо, для императрицы была очевидной необходимость предоставления личной свободы миллионам помещичьих крестьян, но она должна была считаться с уровнем тогдашнего общества. В одном из своих писем Екатерина II писала: «Г-н Дидро, я с величайшим удовольствием выслушала все, что вам внушило ваше блестящее воображение; с помощью ваших великих принципов, которые я очень хорошо понимаю, можно писать прекрасные книги, но очень плохо вести дело… Вы работаете только на бумаге, которая выносит все; она не ставит препятствий ни вашему воображению, ни вашему уму, но я, как императрица, работаю на человеческой коже, которая более раздражительна и разборчива». Попробуй «самовластная царица» покуситься на крепостное право, и она была бы сметена возмущенным дворянством. Слова о «воле» крепостных императрица вычеркнула из черновика своего достославного «Наказа», но из чувства гуманности приняла меры к ограничению продажи «людей» поодиночке, без земли, и уничтожила звание «раба». Исключены были статьи об освобождении крестьян в случае жестокости их помещиков, об отделении законодательной власти от судебной. Так, серьезные намерения о проведении революции сверху остались лишь в черновиках, реальностью оставалась реформа внутри системы.

И продолжением петровской преобразований стали вестернизации культуры и все большая ее секуляризация. Происходило дальнейшее развитие русской литературы, театра, архитектуры, просвещения; совершенствование государственного и административного аппарата: Губернская реформа 1775 г. значительно укрепила государственную власть на местах, действия по ослаблению Церкви как самостоятельной силы в общественной жизни страны.

Этим объясняется нежелание государства дать духовенству права самостоятельного сословия в рамках нового Уложения (общего свода законов взамен устаревшего Уложения 1649 г.), что способствовало бы материальному обеспечению священства. Была проведена радикальная секуляризация церковного имущества. Поначалу, вступив на престол, Екатерина II отменила указ о секуляризации, принятый еще Петром III, стремясь заручиться поддержкой духовенства. Убедившись в поддержке дворян, она восстановила указ покойного супруга. 28 февраля 1764 г. был опубликован высочайший манифест о переходе церковных имений в собственность государства, в результате из 732 мужских монастырей был оставлен 161, из 222 женских – всего 39. Тем самым Русская церковь была окончательно поставлена под контроль государства. В то же время положение бывших монастырских крестьян улучшилось: барщина была заменена оброком, часть монастырских земель была передана в их собственность.

По воле императрицы в 1767 г. в Комиссию по составлению нового Уложения были избраны от всех сословий 652 депутата, привезшие наказы от своих избирателей. Екатерина хотела слышать откровенные голоса, познакомиться с «умоначертанием народным», но то, что она услышала, оказалось неожиданным. Дворяне в массе своей ратовали за сохранение закрытости своего сословия, купцы – права устраивать фабрики и законы, но все сошлись по двум пунктам: плохое судопроизводство и владение крестьянами, чего желали и дворяне, и купцы, и казаки. Комиссия была «временно распущена» в декабре 1768 г., но больше не собиралась. Она выполнила свою задачу. Революционный дух европейского Просвещения, воодушевлявший императрицу, уступил место имперскому духу деспотизма.

Почитательница французских энциклопедистов оставалась на троне подлинно самодержавной царицей, не готовой к изменениям в политической системе государства. Показательно, что в период обсуждения «Наказа» Александр Ильич Бибиков, избранный маршалом (председателем) Комиссии по составлению Уложения, в ответ на вопрос одного депутата, будет ли императрица вновь собирать депутатов для обсуждения новых законов или будет издавать их сама, отвечал утвердительно, что если императрица будет довольна их трудами, то и впоследствии «уже не приступит к какой-либо важной мере… на собравши снова депутатов». Оба не знали, что рядом за ширмами стола Екатерина, которая со следующего дня стала холодна к Бибикову. Кстати, тот же свободомыслящий Бибиков был против получения дворянства чиновниками по выслуге лет, считая необходимым сохранить замкнутость первого благородного сословия.

В 1785 г. последовала Жалованная грамота дворянству, дававшая монопольное право на владение крестьянами, землями и недрами, освобождение от налогов и телесных наказаний, право на устройство корпоративных губернских и уездных собраний. Тогда же опубликована Жалованная грамота городам Российской империи, регламентировавшая состав городского населения и дававшее право раз в три года собираться на Общую городскую думу, избиравшую городского голову и шесть гласных (депутатов). Крупное купечество было освобождено от подушной подати и рекрутской повинности. Но эти уступки не нарушали господствующего положения первого сословия, «благородного дворянства». Слабость нарождающейся русской буржуазии и крестьянства побудили Екатерину оставаться «дворянской царицей»: она отказалась от намерения дать Жалованную грамоту государственным (незакрепощенным) крестьянам.

Между тем, хотя крестьянство в массе своей терпеливо несло свою долю, оно использовало любую возможность для того, чтобы от нее избавиться. Петр I дозволил крепостным записываться в армию, и они хлынули туда, да так, что сразу после смерти царя указ этот отменили. При Екатерине II с появлением слухов, что господских крестьян отберут в казну, как отобрали церковных (секуляризация монастырских земель), крепостные целыми селами подавали императрице прошения об освобождении от власти помещиков.

Очевидно, что бывшие ранее восстания И. Болотникова и С. Разина были стихийными, воодушевленными лишь мечтой о «воле». В свою очередь авантюрное предприятие Е. Пугачева уже имело некое подобие программы. Оно рухнуло не только от силы царской власти, но и от непосильного величия объективно вставшей перед мятежниками задачи – освобождения крепостных и создания нового строя.

Пугачевщина, крестьянская война в России в 1773–1775 гг. охватила огромную территорию: Западная Сибирь, Урал, Приуралье, Оренбургский край, Среднее и Нижнее Поволжье. В движение было вовлечено около 100 тысяч активных повстанцев – крестьяне, казаки, городские низы, заводские рабочие, не только русские, но и башкиры, калмыки, татары. Они поднялись на борьбу не против монархии, а против помещичьего гнета, непосильных тягот феодального строя. Ставший вождем восстания донской казак Емельян Иванович Пугачев принял имя покойного императора Петра III, что отвечало мировоззрению народных масс, их наивно-монархической мечте о «хорошем, справедливом, мужицком царе», пусть и самозванце. Он создал военную коллегию, которая выполняла функции военного и административно-политического центра восстания; мятежники имели немалую артиллерию и организованное снабжение. В сентябре 1773 г. Пугачев опубликовал манифест о пожаловании казаков, татар и калмыков, присоединившихся к нему, старинными казачьими вольностями и привилегиями. В июле 1774 г. Пугачев обнародовал манифест о повсеместном истреблении дворян, об освобождении крестьян от крепостной неволи и безвозмездной передаче земли народу. Он подлинно пытался реализовать народную мечту о «царстве добра и справедливости»: отменил все денежные подати, рекрутскую повинность, установил вольное пользование пахотными землями, рыбными ловлями, соляными озерами.

Карательные экспедиции правительства во главе с В.А. Каром, А.И. Бибиковым и И.И. Михельсоном по частям громили отряды мятежников. В августе 1774 г. Екатерина II после подписания в июле Кючук-Кайнарджийского мира с Турцией собрала до 20 пехотных и кавалерийских полков, благодаря чему в сентябре мятежникам было нанесено окончательное поражение. Пугачев был казнен в Москве в январе 1775 г. Стихийное выступление необразованных масс, несмотря на огромный масштаб, закончилось неудачей, но продемонстрировало как полную устарелость системы крепостного строя, так и невозможность создания революционным путем утопического «мужицкого царства».

Крайне показательно в годы пугачевского предприятия укрепление в народе веры в «хорошего царя» и недоверия, даже вражды к помещику. А.Т. Болотов вспоминал то время, когда «мысли о Пугачеве не выходили у всех у нас из головы и мы все удостоверены были, что вся подлость и чернь, а особливо все холопство и наши слуги когда не въявь, так втайне сердцами своими были злодею сему преданы, и в сердцах своих вообще все бунтовали и готовы были при малейшей взгоревшейся искре произвесть огонь и полымя… Глупость и крайнее безрассудство нашего подлого народа была нам слишком известна, и как при таких обстоятельствах не могли мы на верность и самих наших слуг полагаться, а паче всех их и не без основания почитали еще первыми и злейшими нашими врагами…».

Стоит заметить, что Андрей Тимофеевич Болотов (1738–1833) был из небольшого числа русских дворян, вкусивших плодов европейского Просвещения. Он издавал первый в России агрономический журнал «Сельский житель», в своем хозяйстве соединял опыт европейской агрономической науки и свой практический опыт, собрал обширную библиотеку, был одним из деятельных членов Вольного экономического общества, почетным членом Саксонского королевского общества, входил в круг Н.И. Новикова, М.М. Хераскова, Н.М. Карамзина, И.П. Щербатова и других просвещенных и гуманных русских дворян. Но и он, будучи свидетелем казни Пугачева, называет это «истинным торжеством дворян над сим общим им врагом и злодеем».

Опыт пугачевщины побудил императрицу, с одной стороны, укреплять местную административную власть, а с другой – усилить контроль государства для предотвращения крайнего произвола помещиков в отношении крестьян. Самым известным было «дело Салтычихи», помещицы Д.Н. Салтыковой, замучившей насмерть более 100 своих крепостных людей и приговоренной в 1768 г. судом к смертной казни, замененной пожизненным заключением. Тем самым в сознании народных масс укреплялся идеал самодержавной власти, с одной стороны, а с другой – закреплялось противостояние с первым сословием в государстве.

Рост и развитие екатерининской России

В то же время в экономическом плане екатерининская Россия была достаточно развитой страной по европейским меркам. Имелось немало фабрик и мастерских, в том числе крупных, было отечественное кораблестроение и военное производство, развивалось горное дело. В качестве положительной черты, отличавшей российское хозяйство от западноевропейского, Е.В. Тарле называет отсутствие средневековых цехов в городах и незначительное развитие монополий, в том числе особое привилегированное положение отдельных городов.

В 1767–1769 гг. в стране насчитывалось 496 мануфактур (суконных, полотняных, шелковых, стекольных и др.) и 159 железоделательных и меднолитейных заводов. Быстро развивался Иваново-Вознесенский текстильный район, там из 52 полотняных мануфактур лишь на 5 использовался труд посессионных (крепостных) рабочих, а на 49 – труд наемных рабочих. Высокий уровень промышленности Урала оттеснил на второй план старые районы металлургии в Туле, Липецке, Олонце. На Урале 84 железоделательных, доменных, молотовых и медеплавильных завода вырабатывали 90 % выплавки меди и 65 % производства черного металла по всей России. Доменные печи Урала были самыми крупными в мире. Страна вышла на первое место в мире по выплавке чугуна, обогнав Англию, ставшую импортером русского железа.

«Русским удаются фабрики и ремесла, – писал в те годы в «Истории России» Левен. – Они делают тонкие полотна в Архангельске, ярославское столовое белье может сравниться с самыми лучшими в Европе. Стальные тульские изделия, быть может, уступают только английским… Заставьте русского состязаться с иностранцем, и можно биться об заклад, что русский будет работать с меньшим числом инструментов так же хорошо и выработает те же предметы с менее сложными машинами». Рост промышленного производства и возрастание доли наемного труда – явные показатели развития капитализма, но новый строй оказывался в подчиненном положении.

Очевидным показателем успехов национальной экономики являются данные о внешней торговле екатерининской России, которая ввозила в Англию и Францию больше своих товаров, чем вывозила. Так, русский экспорт во Францию в 1782 г. составил 9 721 тысячу ливров, а импорт – 4 802 тысячи, в 1785 г. экспорт – 6 412 тысячи ливров, а импорт – 5 486 тысяч. Из России во Францию в 1785 г. пришло 140 судов общим тоннажем 24 892 т, из Франции в Россию – 74 судна в 14 391 т. По мнению генерального контролера Франции Колонна, такое положение определялось прежде всего ловкой политикой Голландии, захватившей в свои руки выгодную торговлю с Россией, но для нашей темы это неважно.

Впрочем, ничего необычного в приведенных данных нет, ибо Россия вывозила сырье. В структуре экспорта первое места занимали лён, пенька, пакля – от 20 до 40 %, далее шли юфть, лес, канаты, щетина, сало, пушнина. Доля железа в экспорте составляла от 6 % в 1749 г. до 13 % в 1796 г. «В XVIII в. Россия была в Европе страной, откуда едва ли не легче всего было вывозить сырье, ибо почти всюду… вывоз многих сырых продуктов был либо прямо запрещен, либо обложен высоким тарифом», – отмечал Е.В. Тарле. И вот эта ставка на экспорт сырья, несмотря на немалую величину дохода, также оказывалась показателем экстенсивного характера экономического развития, свидетельством господства некапиталистического строя.

К концу екатерининского царствования 29 губерний были устроены по новому образцу, было построено 144 новых города, издано более 200 указов для облегчения положения народа, вчетверо увеличились государственные доходы и количество фабрик, вдвое выросла армия, втрое – количество кораблей флота, были присоединены новые земли с 7 миллионами жителей – все результаты замечательные, но лишь утверждающие общество в его прежнем состоянии. Развитие по-прежнему шло экстенсивным, а не интенсивным путем.

В 1782 г. образована Комиссия об учреждении народных училищ, а в 1786 г. обнародован Устав народных училищ, по которому предусматривалось создание сети средних учебных заведений в губерниях и уездах России. В 1876 г. в стране насчитывалось 165 школ с общим числом учащихся 11 088 (10 230 мальчиков и 858 девочек), в 1796 г. их количество выросло до 316 школ с общим числом учащихся 17 341 (16 220 мальчиков и 1121 девочка). В дворянской среде получило широкое распространение домашнее обучение с приглашением иностранных, чаще французских, учителей и гувернеров.

«Решительно нет никаких оснований считать, что Россия екатерининского времени в самом деле сколько-нибудь сильно отставала от наиболее передовой в индустриальном отношении страны Европейского континента», – делает вывод Е.В. Тарле. С ним следует согласиться, но с существенной оговоркой: равенство могло быть лишь по формальным показателям – стоимостной объем внешней торговли или объем продукции металлургической промышленности. Цена достижений и способы этих достижения этих показателей на Западе и в России были уже различны. Уровень развития сельского хозяйства также был высок, но все же крепостной строй сдерживал развитие русской деревни и главное – препятствовал росту русского города, промышленности и ремесел.

Таким образом, реформы внутри системы укрепляли эту отжившую свое феодально-крепостную систему. Однако кризис системы нарастал, и очевидным проявлением его стал финансовый кризис.

Победоносные войны Суворова и Ушакова стоили немало, еще Петр в свое время говорил: «Деньги суть артерия войны». Царский двор, административный аппарат, армия и флот перенапрягали денежные ресурсы страны, в то время как главными источниками дохода оставались подушные и таможенные сборы, питейный и соляной налоги. Питейный налог за царствование Екатерины увеличился более чем втрое (в 1763 г. – 4,4 млн рублей, в 1796 г. – около 15 млн рублей), что говорит о распространении народного пьянства, ибо население страны за те же годы выросло менее чем вдвое. Возникший дефицит государственного бюджета покрывался внешними займами и печатанием бумажных ассигнаций, неумеренный выпуск которых привел к их обесценению.

Русский народ и русское общество

Необходимо также сказать и о состоянии общественной мысли в России в ту эпоху, ибо серьезным переменам в государстве или в экономике должны предшествовать перемены в сознании людей.

Человек есть субъект и объект в общественной жизни. Человек сам более или менее активно участвует в ней и одновременно испытывает ее воздействие. Вот почему так важно, как он воспринимает мир и избирает свой образ жизни в мире. Инерция традиционного уклада жизни была сломана в России Петром, но – преимущественно для первого, дворянского сословия. Именно оно открылось новому миру: европейским идеям и европейской культуре.

Русская деревня в Петровскую и послепетровскую эпохи сохраняла верность традиционным устоям. Мужики с удивлением и усмешкой смотрели на господ, которые ходили в чужеземном платье, говорили на чужом языке и тратили время на пустые забавы. Тяжелый каждодневный труд на земле и низкий уровень грамотности не давали крестьянам возможности активно включиться в жизнь общественную. Впрочем, в самодержавном государстве это было непросто и дворянам.

А.С. Пушкин, размышляя о русской истории XVIII в., писал: «Связи древнего порядка вещей были прерваны навеки; воспоминания старины мало-помалу исчезали. Народ, упорным постоянством удержав бороду и русский кафтан, доволен был своей победою и смотрел уже равнодушно на немецкий образ жизни обритых своих бояр. Новое поколение, воспитанное под влиянием европейским, час от часу более привыкало к выгодам просвещения». Тем не менее, по мысли поэта, «действия правительства были выше собственной его образованности, и добро производилось ненарочно, между тем как азиатское невежество обитало при дворе».

Придя к выводу о невозможности согласования интересов различных сословий в полной мере, а также смягчения крепостнических порядков без риска потерять престол, Екатерина утвердилась в мысли, что основная опора ее власти есть дворянство. И последние 20 лет царствования матушки-царицы стали «золотым веком» вестернизированного русского дворянства. 15 февраля 1786 г. был издан высочайший указ, согласно которому на прошениях, адресованных императрице, следовало подписываться не «раб», а «верноподданный».

Красуйся, счастлива Россия!
Восторгом радостным пылай;
Встречая времена златые,
Главу цветами увенчай;
В порфиру светлу облекися;
Веселья миром умастися.
Да глас твой в песнях возгремит,
Исполнит радостью вселенну:
Тебе свободу драгоценну
Екатерина днесь дарит.
О дар божественныя длани!..

(М.М. Херасков. Ода на истребление в России звания раба Екатериною Второю, в 15 день февраля 1786 года)

Императрица Екатерина оставила размышления о серьезных изменениях в государстве, но планы подобного рода имелись во множестве. Стоит назвать проекты государственной, военной и экономической реформ близких к трону П.И. Шувалова, Ф. Салтыкова, экономические труды И.Т. Посошкова, планы Н.И. Панина. Правда, все эти проекты оставались достоянием весьма узкого круга лиц, достаточно образованных для их понимания и довольно смелых для их обсуждения.

Стоит заметить, что импульсы к составлению масштабных проектов преобразований в России исходили как извне, так и изнутри. В частности, ощутимо европейское влияние в «конституции Никиты Панина», в которой предлагалось предоставление дворянству избирательных прав для создания верховной и местной власти и постепенное освобождение крестьян и дворовых людей от личной зависимости. То было следствием петровского переворота в умах. «Петр I не страшился народной свободы, неминуемого следствия просвещения, ибо доверял своему могуществу и презирал человечество, может быть, более чем Наполеон», – заметил А.С. Пушкин.

В дворянском, европейски образованном обществе, далеком от трона, также задумывались над состоянием России, и там рождались мнения и заключения противоположные. Так, А.Н. Радищев не удовольствовался уничтожением звания «раба», он желал большего.

О дар небес благословенный,
Источник всех великих дел,
О, вольность, вольность, дар бесценный!
Позволь, чтоб раб тебя воспел.
Исполни сердце твоим жаром,
В нем сильных мышц твоих ударом
Во свет рабства тьму претвори.

(А.Н. Радищев. Вольность. 1783 г.)

Думается, что А.И. Радищев и Н.М. Карамзин в равной мере уязвлены были «человеческим страданием окрест». Выводы же они делали прямо противоположные. «Страшись помещик жестокосердный», – писал один путешественник, ехавший из новой российской столицы в старую. Другой путешественник, странствуя по Европе и въявь увидя воплощение отвлеченных идей французского Просвещения, писал так: «Народ есть острое железо, которым играть опасно, а революция – отверстый гроб для добродетели и самого злодейства». Так в русской общественной мысли возникает роковое противостояние идей социального радикализма и позитивного консерватизма. Правда, позднее Радищев изменит свое отношение к французской действительности, но и Карамзин спустя несколько лет напишет: «Французская революция – одно из тех событий, которые определяют судьбы людей на много последующих эпох. Новая эпоха начинается…»

И как бы ни относиться к проводимой Петром I и Екатериной II политике, она упрочила новое качество России – государства, страны, общества. Да, личность Петра наряду с внешними угрозами придали реформам головокружительный, болезненно-ускоренный ход. Но не случись этой болезненной ломки и развивайся Русь неспешным эволюционным путем, того же петровского уровня развития страна достигла бы, по оценке историка князя М.М. Щербатова, «только через сто лет», т. е. к 1892 г. Модернизация Петра была необходима в начале XVIII в., а к концу века она могла быть продолжена, но этого не случилось.

Главный итог царствования Екатерины II точно обозначен А.Б. Каменским: «Русский феодализм достиг высшей ступени своего развития (просвещенный абсолютизм), окончательно исчерпав все внутренние ресурсы дальнейшего роста». Процесс реформ, главной отличительной чертой которого является подражательность, завершился после импульса, данного Петром I в сфере военного дела, активно пошел благодаря Екатерине II в сфере культуры. Дальнейшее развитие получило просвещение (в 1782 г. создана комиссия по реформе школьного образования, в 1786 г. одобрен Устав народных училищ); было положено начало женскому образованию (создание в 1784 г. Смольного женского института). В сфере бытовой культуры русского дворянства господствовало поклонение «передовой Европе». Сообщения о заграничных модах, фасонах платьев и шляпок, фраков и жилетов печатались в журнале «Магазин Английских, Французских и Немецких новых Мод».

Фелицы слава, слава Бога,
Который брани усмирил;
Который сира и убога
Покрыл, одел и накормил…
Равно всех смертных просвещает,
Больных покоит, исцеляет,
Добро лишь для добра творит.
Который даровал свободу
В чужие области скакать,
Позволил своему народу
Сребра и золота искать…
Развязывая ум и руки,
Велит любить торги, науки
И счастье дома находить…

(Г.Р. Державин. Фелица. 1782 г.)

В части дворянского общества (наиболее сознательной и активной) укрепились новые идеи, ценности, образ мыслей и моральные нормы. Все это представляло собою создание идейных и социальных предпосылок будущих преобразований, ибо без реального авангарда реформаторов и без принятия хотя бы активной частью общества идеи преобразований, перемены невозможны.

Но три десятилетия правления «матушки-царицы» создали силу инерции и самообмана, которые было трудно преодолеть. Показательно, что императрица в письме к Вольтеру писала: «Впрочем, в России подати столь умеренны, что нет у нас ни одного крестьянина, который бы, когда ему ни вздумалось, не ел курицы, а в иных Провинциях с некоторого времени стали предпочитать курицам индеек».

Нельзя не подчеркнуть важность царствования Екатерины как эпохи Русского Просвещения. Примерами целенаправленной политики императрицы в этой сфере были развитие образования и книгоиздания. Письменность, книжность находится в самом центре поворота в Новому времени. Книги несли не только новое знание, но и новое мировосприятие, меняли мировоззрение людей, формировали новое поколение, включенное в пространство европейской культуры.

Впрочем, русское просветительство, столь обязанное Екатерине, ею же было ужато к концу правления, примерами чего стали судьбы А.Н. Радищева и Н.И. Новикова. Разрешенные в 1783 г. «вольные типографии» были запрещены, введена более жесткая цензура.

Столь же показателен ее демонстративный отказ в целом от европейской модели развития после французской революции 1789 г. и казни короля. 8 февраля 1793 г. был издан указ Сенату «О прекращении сообщения с Францией». Власть порвала все отношения с революционной Францией, прекратила действие торгового договора и запретила торговлю с Францией, начала подготовку к интервенции во Францию для восстановления монархии, а также всем русским подданным запрещалось ездить во Францию и иметь какое бы то ни было сообщение с французами. Просвещенный абсолютизм изжил свое.

Стоит вспомнить мудрый вывод В.О. Ключевского, относимый ко всему петровскому и послепетровскому периоду развития России: «Реформа Петра была борьбой деспотизма с народом, с его косностью. Он надеялся грозою власти вызвать самодеятельность в порабощенном обществе и через рабовладельческое дворянство водворить в России европейскую науку, народное просвещение, как необходимое условие общественной самодеятельности, хотел, чтобы раб, оставаясь рабом, действовал сознательно и свободно. Совместное действие деспотизма и свободы, просвещения и рабства – это политическая квадратура круга, загадка, разрешавшаяся у нас со времени Петра два века и доселе не разрешенная». Так продолжалось и в последующее два века, когда запросы и ожидания государства и общества опережали ход их собственной эволюции.

К концу правления Екатерины II развитие России шло уже по инерции, заданной в начале XVIII столетия. Но вот иссякла она, и застой все более овладевал обществом. Низы терпеливо несли бремя своих обязанностей, верхи довольствовались существующим положением, по словам В.О. Ключевского, «видели внешние успехи и терпеливо выносили внутренние неудобства», а «к беспорядкам привыкли по давности». Между тем экономическое положение страны ухудшалось, вырос государственный долг, курс рубля упал едва ли не вдвое. Финансовый кризис был отражением кризиса строя. Требовались перемены.

Псевдореформы вместо преобразования строя

К концу екатерининского века все очевиднее становились контрасты «старого» и «нового» в жизни страны. Но вот «бедный Павел» становится императором, и неопределенные конституционные планы им оставлены. Павел I (1754–1801 гг., правил в 1796–1801 гг.) поставил перед собой две кардинальные задачи: укрепление государственности и борьба с сословными привилегиями. Побудительные импульсы императора носили личностный характер, однако решение этих задач имело бы немалое значение для страны.

Первая была наиболее проста, и, издав в день своей коронации 5 апреля 1797 г. закон о престолонаследии и учреждении императорской фамилии, он ее решил.

Исключительное положение дворянства император пытался ликвидировать путем отмены Жалованной грамоты 1785 г., замены дворянского выборного управления коронным чиновничеством; он создавал новое, «гатчинское дворянство» из лиц неимущих и незнатных; он отменил губернские дворянские собрания и даже освобождение дворян от телесных наказаний за уголовные преступления. Однако вместо равенства прав воцарилось общее бесправие. И дело не только в торопливости царских действий, но и в полной оторванности от потребностей и условий реальной жизни. Истинное значение этих псевдореформ показала их легкая отмена в начале следующего царствования.

Тот же легковесный характер (при несомненно благом намерении) имел и указ 1797 г. о запрещении отправления барщины по воскресным дням и нормировании крестьянского труда. Указ определял как обязательные еженедельно 3 дня работы в пользу землевладельца, а больше помещик не мог требовать от крестьянина. Однако невозможность контроля, а вскоре и щедрая раздача самим Павлом более 100 тысяч удельных и казенных крестьян в частное владение свели на нет значение хорошего указа. Впрочем, по указу от 16 октября 1798 г. запрещалось продавать дворовых людей и крестьян без земли – еще один пример попытки регламентации крепостного строя.

Другим царским указом в состав Коммерц-коллегии (Министерства торговли) были введены 13 человек, выбранных из петербургских и московских купцов. Но после убийства Павла его сын отменил этот указ на пятый день своего правления.

Видимая фантасмагоричность правления Павла нередко подавалась в анекдотическом тоне. Между тем прав был А.И. Герцен, назвавший императора «коронованным Дон Кихотом». Павел в полной мере проникся идеями Просвещения, но остался русским самодержцем. Сочетание столь разнородных свойств оказалось труднопереносимым. Он то жестоко наказывал целые полки, то указывал суду, прикрывавшему убийство офицером некоего черемиса, на «неуважение жизни человека». Павел, конечно, помнил о «панинской конституции» и иных проектах преобразований, но не думал подступаться к ним. Решительности ему хватало, но он не мог не принимать во внимание свой опыт управления огромной империей, а также страшный опыт французской революции, приведшей страну и народ к катастрофическим последствиям.

Сознавая важность крестьянского вопроса, император предпринимал не более чем «косметические» преобразования в этой сфере. Тем не менее популярность его в народе была велика. Крестьяне были горды тем, что им впервые было позволено присягать вместе со всеми вольными, это было сочтено за приближение «воли». Правда, жалобщиков на своих господ император приказывал сечь. Как бы то ни было, но в царствование Павла I было едва ли не наименьшее за год количество крестьянских волнений в XVIII в. В деревне появлялись хозяйственные, активные и предприимчивые мужики, которые, будучи в положении крепостных людей, усиленным трудом на земле или переведенные на оброк начинали собственное дело.

Отвергая идею коренных перемен, Павел не мог не проводить частичные преобразования разного рода, но на деле все свелось к бумажному потоку указов. «Не проходило дня без новых указов, – писал В.О. Ключевский. – Непрерывный поток новостей; почты везде ждали с лихорадочным нетерпением; все вести мигом в народе, и все едва успевали впечатлевать все слышанное в свою память – толь велико было их множество…» В годы правления Павла I принималось в среднем 42 указа в месяц (при Петре I – 8, при Екатерине II – 12), а всего было принято 2179 законодательных актов.

Несочувствие дворянским привилегиям выразилось в принятии новых уставов, уничтожавших обычай «приписывания» дворянских сынков к полкам с малолетства. Традиционное внимание к армии привело к введению новых принципов воинского обучения, новой формы и новых вооружений. Примечательно, что, по воспоминаниям современников, солдаты любили Павла. Переворот 1 марта 1801 г., подчеркивает Н.Я. Эйдельман, оказался единственным, проведенным генералами и офицерами без участия солдат. Однако не стоит переоценивать демократизм «романтического императора»: в 1799 г. он запретил мещанские и цеховые собрания, называемые клубами, указав «впредь нигде таковых не заводить»; запрещает в городах при проезде государя депутации с хлебом и солью.

Мелочная детализация многих императорских указов поражает: царь поощряет очистку каналов, делание сахара из «белой свеклы», устанавливает порядок в лесном деле, указывает, как держать цветы на подоконнике… Особую заботу он проявляет об охранении государства от «революционного влияния» и «якобинского духа»: запрещаются круглые шляпы, трехцветные материи, ношение фраков и башмаков с лентами (можно с пряжками), исполнение вальса, ношение бакенбард и т. д. Запреты распространялись даже на некоторые слова, которые заменялись синонимами: вместо «врач» – лекарь, «сержант» – унтер-офицер, «гражданин» – обыватель, «отечество» – государство, «степень» – класс, «отряд» – деташемент, а слово «общество» вовсе не употреблять без всякой замены. Он закрывает границы государства, запрещает ввоз иностранных книг – все в той же уверенности, что можно победить революцию, отвернувшись от нее.

Впрочем, личный крах Павла I произошел не из-за его консервативной политики, а из-за дворянского (аристократического и гвардейского) возмущения (поддержанного из Лондона). Для подлинно великого, коренного общественного переворота прежде нужно пережить и великое потрясение, как ни жестоко это звучит. Но богатейшие ресурсы страны, шедшее, хотя и замедленное, развитие промышленности и торговли, военные победы Суворова и некоторые административные преобразования, наряду с жесткими охранительными мерами Павла давали возможность русскому обществу и дальше тянуть привычное существование. Несмотря на демонстративный разрыв с идеей просвещенного абсолютизма своей матери, в целом Павел следовал ее курсом укрепления централизованной власти государства, утверждения принципа самодержавия, а значит, сохранения досовременной системы.

Александр I – реформатор и консерватор

Планы реформ в ином виде, порядке и масштабе возникли с первого дня правления Александра Павловича, хотя в целом оно оказалось по сути продолжением павловского.

Россия оставалась аграрной страной, 90 % населения которой составляли крестьяне, в то время как помещики со своими семьями – 1 %. Их отношения и условия существования постепенно менялись, крепостнический строй постепенно разлагался в силу развития товарно-денежных отношений. Стремление помещиков к производству хлеба на продажу вызывало расширение барской запашки и сокращение крестьянских наделов, хотя производительность подневольного труда крестьян неизменно падала. В неземледельческих губерниях крестьяне переводились с барщины на оброк. Зажиточные оброчники заводили свои предприятия и выкупались на волю, в городах записывались в купцы и мещане. Но рост фабричной промышленности подрывал многие крестьянские ремесла, платежеспособность большей части оброчных крестьян падала. С 1820-х гг. росли недоимки крестьян. В те же годы растет задолженность помещичьих хозяйств. Закладывая в кредитные учреждения свои поместья и крестьян, помещики, как правило, непроизводительно тратили полученные ссуды.

Процессы имущественного неравенства и социального расслоения в русской деревне создавали объективную материальную основу для долгожданного разрешения «крестьянского вопроса». Александр, еще будучи великим князем, занимал должности военного коменданта Петербурга, сенатора и шефа Семеновского полка, т. е. имел представление о реальной жизни за стенами дворцов, и сознавал глубину стоявших перед страной проблем. «В наших делах господствует неимоверный беспорядок, – писал он в мае 1796 г. князю В.П. Кочубею, – грабят со всех сторон; все части управляются дурно; порядок, кажется, изгнан отовсюду, а империя, несмотря на то, стремится лишь к расширению своих пределов».

Спустя год, в сентябре 1787 г., в письме своему наставнику Ф. Лагарпу он уже размышляет о необходимости реформ в «духе времени»: «Несчастное отечество мое пришло в состояние неописуемое: земледелец утеснен, торговля затруднена, свобода и личное благосостояние уничтожены; вот картина нынешней России; судите, каково мне это видеть… Подумал я, что если когда-нибудь придет мой черед царствовать, тогда, вместо того, чтобы покидать отечество, надобно мне попытаться сделать его свободным… Размышлял я на сей счет очень долго и пришел к выводу, что это будет наилучшей из революций, ибо совершится она законным правителем, который с себя полномочия сложит, лишь только конституция будет принята, а нация изберет своих представителей. Вот в чем состоит моя идея. Сообщил я ее нескольким просвещенным особам, которые, со своей стороны, давно уже о подобном плане размышляли».

И вот в марте 1801 г. на престол восходит император, сам желающий «составить счастье России, даровав ей свободную конституцию». Александр I (1777–1825 г., правил с 1801 г.), по характеристике В.О. Ключевского, «вступил на престол с запасом возвышенных и доброжелательных стремлений, которые должны были водворить свободу и благоденствие в управляемом народе, но не давал отчета, как это сделать. Эти свобода и благоденствие, так ему казалось, должны были водвориться сразу, сами собой, без труда и препятствий, каким-то волшебным «вдруг». Правление Александра началось амнистией политических заключенных (освобождено 536 человек из 700).

Подобно своим великим предшественникам на троне, он имел тесный круг близких людей, готовых к проведению коренных перемен – Негласный комитет из четырех друзей 24-летнего императора (А.Чарторыйский, Н.Н. Новосильцев, В.П. Кочубей, П.А. Строганов), таких же молодых либеральных мечтателей, как и он сам. В первые годы его царствования консерваторы оказались в меньшинстве, а реформаторы, от мечтательного консерватора В. Каразина до «русского Тюрго» М.М. Сперанского, были в силе. Общественное мнение ждало перемен, хотя и страшилось их. Показательно, что в обществе Негласный комитет называли «якобинской шайкой», подчинившей своему влиянию «доверчивого государя». Впрочем, там все и ограничилось разговорами.

Сын, в отличие от отца, приступил к некоторым серьезным реформам, но принципиальной ошибкой его стало несоответствие общего плана и цели (предоставление всем подданным гражданских и политических прав, прежде всего – прав свободы и собственности) с возможностями реформаторов внутри страны и вовне. Внешний фактор в лице Наполеона заметно задержал и осложнил процесс задуманных преобразований. В периоды военно-дипломатического напряжения Александр отставляет в сторону реформы.

Новый этап александровского реформаторства был связан с именем М.М. Сперанского (1772–1839), поповича, выпускника духовной семинарии, ставшего доверенным советником царя. Ему было поручено подготовить проект коренных, всеобъемлющих реформ. Показательно, что работа шла в глубокой тайне. Сперанский посылал в Зимний дворец свои бумаги на имя царского камердинера Мельникова, а тот уже передавал их царю. Впервые в истории России по воле ее правителя была разработана программа коренных реформ, подлинной «революции сверху», и С.В. Мироненко справедливо называет «план Сперанского» («Введение к Уложению государственных законов») – «произведением двух авторов – самого Сперанского и его августейшего покровителя», видевших общность исторических судеб России и Европы.

В главе «О разуме государственного уложения» Сперанский приходил к выводу, что «время есть первое начало и источник всех политических обновлений… настоящая система правления несвойственна уже более состоянию общественного духа и настало время переменить ее и основать новый порядок вещей». Фактически в параметрах конституционной монархии предусматривалось уравнение всех сословий и получение помещичьими крестьянами личной свободы – без земли. Начинать же реформы предполагалось с реорганизации системы власти. Сперанский намечал создать полностью выборное государственное управление: законодательная Государственная дума состоит из депутатов всех сословий, исполнительный орган власти – министерства, ответственные перед Думой, высшая судебная власть – Сенат. Венчал систему трех учреждений Государственный совет из представителей аристократии, выше которого стояла державная власть императора. Соответственно предусматривалось создание выборных (также на основе имущественного ценза, но для всех подданных) губернских и окружных дум, управлений и судов.

Однако задуманная реформа системы свелась преимущественно к административным реформам внутри системы. В 1810 г. был создан Государственный совет, в 1802 г. – министерства; в декабре 1801 г. обнародован указ, предоставлявший лицам всех свободных состояний приобретать недвижимое имущество (землю) без крестьян – так была нарушена дворянская монополия на приобретение земли, и это право предоставлено (не завоевано) купцам, мещанам, казенным крестьянам.

Однако разработанный закон о запрете покупать крестьян без земли не был подписан императором. Высшие сановники решительно отвергли указ, сочтя, что подобная «неосторожная мера» могла вывести из повиновения «простой народ, всегда жаждущий свободы» и «уничтожения прав помещичьих». Александр отступил и лишь запретил принимать в газету объявления о продаже людей (стали печатать «об отдаче людей в услужение»). Самодержавный государь был ограничен в своих действиях не только «удавкой», по выражению французской писательницы Ж. де Сталь, но и отношением российского помещичьего дворянства, а также бюрократии, без поддержки которых никакие законы не могли быть реализованы. В феврале 1803 г. был издан указ о «вольных хлебопашцах», позволявший помещикам освобождать своих крестьян с землею за выкуп. Результаты этого акта оказались ничтожными.

И в высочайшем манифесте об окончании Отечественной войны 1812 г., после перечисления льгот и милостей дворянству и купечеству, было сказано: «Крестьяне, верный наш народ, да получат мзду свою от Бога». Почему император не отменил тогда крепостное право? Да потому, что в проекте манифеста, подготовленном гуманным адмиралом А.С. Шишковым, содержалось восхваление патриархальных отношений помещиков с крестьянами: «Мы уверены, что забота наша об их благосостоянии предупредится попечением о них господ их. Существующая между ними на обоюдной пользе основанная, русским нравам и добродетелям свойственная связь… не оставляет в нас нималого сомнения, что, с одной стороны, помещики отеческою о них, яко о чадах своих, заботою, а с другой – они, яко усердные домочадцы, исполнением сыновних обязанностей и долга приведут себя в то счастливое состояние, в коем процветают добронравные и благополучные семейства». Император, искренне возмущенный демагогией крепостника, решился лишь вычеркнуть слова «на обоюдной пользе основанная». А сам Шишков впоследствии с сожалением писал, что у Александра I сложилось «несчастное предубеждение против крепостного в России права, против дворянства и против всего прежнего устройства и порядка». За Шишковым стояли десятки тысяч помещиков-душевладельцев, вполне довольных существующим «устройством и порядком».

Между тем экономическое положение страны после войны ухудшилось. Случаи произвола и жестокости помещиков переполняли чашу терпения крепостных, огромное число крестьян бежало от своих помещиков, превращаясь то в бродяг, то в разбойников; многие купцы обанкротились, фабрики вконец разорились. Купечество было разорено «подрядами, затяжкою в уплате денег казною, учетами и несправедливыми прижимками… Торговля уменьшилась на треть и перешла по большей части в руки иностранцев». «Ябедничество плодило дела, и масса народа, часто без вины, томилась многие годы в ужасных тюрьмах», которые «были в самом плохом состоянии и содействовали разврату, а не исправлению нравственности»; духовенство было «грубо, необразованно и развратно»; лихоимство судебных чиновников «дошло до неслыханной степени бесстыдства. Писаря заводили лошадей, повытчики получали деревни… Прибыльные места продавались по таксе и были обложены оброком». По выражению современника, «у нас нет закона, нет денег, нет торговли; у нас внутренние враги терзают государство; у нас тяжкие налоги и повсеместная бедность».

В то же время, писал император в своем указе от 2 января 1819 г. военному генерал-губернатору Петербурга графу С.К. Вязмитинову, «я узнаю, что полиция во время моих путешествий через места их ведомства воспрещает подавание прошений ко мне в собственные руки». После дозволения подачи прошений Александр I «отовсюду слышал ропот на правительство и правителей, им поставленных». Вероятно, он лично был добр и справедлив. В сентябре 1819 г. император отменил решение Новгородской уголовной палаты о судьбе 114 крестьян, повелев их освободить, а Новгородскую уголовную палату «за неправильное рассматривание сего дела оштрафовать чувствительною пенею в пользу человеколюбивых заведений». Но это было лишь одно из сотен дел, дошедших до суда, ведь большинство не доходило.

Император вознамерился начать «революцию сверху» с иного конца и постепенно. В ноябре 1815 г. он утвердил конституцию Царства Польского, видя это началом реформы политического строя во всей Российской империи. Тем не менее это не помешало министру народного просвещения графу А.К. Разумовскому сделать выговор попечителю Петербургского учебного округа графу С.С. Уварову за пропуск цензурой публикации в частном издании «Сын Отечества» информации о «польских делах».

В речи перед открытием первого польского сейма в марте 1818 г. им было публично на французском языке заявлено о намерении распространить действие «законно-свободных» (конституционных) учреждений на все население империи. Речь императора, спешно переведенная на русский язык, поразила современников, особенно слова, обращенные к полякам: «Таким образом, вы мне подали средство явить моему отечеству то, что я уже с давних лет ему приуготовляю и чем оно воспользуется, когда начала столь важного дела достигнут надлежащей зрелости».

Идеи свободы, любви к Отечеству, гражданских обязанностей и достоинства человека, широко понимаемые, укоренились в мировосприятии части русского дворянства. Близкий к царской семье В.А. Жуковский писал в 1816 г. в стихотворении на годовщину отречения Наполеона:

И все, что рушил он, природа
Своей красою облекла,
И по следам его свобода
С дарами жизни притекла.

Флигель-адъютант государя П.Д. Киселев в августе 1816 г. лично передал ему свою записку «О постепенном уничтожении рабства в России». «Гражданская свобода есть основание народного благосостояния, – писал Киселев. – Истина сия столь мало подвержена сомнению, что излишним считаю объяснять здесь, сколько желательно бы было распространение в государстве нашем законной независимости на крепостных земледельцев, неправильно лишенных оной. Сие тем более почитаю нужным, что успехи просвещения и политическое сближение наше с Европою, усиливая час от часу более брожение умов, указывают правительству необходимость предупредить те могущие последовать требования, которым отказать будет уже трудно или невозможно; кровью обагренная революция французская в том свидетельствует». В сжатых словах записки будущего государственного деятеля России содержалась формула упреждающих реформ, вполне понятная и самому императору.

Итак, впервые в истории нашего Отечества высшая власть определенно, хотя и осторожно заявила о готовности самоограничения ради расширения прав всего населения.

Помимо изумления в обществе укрепилось и недоверие к намерениям императора, что ощутимо по письмам современников. Генерал А.П. Ермолов: «Я очень верю, что при моей жизни не последует никакой перемены…» Генерал А.А. Закревский: «Речь государя, на сейме говоренная, прекрасная, но последствия для России могут быть ужаснейшие…» Граф Ф.В. Ростопчин: «Все это кончится смещением дюжины главных болтунов… Под конституцией разумеют освобождение крестьян, которое противоречит желанию дворянства…» Некий В.С. Попов отправил письмо самому государю: «В России не созрели еще умы к восприятию лестного, но и опасного дара вольности: умствования о ней воспалительны, а следствия злоупотребления ею могут быть ужасны». Находившийся в полуссылке в должности пензенского губернатора Сперанский писал, что помещики «ничего в этой речи не видят, как свободу крестьян», и оттого «страх теперь везде разливается» от возникшего в «черном народе» мнения, будто царь уже даровал свободу «и что одни только помещики не допускают или таят ее провозглашение. Что за сим следует, вообразить ужасно, но всякому понятно…».

Немалая часть русского дворянского общества, возбужденная революционными событиями в Европе, когда троны шатались и рушились, ожидала перемен и в родном Отечестве.

Пока свободою горим,
Пока сердца для чести живы,
Мой друг, отчизне посвятим
Души прекрасные порывы!
Товарищ, верь: взойдет она,
Звезда пленительного счастья,
Россия вспрянет ото сна,
И на обломках самовластья
Напишут наши имена!

(А.С. Пушкин. К Чаадаеву. 1818 г.)

В те же дни Александр поручил разработку конституции для России группе чиновников под руководством Новосильцева, при этом широко использовались польская конституция и «проект Сперанского». Работа шла в условиях строжайшей тайны, и даже младший брат императора великий князь Константин не был извещен об этом. Текст был готов к осени 1820 г. и даже написан высочайший манифест о введении ее в действие. «Безусловно, – пишет С.В. Мироненко, – это была самая консервативная конституция тогдашнего мира, но все-таки это была конституция… Оставалось только подписать документ и поставить дату. Но этого так никогда и не произошло».

«Польский эксперимент» остался локальным, равно как и освобождение в мае 1816 г. помещичьих крестьян в Прибалтике (Эстляндии), получивших личную свободу, но без земли.

Правда, по указанию императора в 1818 г. был создан секретный комитет под председательством министра финансов Д.А. Гурьева для разработки плана крестьянской реформы в России. Автор первого проекта адмирал Н.С. Мордвинов находил возможным выкуп личной свободы крестьян и только. По проекту генерала А.А. Аракчеева, правительство покупает постепенно крестьян с землею у помещиков, а затем выпускает на волю с землею по две десятины на душу. Позднее другой министр финансов Е.Ф. Канкрин предлагал неспешно выкупать крестьянскую землю у помещиков в течение 60 лет. Д.А. Гурьев в 1824 г., уже будучи в отставке, по указанию императора подготовил проект реформы, предусматривающий переход государственных крестьян от общинной формы землепользования к потомственно-семейной (частной).

Названные реальные действия власти и разрабатываемые ею втайне проекты свидетельствуют о понимании властью важности и потенциальной опасности назревающего кризиса, о поисках властью выхода из кризиса. К более решительным действиям оказались не готовы ни царь, ни дворянство, ни народ, тем более что и самый кризис еще не обрел катастрофических масштабов. Все названные (и неназванные) планы крестьянской реформы были использованы спустя почти полвека при проведении Великих реформ племянником Александра I.

Император и противники реформ

После Отечественной войны 1812 г. не только внутренняя, но и внешняя политика Александра I приобрела явно консервативно-охранительный характер. Это произошло отчасти из-за сильного давления на императора. У Александра I, как и у всякого реформатора, были противники в правящем слое и даже среди его близкого окружения. Это его сестра, великая княгиня Екатерина Павловна, писатель Н.М. Карамзин.

Карамзин, ставший одним из идеологов охранительного консерватизма, в представленной царю в 1811 г. «Записке о древней и новой России» осуждает преобразования Петра I, захотевшего «сделать Россию Голландией», т. е. отказаться от традиции. По мнению историка, именно «дух народный составляет нравственное могущество государств, подобно физическому, нужное для их твердости». «Зло, к которому мы привыкли, для нас чувствительнее менее нового, а новому добру как-то не верится, – рассуждает историк. – Перемены сделанные не ручаются за пользу будущих: ожидают их более со страхом, нежели с надеждой, ибо к древним государственным зданиям прикасаться опасно». Что же до современности, прямо писал Карамзин, «одна из главных причин неудовольствия россиян на нынешнее правительство есть излишняя его любовь к государственным преобразованиям, которые потрясают основу империи и коих благотворность остается доселе сомнительной», хотя «все намерения Александровы клонятся к общему благу».

Автор монографии о М.М. Сперанском С.А. Чибиряев считает, что Н.М. Карамзин «одним из первых заронил у Александра I сомнение в целесообразности преобразований». Едва ли такова роль Карамзина, хотя и известно, что император был недоволен его «Запискою». Представляется, что сам Александр Павлович был по духу своему ближе к Карамзину, чем к своему сподвижнику Сперанскому, который писал иначе: «Сколько бедствий, сколько крови можно было бы сберечь, если бы правители держав, точнее наблюдая движение общественного духа, сообразовывались ему в началах политических систем и не народ приспособляли бы к правлению, но правление к состоянию народа». Царь чувствовал, что планы коренных реформ уже своевременны, но еще опасны, и прежде всего – лично для него.

При этом Александр Павлович, конечно, имел в виду опыт французской революции. Он не мог не знать статью Н.М. Карамзина, опубликованную в 1802 г. в «Вестнике Европы», в которой русский путешественник писал: «Революция объяснила идеи: мы увидели, что гражданский порядок священ даже в самых местных или случайных недостатках своих; что власть его есть для народов не тиранство, а защита от тиранства; что разбивая сию благодетельную эгиду, народ делается жертвою ужасных бедствий, которые несравненно злее всех обыкновенных злоупотреблений власти; что самое турецкое правление лучше анархии, которая всегда бывает следствием государственных потрясений; что все смелые теории ума, который из кабинета хочет предписывать новые законы нравственному и политическому миру, должны остаться в книгах вместе с другими, более или менее любопытными произведениями остроумия; что учреждения древности имеют магическую силу, которая не может быть заменена никакою силою ума; что одно время и благая воля законных правительств должны исправить несовершенства гражданских обществ; и что с сею доверенностью к действию времени и к мудрости властей должны мы, частные люди, жить спокойно, повиноваться охотно и делать все возможное добро вокруг себя. То есть Французская революция, грозившая ниспровергнуть все правительства, утвердила их», – делал вывод, быть может, слишком решительный, Н.М. Карамзин.

Тем не менее есть немало оснований для характеристики Александра I как последовательного реформатора, помимо названных ранее. Для проведения коренных реформ должно было измениться общество, его сознание, дабы оно готово было принять кардинальные преобразования.

Император обращается и к этому изменению сознания людей – путем развития просвещения и образования. В 1802 г. был восстановлен Дерптский университет, в 1803 г. – Виленский, в 1804 г. основан Петербургский педагогический институт (преобразованный в 1819 г. в университет) и Казанский университет, в 1805 г. – Харьковский университет, в 1811 г. учрежден Царскосельский лицей. Принятый в 1804 г. университетский устав предусматривал автономию университетской жизни, включая выборность ректора и профессуры.

Активизировало свою деятельность Вольное экономическое общество, созданное в 1765 г. Император поддержал созданное в 1812 г. Библейское общество, ставившее своей целью возможно более широкое распространение Библии, а значит, способствовавшее росту грамотности населения. В рамках Библейского общества был начат перевод Священного Писания с церковнославянского на русский язык.

Главное же – власть создала единую в масштабах империи систему просвещения. В 1803 г. учреждено министерство народного просвещения, образовано шесть учебных округов во главе с попечителями, назначаемыми императором. По новой структуре образовательные учреждения разделялись на приходские одноклассные училища при церквах для низших слоев населения; уездные двуклассные училища для горожан, купцов и мещан; губернские четырехклассные гимназии и университеты для дворян. Обращает на себя внимание сословный характер новой системы, а также побудительная причина власти к проведению реформы образования: до 1810 г. 31 % чиновников имел «домашнее образование», 22 % – низшее и среднее. Указом 1803 г. предусматривалось, что через пять лет лица, не представившие свидетельства об окончании учебного заведения, не будут определяться в должности. Это было хорошо, но крайне недостаточно для огромной страны. В действительности одна гимназия приходилась на две губернии, одно уездное училище – на 8-10 уездных городов.

Можно предположить, что и Библейское общество имело значение большее, нежели еще один церковно-государственный инструмент управления для государя. Для его новой России нужны были новые люди, но где их взять в грубой и невежественной России? Александр готов был произвести революцию круче петровской, но такую революцию, которая сохранила бы для него лично существующий строй самодержавной власти. И он знал один опыт такой революции – европейскую Реформацию, изменившую сознание миллионов людей и встряхнувшую сонную жизнь десятков европейских государств. Пришел Лютер, дал людям Библию для самостоятельного чтения и – развитие Европы ускорилось. По воле императора в церковной жизни империи возникает «мистический туман», в котором свободно себя чувствуют проповедники всех течений и мастей, вплоть до сектантов. Но попытка создать «общечеловеческое христианство» была отвергнута Русской церковью и обществом. Александр отступил, встав на сторону православных охранителей, побудивших его запретить перевод Библии на русский язык.

Внешний фактор

«Все его царствование отличалось непостоянством и изменчивостью, – писал Н.Ф. Дубровин. – То устраивали, то расстраивали. Одна система администрации сменялась другою. Сегодня были философами, завтра ханжами… Во время министерства Кочубея и его души Сперанского все были приверженцами конституции; во время фавора кн. Голицына все были ханжами. Во время милости Аракчеева все были льстивы». В этой справедливой отчасти характеристике современника не принимаются в расчет тогдашние объективные обстоятельства, как внутренние, так и внешние, замедлявшие или поворачивавшие вспять реализацию планов царственного реформатора.

Раз за разом перед императором вставала стена неприятия и непонимания очевидно насущных и необходимых преобразований, стена, созданная как большинством его социальной опоры – аристократии, бюрократии, дворянства, так и широких народных масс, также не готовых к немедленной реализации западной модели буржуазного общества. Он искренне пытался ее пробить, но не сумел, а разрушать не решился.

В то же время нельзя забывать о значении внешнего фактора. Россия находилась в центре системы международных отношений, созданной после поражения Наполеона. Европейское влияние, весьма разнообразное, было велико. Великобритания оставалась одновременно и основным торговым партнером империи, и ее стратегическим соперником на Востоке. Франция, хотя и ослабленная наполеоновскими походами, сохраняла свое значение образца европейской культуры. Среди германских государств особую роль играли доверительные отношения с Пруссией, что позволяло российскому императору увереннее говорить с императором Австрии. Созданный русской армией и русской дипломатией европейский баланс сил позволял сдерживать враждебность Османской империи и переключить силы государства на внутреннее развитие.

Созданный Александром в 1815 г. Священный Союз трех европейских монархов оказался завершением его политических исканий во внешней и внутренней политике.

Первоначальным импульсом к созданию такого союза стало пришедшее к императору осенью 1812 г. новое, христианское мировоззрение. В ходе зарубежных походов русской армии Александр I встречался с представителями секты моравских братьев, немецким мистиком И.Г. Юнгом-Штиллингом, с английскими квакерами. Такие встречи не только укрепляли обретенное миропонимание императора, но и воодушевляли его, «спасителя Европы», к созданию «истинно христианских отношений между монархами и их подданными», а также соединению сил монархов для отпора их общему врагу: духу отрицания, неверия и революции. Такого рода сочетание либерализма и консерватизма и было положено в основу Священного Союза.

14 (26) сентября 1815 г. был заключен Священный Союз между монархами России, Австрии и Пруссии. Позднее к ним присоединились французский король и другие монархи Европы, кроме папы римского, турецкого султана и английского короля. Согласно решениям конгрессов Союза были подавлены революции в Италии в 1820 и 1821 гг. и в Испании в 1823 г. На Балканах Александр втайне поддерживал политику И. Каподистрии, выступавшего за освобождение греков от тирании Османской империи, но не решился на открытый конфликт с турками, на поддержку революции против легитимного режима султана.

Выбирая между либеральным курсом поддержки освободительных движений славянских народов в Османской империи и верностью консервативным принципам монархической солидарности, император избрал второе, «курс Меттерниха», сохранение стабильности и существующего порядка не только в Европе, но и, конечно, в России. «Реформа системы» оказалась окончательно отсрочена.

Дельцы «железного века»

Отечественная война 1812 г. и Заграничные походы русской армии привели не только к гибели около 2 млн человек, но и к огромным потерям: около 1 млрд рублей и собственно военным расходам в 200 млн рублей. Проявления кризиса национального масштаба видны не только в сфере финансов, все больше количество крестьянских бунтов и стихийных волнений рабочих мануфактур.

Бывший министр полиции А.Д. Балашов, назначенный в 1813 г. генерал-губернатором центральной части России – Воронежской, Орловской, Рязанской, Тамбовской и Тульской, – сообщал императору: «В селениях власть помещика неограниченна… Недоимок миллионы. Полиция ничтожна. Дел в присутственных местах кучи без счету, решают их по выбору и произволу. Судилище и судьи вне уважения, подозреваются в мздоимстве… Лучшие дворяне от выборов уклоняются… Хозяйственной части нет и признаку. Главные, коренные доходы основаны на винной продаже…» Теперь уже не абстрактные идеи свободы и благоденствия, а печальные плоды войны толкали к реформам.

Наряду с исчерпанием потенциала феодального общества в недрах российского общества возникали ростки новых экономически отношений и новых социальных сил. Наряду с государством в экономике активизируются дельцы новой, капиталистической формации, сами еще не сознающие этого.

Всем известно имя Никиты Демидова, простого кузнеца, использовавшего знакомство с Петром для создания металлургической промышленности на Урале. Его примеру последовали другие предприимчивые дельцы. Но основу современной экономики составляют не только промышленность, но также торговля и финансы.

В начале XIX в. развивалась торговля с Европой. Петербургский порт, распложенный на стрелке Васильевского острова, стал ведущим в стране; на него приходилось около половины всего внешнеторгового оборота России. Ежегодный объем товарооборота составлял в 1816-1820-х гг. по экспорту 93,5 млн рублей, по импорту 114,5 млн рублей, а в 1831–1835 гг. вырос соответственно до 106,5 млн и 122,5 млн рублей. Основными экспортными товарами оставались лес, сало, рожь, пшеница, кожи, лен, пенька, щетина, шерсть, железо. Ввозили «колониальные товары» (кофе, чай, сахар, фрукты), ткани и предметы роскоши.

В газете «Северная пчела» в июне 1815 г. сообщалось, что «с 23 мая по сие число прибыло к здешнему порту 327 купеческих судов, в том числе российских 16, английских 182, прусских 22, шведских 19, норвежских 7, датских 17, португальских 5, голландских 5, гамбургских 1, любекских 8, ростокских 14, мекленбургских 18, ольденбургских 3, бременских 3 и американских 7. Из сих судов 198 прибыли с балластом, а прочие с разным товаром, как-то: с вином, устрицами, сельдями, плодами, буковыми деревом и пр.». В порту рядом с большими каменными пакгаузами для товаров были построены здание таможни и в 1805–1810 гг. – величественное здание биржи (по проекту де Томона), поставленное на высоком постаменте и окруженное величественной колоннадой дорического ордера.

Биржа стала важным центром хозяйственной жизни столицы. Там русские и иностранные купцы заключали сделки и подписывали контракты; там два дня в неделю объявлялись новые курсы ценных бумаг. В ходе биржевой игры и спекуляций одни богатели, другие беднели, а то и разорялись. Биржа стала одним из очагов нового капиталистического уклада.

Иными очагами были финансовые учреждения столицы. Действовали три государственных банка: Заемный, Ассигнационный и Коммерческий, а также десятки ростовщиков, обслуживавших потребности простых обывателей, дворян и мещан. Возникли и банковские дома, самым известным из которых был банковский дом Штиглица.

Родоначальником семьи Штиглиц был мелкий еврейский торговец по имени Йозеф в немецкой Вестфалии. В начале XIX в. его правнуки Николай, Бернгард и Людвиг Штиглицы отправились в Россию, которая манила европейцев огромными возможностями. К 1805 г. Бернгард стал одесским купцом 1-й гильдии, а Николай, благодаря тесной дружбе с другим известным купцом и финансистом Абрамом Перетцем, – крупным предпринимателем.

Умный, образованный и предприимчивый Перетц успешно управлял соляными откупами и занимался кораблестроением; он стал первым евреем, открывшим себе деньгами доступ в высшее русское общество. На приемах Перетца в Петербурге бывал «весь город». Особенно близок он был с М.М. Сперанским, и полагали, что именно Перетц помог Сперанскому разработать основные положения финансовой реформы 1810–1812 гг. В числе гостей Перетца бывал и Е.Ф. Канкрин, будущий министр финансов.

При Павле I вместе с Перетцем Николай Штиглиц получил в откуп на два года Крымские соляные озера, благодаря чему монопольно снабжали солью Новороссийскую губернию, всю Малороссию и часть Белоруссии. С воцарением Александра Сенат аннулировал договор, переведя крымские соляные озера в казенное управление. Компаньонам остались винные откупа в Москве и Московской губернии. Во время Отечественной войны 1812 г. Перетц и Штиглиц получили огромный подряд на поставки продовольствия для армии, хорошо заработав на этом. Далее их пути расходятся. «За большие заслуги» Александр пожаловал Николая Штиглица в дворянское звание, а младшего брата Людвига наградил бронзовой медалью. К тому времени братья перешли в христианство: они приняли лютеранство, как и их родственники в Германии. Крещение снимало формальные запреты на проживание и деятельность Штиглицев в Петербурге. В 1802 г. Штиглиц купил в Новороссии имение площадью 126 тысяч десятин земли (более 130 га), насчитывавшее более 2 тысяч душ крепостных, став крупнейшим помещиком в крае.

Оставив откупа, Штиглицы занялись внешней торговлей. Корабли с товарами для Николая Штиглица шли в балтийские порты и в Одессу. В 1817 г. указом императора он был включен в Государственную комиссию по реформе финансовой системы. Министр финансов Д.А. Гурьев в докладе императору отмечал, что усердие и труды Штиглица, а также доверие и уважение, питаемое к нему в Европе, «способствовали к успешному ходу наших первых займов и ускорили достижение цели правительства в одной из важнейших финансовых операций».

Людвиг Штиглиц сумел пойти дальше брата, скончавшегося в 1820 г. Записавшись в петербургское купечество по 1-й гильдии, в 1803 г. он учредил свою торговую фирму, располагавшуюся на Английской набережной, в самом аристократическом районе Петербурга. В 1808 г. принимает российское подданство. Росту капиталов и устранению конкурентов Штиглица способствовали континентальная блокада Англии и Отечественная война 1812 г., позволившие получить подряды для русской армии и использовать возможности откупов. Внешнеторговый оборот торгового дома «Штиглиц и К°» составлял в 1810 г. 10,8 млн рублей, в 1825 г. – 13,6 млн. В результате он превратился в одного из самых богатых и влиятельных людей в России.

Артемий и Михаил Яковлевы были родом из Ребушинской слободы в 3 верстах от Боровска, что в Калужской губернии. Их отец сумел отделиться от монастыря и перейти в разряд «экономических крестьян», но на небольшом наделе прокормиться было трудно. Братья отправились в Москву, где были определены «мальчиками» в торговые лавки. В 1802 г. они стали уже купцами 3-й гильдии, торговали один – ветошью, другой – холстом. Оба разорились в 1812 г., но в 1820-х гг. смогли подняться и переменили фамилию: по наименованию родной слободы стали Рябушинскими (а также перешли в старообрядчество). Михаил (1787–1858), поселившийся в центре купеческой Москвы, в Китай-городе, торговал уже не только холстом, но и хлебом и лесом. Не меняя своего образа жизни, он направлял все возраставшее богатство на дальнейшее развитие дела. Во Владимирской губернии они с женой приобретают 115 десятин земли. С ткачами-кустарями, работавшими в провинции, устанавливаются договорные отношения, на него работают 3 тысячи станков. К 1820 г. он располагал капиталом в 1 тысячу рублей.

Иным образом шло восхождение семьи старообрядцев Морозовых. Родоначальник семьи Савва Васильевич Морозов (1770–1862) был крепостным, на оброке работал ткачом на фабрике, а в 1797 г. стал владельцем шелкоткацкого производства в Богородском уезде Московской губернии. В 1820 г. Савва Морозов месте с сыновьями выкупается на волю за 17 тысяч рублей. В 1820-х гг. он создает свои первые хлопчатобумажные фабрики вблизи Иваново.

Василий Мальцов создал свой первый стекольный завод в 1724 г., его сыновья Аким и Фома построили новые стекольные и парусо-полотняные предприятия, а внук Иван Акимович Мальцов – металлургический завод. В смежных уездах Орловской, Калужской и Смоленской губерний возникает Мальцовский промышленный район.

Савва Яковлев волею случая оказался поставщиком съестных припасов для царской кухни и сумел использовать эту возможность для составления богатства, которое использовал весьма рационально, став талантливейшим организатором российской промышленности. Большие деньги он заработал на винных откупах. Получив от Петра III потомственное дворянство, он приобрел право на покупку населенных имений и предприятий. В 1764 г. он купил Ярославскую Большую мануфактуру, с 1779 г. начал скупать промышленные предприятия на Урале: у внука Никиты Демидова он купил Невьянский железоделательный завод и еще пять металлургических предприятий. Всего же Савва Яковлев скупил и построил 22 завода и стал к концу века самым крупным русским заводчиком. На пожертвованные им деньги на Сенной площади Петербурга была построена церковь Успения Пресвятой Богородицы. Немецкий путешественник Карл Герман в 1806 г. писал о продукции Ярославской Большой мануфактуры: «Что касается до доброты товаров, то сие заведение по справедливости тем славится; скатерти и салфетки, здесь делаемые, красотой и чистотой своей работы равняются с английскими».

По описанию И. Пыляева, в старые времена общая картина Московских торговых рядов и Гостиного двора с тысячами лавок кипела жизнью и движением. «Длинной вереницей тянулись к рядам тяжело груженные возы от Урала, Крыма и Кавказа, куда глаз ни заглянет – всюду движение и кипучая деятельность…» Там действовали русские купцы, стремившиеся не к славе или власти, а в соответствии с традиционной системой ценностей, делающие свое дело, поглощенные не увеличением наживы, а возрастанием прибыли – для увеличения оборотов. Вот это стремление использовать доход для производительных целей, а не для проедания и характеризует новый слой русских людей, русскую буржуазию. Она еще не могла стать опорой реформаторов, но с ней уже нельзя было не считаться.

Попытка революции вместо реформы

В большей части отечественной литературы царствование Александра I делится на две части: либеральное начало и реакционное окончание. С.В. Мироненко объясняет «поворот» царя к консервативной политике среди прочего «игнорированием» Александром Павловичем реальной ситуации в России. Быть может, более вероятно другое: именно осознание опасности кризисной ситуации и желание сохранить «старый порядок» и вызвало обращение власти к старым, испытанным средствам. Поэтому мнение о «двойственности» царя представляется упрощением. Думается, что прав более С.В. Мироненко, когда указывает на цельность противоречивой личности Александра Павловича и его политики: «Реформаторские замыслы и внутренняя политика правительства оставались как бы двумя параллельными линиями…» Ведь и во второй половине Александровского царствования его либеральные мечтания были смелы и прекрасны, но его реальная политика не затрагивала основ крепостного строя и не укрепляла власть закона выше всякой иной власти. Напротив, «мечтатель» Александр I одобряет мероприятия вполне «павловские».

Таков разгром М.Л. Магницким Казанского университета за «вольномыслие», когда уничтожались книги, медицинские пособия были захоронены на кладбище, а студентов без суда отдавали в солдаты; таков замысел о закрытии всех университетов, родившийся в Министерстве духовных дел и народного просвещения («министерстве затмения», по выражению Н.М. Карамзина); таков запрет на продолжение перевода Библии на русский язык; таково создание военных поселений, по системе которых царь намеревался устроить всю русскую армию – а данное преобразование было подлинной контрреформой, ибо отбрасывало вспять крестьянское хозяйство, уже втянутое в товарно-денежные отношения. Но «мечтатель» Александр Павлович однажды сказал о военных поселениях: «Они будут во что бы то ни стало, хотя бы пришлось уложить трупами дорогу от Петербурга до Чугуева». В 1822 г. указом царя помещикам было позволено ссылать своих крепостных крестьян в Сибирь «за дурные поступки» (хотя в 1809 г. сам Александр запретил эту меру). Такой характер имело и фактическое «воцарение» А.А. Аракчеева, которого в обществе называли «Змеем Горынычем». Стоит ли говорить о пренебрежении царем мнением большинства в Государственном совете…

Свободы сеятель пустынный,
Я вышел рано, до звезды;
Рукою чистой и безвинной
В порабощенные бразды
Бросал живительное семя -
Но потерял я только время,
Благие мысли и труды…
Паситесь, мирные народы!
Вас не разбудит чести клич.
К чему стадам дары свободы?
Их должно резать или стричь.
Наследство их из рода в роды
Ярмо с гремушками да бич.

(А.С. Пушкин. 1823 г.)

За царя решающий шаг попытались сделать декабристы 14 декабря 1825 г. Их выступление было вовсе не «мятежом реформаторов», а антиправительственным мятежом, попыткой политической революции. Ведь все реформаторы начинают не с революционного политического переворота, а с переустройства хозяйства и лишь потом – общества и государства.

П.И. Пестель в своих объяснениях следственной комиссии в январе 1826 г. показал: «Происшествия 1812–1815 годов, равно как и предшествовавших времен, показали столько престолов низверженных, столько других постановленных, столько царств уничтоженных, столько революций совершенных, столько переворотов произведенных, что все сии происшествия ознакомили умы с революциями, с возможностями и удобностями оные производить. К тому же каждый век имеет свою отличительную черту… Дух преобразования заставляет, так сказать, везде умы клокотать. Вот причины, полагаю я, которые породили революционные мысли и правила и укоренили оные в умах».

В выступлении молодых офицеров стало очевидным то роковое противоречие в общественном развитии России, которое на протяжении всего XIX в. окажется сильнейшим тормозом этого развития: разрыв между верхами и низами общества. Узкий слой образованной дворянской интеллигенции сознавал пороки и недостатки общественного устройства России, главными из которых виделись крепостное право и самодержавная власть царя. Но при этом одни представители этого слоя просто довольствовались существующим положением, полагая, что «на наш век хватит»; другие искали способов законного улучшения положения; третьи, одержимые страстью нетерпения и нетерпимости, вознамерились своей волею и своими руками немедленно изменить положение, не считаясь при этом ни с волей дворянства и народа, ни с уровнем развития русского общества, ни с состоянием национального хозяйства. По мере развития образования и повышения уровня жизни в России численно возрастал слой думающих и размышляющих, соответственно возрастали и все три его части. Но третья его часть оказалась наиболее активной и громогласной, она сумела если не подчинить, то возглавить общественное мнение и повела его по пути постоянной оппозиции власти. Тем самым нарушалось одно из условий успешного прохождения коренных реформ: постоянное возрастание социальной опоры реформаторов. В России же, напротив, по мере проведения реформ возрастало число их противников справа и – слева.

Объективно декабристы имели своей целью смену системы, модернизацию путем революции: политический переворот и создание буржуазного государства (в конституционно-монархической или республиканской форме), главные принципы которого – священное и неприкосновенное право личной собственности, полная свобода занятий и вероисповедания всех граждан. Условием этого являлась ликвидация крепостного строя, опять-таки в разных вариантах в «Русской правде» П.И. Пестеля и Конституции Н. Муравьева. Была ли у дворянских революционеров социальная опора?… Гражданская война могла вспыхнуть в России на сто лет раньше, чем ее начали большевики в 1918 г.

В.О. Ключевский пытается объяснить выступление декабристов среди прочего их молодостью: из 121 осужденного лишь 12 человек были старше 34 лет. «Отцы были русскими, которым страстно хотелось стать французами, – писал историк, – сыновья были по воспитанию французы, которым страстно хотелось стать русскими». Стоит добавить и другие причины: оторванность от корневых основ жизни русского общества, сильное влияние идей западноевропейского Просвещения с его культом Разума, а также память об эпохе дворцовых переворотов в России в XVIII в. Ощутима в декабристском движении и радикально-либеральная петровская традиция: насильственно осчастливить Россию.

В отечественной либеральной, а затем и советской историографии прочно утвердилась положительная оценка декабрьского мятежа как реальной попытки ускорить общественное развитие России, ее разделяют и некоторые современные авторы. Так, Б. Кагарлицкий называет декабристов «наиболее просвещенной и смелой частью российского правящего класса», полагая, что они решились, «модернизировав общественный порядок, сломать логику периферийного развития и превратить Россию в полноценную европейскую державу…». Но он тем самым ставит под сомнение все свое предшествующее изложение, посвященное раскрытию объективных условий и обстоятельств превращения России в «периферийную империю», что невозможно изменить путем политического переворота: заменой на троне законного императора – красавцем гусаром в кресле президента. Е.Г. Плимак и И.К. Пантин, выступавшие и в 2000 г. с кондово марксистско-ленинских взглядов, утверждали, что «поражение декабристов явилось в истории России огромной национальной трагедией… николаевский сапог раздавил цвет нации, ее лучшие интеллектуальные силы, самые высоконравственные элементы дворянской элиты». Точности ради были казнены 5 человек, 88 сосланы на каторгу (секретным указом 1839 г. все каторжане были переведены на поселение), 18 человек были приговорены к поселению в Сибири, 4 – к крепостным работам, 6 разжаловано в солдаты, 20 преданы военным судам. Стоит иметь в виду, что в 1820 г. в Великобритании был раскрыт антиправительственный заговор и за одно намерение 5 человек были публично повешены.

Между тем если задаться вопросом, что было бы с Россией в случае победы «высоконравственного» «цвета нации», то сами декабристы дают неоднозначный ответ. П. Пестель предполагал создать в России подлинно полицейское государство, в десятки раз увеличив численность жандармов; для людей, способных думать, а не мечтать, очевидной была перспектива длительной гражданской войны, отмечают сами Е.Г. Плимак и И.К. Пантин, «с перерастанием власти военных в ту или иную форму диктатуры».

Огромная сложность задач общественного переустройства порождала у здравомыслящей части декабристов сомнение в выборе революционных методов действия. «Допустим даже, что легко будет пустить в дело секиру революции; но поручитесь ли вы в том, что сумеете ее остановить? – задавался вопросом декабрист М.И. Муравьев-Апостол. – Нужен прочный фундамент, чтобы построить большое здание, а об этом меньше всего у нас думают».

Однако возвеличивание и романтизация декабрьского мятежа неверны не только с политической и экономической точек зрения. Так, Ю.М. Лотман с одобрением отмечал, что «декабристы проявили значительную творческую энергию в создании особого типа русского человека, резко отличавшегося от того, что знала вся предшествующая русская история». Что это за «особый тип»? Это человек с иной системой ценностей, идей и идеалов, чем все население России; это человек, отвергающий не только существующий политический строй, но и уклад жизни и «предшествующую русскую историю». У декабриста, писал Ю.М. Лотман, «прозаическая ответственность перед начальниками заменялась ответственностью перед Историей, а страх смерти – поэзией чести и свободы». Иначе говоря, это нигилист, отвергающий традицию ради заимствованных на Западе умозрений – а его предшественниками были деятели Великой французской революции.

Также неверно насаждавшееся и сохраняющееся поныне противопоставление кучки светлых идеалистов, «просвещенных, интеллектуальных и высоконравственных» всей остальной России, по логике либеральных авторов, – непросвещенной, неинтеллектуальной и безнравственной. Стоит лишь напомнить слова великого русского историка Н.М. Карамзина, назвавшего события на Сенатской площади «нелепой трагедией наших безумных либералистов». В 1826 г., в последний год жизни, он занес в записную книжку: «Аристократы, Сервелисты хотят старого порядка: ибо он для них выгоден. Демократы, Либералисты хотят нового беспорядка: ибо надеются им воспользоваться для своих личных выгод… Либералисты! Чего вы хотите? Счастья людей? Но есть ли счастие там, где есть смерть, болезни, пороки, страсти? Основание гражданских обществ неизменно: можете низ поставить наверху, но будет всегда верх и низ, воля и неволя, богатство и бедность, удовольствие и страдание. Для существа нравственного нет блага без свободы; но эту свободу дает не Государь, не Парламент, а каждый из нас самому себе, с помощью Божиею. Свободу мы должны завоевать в своем сердце миром совести и доверенностию к Провидению!»

Николай I: самодержавие на пороге реформы

Царствование Николая I (1796–1855 гг., правил в 1825–1855 гг.) шло в том же русле охранительного консерватизма, что и при его предшественниках и было прямым продолжением их противоречивого курса. «Николай поставил себе задачей ничего не переменять, не вводить ничего нового в основаниях, а только поддерживать существующий порядок, восполнять пробелы, чинить обнаружившиеся ветхости с помощью практического законодательства и все это делать без всякого участия общества, даже с подавлением общественной самодеятельности, одними правительственными средствами, – писал В.О. Ключевский и добавлял важную черту: – Но он не снял с очереди тех жгучих вопросов, которые был поставлены в прежнее царствование, и, кажется, понимал их жгучесть еще сильнее, чем его предшественник». Страна неудержимо вползала в национальный кризис, император это понимал и пытался частичными улучшениями смягчить или ликвидировать кризис.

Уже привычным, к сожалению, стало определение николаевского царствования как «застоя», но это был своеобразный застой. Так, по видимости, стоит река под слоем льда – но в ее глубине идет движение, река течет… Правда, и некоторые современные авторы следуют натоптанной марксистско-ленинской тропой, называя Николая I «выдающейся посредственностью на троне», а его царствование – периодом «контрреформ» и утверждая, что «в экономике продолжает господствовать феодализм, всемерно препятствующий развитию производительных сил», другие пишут о «мертвящем режиме Николая I». Между тем, по наблюдению П.А. Зайончковского, с началом нового царствования «у современников создавалось представление, что в России наступила эпоха реформ».

В самом деле, Николай Павлович, вступивший на престол в разгар серьезного кризиса, не мог не задуматься о реформах хотя бы для того, чтобы не допустить нового мятежа. В 1826 г., после изучения допросов декабристов, он создает секретный «Комитет 6 декабря» по крестьянскому делу. Показательно, что его старший брат великий князь Константин Павлович был этим очень недоволен и даже назвал Николая «якобинцем». Великий князь, к счастью отказавшийся от российского трона, резко негативно отозвался о робком проекте «Комитета» в 1830 г., заявив, что «всё это заморские затеи и в России менять нечего: все идет прекрасно… не мешало бы русские порядки ввести в чужих краях». И император отступил, как отступал в решающий момент и его старший брат, предпочтя фрагментарные преобразования. Вероятно, его позиция совпадает с мнением одного из руководителей III Отделения М.Я. фон Фока: «Теперь или никогда самое время приступить к реформам… не действуя, впрочем, слишком решительно. Этого ожидают с величайшим нетерпением, и все в один голос кричат об этом». Власть избирает фрагментарные реформы внутри системы.

Напомним, что осенью 1826 г. опальному поэту А.С. Пушкину, сосланному в село Михайловское, наряду с несколькими государственными деятелями было передано пожелание императора представить проект изменения воспитания российского дворянства и народного просвещения в целом. «Вам предоставляется совершенная и полная свобода, – сообщал начальник III Отделения А.Х. Бенкендорф, – когда и как представить Ваши мысли и соображения». В начале декабря 1826 г. записка поэта была передана царю, но вызвала у того сдержанно-негативное отношение.

А.С. Пушкин положил в основу своей записки «О народном воспитании» мысль о необходимости и благотворности просвещения, которое «в состоянии удержать новые безумства, новые общественные бедствия». Отчасти лукавя, поэт ссылался на фразу из царского манифеста от 13 июля 1826 г.: «… недостатку твердых познаний должны приписать сие своевольство мыслей, источник буйных страстей, сию пагубную роскошь полупознаний, сей порыв в мечтательные крайности, коих начало есть порча нравов, а конец – погибель».

В том же году он пишет прямо обращенное к императору стихотворение, пронизанное оптимистичным ожиданием благих перемен.

В надежде славы и добра
Гляжу вперед я без боязни:
Начало славных дней Петра
Мрачили мятежи и казни.
Но правдой он привлек сердца,
Но нравы укротил наукой,
И был от буйного стрельца
Пред ним отличен Долгорукой.
Самодержавною рукой
Он смело сеял просвещенье,
Не презирал страны родной:
Он знал ее предназначенье.
То академик, то герой,
То мореплаватель, то плотник,
Он всеобъемлющей душой
На троне вечный был работник.
Семейным сходством будь же горд;
Во всем будь пращуру подобен:
Как он, неутомим и тверд,
И памятью, как он, незлобен.

(А.С. Пушкин. Стансы. 1826 г.)

Но прошел год после декабрьского мятежа, и Николай Павлович точнее определил свое отношение к просвещению: «Нравственность, прилежное служение, усердие предпочесть должно просвещению неопытному, безнравственному и бесполезному». Вопрос о качестве просвещения взялся решать сам государь и постепенно пришел на позиции своего старшего брата. «Должно повиноваться, а рассуждения свои держать при себе» – так ответил Николай Павлович на статью, подготовленную С.С. Уваровым «О назначении русских университетов и участии их в общественном образовании».

Тем не менее за николаевское царствование количество гимназий выросло с 48 до 74, общее число учащихся в них с 7 до 18 тысяч человек. В Петербурге были открыты Технологический институт, Высшее училище правоведения, Главный педагогический институт, Строительный и Межевой институты, учреждены Военная и Морская академии, вновь открыты 11 кадетских корпусов.

Последний феодальный правитель России считал возможным не считаться с западным опытом. С мелкими проявлениями кризиса, вроде казнокрадства чиновников, он сам пытался решительно бороться, но перед крупными – терялся, одобрял планы по улучшению состояния дел и не решался их осуществлять.

Перемены в русской жизни

В то же время в России шло социальное развитие общества, развивалось национальное хозяйство. В недрах общества начинается рост очагов капиталистического уклада: развивается промышленность и средства сообщения, растет число городских жителей, формируется финансовый капитал, расширяется слой национальной буржуазии, в дворянском и купеческом обществах с расширением образования меняется мировоззрение.

Одним из показателей перемен стал рост городского населения в столицах Санкт-Петербурге и Москве, в промышленных центрах: Самаре, Николаеве, Риге, Одессе, Ростове-на-Дону, преимущественно за счет крестьян, отправлявших в город на заработки (отходничество), а потом и остававшихся там. Другой показатель – рост фабричного производства.

Фабричное производство в России

Год – Количество фабрик – Число рабочих (тыс. чел.) – Объем производства (млн рублей)
1765 – 62 – 37,8 – 5,0
1801 – 2423 – 95,0 – 25,0
1825 – 5261 – 202,0 – 46,5
1854 – 9944 – 459,6 – 160,0

Машины стали применяться в хлопчатобумажной, льнообрабатывающей, кожевенной и других отраслях промышленности, организуемой уже не только в виде мануфактур, но и фабрик. Если в 1831–1840 гг. в русской промышленности было приобретено машин на 6,9 млн рублей, то в 1851–1860 гг. уже на 84,5 млн рублей. Появилось сельскохозяйственное машиностроение: заводы в Варшаве (1818 г.) и в Москве (1830 г.). Правда, в сельскохозяйственном производстве использовали машины не более чем в 3 % помещичьих хозяйств. Но проявления технического и социального промышленного переворота в России сдерживались крепостным строем.

Первый пароход «Елизавета» отправился из Санкт-Петербурга в Кронштадт еще в 1815 г., а в начале 1820-х гг. пароходы появились на Черном, Каспийском, Белом морях, на Волге, Днепре, Каме и Северной Двине. В 1840-х гг. возникли акционерные пароходные общества «По Волге» и «Меркурий»; к 1860 г. по морям и рекам плавало 339 пароходов.

Первая железная дорога была построена между Санкт-Петербургом и Царским Селом в 1837 г. До весны 1838 г. паровоз пускали лишь по воскресеньям, в будние дни его заменяли лошади. Плата за билет туда и обратно была высокой: в 1-м классе 5 рублей, во 2-м – 3 рубля 60 копеек, в 3-м – 2 рубля 40 копеек.

Вопреки сопротивлению министра финансов Е.Ф. Канкрина и главноуправляющего путями сообщения графа К.Ф. Толя, считавшего железные дороги «верным путем к революции», Николай Павлович в 1842 г. приказал строить железную дорогу между Санкт-Петербургом и Москвою. Всего к 1861 г. в стране наличествовало 1,5 тысячи верст железнодорожных линий. К 1825 г. было построено 365 верст шоссейных дорог, к 1860 г. – 8 515 тысячи верст. Пути сообщения соединили столицы и крупные города с западными и южными губерниями, с морскими и речными портами. Все это способствовало формированию национального рынка, облегчению перемещения товаров и рабочей силы, облегчало условия для экспорта национальной продукции и торговли вообще. Торговый оборот Нижегородской ярмарки вырос с 28,2 млн рублей в 1825 г. до 57,6 млн в 1852 г. и 125 млн в 1863 г.

В то же время в структуре экспорта России преобладали зерновые, составлявшие около 35 % стоимости экспорта, а также лён, пенька и сало, доля промышленных изделий – всего 5,5 %. Показателем устойчивого развития сельского хозяйства стал 50 % ежегодный рост экспорта пшеницы с 1832 г. по 1840 г. Великобритания оставалась основным торговым партнером, в Россию ввозили машины, промышленные товары, уголь, но в 1840-х гг. объем английского импорта снижается и на восточных рынках продукция русской текстильной промышленности стала соперничать с английской.

Во внешней торговле доля отечественных коммерсантов оставалась небольшой. Так, из 132 торговых домов в Петербурге в 1843 г. коренных русских «магазинщиков, фабрикантов и виноторговцев» было всего 30 домов. Торговые обороты торгового дома «Штиглиц и К°» росли быстро: 1832 г. – 30,1 млн рублей, 1838 г. – 54,7 млн рублей. Л.И. Штиглиц, используя свои внешнеторговые связи, установил отношения со многими известными банкирами Западной Европы, стал в 1828 г. придворным банкиром (с 1833 г. – банкиром Соединенных Штатов в Петербурге) и создал банкирский дом, не оставляя, впрочем, предпринимательской деятельности. В 1830-х гг. Штиглиц был одним из крупнейших производителей сахара, владел Невской бумагопрядильной и суконной фабриками, а также фабрикой по производству стеариновых свечей. На Всероссийской выставке 1839 г. Л.И. Штиглиц за стеариновые свечи своей фабрики получил большую серебряную медаль. С его именем связано возникновение в 1830-х гг. первых в России акционерных компаний: общественного транспорта («компания дилижансов»), первого «российского страхового от огня общества», первая компания морского судоходства, общество искусственных минеральных вод, железная дорога Петербург-Петергоф.

Более известной была его финансовая деятельность. Штиглиц стал кредитором двора и столичной аристократии, многих крупных московских и петербургских предпринимателей, оказывая услуги и частным лицам. Например, Штиглиц был банкиром влиятельнейших в николаевское царствование графа А.А. Аракчеева и князя А.Ф. Орлова, занимавшего должности начальника III Отделения и шефа жандармов, а позднее – председателя Государственного совета и председателя Комитета министров. Его друзьями числились министр финансов Е.Ф. Канкрин и министр иностранных дел К.В. Нессельроде. Путешествующие по Европе П.Я. Чаадаев и Н.В. Гоголь вели свои денежные дела через контору Штиглица, к слову, получившего в 1826 г. от Николая I баронский титул, спустя десять лет – орден Святого Владимира 3-й степени. В европейских газетах писали: «Барон Штиглиц – российский Ротшильд, без содействия которого любое крупное предприятие едва ли можно поставить на ноги. Его состояние оценивается в пределах от 40 до 50 млн руб.». Тем не менее дамы столичного высшего света не посещали балы новоиспеченного барона, сломавшего границы аристократического мира.

Что есть названные выше отдельные примеры, как не внутренняя перестройка национального хозяйства и социальной структуры общества? Такого же рода необратимые процессы происходили и в общественной жизни. Формировалась национальная культура, сразу вставшая в один ряд с европейскими, происходил процесс национального самопознания, развитие самосознания русского общества.

Под непосредственным влиянием западных идей и революций 1830 г., памяти о декабристском мятеже, в обществе формируется радикальное течение. Наряду с ним определяются общественно-политические и философские течения славянофилов и западников. Русская мысль спешила одновременно осознать себя самое, определить место России в ряду великих держав и наметить дальнейший путь ее развития. Чрезмерно общие определения упрощают интенсивный процесс внутреннего развития русского общества. А.И. Герцен писал о тех годах: «Молодежь вдалась кто в панславизм, кто в немецкую философию, кто в историю или в политическую экономию; одним словом, никто из тех русских, которые были призваны к умственной деятельности, не мог, не захотел покориться застою». А в 1851 г. российский изгнанник в Лондоне утверждал, что русский народ «нисколько не находится в застое… Напротив того, Россия – государство совершенно новое – неоконченное здание, где все еще пахнет свежей известью, где все работает и вырабатывается, где ничто еще не достигло цели, где все изменяется – часто к худшему, но все-таки изменяется». Так под оболочкой застоя А.И. Герцен точно уловил главную черту Николаевской эпохи – внутреннее созревание общества.

О том же в 1835 г. писал и А.С. Пушкин: «Москва, утратившая свой блеск аристократический, процветает в других отношениях: промышленность, сильно покровительствуемая, в ней оживилась и развилась с необыкновенною силою, купечество богатеет и начинает селиться в палатах, покидаемых дворянством… Философия немецкая, которая нашла в Москве, быть может, слишком много молодых последователей, кажется, начинает уступать духу более практическому». Правда, однозначные оценки здесь невозможны. В то же время, наряду с ростом новых укладов и формированием нового сознания, ухудшалось положение старых укладов хозяйствования и усугублялись недостатки старого строя.

Властью сознательно сохранялся принцип сословного деления общества, более того, сословный принцип последовательно проводился для недопущения социальной мобильности, это ясно видно по данным социального происхождения учащихся.

Сословный состав учащихся средней школы в 1833–1853 гг.

Год – Дворяне, чиновники, % – Духовенство, % – Податные сословия, %
1833 – 78,9–2,1 – 19,0
1843 – 78,7–1,7 – 19,6
1853 – 79,7–2,3 – 18,0

Неколебимым оставался старый институт судебной власти как части администрации, что порождало широко распространенное самоуправство местных властей, беззаконие и произвол в судах по отношению как к низам общества, так и к дворянству. Стоит напомнить хотя бы знаменитое «дело Сухово-Кобылина», арестованного в 1850 г. по подозрению в убийстве своей любовницы и испытавшего многолетние мытарства самодержавного правосудия. Между тем в Римской империи судебные инстанции были отделены от власти еще во II в. до Р.Х.; после крушения Римской империи независимость судебных институтов установилась в странах Западной Европы к XIV в., и в частности, во Франции судебное учреждение Парижский парламент играло большую роль в общественной жизни. Россия же, отмечает Р. Пайпс, в этом отношении «напоминала древние восточные монархии, где царские чиновники, как правило, отправляли правосудие в рамках своих административных обязанностей».

В деревне шло обнищание и помещичьих и государственных крестьян, которые не могли прокормиться собственным хозяйством. К концу николаевского царствования насчитывалось 23 млн помещичьих крестьян обоего пола, из них дворовые – 1,5 млн, приписанные к частным фабрикам и заводам – 0,5 млн человек; государственных крестьян – около 19 млн обоего пола. Усилился процесс отходничества: на промыслы уходило около 1,3 млн помещичьих крестьян. Так постепенно фактически слабели узы, привязывавшие крестьянина к помещику и земле, формировался рынок наемной рабочей силы для мелкой и крупной промышленности.

Однако представление об «экономическом кризисе крепостного строя» нуждается в уточнении. Еще в 1898 г. П.Б. Струве смог доказать, что накануне своей отмены крепостничество достигло высшей точки экономической эффективности, а позднейшие исследования советских историков подтвердили это мнение. Объяснение тому – в повышении эффективности части помещичьих хозяйств, вызванном усилиями освобожденных от обязательной государственной службы дворян по более современному ведению дел. Но большая часть помещичьих хозяйств велась попросту, дворяне по старинке устанавливали размер барщины и оброка по своему усмотрению, стремясь выжать как можно больше из труда своих крепостных. Кризис помещичьего хозяйства был виден в росте помещичьей задолженности, составившей к концу царствования 425 млн рублей. Показательно, что в 1833 г. помещики заложили в кредитных учреждениях 43,2 % ревизских душ, а в 1859 г. уже 66 %.

Между тем рядом росли и развивались очаги нового хозяйственного уклада. В 1836 г. был издан первый закон об акционерных товариществах, по которому разрешалось создавать новые компании с именными акциями. Тем не менее отечественные дельцы еще долго использовали более привычные формы семейных многоотраслевых предприятий.

Савва Мамонтов, выкупившись на волю, в 1825 г. основал мануфактуру с 240 ручными станками в Москве, в 1830 г. в городе Богородске – небольшую фабричку, которая со временем стала Богородицко-Глуховской мануфактурой; в 1838 г. возникает первоклассная Никольская механическая ткацкая фабрика. Младший сын основателя династии Тимофей Саввич с 1850 г. являлся единственным руководителем огромного текстильного производства под названием «Товарный дом Саввы Морозова сын и К°».

Михаил Рябушинский также направлял все нараставшее богатство на дальнейшее развитие дела. От торговли холщовым товаром в арендованных лавках он перешел к торговле бумажными и шерстяными тканями в пяти собственных лавках. В 1846 г. заводит свою фабрику в Москве, в 1854 г. – новую фабрику близ Малоярославца, причем 200 станков для нее привозят из Манчестера. Ко времени кончины Михаила Яковлевича его капитал превысил 2 млн рублей.

О непонимании властью роли первых русских предпринимателей свидетельствуют меры Николая I по притеснению старообрядцев (раскольников). Объявлено было, что с 1 января 1855 г. старообрядцы лишаются права записи в купечество, что неминуемо вело к выполнению рекрутчины с ее 25-летним сроком службы. Рябушинские переписались в московское мещанство, но, узнав, что новом городе Ейске на берегу Азовского моря есть льготы для его скорейшего заселения, поспешили за 1400 верст от Москвы и записались в купечество города Ейск. Лишь с началом нового царствования, в эпоху Великих реформ семья была вновь причислена в московское купечество.

В социально-политической жизни наступило бюрократическое самовластье при падении роли Сената (как высшей судебной инстанции), при казнокрадстве и взяточничестве чиновников. Ужесточаются законы по охране старого строя: в 1836 г. подтверждено исключительное право дворян на владение крепостными, в 1845 г. ограничиваются возможности получения дворянского звания повышением классных чинов, в 1842 г. пересмотрен закон о свободных хлебопашцах (земля остается в собственности помещика), в 1845 г. издан закон о майорате, запрещающий деление помещичьих земель при наследовании. Но вопреки надеждам власти продолжается обеднение дворянства: в 1833–1850 гг. из 127 тысяч дворянских семей 24 тысячи разорились, лишившись земли и крепостных.

Власть и общество пришли к порогу реформы системы, но никак не решались переступить порог.

Старое и новое

А между тем жизнь потихоньку менялась. Министр финансов граф Егор Францевич Канкрин в 1839–1843 гг. провел денежную реформу, которая укрепила русский рубль и финансовую систему страны. Кроме того, Канкрин поощрял развитие национальной промышленности.

Большое развитие в стране получила хлопчатобумажная промышленность, поставленная под защиту государства покровительственными тарифами. В 1840-х гг. быстро росло количество фабрик и мелких кустарных мастерских. Например, только в Шуйском уезде Владимирской губернии на фабриках было 1200 станков, а в крестьянских избах – до 20 тысяч, всего же в губернии – 18 тысяч станков на фабриках и 80 тысяч в деревнях. Дело объясняется не только предприимчивостью мужиков, но и прямой заинтересованностью помещиков в получении большего оброка (денежных податей) от своих крепостных. Фабриканты негодовали на такую конкуренцию, но поделать ничего не могли.

В те годы русское купечество потихоньку набирало силу. Стоит заметить, что предприимчивость и деловая хватка вполне уживались у первых русских фабрикантов с благородными чувствами патриотизма и великодушия. Например, в марте 1852 г. в Кронштадте сгорела лесная биржа, на которой находился лес купца Громова, уже проданный им иностранным купцам за 120 тысяч рублей серебром. Для избавления иностранных партнеров от потери Громов вторично выдал им сгоревшее количество леса. Тогда же миллионер Иван Алексеевич Яковлев, происходивший из старинной купеческой семьи, получившей в XVIII в. дворянство, пожертвовал миллион рублей серебром для восполнения растраты Политковским инвалидного капитала. Император призвал Яковлева во дворец, лично благодарил его и наградил орденом Святого Владимира 3-й степени. Русские купцы не просто богатели: их промышленные предприятия постепенно увеличивали объем производства, качество их продукции повышалось, а доля импортных изделий сокращалась.

Недовольны оказались английские фабриканты, до недавнего времени считавшие огромную страну привлекательным рынком сбыта своей продукции. Выражая их интересы, премьер-министр Роберт Пиль в 1842 г. поучал русского посланника Ф.И. Бруннова: «Россия самой природой создана быть земледельческой, а не мануфактурной страной. Россия должна иметь фабрики, но не следует искусственным образом вызывать их к жизни посредством постоянного покровительства отечественной промышленности». Но всем понятна была корысть британского премьера, стремившего сохранить Англию первой промышленной страною мира, а Россию – рынком сбыта своей продукции.

Ужесточился контроль государства над содержанием образования. «Мне нужны не умные, а послушные!» – заявил император министру просвещения графу С.С. Уварову. В то же время принятые в 1835 г. «Положение об учебных округах» и «Общий устав императорских российских университетов» не только повышали плату за обучение и вводили студенческую форму со шпагой, но и различные привилегии. Университетам разрешался беспошлинный ввоз из-за границы учебных пособий, предусматривались зарубежные стажировки для преподавателей, вводилась собственная цензура, были увеличены оклады преподавателей и профессоров, пенсия для которых после 60 лет составляла последний должностной оклад.

Сам граф Уваров считал своей труднейшей задачей развивать «образование правильное, основательное, необходимое в нашем веке, с глубоким убеждением и теплою верою в истинно русские охранительные начала Православия, Самодержавия и Народности, составляющие последний якорь нашего спасения и вернейший залог силы и величия нашего Отечества». Но как примирить эти начала с очевидной необходимостью серьезных перемен в строе жизни страны, Уваров не знал. Когда он воспротивился сокращению учебной программы университетов, то был отправлен императором в отставку.

Крестьянский вопрос

В те годы здравомыслящие и дальновидные помещики в Тульской, Смоленской, Рязанской и Орловской губерниях взялись за обсуждение вопроса: не станет ли для них ликвидация крепостного права – при условии удержания за собою земли – выгоднее самого крепостного права? Разговоры об этом велись в дворянских собраниях при настороженном отношении власти. После европейских революций 1848 г. уже и разговоры об изменении существующего строя должны были прекратиться.

В то время в России большую часть 80-миллионного населения составляли крестьяне. Из них около 20 млн человек были «государственными», около 10 млн – удельными (принадлежащими царской семье), а также прикрепленными к заводам, фабрикам и рудникам, а 23 млн оставались крепостными душами, были личной собственностью 100 тысяч помещиков.

Мужики обязаны были исполнять барщину, т. е. три дня в неделю работать на барина, обрабатывать его землю, хотя некоторые помещики заставляли их работать и больше. Кроме того, крестьяне обязаны были поставлять барину холсты, сукно, масло, грибы, муку, дрова, овес. В тех губерниях, где трудно было заниматься земледелием, помещики отпускали крестьян на оброк. Мужики отправлялись в города, где зарабатывали кто извозом, перевозя на своей лошадке людей и товары, кто плотницким и столярным делом, кто работою в ремесленных мастерских, а самые предприимчивые и башковитые создавали свое собственное дело: свои трактиры, мастерские, фабрики. Такие платили своим хозяевам оброк уже не в 25 или 50 рублей, а в десятки тысяч.

Крестьянский вопрос на протяжении всего царствования Николая I стоял в центре его внимания. Для его решения он создал один за другим девять секретных комитетов, обсуждавших положение крестьян и предлагавших различные меры к улучшению их положения. Он прекратил проводимую Александром Павловичем практику «раздачи» государственных крестьян помещикам вместе с землями в качестве награды за службу.

В разговоре с близким к нему П.Д. Киселевым 9 мая 1834 г. император откровенно сказал о своей заинтересованности в деле преобразования «крепостного права, которое в настоящем его положении более оставаться не может». «… мы займемся этим когда-нибудь, я знаю, что могу рассчитывать на тебя. Ибо мы имеем те же идеи, питаем те же чувства в это важном вопросе, которого мои министры не понимают и который их пугает. Видишь ли, – продолжал государь, указывая рукой на картоны, стоявшие на полках кабинета, – здесь я со вступления моего на престол собрал все бумаги, относящиеся до процесса, который я хочу вести против рабства, когда наступит время, чтобы освободить крестьян во всей империи… Я говорил со многими из своих сотрудников и ни в одном не нашел прямого сочувствия, даже в семействе моем некоторые были совершенно противны. Несмотря на то, я учредил комитет из семи членов для рассмотрения постановлений о крепостном праве. Я нашел противодействие».

И император предложил Киселеву стать «начальником штаба по крестьянской части», в обход министров и братьев, великих князей Константина Павловича и Михаила Павловича. В 1837 г. было учреждено специальное V Отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии, начальником которого был поставлен Киселев, а в конце года отделение преобразовано в Министерство государственных имуществ во главе с Киселевым. Главной задачей нового ведомства стало изменение положения государственных крестьян – как подготовка к преобразованию положения всех помещичьих крестьян. То был локальный эксперимент реформы системы, о чем свидетельствует подготовительная работа по «переложению податей с душ на землю и промыслы», т. е. отказ от подушевого, феодального обложения к взиманию налогов по доходам, вполне капиталистическому принципу.

Самодержавный государь, он прекрасно отдавал себе отчет в несправедливости крепостного строя с точки зрения гуманности, но оказывался бессильным перед сопротивлением крупной аристократии и тысяч средних и мелких помещиков. Для разрешения коренного вопроса русской жизни государю следовало выйти за пределы существовавшей системы общественного устройства, но на это недоставало решимости и уверенности в том, что его поймут…

Во всеподданнейшем отчете III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии за 1839 г., в частности, говорилось: «В народе толкуют беспрестанно, что все чужеязычники в России, чухны, мордва, чуваши, самоеды, татары и т. п. свободны, а одни русские, православные – невольники, вопреки Священному Писанию. Что всему злу причиной господа, т. е. дворяне! На них сваливают всю беду! Что господа обманывают царя и клевещут пред ним на православный народ и т. п…Вообще весь дух народа направлен к одной цели, к освобождению, а между тем во всех концах России есть праздные люди, которые разжигают эту идею… Вообще крепостное состояние есть пороховой погреб под государством, и тем опаснее, что войско составлено из крестьян же и что ныне составилась огромная масса беспоместных дворян из чиновников, которые, будучи воспалены честолюбием и не имея ничего терять, рады всякому расстройству…

Мнение людей здравомыслящих таково: не объявляя свободы крестьянам, которая могла бы от внезапности произвести беспорядки, – можно бы начать действовать в этом духе. Теперь крепостные люди не почитаются даже членами государства и даже не присягают на верность Государю. Они состоят вне закона, ибо помещик может без суда сослать их в Сибирь.

Начать когда-нибудь и с чего-нибудь надобно, и лучше начать постепенно, осторожно, нежели дожидаться, когда начнется снизу, от народа. Тогда только мера будет спасительна, когда будет предпринята самим правительством тихо, без шуму, без громких слов и будет соблюдена благоразумная постепенность. Но что это необходимо и что крестьянское сословие есть пороховая мина, в этом все согласны».

Отдадим должное жандармским аналитикам, точно поставившим диагноз состоянию империи и народа, а также предложившим разумные меры разрешения назревающего кризиса – реформу системы. Николай Павлович все это читал в 1840 г.

Чего страшился российский самодержец?

Дворянского мятежа. Николай Павлович не решался пойти наперекор дворянам, отнять у них их собственность – крестьян и землю.

Показателен диалог царя и витебского, могилевского и смоленского генерал-губернатора в конце зимы 1842 г. на заседании Государственного совета при обсуждении продолжения киселевской реформы, перевода оброчных крепостных крестьян в свободное состояние – усилиями помещиков. Князь А.М. Голицын сказал, что она будет иметь смысл лишь в том случае, если освобождение крепостных станет обязательным для помещиков. На это Николай Павлович ответил: «Я, конечно, самодержавный и самовластный, но на такую меру никогда не решусь… это должно быть делом их доброй воли, и только опыт укажет, в какой степени можно будет перейти от добровольного к обязательному». 2 апреля 1842 г. он подписал этот «куцый закон», над которым помещики откровенно смеялись.

Кроме того, он опасался мужицких волнений. Как воспримут 20 млн мужиков известие о воле? Не захотят ли сразу захватить всю землю у помещиков? Не начнется ли новая крестьянская война?… В 1841 г. во всеподданнейшем докладе III Отделения прямо говорилось: «Мысль о свободе крестьян тлеет между ними беспрерывно. Эти темные идеи мужиков все более и более развиваются и сулят нечто нехорошее…»

Но вот князь П.А. Вяземский в 1844 г. записал в памятную книжку: «У нас революционным является правительство». Он был вхож в царскую семью и знал воззрения императора. Тот, прочитав записку министра внутренних дел Л.А. Перовского «Об уничтожении крепостного состояния в России», распорядился в 1846 г. созвать очередной секретный комитет для рассмотрения вопроса. Во время приема смоленских дворян 17 мая 1847 г. император сказал: «Я требую только 10 лет мира, чтобы освободить крестьян», – и как знать, что произошло бы в стране, имей Россия эти десять лет мира.

Но вмешался могущественный внешний фактор, европейская «весна свободы»: в 1848 г. произошли революции во Франции, в Бельгии, Германии, Италии, Австрии. В 1853 г. началась Восточная война со всей Европой. В этих условиях следовало утверждать прочность монархического принципа в империи, а не ослаблять его преобразованиями с непредсказуемыми результатами.

И после европейских революций 1848 г. Николай Павлович окончательно утвердился в мысли, что важнее всего в государстве – порядок и стабильность, что первое дело власти – держать твердо все.

Больше он комитетов по крестьянскому делу не созывал. Правда, в 1847–1848 гг. в Киевской, Волынской и Подольской губерниях и Царстве Польском были приведены в действие по отношению к помещикам «инвентарные правила»: определено количество земли, которые помещики должны были предоставить крестьянам, и установлены размеры крестьянских повинностей. Крестьяне владели землей, но юридически помещики всегда могли согнать их и, пользуясь этим, угнетали не менее, чем крепостных. Власть пошла на это по соображениям политическим, дабы ущемить польских дворян, преобладавших в этой части империи. По словам В.О. Ключевского, «Николай I предпринимал против рабства подпольную минную войну медленным потаенным подкопом… Словно хотели украсть крепостное право у дворян и подкинуть свободу крестьянам». Показательно, что в николаевское царствование властью было издано 367 актов, так или иначе регулирующих отношения крестьян и помещиков. По сути дела, была проведена подготовительная работа для отмены крепостного строя, реформы системы.

Император надеялся на постепенное эволюционное развитие. Такого рода надежды высказывал и первый поэт России. «Взгляните на русского крестьянина: есть ли и тень рабского уничижения в его поступи и речи? О его смелости и смышлености и говорить ничего. Переимчивость его известна. Проворство и ловкость удивительны… никогда не заметите в нем ни грубого удивления, ни невежественного презрения к чужому. В России нет человека, который бы не имел своего собственного жилища. Нищий, уходя скитаться по миру, оставляет свою избу. Этого нет в чужих краях. Иметь корову везде в Европе есть знак роскоши; у нас не иметь коровы есть знак ужасной бедности. Наш крестьянин опрятен по привычке и по правилу: каждую субботу ходит он в баню; умывается по нескольку раз в день… Судьба крестьянина улучшается со дня на день по мере распространения просвещения… Благосостояние крестьян тесно связано с благосостоянием помещиков… Конечно, должны произойти великие перемены, но не должно торопить времени, и без того уже довольно деятельного. Лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от одного улучшения нравов, без насильственных потрясений политических, страшных для человечества…» – мудро заключал Пушкин.

Поиски «формулы развития»

Правда, памятуя о силе III Отделения, не будем забывать и слова А.И. Герцена о тех годах, когда «в каждом дворянском доме» он встречал книгу маркиза де Кюстина, запрещенную к ввозу в страну. Развитие и порожденный им раскол виден даже в верхах общества. Второй сын государя, великий князь Константин Николаевич, в 1848 г. записал в дневник: «7 марта телеграмма из Вены: здесь были бунты, и в результате вся Австрия получила конституцию. Итак, мы теперь остались одни в целом мире». Великий князь знал, что в том же марте 1848 г. его дядя, брат императрицы Александры Федоровны, король Пруссии Фридрих-Вильгельм IV, в ходе буржуазно-демократической революции вынужден был сменить реакционных министров на либеральных и дать свободу печати, а в декабре ввел конституцию, гарантирующую свободу слова, собраний, союзов и представительство в палатах Учредительного собрания. Но, когда наследник цесаревич, великий князь Александр Николаевич, всего лишь заступился за посаженного на гауптвахту писателя И.С. Тургенева, то получил от отца выговор.

В русской армии царила «парадомания» и муштра, не проводилось модернизации вооружений, не повышался уровень боевой подготовки.

В сфере образования ситуация даже ухудшилась. В 1850 г. в университетах было запрещено преподавать философию, ибо, по словам министра народного просвещения П.А. Ширинского-Шахматова, «польза философии не доказана, а вред от нее возможен». Точности ради оговорим, что такой решительный поворот к обскурантизму произошел после волны европейских революций 1848 г. и после ухода с поста министра С.С. Уварова. А также после того, как Николай Павлович окончательно отбросил преобразовательные идеи, а они у него были, как у всех Романовых.

Важной государственно-административной реформой стало издание в 1833 г. Свода законов Российской империи в 15 томах, свода военных постановлений в 12 томах, кодексов местного законодательства. Но все же Николай Павлович оказался не в состоянии выйти за границы феодальной системы, он полагал надежным средством поправления дел усиление концентрации верховной власти. Царь работал каждодневно по 18 часов, вникая во все, даже самые мелкие дела огромной империи, потому что не доверял чиновникам. Не доверял он и дворянству, об этом, в частности, свидетельствуют указы 1831 и 1837 гг., согласно которым дворянство из руководящей силы в делах губернского правления стало вспомогательным орудием центральной власти.

Для России, как и для всякой другой страны «второго эшелона» капиталистического развития, был важен внешний фактор – Запад в форме примера, образца, в виде влияния, как цель развития. Большую степень вестернизации русского общества и значения примера Запада признавали все. Славянофил И.В. Киреевский иронизировал: «Желать теперь нам остается только одного: чтобы какой-нибудь француз понял оригинальность учения христианского, как оно заключается в нашей Церкви, и написал об этом статью в журнале; чтобы немец, поверивши ему, изучил нашу Церковь поглубже… Тогда, без сомнения, мы поверили бы Французу и Немцу и сами узнали бы то, что имеем».

Отражением кризисного состояния России стало в значительной мере творчество П.Я. Чаадаева. Первое из его знаменитых «философических писем» писалось в момент наивысшего могущества николаевской России, когда высоко поднялась волна русского патриотизма благодаря победам в Русско-турецкой войне 1828–1829 гг. и стала очевидной роль России как оплота христианства. Удивительно ли, что такие определения Чаадаева, как «бесцветное», «мрачное», «дикое» существование, отсутствие «внутреннего развития» и «естественного прогресса», виделись вызывающим оскорблением и читатели уже не вдумывались в горькие истины: «Мы растем, но не созреваем, мы подвигаемся вперед, но в косвенном направлении, т. е. по линии, не приводящей к цели», и, даже вернувшись из Европы, «мы принесли с собой одни только дурные понятия и гибельные заблуждения, последствием которых была катастрофа, откинувшая нас назад на полвека». Нельзя не заметить, что Чаадаев даже не подозревает о существовании своего современника преподобного Серафима Саровского, чья духовная деятельность поистине была источником света и надежды.

В то же время даже это рассуждение показывает, что «басманный философ» вовсе не был революционером, скорее, наоборот. В 1835 г. в письме к А.И. Тургеневу он пишет: «В нас есть, на мой взгляд, изумительная странность. Мы сваливаем всю вину на правительство. Правительство делает свое дело, только и всего; давайте делать свое, исправимся. Странное заблуждение считать безграничную свободу необходимым условием для развития умов. Взгляните на Восток! Разве это не классическая страна деспотизма. И что же? Как раз оттуда пришел миру всяческий свет». Только ли здесь ирония, только ли расчет на цензуру?

Но возмущение власти и части общества опубликованным письмом Чаадаева было чрезвычайно велико. Мало того что о нем «все» говорили. Студенты Московского университета явились к попечителю графу С.Г. Строганову и заявили, что готовы с оружием в руках вступиться за «оскорбленную Россию». До дуэли, к счастью для молодых людей, дело не дошло.

Царя, видимо, напугали и возмутили не столько идеи Чаадаева, сколько сама возможность их появления. Г.Г. Шпет, говоря об этом времени, утверждал: «Наш общественный и государственный порядок всегда был основан на невежестве. Создавалась традиция невежества». Уточним – такая традиция сознательно создавалась сверху. Показательно, что брат царя, великий князь Михаил Павлович, по получении чина полковника забил гвоздями свой книжный шкаф – жест не столько дикий, сколько символический. Поэтому власть не считала нужным вступать в полемику с инакомыслящими, предпочитая их запрещать, ссылать или – объявлять сумасшедшим, как это случилось с П.Я. Чаадаевым.

Между тем близкий по духу к Чаадаеву А.С. Пушкин вступил с ним в полемику, он писал в 1830 г.: «Поймите же и то, что Россия никогда ничего не имела общего с остальною Европою; что история ее требует другой мысли, другой формулы…» Чаадаев был, может быть, самым вызывающим явлением русской культуры того времени, но не самым ярким. Появилось созвездие литераторов пушкинского круга, национальные историки, композиторы, художники. В дворянском обществе возникло целое поколение «идеалистов сороковых годов», не способных изменить в чем-либо существующий уклад жизни и порядок в обществе, но незаметно и неспешно готовивших, по выражению П.В. Анненкова, «материалы для реформ и изменений». Они искали «другую формулу». Но ее искал и царь, страшившийся «западной модели». Ведь на Западе освобождение крестьян и превращение их в земельных собственников произошло путем великих революций, гражданских войн, ценою национальных потрясений и рек крови.

Показательно, что в николаевское царствование протекает деятельность великого русского богослова митрополита Филарета (Дроздова, 1782–1867). В условиях Нового времени, когда плоды насильственных реформ Петра в духовной и культурной сферах стали неотъемлемой частью русской церковной и светской культуры, святитель Филарет сумел осуществить синтез богатства богословской мысли прежних эпох с критическим освоением западной мысли. И хотя синодальная система сковывала во многом церковную жизнь, митрополит Московский Филарет утверждал самостоятельность Церкви, ее внутреннюю свободу. Показательно, что в следующее царствование именно ему предложили написать главный документ реформы системы – Высочайший манифест об освобождении крепостных крестьян.

Сознание того, что крепостное право есть «зло», и убеждение, что «нынешнее положение не может продержаться навсегда», побудили Николая Павловича подступиться к разрешению главного вопроса России. Например, в одном из секретных докладов начальника III Отделения А.Х. Бенкендорфа содержался такой решительный вывод: «Вообще крепостное состояние есть пороховой погреб под государством, и тем опаснее, что войско составлено из крестьян же». Опасения же преждевременных надежд крестьян и призрак дворянской революции, покруче пугачевского бунта, заставили царя сразу отказаться от всякого участия общества в этом деле. Разработка мер по подготовке отмены крепостного права велась в глубокой тайне от обеих заинтересованных сторон. Мало кто в империи знал о деятельности секретных комитетов по «крестьянскому делу» в 1826, 1839–1842, 1844, 1846 и 1848 гг.

В обществе ходили слухи самые противоречивые, ожидания крайние и решительные. Весною 1841 г. в столице из уст в уста передавали поразительную новость, что будто бы ко дню свадьбы наследника государь приготовил манифест об освобождении крестьян. Этого не случилось. Спустя год в обществе со значением передавали фразу государя, будто бы сказанную во время последнего дворцового приема: «Я не хочу умереть, не совершив двух дел: создания свода законов и уничтожения крепостного права». Первое дело совершено, значит… Между тем многие в столице находили эту меру пока еще несвоевременною, считали, что следует с этим погодить, а коли уж действовать, то постепенно.

Царь считался с этим мнением. Показательно, что, предложив еще первому комитету некоторые ограничения по распоряжению помещиками своими крепостными, он согласился с мнением комитета о «несвоевременности» такой меры и не настоял на своем предложении. Однако очевидная нерешенность стержневого вопроса русской жизни беспокоила императора. В 1839 г. он сказал генералу Н.Д. Киселеву, которому доверял: «Я хочу отпустить крестьян с землей, но так, чтобы крестьянин не смел отлучаться из деревни без спросу барина или управляющего… Я начну с инвентарей; крестьянин должен работать на барина три дня и три дня на себя; для выкупа земли, которую имеет, он должен платить известную сумму по качеству земли, и надобно выплатить в несколько лет, земля будет ему». Важность принципа свободной личности, основы современного общества, остается вне понимания императора, но экономическую свободу крестьянам он хотел бы дать…

Позднее, в марте 1842 г., на заседании Государственного совета Николай Павлович сказал: «Нет сомнения, что крепостное право в нынешнем его у нас положении есть зло, для всех ощутительное и очевидное, но прикасаться к оному теперь было бы злом, конечно же, еще более гибельным».

Николай I проводил преобразования, которые четверть века назад сочли бы революционными, но теперь они стали всего лишь полумерами. В 1827 г. был издан закон, запрещавший отдавать крестьян на заводы и ограничивавший самовластье помещиков; в 1828 г. отменено право помещиков ссылать своих крестьян в Сибирь; в 1841 г. было запрещено продавать крестьян в розницу; в 1843 г. запрещено приобретать крестьян безземельным дворянам; в 1847 г. было дозволено выкупать крестьян от однодворцев на счет казны, а самим крестьянам из имений, продаваемых за долги, выкупаться на волю с землею; в 1848 г. крестьянам было предоставлено право приобретать недвижимую собственность. В 1831 г. большая часть военных поселений получила наименование «пахотных полков», и постепенно эта система была ликвидирована. Так властью размывалась система крепостного права, но оно не исчезло.

В 1835 г. П.Д. Киселев предложил очередной план постепенной ликвидации крепостного права: личное освобождение крестьян и государственное регулирование крестьянских наделов и повинностей. Этот «план-максимум» не прошел, но в 1837–1841 гг. был осуществлен «план-минимум»: реформа государственных крестьян. П.Д. Киселев возглавил новое Министерство государственных имуществ, главной задачей которого стала защита интересов 16 млн казенных крестьян. В целом положение этой части населения страны улучшилось, они также перестали быть бременем для государственного казначейства, однако малоземелье не было ликвидировано, новая агротехника, ветеринарная и врачебная помощь оказались по-прежнему недоступными. Правда, на селе во множестве возникли «киселевские школы». Любые серьезные преобразования входят в жизнь трудно, ибо затрагивают или попросту ломают сложившиеся порядки и отношения. Так, А.Х. Бенкендорф во всеподданнейшем докладе сообщал об ухудшении положения государственных крестьян после реформы, объясняя это, в частности, тем, что «прежде целый уезд жертвовал для одного исправника и двух-трех заседателей, а ныне на счет крестьян живут десятки чиновников».

В 1842 г. П.Д. Киселев попытался реанимировать закон о «вольных хлебопашцах», но принятый по его предложению Указ об обязанных крестьянах носил рекомендательный характер. А после европейских революций 1848 г. Николай Павлович вовсе прекратил деятельность секретных комитетов по крестьянскому делу.

Другим очевидным примером реформы внутри системы стала финансовая реформа, проведенная в 1839–1843 гг. министром финансов Е.Ф. Канкрином. Министр сознавал задачи, стоящие перед страной, и пытался решать их в условиях существующей системы, обращая внимание на поддержание развития отечественной промышленности и горного дела. Он, например, проводил политику гибкого покровительства отечественной промышленности, с одной стороны, пересматривая ставки таможенных пошлин, с другой – выступая против субсидирования отдельных промышленных предприятий за счет средств казенных кредитных учреждений. При его участии в 1842 г. началась организация сберегательных касс, просуществовавших полтора столетия; возникли первые страховые общества; в 1832 г. приняты новый устав о векселях, устав коммерческих судов и устав Петербургской биржи; при его поддержке проведены первые промышленные выставки в Москве (1831 г.) и Петербурге (1829 г.). На посту министра финансов в 1832–1844 гг. Канкрин сделал много для государства, но главной его целью оставалась борьба с дефицитом государственного бюджета, который подрывали войны с Турцией и Персией, подавление Польского восстания, война на Кавказе. Он сумел добиться увеличения государственных доходов.

В связи с постоянным обесцениваем бумажных денег и повышением цен на драгоценные металлы, вследствие чего за рубль ассигнациями давали 25 копеек, Канкрин разработал план реформы, утвержденный Высочайшим манифестом от 1 июля 1839 г. Главной платежной монетой устанавливался серебряный рубль российской чеканки, государственные ассигнации становились вспомогательным знаком ценности (1 серебряный рубль приравнивался к 3,5 рубля ассигнациями). В 1841 г. ассигнации были заменены новыми кредитными билетами (депозитки). Благодаря реформе Канкрина «Россия стала в финансовом отношении могущественною державою, кредит которой нельзя подорвать».

Стоит также назвать введение в феврале 1846 г. Положения об общественном управлении Санкт-Петербургом. В выборах Городской думы и городского головы участвовало всего 1,5 % населения столицы, но эта реформа, подготовленная будущим деятелем Великих реформ следующего царствования Н.А. Милютиным, стала своего рода репетицией Земской реформы 1864 г. и Городской 1870 г.

В то время, в 1832 г., – после Отечественной войны 1812 г., после декабрьского мятежа 1825 г., после французской революции 1830 г. – появилась знаменитая, полтора столетия спустя обруганная формула С.С. Уварова «Православие. Самодержавие. Народность», которая справедливо претендовала на выражение главных элементов мировоззрения русского общества. Сам автор десятилетие спустя так раскрывал причины, ее породившие: «Посреди быстрого падения религиозных и гражданских учреждений в Европе, при повсеместном распространении разрушительных понятий, ввиду печальных явлений, окружавших нас со всех сторон, надлежало укрепить Отечество на твердых основаниях, на коих зиждется благоденствие, сила и жизнь народная; найти начала, составляющие отличительный характер России и ей исключительно принадлежащие, собрать в одно целое священные останки ее народности и на них укрепить якорь нашего спасения». Формула хороша и точна, но односторонне – она ориентирована на охранение, но не на развитие.

Bepul matn qismi tugad.