Kitobni o'qish: «Призрак Белой страны. Бунт теней исполненного (сборник)»

Name: Призрак Белой страны. Бунт теней исполненного (сборник)
ISBN: 978-5-901635-81-0

Shrift:

Вместо предисловия

Кто сказал, что история развивается именно так, как описано в наших учебниках? И даже рассказы очевидцев не всегда есть истина; люди часто видят не что происходило на самом деле, а что сами хотят или что их заставляют увидеть. Маленькая ложь порождает большую, а она, в свою очередь, – чудовищную. Прошлое искажается до неузнаваемости, превращаясь в настоящую фантасмагорию и помогая влиятельным особам сохранять заданную идеологию и принципы жизни дня сегодняшнего. Но раз в истории множество версий – можно ли считать, все описанное в этой книге выдумкой автора, а не отражением реальных событий?

Александр Владимиров
Призрак Белой страны

Часть первая

Глава первая

…Мальчику было страшно: он остро чувствовал опасность; она была рядом в облике почти истлевшего старика со злыми глазами, упорно тянувшего руки к его горлу. От старика дурно пахло, беззубый рот отвратительно щерился.

Детский сон чуток, но короток, и, проснувшись, он обнаружил, что никакого злого старика нет. Точнее, старик сидел напротив и выглядел таким же безобидным и подавленным, как и все остальные пассажиры. Опасность исходила от других – двух бородатых мужиков в поношенных грязных шинелях, и еще одного – короткого, почти карлика в кожаной куртке с рыскающим взглядом и крупным горбатым носом. Несмотря на крохотный росток, он был здесь главным, отдавал резкие команды, которые бородатые тут же исполняли. Дело касалось проверки документов. Каждый пассажир переполненного вагона, волнуясь, протягивал удостоверение, а карлик надменно решал его судьбу. К кому-то проявлял милосердие, к другим был безжалостен. Его торжествующий голос звучал с хищными модуляциями:

– Что у вас в чемодане?.. Любопытно, любопытно! Ну-ка, Вася, взгляни! Народные ценности увозим, батенька? Быстро на выход.

Ничьи мольбы не действовали. Человека хватали и уводили. Сейчас его ссадят с поезда. А дальше?

И мальчик понимал, хотя был так юн и неопытен, что плохие дяди поиздеваются вдоволь.

Карлик и его провожатые уже рядом. Опять скребущий по сердцу резкий голос потребовал документы. И страх, как огромная птица, расправлял свои крылья.

Сначала карлик с сотоварищами подошли к тому самому старику. Их не смущали ни слезящиеся глаза, ни тихо шамкающий беззубый рот, ни трясущиеся худые руки. Карлик приступил к допросу с пристрастием:

– Так вы гражданин Трофимов?.. А не ваш ли сын – известный деятель партии кадетов?

– Внук он мне, – по простоте душевной ответил дед.

– И вы, значит, к нему? В центр контрреволюционного подполья?

– Какое подполье? Старый я.

– А старый контрой быть не может?

Руки еще более затряслись, старик почти уже рыдал:

– Не занимаюсь я политикой.

– Да неужели?

– Внук в Самаре. Я в другое место еду.

– О, да вы прекрасно осведомлены насчет местонахождения внука. Так, так…

Старик понимал, как осложняется его положение, но пытался отстоять себя. И тут карлик, махнув рукой, заявил:

– Давай-ка его в ЧК. Там выясним, кто таков наш несчастный дед.

– Позвольте! – снова прошамкал старик. – Это же полное беззаконие!

– Так ты, белогвардейская сволочь, обвиняешь советскую власть в нарушении закона?! Вася, то есть товарищ Дрыночкин…

Подручный карлика сгреб лапищей старика и потащил; у выхода их поджидали какие-то люди… А карлик уже переключился на отца мальчика:

– Гражданин Кузьмин?

– Да.

– А это ваши жена и сын?

– Да.

– Так, так…

– У меня что-то не в порядке?

Вертя в руках документы, карлик задумчиво спросил:

– Из какого сословия будете?

– Из мещан.

Мальчик так и не мог до конца понять: почему отец обманывает? Почему скрывает, что он – князь, из рода Горчаковых. Что жена его – дочь богатого купца. Но родители предупредили: этого говорить нельзя.

Выходит то, чем он раньше гордился, приходится скрывать?

Теперь карлик посмотрел именно на него, посмотрел так холодно и жестко, что душа мальчика сжалась в комочек. Но тут карлик снова перевел взгляд на отца:

– Среди мещан, гражданин Кузьмин, немало тех, кто помогал и помогает революции.

– Я ей сочувствую, – пробормотал отец.

– Так, так… Зачем же едете в Ростов?

– Голодно в столице. А там – мои родственники. Авось совместно выживем.

– Контра там недобитая! – гаркнул один из бородатых.

Отец опустил голову, пожал плечами:

– Я… не знаю.

– А знать надо, – язвительно поучал карлик. – Может, и вы такая же контра?

– Да нет же, нет!

– Однако сбегаете.

– Да помилуйте, господин комиссар, чем же я так насолил революции?

– Разве я сказал, что насолили? Будь такое, с вами разговаривали бы по-другому. Пуф! – карлик приставил указательный палец к виску, а большой опустил вниз, изображая револьвер.

Это короткое слово заставило мальчика вздрогнуть. Мозг ребенка осознавал, что сделать «пуф» маленькому уродливому существу ничего не стоит. Последовало несколько невыносимо тяжелых минут, карлик продолжал изучать документы. Все висело на волоске: вдруг он что-то заподозрит? И тут карлик выдал:

– Ненавижу колеблющихся! Их всех надо к стенке! Бегут с корабля революции. Я ведь и на Юг приду. Я повсюду приду. – И вдруг подмигнул мальчику. – Главное, малыш, ты это запомни.

Неизвестно, чем закончилось бы дело, но всех отвлек какой-то шум в конце вагона. Карлик быстро вернул отцу документы и скомандовал:

– Быстро туда!

Больше карлик и его помощники не вернулись. Поезд тронулся, увозя мальчика и его родителей на спасительный Юг.

…Нет, карлик не ушел. Он нередко возвращался, терзая сознание сначала ребенка, потом юноши и уже зрелого Александра Горчакова. Девятнадцать лет прошло, сколько ужаса и трагедий пришлось пережить ему во время Гражданской войны и после нее! Однако карлик в кожаной куртке оставался для него злым гением. Александру казалось, что все пережитое – только прелюдия к чему-то еще более кошмарному. «Я повсюду приду!» – звучало тяжелым реквиемом по установившемуся временному спокойствию.

…Ночь была душная, хотелось пить. Александр поднялся, направился в сторону кухни. Подошел к большому медному самовару, как вдруг… Чья-то тень! Человек опередил его, нахально уселся за стол. Александр ни секунды не сомневался: это горничная Лена. Чего ей-то не спится? Только что-то странное в ее фигуре: она будто бы сократилась в росте. И вообще… перед ним мужчина?!

Щелкнул выключатель, остро вспыхнувший свет лампы осветил сидящего спиной к Горчакову маленького человечка. Но вот он повернул голову, вываливающиеся из орбит глаза хищно сверкнули:

– Я ведь обещал, что приду.

Александр оцепенел. Но безволие быстро уступило место страстному желанию покончить с уродцем. Как обнаглел: заходит без спроса в любой дом, устанавливает свои порядки. Горчаков сделал резкий шаг к столу… В тот же миг что-то громыхнуло за окном, свет погас, но темнота не овладела миром. Он глянул в окно и ясно увидел, как над землею поднимается кровавая заря. Красные блики освещали деревья, плясали по стенам. Зачарованный жуткой картиной, Александр на мгновение онемел, а когда вновь перевел взгляд на непрошенного гостя, то заметил… что того и след простыл. «Это что, бред?»

Позабыв о жажде и обо все остальном, Александр бросился из кухни.

…Когда сон наконец пришел, то оказался он странным и тревожным. Полная женщина в кокошнике напевала любимую гимназическую песню: «Конфетки, бараночки», но закончить ее не смогла: с разных сторон на нее налетели несколько карликов в кожаных куртках и куда-то потащили…

Горчакова разбудил настойчивый голос служанки. Она несколько раз повторила: «Александр Николаевич, пора!». Александр раскрыл глаза и бессмысленно посмотрел на нее, даже брови нахмурил. Однако служанка, кокетливо поправив прическу, повторила:

– Александр Николаевич, подъем…

– Сколько сейчас?

– Половина одиннадцатого.

– Не может быть.

– Взгляните сами.

Горчаков прекрасно понимал: Лена не обманывает. На дворе – май, двадцать седьмое число, 1937 год, и на часах – ровно половина одиннадцатого. Ему пора в редакцию. Пропади она…

– Пора в редакцию, – подтвердила Лена.

Почему так тяжело вставать? Ах да, он плохо спал ночью. Ходил на кухню и… увидел там карлика.

– Лена? – спросил он, – у нас в доме ночью ничего не случилось?

– А что могло случиться? – удивилась девушка. – Лампочка перегорела.

– Лампочка?.. Надо купить другую. А сейчас – под душ!

– Потереть спинку? – ласково предложила Лена.

– Не надо.

– Почему?

– Милая, давай не будем.

– Как не будем? Никогда?..

– Никогда. На работу пора, и сон дурной снился.

– Сон – ерунда. А лучшее лекарство от кошмаров – интим.

– Мы же договорились…

– Ну да! Я не ревную вас. Как и вы меня. Свободная любовь! Так учили Клара Цеткин и Коллонтай (известные деятели мирового революционного движения, любительницы крылатого эроса. – прим. авт.).

Горчаков подскочил! Сердито бросил:

– Я просил… приказывал никогда не вспоминать эти фамилии.

– Почем-у? – пропела Лена.

– Ты с какого года?

– С семнадцатого.

– А я с десятого. Я прекрасно помню Цеткиных, Коллонтай и иных марксистов. Кстати, а откуда ты про них знаешь?

– Водопроводчик Витя рассказывал. Еще он сказал, что и вы марксист.

– С какого боку?

– Вы тоже сторонник свободной любви. Сколько женщин нашего города побывало в ваших объятиях!

– Лена, женщины и марксизм – вещи разные. Твой водопроводчик – осел. И… приготовь-ка мне лучше завтрак.

За завтраком Горчаков всегда просматривал газеты. Нет, нет, читать он ненавидел, собратья по перу раздражали его. Но он должен знать: не наступит ли катастрофа в ближайшем будущем? Что тогда? Где и как спасаться? Вот и сейчас, пробегая глазами первую полосу, пестрящую калейдоскопом мировых событий, Александр невольно отмечал: Гитлер грозит, Советы укрепляются! Добром это не закончится.

Опять перед глазами замелькали картинки его детства и чудовищные события Гражданской войны. Пьяная орда заваливается в их уютный дом в Петрограде и заявляет, что все имущество подлежит конфискации. Когда отец Александра начинает возмущаться, его избивают…

Хорошо, что не расстреляли! Некоторое время они обитали у родственников, надеялись, что прежний порядок восстановиться. Но наступил период, когда оставаться в столице стало опасно, над отцом уже витал слушок-приговор: «контрреволюционер». Поэтому однажды ночью родители и маленький Саша по чужим документам отправились на Юг. Тогда в поезде Александр и увидел карлика в кожаной куртке…

Потом был Ростов, смерть матери от тифа. Постоянное ожидание очередной пьяной своры… Недавно отошедший в мир иной отец Александра говорил: «Благоразумие не оставило наших генералов». И действительно, кто знает, что случилось бы, не объединись вовремя Колчак и Деникин, не двинь Колчак свои войска из Сибири на Юг, не перевези он сюда золотой запас. В результате и был создан нерушимый Южный бастион. Юденич и Врангель проиграли, а Колчак с Деникиным нет!

В 1920 году по инициативе обеих сторон изматывающая Гражданская война закончилась. Большевики так и не могли укрепиться на всей территории России. Но большая ее часть – Север с обеими столицами, Поволжье, Урал, Сибирь осталась под их контролем. Потом еще к ней присоединились населенная горцами часть Кавказа, все Закавказье и Средняя Азия. Красные отказались от самого слова «Россия», заменив его на «СССР». Другая же часть страны – Екатеринодар, Ставрополь, Ростов, Воронеж, Курск, Белгород, дальше на запад – Малороссия и Белая Русь образовали свое государство со старым названием «Российская Империя». Правда, никакой Империи не было и в помине. О царе остались лишь воспоминания, железный вождь Колчак уже почти два года как сложил свои диктаторские полномочия; теперь здесь господствовала демократия западного типа.

– … Так когда, Александр Николаевич? – не унималась Лена.

– Что когда?

– Спинку потереть?

– Успокойся, Лена, слишком частый интим вреден.

– Неправда!

– Правда… Ого, около Курска опять поймали перебежчиков.

– И что с ними будет?

– Поймали не наши. Так что ничего хорошего.

К северу от Курска проходила граница между двумя государствами; в последнее время участились попытки пересечь ее со стороны Советов. Видимо, число желающих жить в условиях коллективизации, голода, тотального террора все уменьшалось. Не так давно советским пограничникам был дан приказ: по всем перебежчикам открывать огонь на поражение. Гуманизм высшей пробы!

– Курск – совсем рядом с нами, – глубокомысленно заявила Лена.

Александр не ответил, его мысли прервал телефонный звонок. Он поднялся, снял трубку висевшего на стене большого черного аппарата. Женский голос возмущенно изрек:

– Он еще дома!

– Да, обдумываю тут разное… По работе, конечно!

– Может, уволишься? Я с удовольствием приму твое заявление. Будешь спокойно обдумывать все, что захочешь.

– Обманываешь. Без удовольствия.

– Негодяй!

– Скучаю, дорогая.

– Значит так, ваше сиятельство, отправляйся срочно на Ямскую.

– Зачем? – поинтересовался Александр у владелицы газеты и по совместительству главного редактора Алевтины Черкасовой.

– Убийство.

– Неужели в Старом Осколе кого-то убивают?

– Не просто «кого-то», а Зинаиду Федоровскую.

– Нашу ведущую актрису?!..

– С ней ты не спал?

– Я невинен, как младенец. Кто убийца?

– Тебе и предстоит выяснить. Будешь вести от газеты официальное расследование.

– А полиция? Как она меня воспримет?

– Твоя забота, – ответила Черкасова и положила трубку.

Недавно земское управление города решило поменять статус Старого Оскола, превратив его из небольшого сельскохозяйственного центра в новый Монте-Карло. Уже построили казино, крупный развлекательный центр, несколько небоскребов. Целый район выделили под этот проект, где и осуществлялось строительство, название ему дали Новый город. Но в Старом городе – даже машины редкость. Поэтому Горчаков поймал извозчика, и вскоре уже оказался на месте. Большой двухэтажный дом был оцеплен полицией. На известного в городе журналиста стражи порядка смотрели не слишком дружелюбно, он изрядно надоел им своими «саркастическими» статьями. Однако Александра это не смутило, он тут же завязал разговор с коренастым сержантом:

– Где случилось? В самом доме?

– Ага, – нехотя ответил тот.

– Мне бы пройти, посмотреть.

– Не положено.

– Я представитель прессы. Мы ведь не на Севере у коммунистов живем, чтобы оставаться в полном неведении.

– Не положено, – повторил сержант.

– Что ж, придется обратиться к Ивану Афанасьевичу.

Имя городского головы никак не подействовало на коренастого полицейского. Он лишь скривился:

– У нас один начальник – Корхов Анатолий Михайлович. Даст добро – пройдете.

– Где его найти?

– Да вон он. Сам к вам идет.

Начальнику полиции Старого Оскола было немногим за пятьдесят, а выглядел едва ли не на семьдесят. Грузный, страдающий одышкой, он едва переступал больными ногами. Заметив надоедливого журналиста из «Оскольских вестей», развернулся было в другую сторону, однако проскользнуть мимо Александра не удалось.

– Ну? – недовольно буркнул Корхов.

– Здравствуйте, Анатолий Михайлович. Вы вроде не рады встрече?

– А чему радоваться? Я ведь не одна из ваших красоток, господин Дон Жуан.

Александр пропустил мимо ушей колкость начальника полиции и продолжал гнуть свою линию:

– Народ желает знать…

– Народу это безразлично, – окончательно рассвирепел Корхов. – Все вы, пресса…

– Как же вы нас ненавидите.

– А за что любить?

– Вы бы отлично смотрелись на соответствующей должности в коммунистической Москве или Ленинграде, – усмехнулся Горчаков.

– Почему?

– Там тоже не жалуют прессу.

Корхов посопел, слыть ненавистником прессы ему явно не хотелось. Поэтому следующую фразу он хоть и с трудом, но выдавил из себя:

– Что интересует?

– Кто убил? Какова цель преступления?

– Я не всезнайка.

– Версии есть?

– Версия – это только версия, – философски изрек Корхов.

– А можно мне пройти вовнутрь?

– Зачем?

– Но ведь убийство произошло в доме.

Корхов помолчал, посопел, затем махнул рукой: мол, что с вами писаками поделаешь. И отдал распоряжение пропустить Горчакова в дом убитой актрисы. Несмотря на внешнюю суровость, начальник полиции Старого Оскола слыл человеком душевным и сговорчивым. Некоторые даже задавались вопросом: как он вообще стал полицейским?

Федоровская занимала приличный каменный особняк с большим двором, садом и несколькими пристройками. Запертая в будке собака бешено лаяла и рвалась наружу. По лестницам и в прихожей сновали хмурые лакеи и плачущие служанки. Один из полицейских вызвался проводить Горчакова к конкретному месту убийства, сообщив по пути новые подробности дела.

Актрису убили в ее же спальне. Спать легла она поздно, попросила слуг не беспокоить. Никто и не заходил к ней. А тут рано утром депеша из Белгорода, передать велено в собственные руки. Личный секретарь Федоровской Наташа постучала к хозяйке. Ответа не последовало, тогда Наташа решилась зайти и увидела, что Зинаида Петровна мертва, преступник перерезал ей горло. Естественно – крики, паника, обмороки.

– А где труп? – спросил Александр, осматривая кровавые простыни и одеяло.

– В морге, – с удивлением ответил полицейский. – Где же ему еще быть?

– Можно переговорить с Наташей и другими слугами?

– Пресса у нас взялась за работу полиции?

– Нет. Просто поможем друг другу, – приветливо ответил Горчаков и, получив соответствующее разрешение, направился в комнату секретаря Федоровской.

Наташе было около тридцати, женщина – довольно миловидная, только слегка портила полнота. Красные от слез глаза смотрели на Горчакова испуганно, устало. Он протянул ей визитку и спросил:

– Несколько вопросов, если позволите?

– Я уже все рассказала полицейским.

Александр применил весь свой шарм и обаяние, ласково улыбнулся, блеснув белоснежными зубами, и доверительно шепнул:

– А мне можно?

Девушка горько вздохнула:

– Тяжело это… очень тяжело.

– Понимаю. Вы ведь были близки с хозяйкой?

– Не скажу, чтобы очень. Да и не могло между нами быть близких отношений. Зинаида Петровна – известная актриса, пусть периферийного театра. Ее приглашали с выступлениями в Белгород, в Ростов, в Харьков. А кто я? Мелкая служащая. Только служила всегда честно.

– Вы, как секретарь, были в курсе ее дел?

– Рабочих – да.

– А личных?

– Возлюбленными ее не интересовалась… Если намекаете на это…

– А они у нее были? – заговорщически подмигнул Александр.

– Как у любой женщины.

Наташа осеклась, боясь, что сказала лишнее. Пресса – не полиция. Здесь не следует особо раскрываться. Да еще предстоит искать новую работу. Наболтай она про хозяйку, пусть мертвую, пойдет молва: сплетница. И тогда точно нигде в Старом Осколе не устроишься.

Горчаков все это понимал, но сдаваться не собирался. Как бы невзначай сказал:

– Ходили разговоры про связь Зинаиды Петровны с управляющим банком Ереминым?

– Не видела, не знаю.

– Но ведь он у вас частенько появлялся.

– Какое частенько! Заедет раза два или три в месяц.

«Значит, заезжал!»

– Поговаривали, что и госпожа Федоровская к нему была неравнодушна.

– Чушь! Ей и тридцати не было, а ему – почти семьдесят. Кому интересен старик? – здесь она выразительно посмотрела на Александра.

– А деньги?

– Деньги у моей хозяйки водились.

– У актрисы периферийного театра?

– Я же говорю: бенефисы у нее были, по всей России каталась.

– Но и бенефисами, дорогая Наталья, на такую роскошь не заработаешь. Вон какой дом! А от ее нарядов все модницы с ума сходили! У жен наших фабрикантов ничего подобного не было. Моя шефиня только и обсуждала ее наряды!

– Да ну?

– Точно! Уже номер в печать подписывать, а она: «Нет, вы видели, какова была сегодня Федоровская на балу у главы города! В Париже все это куплено, в Париже! Я целую ночь не спала».

Наташа слишком серьезно восприняла его браваду и осторожно заметила:

– Может, Еремин давал ей что.

– А кого-то еще она привечала?

– Скрытная она была!

– Но раз вы секретарь, ведете ее дела, неужели не полюбопытствовали: откуда у вашей хозяйки такие доходы? Вдруг они не совсем честные?

Тут Александр понял, что явно переборщил, лихая кавалерийская атака захлебнулась. И Наташа смекнула, что этот красавчик ради своих целей запрягает ее по полной, сразу насупилась, ушла в себя. Однако Горчаков не отступал, попросил ее рассказать о событиях прошедшей ночи. Наташа с минуту поревела, а затем начала:

– Где-то около полуночи Зинаида Петровна вызвала меня и горничную Лику, объявила, что собирается встать поздно, дел с утра нет. Так чтобы без надобности не будили.

– А она всегда вставала поздно?

– Нет, только после спектакля.

– А вчера спектакля не было?

– Нет.

– Она не показалась вам взволнованной?

– Трудно сказать. Вроде бы нет.

– Чего-нибудь необычного в ее поведении не заметили?

И опять Горчаков посмотрел на нее ласково-ласково, может, растает, расколется? Но ее ответ разочаровал:

– Не заметила.

– Ну а что случилось потом?

– Мы пошли спать.

– Ничего не слышали? Ни шума, ни…

– Ничего.

– Что случилось утром?

– Около восьми – стук в ворота.

– Откуда вы знаете, что около восьми?

– Он меня разбудил, я и посмотрела на часы. Еще подумала: кто это в такую рань?

– И?!..

– Матвеич, дворник, пошел открывать. А там человек с депешей из Белгорода.

– Открыл ему точно Матвеич?

– Да. Он сам сказал. Матвеич сообщил Лике, та – мне. Я и встретила того с депешей.

– Наташа, а описать этого человека можете?

– Ему лет двадцать. Имя… вот имя забыла. Протягивает документ, мол, срочно на подпись Зинаиде Петровне. Я ему: «Будить хозяйку нельзя. Обожди немного». А он ни в какую! Ему еще обратно возвращаться. Я даже предложила расписаться вместо нее. «Нельзя, – отвечает, – документ финансовый! Вдруг у Зинаиды Петровны вопросы будут, претензии. Пусть сразу отпишет».

– Что было в том документе?

– Новый контракт на выступление в Белгородском драматическом театре.

– И что дальше?

Но секретаря Федоровской будто заклинило. Ей предстояло перейти к самым страшным событиям.

– Я вынуждена была нарушить приказ хозяйки, постучала. Только она не открыла. Постучала снова и снова. Кто-то из слуг предложил войти…

– Кто именно?

– Не помню… Я вошла, а там…

Наташа закрыла руками лицо, снова зарыдала. Горчаков помолчал, но нормального разговора уже не получалось. Он спросил: мог ли кто-нибудь ночью войти в дом? Возможно ли вообще проникнуть в спальню хозяйки, не привлекая внимания («Собак ведь в позднее время наверняка спускают с цепи, они бы лаем разбудили домочадцев»)? Не точил ли на Зинаиду Петровну зуб кто из слуг? На все вопросы секретарь качала головой и повторяла:

– Не знаю! Ничего не знаю!

И только когда Александр поинтересовался: «Не пропало ли чего ценного?», Наташа встрепенулась:

– Полиция тоже спрашивала. Все ее драгоценности на месте. А деньги Зинаида Петровна хранила в банке.

– Откуда вы знаете, что драгоценности на месте?

– Они находились в запертой шкатулке. Потом полиция ее вскрыла.

– Может, что-то пропало? Какая-то «безделушка»? – допытывался Горчаков.

– Нет! Я хорошо знаю драгоценности хозяйки, – Наташа прервалась, точно брякнула лишнее.

Следующей была Лика, оказавшаяся полной противоположностью плачущей Наташе. Разбитная, румяная, высокая, она сама налетела на Александра и перво-наперво сообщила, что учится в университете, а здесь просто подрабатывает. Смерть Федоровской девушку совсем не волновала. «На домашнюю прислугу – большой спрос. Не здесь, так в другом месте!» – безжалостно констатировала Лика.

Как и Наташа, она ничего не слышала («Крепко спала!»). Проснулась утром, когда началась суматоха из-за прибытия парня из Белгорода, точнее, ее разбудили («Чего вставать, раз хозяйка просила не беспокоить»). В комнату к Зинаиде Петровне заходила Наташа, от нее Лика и узнала о страшном преступлении.

О жизни хозяйки она могла сказать мало, поскольку работала здесь недавно. Однако эпитеты, которыми она награждала Федоровскую, не казались лестными. «Заносчивая! Хамоватая! Орала на слуг по любому пустяку». Лика заявила, что в любом случае бы отсюда ушла, «здесь ей до чертиков надоело». О драгоценностях хозяйки не знала ничего, как и о каких-либо криминальных делах. Зато едва разговор зашел о возможных любовниках Федоровской, девушку понесло:

– К ней не только Еремин заезжал. Многие – инкогнито.

– Даже так? – удивился Александр.

– Они не представлялись. Третьего дня, например, один высокий, черноволосый с усищами, постучал в ворота и потребовал: «Проведи к хозяйке!» Я было спросила: «Кто? И по какому делу?», а он вдруг перебил, да так резко: «Друг я ее. Так и передай Зинаиде: друг приехал».

– И она его приняла?

– Еще как принимала! В кабинет свой провела, закрылись. И долго-долго не открывали.

– Думаете, любовная сцена?

– Кто же скажет? Да и мало ли зачем двое уединяются. Вот мы с вами сейчас тоже вдвоем…

Судя по игривому тону, Лика была не прочь броситься Горчакову в объятия. Да и он бы пошалил с девицей. Но не сейчас. Прежде следовало сообщить редакции о своих первых выводах.

Александр перекинулся с Ликой еще парой фраз, пообщался с другими слугами. Затем вышел во двор, внимательно осмотрел дом. Спальня Федоровской на втором этаже, окно открыто. И, наверное, было открыто всю ночь. И все-таки довольно сложно сюда пробраться, не привлекая внимания.

Кто-то должен был услышать убийцу! Если только… Зинаиду не прикончил один из домочадцев?

Дежуривший сержант язвительно поинтересовался: узнал ли Горчаков что-либо интересное? Александр в ответ вдруг хитро подмигнул:

– Так, кое-что.

Пусть полиция теряется в догадках!

Глава вторая

Центральная улица города, носившая ранее название Курская, не так давно была переименована в улицу Колчака-освободителя. На такой шаг депутаты земского собрания пошли не по воле Верховного правителя России, а, скорее, против нее. Но уж очень всем хотелось почувствовать близость знаменитого адмирала. Когда-то здесь уютно располагались маленькие домики, торговые лавки, несколько церквей. Ныне все изменилось: дома взмывали ввысь, новенькие магазины пестрели заманчивыми вывесками, а кроме того – банки, конторы, здание администрации, рестораны, кафе. Короче – классический европейский город, но с русской спецификой.

Горчаков вошел в здание шестнадцатиэтажной башни. Здесь, на первом этаже и размещалась газета «Оскольские вести». Всего – три комнаты, да и штат небольшой – шесть человек. Кроме Черкасовой и Горчакова работали журналисты Альберт Стогов, занимавшийся аналитическими статьями, в том числе анализом законов, принимаемых местной властью, Ольга Филимонова – специалист по светской хронике, корректор Вера Дрожжина, и секретарь редакции Любочка.

Именно Любочка – пышногрудая, миниатюрная, с вьющимися локонами золотистых волос и встретила Александра. На его немой вопрос: «Шефиня у себя?» обиженно ответила:

– И только?

Горчаков изобразил на лице непонимание, тогда секретарь с еще большей обидой добавила:

– А ведь обещал… хотя бы цветы.

Александр мысленно отругал себя, что нарушил важнейшее правило: на работе ни с кем и никогда. Но перед аппетитной Любочкой не устоял… Впрочем, как и перед Филимоновой и самой Черкасовой. Лишь почтенная по возрасту Вера Сергеевна Дрожжина избежала его пылких объятий. Главное, чтобы дамы не поделились между собой откровенными признаниями, а то ревнивая шефиня даст им прикурить!

– …Цветы потом, дорогая, зачем афишировать наши отношения?

– Мы оба – люди холостые.

– Не забывай, для Алевтины Витальевны нет ничего важнее работы. А разные амуры, лямуры – в нерабочее время и желательно на стороне. Поэтому – голос Александра зазвучал торжественно, точно на параде, – … главная у себя?

– Сейчас доложу, – понятливо вздохнула Любочка. Но, проходя мимо Горчакова, больно ущипнула его.

В ожидании вызова шефини Александр в который уже раз бросил взгляд на очень красивый календарь на стене, подарок редакции одного местного промышленника. Календарь содержал хронологию важнейших событий становления новой Российской Империи. Вновь и вновь Горчаков пробегал их глазами.

Октябрь 1919 г. Соединение армий А.В. Колчака и А.И. Деникина.
Май 1920 г. Окончательная победа над красными по всему южному направлению.
1 июня 1920 г. Образование Российской Империи во главе с Верховным правителем А.В. Колчаком.
Июнь 1920 г. Признание Российской Империи практически всеми государствами Европы.
10 июля 1920 г. Подписание с советской Россией договора о ненападении.
Сентябрь 1920 г. Антибольшевистский переворот в Минске. Белоруссия входит в состав новой Российской Империи.
Декабрь 1920 г. Окончательное подавление на территории Империи всех движений, проповедующих федерализм. Бегство заграницу Нестора Махно.
1 января 1921 г. Провозглашение А.В. Колчаком основных принципов существования государства: одна страна, один народ, одни устремления.
Март 1922 г. Подавление крупнейшего большевистского мятежа в Ростове, Харькове и Воронеже. Любая большевистская агитация объявляется вне закона.
Сентябрь 1924 г. Возобновлен экспорт сельскохозяйственной продукции в европейские страны.
Декабрь 1926 г. Уровень промышленного и сельскохозяйственного производства Империи впервые превысил на этих территориях довоенный.
Ноябрь 1931 г. Проведена полная электрификация Империи.
Апрель 1932 г. Подписание договоров о дружбе и сотрудничестве с Великобританией, Францией и США.
Декабрь 1933 г. Подписание договора о взаимовыгодном партнерстве с Третьим Рейхом.
Сентябрь 1935 г. Добровольное отречение от власти А.В. Колчака. Первые в истории страны свободные парламентские выборы.

Появилась Любочка и елейным голоском произнесла:

– Вас ожидают.

– Ожидают? Она не одна?

– Зайдешь – увидишь.

– Если серьезно: кто у нее?

– Стогов вернулся из командировки.

– Уже? – уныло протянул Горчаков, не слишком жаловавший своего коллегу по работе.

Александр открыл дверь в кабинет шефини. Как обычно строгая и ослепительная Алевтина слушала страстную речь Стогова. Был тут и третий. Человек сидел спиной к Горчакову. Черкасова наигранно холодно кивнула:

– Проходите. Хочу представить одного из наших лучших журналистов Александра Николаевича Горчакова, кстати, представителя известного княжеского рода.

Незнакомец повернул голову и… Александра будто током ударило! Карлик из поезда!

Лишь спустя мгновение он понял, что ошибся. Человек оказался очень высоким, и нос у него не орлиный, скорее – картошкой. Если волосы карлика напоминали смоль и вились, то у этого они – редкие, белесые. Ни одной похожей внешней черты. И все же что-то общее у них было, возможно – колкий холодок в глазах. Жестокость?

А гость Черкасовой уже схватил руку Александра, крепко затряс ее:

– Очень приятно.

В голосе явно слышался акцент. «Откуда он?». Загадка разрешилась сама собой:

– Я – Вильгельм Дрекслер, советник по делам культуры Третьего Рейха. Очень приятно познакомиться с настоящим князем.

– Господин Дрекслер прибыл к нам со специальным поручением, – сказал Стогов.

– О, да! Со специальным поручением! – гость попробовал улыбнуться, однако лицо от этого стало еще более зловещим.

Горчаков отвел взгляд от Дрекслера и осторожно напомнил шефине:

– По поводу моего задания…

– После. Я хочу, чтобы и вы послушали предложение советника.

Александр молча наклонил голову и присел.

– Очень рад, господин Горчаков, что я познакомился с вами, – сказал Дрекслер. – Надеюсь обрести нового союзника.

Александр отнесся к его словам с определенной настороженностью. Он никогда не забывал, кто виноват в трагедии России. Сначала немцы развязали войну, потом подкупили предателей в лице Ленина и его подручных, а те одним махом развалили страну. Да и сейчас вождь Рейха весьма нелицеприятно высказывается о русских.

– Своим появлением в редакции я обязан моему замечательному товарищу Альберту Стогову.

– Это так! – конопатое лицо Стогова просияло от удовольствия, а Дрекслер продолжил:

– Когда он приезжал в Рейх, мы долго беседовали и отлично поняли друг друга. Он был и в Москве, впечатление от большевистской столицы у него не слишком приятное.

– Мягко говоря…

– Красные по-прежнему мечтают о мировой революции, их аппетит огромен: Европа, Америка, весь мир должен быть включен в орбиту коммунистического влияния. Но главная цель – ваша процветающая страна. Они никогда не смирятся с тем, что значительная часть их территории (как они считают!) отторгнута.

– По уровню развития производства и качеству жизни мы вошли в десятку самых успешных стран, – как бы невзначай напомнил Стогов. – И все это отдать Советам?

– О, да! – воскликнул Дрекслер. – Потерять свою прекрасную жизнь вы не должны. Поэтому Русской Империи нужен союзник.

Здесь он сделал многозначительную паузу, окинув приценивающим взглядом и Черкасову, и Горчакова.

– Мы заключили договор о дружбе с Англией, Францией и Америкой, – напомнил Александр.

– Вы и раньше дружили! А они вас кинули. Когда во время Гражданской войны Колчак отказался переводить золотой запас России к ним в банки, они решили сдать его большевикам. И сдали бы, не соединись он вовремя с Деникиным. Та история вам известна? По глазам вижу – да!

– Но и Германия вела себя не слишком дружелюбно, – усмехнулся Александр.

– Правильно. Мы воевали! А на войне любые методы хороши. Если мы воюем, так воюем. Дружим, так дружим. Мы, немцы, никогда не продаем друзей как иуды-англичане.

Александр до сих пор не понимал, к чему клонит германский визитер. А тот все больше хорохорился:

– У нас много общего. Фюрер назвал русских братьями. Мы абсолютно идентичны внешне, схожи культурой, традициями, государственным устройством.

– Отныне у нас республика, – возразил Горчаков.

– Сейчас республика. А недавно был верховный вождь. И еще: и вы, и мы придерживаемся идеи мононационального государства; основной народ в абсолютном большинстве.

– Зато Советы подобрали всех инородцев, – хихикнул Альберт. – Русские в СССР уже в меньшинстве. С учетом же того, сколько их перебежало к нам…

Дрекслер сделал ему незаметный жест остановиться, однако Горчаков его уловил. «Что же получается: нашим Альбертиком руководят из Германии?»

– Наконец фюрер и ваш Деникин едины в вопросе иудеев.

– Не совсем, – вступила в разговор Черкасова. – Их действительно не брали офицерами в Добровольческую армию, поскольку многие перебегали к красным. Война – и ничего более.

– А сколько их уехало после войны? – лукаво поинтересовался Дрекслер.

– В Москве и в Америке они нашли своих единомышленников, – пожала плечами хозяйка «Оскольских вестей».

– И они не спасались у вас от погромов?

– Погромы устраивали не Колчак с Деникиным.

– Может, перейдете к сути? – не выдержал Горчаков.

– Я уже перешел. Довольно нам, братским народам, враждовать. Да здравствует союз великих!.. Кстати, я приглашаю вас, госпожа Черкасова и вас, князь, посетить Берлин.

Было видно, что Черкасовой это приятно, и она не прочь воспользоваться приглашением. На лице Александра по-прежнему читались ирония и недоверие. Дрекслер не прекращал атаку:

– Вы женаты, князь?

– Пока нет.

– Тогда тем более следует посетить Берлин. Очень уж хороши наши девушки. Любая с удовольствием выйдет замуж за такого красавца с арийским лицом.

– В России тоже красавиц достаточно, – парировал Горчаков. – И все же, что вы конкретно хотите?

Дрекслер наигранно откашлялся, новая пауза помогала ему отыскать нужные слова.

– Старый Оскол превращается в крупный культурный и деловой центр.

– До этого еще далеко.

– О, нет! Очень скоро он станет одним из новых столпов Русского государства. И Рейх готов помочь ему в процветании.

– Каким образом? – поинтересовался Александр.

– Вложением средств. У вас ведется разработка железной руды, готовится строительство крупного горно-обогатительного комбината. Фюрер хочет, чтобы немецкие компании участвовали на всех стадиях работы.

– А мы тут причем? – удивилась Алевтина.

– Даже очень причем! После войны в русском сознании образ немца утвердился как образ врага. Да еще либеральная пресса изображает фюрера монстром. Но мы стремимся разрушить старые мифы. И ищем здесь союзников. Газета «Оскольские вести» могла бы стать таким союзником.

– Что для этого нужно?

– О, госпожа главный редактор, если бы вы согласились пропагандировать идею Германии как главного друга вашей страны и показать гигантские перспективы Третьего Рейха! Мы создали бы совместный проект с одной из газет Франкфурта или даже Берлина. Безусловно, потребуются средства, Рейх готов их предоставить. Здесь я говорю как официальное лицо.

– Вы нас покупаете, – подытожил Александр.

– Создаем общее предприятие, – осторожно поправил Дрекслер.

– Ну, купить нас не просто, – усмехнулась Черкасова. – Бюджет у редакции неплохой. И администрация города поддерживает финансово. Однако предложение рассмотреть стоит.

– Еще как стоит! – воскликнул замолчавший было Альберт.

Дрекслер поднялся, поцеловал Черкасовой руку, дружески пожал ее Горчакову и с широкой улыбкой попрощался. Стогов бросился его провожать.

– Ну и как? – поинтересовалась Черкасова, когда они с Александром остались одни.

– Побывал я в доме актрисы Федоровской.

– Подожди, что скажешь о только что поступившем предложении?

– А сама как считаешь?

– Почему бы его не принять?

– С какой стати? Терять независимость? Нахваливать чужого дядю, причем – злого и хищного.

– Слышал бы Альберт. Он бы тебя…

– Разорвал. Только у него это не получится.

– Что тебя смущает?

– Не слишком доверяю Германии. Неважно, кайзер там, Веймарская республика или Рейх. Мы им нужны, вот и любезничают. А станем не нужны?.. Меня удивляет, почему ты вообще задаешься подобными вопросами.

– Видишь ли, – задумчиво промолвила Черкасова. – Возникла серьезная проблема. Другим членам редакции не говорила, тебе скажу. Газета перестала приносить доход. Тираж вроде бы не упал, но… этого мало. Надо расти! Покрывать убытки самой, тратить наследство отца я бы не хотела.

– А наша городская администрация?

– Разве от нее многого дождешься! Дрекслер это знает. Я заметила усмешку на его лице, когда сказала о финансовой поддержке газеты со стороны города. Он о многом осведомлен.

– Работа Стогова.

– Его или кого другого. Вероятно, у него есть и свои источники информации.

– Все равно, продаваться немцам…

– Еще ничего не решено.

– Но ты сказала…

– Я сказала: «Почему бы его не принять?».

Алевтина закурила сигарету и, пуская грустные колечки, резко переменила тему:

– Теперь расскажи, что там с убитой актрисой?

Александр поведал обо всем, что увидел и услышал в доме Зинаиды Петровны. Информации, увы, кот наплакал.

– … Более всего смущает, что никто не слышал, как убийца проник в дом. А ведь должен был слышать. Выходит, убийца прятался в доме? Или это кто-то из своих?

– Как можно спрятаться в доме, когда вокруг постоянно снуют люди? – Алевтина постучала в напряжении пальцами по столу.

– Спрятаться можно, если тебя спрячут.

– Тогда опять приходим к тому, что в деле замешаны домочадцы. Кто-то из них показался тебе подозрительным?

– На внешний вид все они ангелочки.

– А что насчет личной жизни Федоровской? Мужчины? Карточные долги?

– Насчет карт… Никогда не слышал, чтобы она играла. Город у нас небольшой, слухи бы быстро разнеслись. Мужчины… Был у нее друг, управляющий банком.

– Я в курсе, – перебила Черкасова, не давая произнести вслух имя священной коровы, иногда подпитывающей и саму редакцию. – А еще?

Горчаков передал слова Лики о черноволосом с усищами. Вроде бы тот имел на актрису влияние.

– Любопытно: черноволосый с усищами, – Алевтина силилась вспомнить, не похож ли он на кого из ее знакомых или друзей. – Корхов ничего не сообщил?

– Дождешься от него чего-нибудь кроме ругани!

– То есть пока ты ничего существенного не узнал?

Александр развел руками, чем привел Алевтину в негодование:

– Это дело мы обязаны довести до конца. Ты обязан! Прояви настоящую хватку журналиста, разнюхай все, как лучшая сыскная собака! Можешь рассчитывать на мои контакты. Только сделай это раньше полиции. Не сегодня – завтра Старый Оскол забурлит. Люди будут ждать имя убийцы! Если опять запорешь дело… Придется распрощаться. Сам понимаешь, работа превыше всего! Не огорчайся, любовниками мы останемся.

«Не надейся!» – мысленно отозвался Горчаков.

– Чего молчишь?

– Да вот думаю: когда и какое дело я завалил?

– С реальным авторством «Тихого Дона».

– Считаю, что поступил правильно. Сама посуди: приходит неизвестная дамочка и заявляет, будто роман написал ее убитый на войне дядя Виктор Севский (Псевдоним известного литератора Краснушкина В.А. – прим. авт.). Показывает какие-то непонятные черновики: листки, обрывки страниц. Мол, мальчишка-красноармеец украл их и издал под своим именем.

– Ее аргументы показались мне убедительными. В двадцать с небольшим такие романы не пишут.

– Все эти аргументы мне известны. Но пока я не поговорил с Шолоховым, выводы делать рано.

– Почему же не поехал, не поговорил?

– Советы не слишком жалуют белогвардейских деток. Да и принял бы меня Шолохов? Да еще по такому неприятному вопросу?

Горчаков не желал сознаваться в своем паническом страхе перед СССР. Боялся он не НКВД, не красной милиции, а… карлика. Ему постоянно казалось, что пучеглазое, горбоносое существо только и ждет, когда Александр пересечет границу.

– Забудем о «Тихом Доне», – милостиво разрешила Черкасова. – О Шолохове у нас в городе мало кто слышал. А вот Федоровская…

Едва Горчаков покинул кабинет шефини, на него налетел Стогов. Он выглядел злым, потрясал кулаками:

– Как ты разговаривал с господином Дрекслером?

– Нормально.

– Ты открыто язвил!

– Бред! У меня всегда такой тон.

– Ты не поддержал его!

– Для того, чтобы поддержать, необходимо полностью понять что к чему.

– И потерять золотое время? Мы живем почти у самой границы! Хочешь, чтобы Советы заявились по твою душу? В Старом Осколе есть те, кто их поддерживает. Бедные и ленивые. Даже твоя горничная наверняка не откажется в законном порядке оттяпать часть дома хозяина.

– А ты что так стелешься перед Дрекслером? Он тебе приплачивает?

Стогов чуть не задохнулся от ярости, но развернулся и быстро ушел.

Горчаков бесцельно бродил по городу, пытаясь выстроить план расследования. Однако в голове царил кавардак, из которого не могла появиться ни одна толковая мысль. Куда сейчас? В театр? Обстоятельно побеседовать с актерами, режиссером? Или еще раз переговорить со слугами Федоровской? Или… в банк, к господину Еремину?

Внезапно он увидел машину Корхова, которая остановилась почти рядом. Начальник полиции вылез и протопал в одноэтажный дом желтоватого цвета. Ба! Он здесь живет. И Горчаков решился…

Выждав пару минут, Александр позвонил. Дверь открыла круглолицая женщина лет пятидесяти.

– Мне бы Анатолия Михайловича.

Он даже не успел представиться, как женщина закричала:

– Анатолий, тебя!.. Да вы проходите, молодой человек. Обстановка довольно скромная, обыденная. Очевидно, хозяева чурались роскоши. Этого можно было ожидать: начальник полиции Старого Оскола не был щеголем, на торжественных приемах, в городской администрации и других публичных местах всегда появлялся в допотопной немодной одежде.

– Кто там, Настя?

Корхов замолчал, столкнувшись с Александром, в глазах читалась досада. Но, сдерживаясь, сказал:

– Проходите, раз пришли. Прошу за стол.

– Мне право неудобно. Незваный гость…

– Гость незваный, а за стол все равно следует сесть. Настя, борща Александру Николаевичу.

На столе появилась объемная тарелка с дымящимся, вкусно пахнущим борщом. Анатолий Михайлович открыл графинчик:

– Водочки не желаете?

– Благодарю. Пожалуй, не стоит.

– Вы не больны?

– Нет.

– Тогда извольте отведать.

Водка оказалась крепкой! Александра передернуло, зато Корхов крякнул от удовольствия.

– Еще будете?

– Ни в коем разе! Я на работе. Я хотел у вас спросить…

– Закусите, потом спросите.

Над столом только ложки летали! Единственное, о чем думал сейчас Горчаков: не объестся бы этой вкуснотищей. А Корхов предупредил, что их еще ждет бараний бок.

– Да вы что, Анатолий Михайлович…

– Ешьте! А я еще рюмочку с вашего разрешения.

Александр вдруг как-то расслабился, что обычно бывает в кругу искренних, добрых друзей, ощутил желание рассказать начальнику полиции о разговоре с Дрекслером. Может, в предложении немца и впрямь есть рациональное зерно? Стоит посоветоваться с опытным человеком.

И он, как бы между прочим, поведал Корхову о визите в редакцию представителя Рейха. Однако ответ оказался для Горчакова разочаровывающим. Корхов говорил, как рубил:

– Я, молодой человек, в политике не искушен. Мое дело ловить преступников. Преступники были и при царе, и при Советах, где я служил, правда, недолго, и у нас они, и в том же Рейхе. Режимы меняются, а Корхов остается. Пришли вы ко мне не за тем, чтобы рассказать о каком-то Дрекслере. Вас интересует смерть Федоровской.

– Очень интересует.

– От меня что требуется?

– Помощь.

– То есть сообщить о ходе расследования. А с какой стати? За разглашение служебной информации меня следует разжаловать и под суд отдать. И кому разглашаю! Вдруг вы убили Зинаиду Петровну?

– Вы прекрасно знаете, что никого я не убивал.

– Ничего я не знаю. Даже если у вас алиби. Наводчиком могли быть.

– Никогда не думал…

– Что подозревать вас стану? Работа такая: подозревать всех и каждого. Шучу! Не убивали вы актрису: ни к чему вам это, да и не тот масштаб. Тут задействованы более крупные люди. С деньгами, связями, влиянием. Зинаида Петровна была женщиной непростой. Информации я вам не дам. Однако у меня есть предложение. Заключим деловое соглашение, Александр Николаевич? Я подскажу, куда направить стопы, а вы после передаете мне все разговоры. Вдруг накопаете больше моих сотрудников. Разговорите женщин, они вас любят. А женщины, чувствую, здесь замешаны!

– Стукачом хотите сделать?

– Да. И совершенно бесплатно. У полиции нет лишних денег.

– Не нужны мне ваши деньги. Я получаю достаточно.

– Тем более, – хитро подмигнул Корхов.

– …Но не за стукачество.

– Дело не в стукачестве, а в том, чтобы поймать убийцу. Идем разными путями, а цель одна.

Горчаков прикидывал: насколько полезно предложение Корхова. Здесь есть рациональное зерно: можно быть в курсе многого. Старый Лис хочет использовать его… Надо использовать самого Лиса.

– Согласен.

Анатолий Михайлович кивнул. Казалось, он и не ожидал иного.

– Тогда жду ваших первых указаний.

Корхов внимательно посмотрел на своего гостя:

– Почему бы вам не наведаться в театр?

«Все-таки театр!»

– Переговорите с режиссером Степановым, актрисой Прохоренко, главной соперницей Федоровской, и актером Лапиным – он у них играет героев-любовников.

– Степанов, Прохоренко, Лапин…

– Именно.

– А если еще и с банкиром Ереминым?

– С Юрием Ивановичем? С ним встретитесь чуть позже. Пока время не пришло.

Выйдя от начальника полиции, Горчаков направился было в театр. Однако по дороге решил отомстить Черкасовой за недавние угрозы. Сейчас он ее поэксплуатирует. Как она сказала: «Можешь рассчитывать на мои контакты»?

Он зашел на почту, из ближайшего телефона-автомата позвонил Алевтине.

– Мне необходимо в театр, где работала Федоровская.

– Так иди.

– У нас пока единственный театр, дорогая начальница, просто так в него не попадешь. Билетик бы…

– Ты собираешься смотреть спектакль или говорить с людьми?

– Одно без другого невозможно.

– Перезвони минут через пятнадцать.

Через огромное окно почты Александр наблюдал за центральной улицей Старого Оскола. Люди шли неспешно, увидев знакомых, останавливались, и – разговоры, разговоры. Как не пытаются сюда внести стихию делового центра с постоянной беготней и отсутствием у каждого времени, не получается. Жизнь замерла, она почти такая же, как пятьдесят, а может и сто лет назад. Грустные лица встречаются реже; а чего грустить? Страна быстро развивается, боль Гражданской войны отходит в прошлое.

И тут… Граница совсем рядом, Советы не смирятся, что часть их территории, причем самой богатой, отторгнута. Может, прав Дрекслер: России нужен серьезный союзник?

Горчаков перевел взгляд на висевший невдалеке плакат, где красивый мужчина с золотыми кудрями широко улыбался всем посетителям почты. Александр знал лично и обожал этого кудесника слова! Сергей Есенин приезжает со своей программой в Старый Оскол. Что было бы с великим поэтом, останься он в свое время в СССР? Расстреляли бы! Или тихо бы покончил жизнь самоубийством. «Дрекслер прав?!»

Глаза Есенина вдруг оживились, он словно подсказывал Александру: «Не верь ему!». Горчаков невольно отступил…

Реальность оторвала его от странного видения. Время! Пора позвонить Черкасовой.

– Алевтина?..

– Что Алевтина? Театр сегодня не работает. Завтра и послезавтра – тоже. Траур по Федоровской.

Теперь люди не просто шли по улице Колчака-Освободителя, а бродили здесь точно по лабиринту. А потом вдруг в окне почты показалось лицо карлика. Он кричал:

– Я приду! Я обязательно приду!..

Глава третья

…Степанов, Прохоренко, Лапин…

И пусть театр не работает. Вполне возможно, что кто-то из них на месте.

Довольно быстро Горчаков оказался около белого с колоннами здания театра. Вокруг – небольшие группы людей, на лицах большинства из них застыли горечь и ужас. При входе – объявление с лаконичной надписью: «27, 28 и 29 мая спектакли отменяются. Траур по Зинаиде Петровне Федоровской».

Александр подошел к служебному входу, постучал. Долго не открывали, наконец, звякнули ключи, показалось сердитое небритое лицо:

– Спектакли отменяются!

– Мне нужен режиссер Степанов.

– Никита Никодимович занят, никого не принимает.

– Меня он примет.

– С какой стати?

– Я из газеты, вот удостоверение.

– Из газеты?! – дверь мгновенно распахнулись. – Значит, это вы с ним договаривались?

Горчаков понятия не имел, кто и о чем договаривался. Но удачным моментом следовало воспользоваться:

– Я.

– Проходите.

За Александром потянулась толпа, охранник зычно рявкнул, чтобы не рвались, потому что «все равно не пустит». Посыпались вопросы: «Кто убил Федоровскую?», «Кто заменит ее в «Грозе» и «Коварстве и любви»?», «Не снимут ли эти спектакли из репертуара?», «Почему кому-то сделали исключение и пропустили?» Охранник, долго не церемонясь, захлопнул дверь и вытер со лба капельки пота:

– Уф, достали! А вы проходите, господин. Никита Никодимович предупредил, что к нему приедет человек из Белгорода. Как-то бишь ваша газета?.. «Вопросы театра»?

– Именно так.

– Я провожу вас.

– Не стоит. Сам найду. Только объясните: куда? И как пройти?

Горчаков слушал и аккуратно оглядывался, опасаясь, как бы случайно не появился Никита Никодимович. Конечно, Александра в городе знают, не посмеют указать на дверь. Но и конфликта с этой неуправляемой гориллой – охранником хотелось избежать. А то вдруг выкинут, а потом извинятся. Очень нужны эти извинения!

– …Понятно, сударь? – услужливо поинтересовался охранник.

– Да, благодарю вас.

Горчаков уже поднялся на ступеньку, как с губ слетел еще один вопрос:

– Госпожа Прохоренко и господин Лапин здесь?

– Никого нет из труппы. Один Никита Никодимович.

По ступенькам – на второй этаж. По коридору промелькнула тень. Или Александру это показалось?

На дверях нет табличек. Куда ему? Охранник-горилла сказал: «Как поднимитесь по лестнице – четвертая комната?» Нет, через четыре комнаты?..

Похоже сюда. Вон и дверь слегка приоткрыта.

Александр легонько постучал, но никто не ответил. На всякий случай он толкнул дверь и увидел пустую комнату, дальше – дверь, которая, вероятно вела в следующую. Именно оттуда донеслись обрывки фраз:

– …ничем не выдать себя.

– А если докопаются? Там ведь не дураки.

Голоса принадлежали мужчинам. Через мгновение дверь открылась, они вошли в комнату, где находился Горчаков.

Одного Александр узнал его сразу: похожий на колобка, с глубокими залысинами человечек был никем иным, как режиссером театра Степановым Никитой Никодимовичем. Второй – высокий, темноволосый, с пышными усищами. «Не про него ли рассказывала Лика?»

– Я вас знаю, – голос у Степанова был нервным, срывающимся. – Вы газетчик.

– Да, работаю в «Оскольских вестях».

– Как вы прошли? Я ведь дал указание никого сегодня ко мне не…

– На то я и газетчик, чтобы проходить через любые препятствия.

– Я не намерен давать интервью.

– Всего несколько вопросов.

– Нет! Впрочем, – тут он посмотрел на черноусого и судорожно закивал. – Спрашивайте!

– Есть предположения, кому могла помешать Федоровская?

– У нее имелись недоброжелатели, – голос Степанова вдруг задрожал сильнее. – А у кого из талантливых актеров их нет? Бездари – те действительно никому не нужны.

– Недоброжелатели настолько ненавидели ее, что решились на убийство?

– В актерской среде не убивают. Зависть, интриги – да!

Но уголовщина!.. Нет, увольте!

– Однако Федоровскую убили.

– Ищите преступника в другом месте, не в театре.

– А какие лично у вас были отношения с Зинаидой Петровной?

– Нормальные, рабочие.

– Никогда не конфликтовали?

– Режиссер с актерами конфликтуют всегда. Это творчество, понимаете, творчество!

– А кроме театра Зинаида Петровна чем-нибудь занималась?

– Откуда мне знать? Я с ней не ходил чай пить.

– Настоящий актер целиком отдается только искусству, – впервые вступил в разговор усатый.

– Простите, ваше имя-отчество?

– Не важно. Я человек посторонний. Ко всему, что здесь произошло, отношения не имею.

– И Федоровскую не знали?

– Никого он не знал! – взвизгнул Никита Никодимович.

– Время интервью закончено.

– Но еще остались вопросы.

– Никаких вопросов! У меня дела, траур и… привет Черкасовой!

Режиссер стремглав пронесся мимо Горчакова. Усатый усмехнулся и пожал Александру на прощание руку.

Как быстро пролетают дни. Однако сегодняшний напомнил Горчакову мгновение: вроде бы только-только наступило утро, а уже глядь – вечер! С другой стороны – сколько всего сегодня случилось! И вот он уже дома, в любимом мягком кресле, пьет из большой кружки чай. Но мозг не прекращал работу, дело Федоровской принимало все более запутанный характер.

Зачем Корхов послал его в театр? Ничего существенного режиссер Степанов ему не сообщил. Ничего?!

Горчаков еще раз проанализировал то, что услышал от Никиты Никодимовича. Основной его мыслью было то, что в актерской среде не убивают. Но ведь актеры не святоши, им свойственны те же страсти и пороки, что и другим людям. Степанов идеализирует людей искусства? Нет, он явно имел в виду другое: Зинаиду Петровну убили не за то, что она перешла кому-то дорогу на театральной сцене. Она чем-то занималась еще. Чем?..

Подозрителен его приятель с большими усами. Он упорно отрицает свое знакомство с Федоровской, хотя Лика утверждала иное. Зачем ему скрывать, если ни в чем не виноват?

Странный разговор был между этими двумя. Горчаков постарался по памяти воспроизвести его как можно точнее:

– …ничем не выдать себя.

– А если они докопаются? Там ведь не дураки.

Первую фразу произнес тип с большими усами, вторую – Степанов. Чего так боится режиссер? И кто эти «не дураки»? И вообще, о чем речь?

Их разговор явно не предназначался для чужих ушей. Почему же дверь оказалась приоткрытой? Кто-то промелькнул в коридоре… Если раньше Горчаков не был до конца в этом уверен, то теперь не оставалось ни тени сомнения. Итак, некто приоткрывает дверь и пытается подслушать. Затем обращает внимание на шаги по лестнице и бежит. Вероятно, так.

Течение мыслей было прервано появлением служанки. Лена вошла с виноватым и просящим видом.

– Александр Николаевич?..

– Ну?

– Можно… поиграть с вашим героем?

Александр отнесся спокойно к несколько обескураживающей просьбе. Он лишь зевнул и отрицательно качнул головой:

– Не сегодня. Устал, много дел переделал.

– Тогда я пойду к инженеру Щербинину? Он не откажет.

– Ох, Лена доведут тебя до беды Цеткин и Коллонтай.

– Александр Николаевич, миленький, завтра утром я вернусь. И глаз не раскроете, а завтрак уже будет на столе.

– А как отреагирует жена Щербинина? Ей это вряд ли понравится.

– Ее вызвали в Чернянку (административный центр в Белгородской области. – прим. авт.). Какой-то тяжелый случай.

– Ладно, иди к Щербинину.

– Спасибо! – захлопала в ладоши Лена.

– Но потом не забудь зайти к его жене.

– Зачем?

– Пусть осмотрит. Не принесла ли чего? Муж-инженер калечит, жена-доктор лечит.

– Типун вам на язык, Александр Николаевич, – воскликнула Лена и убежала.

Горчаков был рад остаться один. Никто больше не помешает ему сосредоточиться на деле убитой актрисы.

В который раз он попытался выстроить хоть какую-то схему расследования. Не получалось! Слишком мало фактов.

Нет, не случайно начальник полиции предложил ему отправиться в театр! Или… намеренно сбил со следа? Он – ищейка, ему надо быть первым.

Вконец обессиленный от дум, Александр в качестве успокоительного выпил рюмочку коньяка и упал на кровать. Все – завтра! Сейчас хоть немного забыться.

Он не знал, что забыться не удастся, и ночь станет полна неожиданностей!

…Легкий шорох. Словно кто-то крался к нему. С детства Александр привык спать чутко, мать и отец предупреждали:

– Будь готов, Сашенька, ко всему. В любой момент могут прийти плохие люди.

Плохие люди появлялись постоянно: с винтовками, штыками, пистолетами, высокие и маленькие, с бородами и без бород, в потертых зипунах и кожаных куртках. Война есть война!

Говорят, с окончанием войны исчезает и кошмар. Увы, остаются его неискоренимые следы в сознании, как вечная печать от пережитых испытаний: убийств, голода, скитаний по белому свету. И память заставляет проходить весь путь заново, проходить от начала до конца. Реальность исчезает, превращаясь в мир душевных мук.

…Сначала Александр подумал, что это Лена. Инженер выгнал ее, вот и вернулась. Теперь еще потребует от хозяина пустить ее в свою постель.

Он открыл глаза, чтобы бросить ей что-то резкое, и… звуки застряли в горле. Перед Александром – тень высокого мужчины. Рука невольно заскользила по постели…

– Не надо доставать оружие, – предупредил ночной посетитель.

«Знакомый голос!»

– У меня его нет.

Белый свет резанул глаза. Горчаков увидел высокого усатого господина, того самого, что был в театре вместе со Степановым. Присев на кровати, Александр обескуражено спросил:

– Как вы вошли?

– Входная дверь оказалась открытой. Странные у вас слуги.

«Лена забыла запереть дверь? Бред! Если только она окончательно не потеряла голову от предстоящего свидания с инженером Щербининым».

– Допустим. Но вы должны были позвать хозяина, а не появляться в его спальне привидением.

– Помилуйте! Зачем же лишним шумом будоражить дом?

– Ну вы и ловкач! А как отыскали спальню?

– Благодарите проектировщиков с их однотипным мышлением. Да вы не волнуйтесь, Александр Николаевич, задумай я что худое, уже совершил бы его. Со спящим человеком справиться несложно.

Несмотря на молодость, Александр, как он считал, научился довольно быстро распознавать характер и наклонности людей. Сейчас он терялся. С одной стороны – незнакомец выглядел осторожным, основательным в суждениях, с другой – глаза его буравили… Александр решил во чтобы то ни стало противостоять этому натиску.

– Раз вы здесь, хотя бы представьтесь.

– Извините, моя ошибка. Вот визитка.

Горчаков прочитал: «Либер Жан Робертович, представитель компании Роял Датч Шелл в России».

– Любопытное сочетание имени и фамилии, – сказал Александр.

– Все очень просто, во мне намешано столько кровей – английская, французская, даже еврейская. Четвертинка, от деда досталась, как и фамилия.

– Кто вы, господин Либер?

– Друг. Вы мне очень симпатичны. Поэтому пришел я к вам с благородной целью.

– Даже так?

– Слышу легкую иронию.

– Друзья по ночам не приходят.

– Вы не правы! Друзья приходят в любое время суток, приходят тогда, когда в них появляется потребность.

– А у меня есть потребность?

– Да! Хотя сами того не знаете. Я пришел предупредить: оставьте это дело с Федоровской. Право слово, никаких дивидендов, одни неприятности.

– И какого рода неприятности?

Усы на лице черноволосого как-то странно зашевелились, губы растянулись в театральной улыбке. Он без обиняков сказал:

– С вами покончат.

От такого неожиданного заявления все внутри Горчакова перевернулось, он сделал над собой колоссальное усилие, чтобы его неожиданный визитер не заметил волнения и страха. Как можно более спокойно произнес:

– Кто?

– Это уже следующий вопрос. Ответ на него лучше не искать. Просто примите к сведению.

– Что ж, – Горчаков поднялся, накинул халат, – благодарю вас за заботу. Но у меня контракт с редакцией. И есть задание найти убийцу Федоровской.

– Вы не понимаете, в какое положение ставите себя, – уже жестко произнес Либер.

– Объясните. А то все пугаете.

– Хорошо, кое-что я скажу. Но только кое-что. Господин Горчаков, вы ведь не слишком любите Советскую Россию?

– Россию люблю, Советы – нет.

– Да будет вам известно, что госпожа Федоровская была большевистским шпионом.

– Любопытное заявление. И тому есть доказательства?

– Есть.

– А вам откуда это известно?

– Поскольку я представляю интересы дружеского Российской Империи государства, мне ведомо многое!

– Так кто же ее убил? Ваши… работодатели?

– Зачем! Она не представляла для нас опасности.

– Сначала вы заявляете, что она опасна, теперь иное.

– Не представляла такой опасности, из-за которой ее следовало бы убрать. Хотя убрать человека – раз плюнуть. У нас мощная разветвленная структура с достойными людьми во главе.

– Представляю.

– А вы, господин Горчаков, одиночка. Что позволено Юпитеру, не позволено быку.

– Так кто ее убил?! – в который уже раз воскликнул Александр.

– Имя исполнителя нам неизвестно. Да и имеет ли это значение? О заказчике остается догадываться.

– И?..

– Очевидно, советская разведка. Работа госпожи Федоровской могла ее чем-то не удовлетворить.

– Почему я должен вам верить?

– Никто никому верить не обязан, – философски изрек Жан Робертович. – Я сказал: «Очевидно».

– А вы, значит, никогда не видели Зинаиду Петровну?

– Видел. На сцене. Талантливая актриса, достойная больших высот.

Горчаков так и рвался спросить: «А как же ваш визит в ее дом?», но сдержался. Интуиция подсказывала Александру: что бы Либер не говорил, доверия ему нет ни на грош.

– Вы пришли только за тем, чтобы предложить мне бросить дело Федоровской?

– Не только. Если вы его бросите, и впрямь возникнет серьезный конфликт в редакции. А то и увольнение. Хочу предложить вам соответствующую компенсацию. Нет, не разовую: от такой навар не велик. Думаю, что пора бы в Старом Осколе организовать еще одну газету. Потребуется главный редактор. И такой редактор есть. Вы!

Горчаков присвистнул. Предложение слишком неожиданное. Однако Либер вряд ли его сделал из-за дружеского расположения.

– И что я должен делать на этой должности?

– Помогать своей стране.

– Понятие расплывчатое. А конкретно?

– Чувствую деловую хватку, – в голосе Либера слышались наигранные нотки удовлетворения. – Прежде всего, Российской Империи следует сохранить независимость. Есть те, кто этому противится, большевики, например. Или Рейх. К вам ведь в редакцию приходил Дрекслер…

«Как он информирован!»

– Сей немецкий господин наобещает вам манны небесной. Только задача у него иная: немцы давно наметили Юг России своей вотчиной. И не стоит обольщаться сегодняшним их положением, оно не слишком отличается от того, что происходит у большевиков. Тот же террор, концлагеря. Не скрою, в политике Рейха меня особо задевает собственное происхождение. Я не еврей, а мишлинге (по расовой теории гитлеровской Германии это люди, имеющие еврейскую примесь. – прим. авт.), причем второй степени. Меня никто не стал бы полностью лишать прав, заставлять ходить в специальные магазины или сидеть на отдельной, выкрашенной в ядовито-желтый цвет скамейке. Но вход на многие государственные посты был бы закрыт. Хорошо, что вы не знаете, что такое поражение в правах.

– Почему не знаю? Мою семью в свое время тоже лишили прав из-за дворянского происхождения отца.

– Весьма сочувствую. И продолжу. Сегодня ваша страна как никогда нуждается в настоящих друзьях. Вспомните историю: кто являлся ее постоянным союзником? Великобритания! Были и соперничество, и кратковременные конфликты, только суть от этого не меняется. Мы обречены на вечную дружбу. Например, недавний блок Антанта – Россия, Англия, Франция, США. Не пора ли в полной мере возродить наш союз? В противном случае два жутких монстра пожрут прекрасный мир демократии.

– Ну а конкретно моя задача?

Впрочем, Александр уже догадывался, к чему клонит ночной визитер.

– Объяснять соотечественникам кто их настоящие друзья. Некоторые, к сожалению, поддаются агитации большевиков и Рейха, видят в наших действиях коварство.

– У нас подписан договор о дружбе.

– Это фиговый листок! Нужна настоящая дружба! Искренняя, осознанная. Отчего вы вдруг заулыбались?

– Дрекслер сегодня также уговаривал дружить с Германией.

– Забудьте! Рейх – отработанный материал, хотя ни фюрер, ни его приближенные этого еще не знают.

– Они не знают, а вы уже ораторствуете? – не без иронии поинтересовался Александр.

– Все предопределено, просчитано на многие десятилетия вперед. Просчитано гениальными игроками, стратегами, которые не ошибаются. Любой человек от самого маленького до диктатора или президента свободен лишь в той степени, в какой ему это дозволено.

– Можно заиграться и диктатор выйдет из-под контроля.

– Ненадолго. Очень ненадолго, уверяю вас. Вы еще будете свидетелем, как тот же Рейх окажется в руинах. Примерно через семь или восемь лет. Пострадают те, кто прямо или косвенно был связан с ним. Главным образом – косвенно.

Либер произнес это с такой уверенностью, что Горчакову сделалось не по себе. Или здесь очередной обман, или перед ним доктор-всезнайка, умеющий заглядывать в будущее. Он спросил:

– А что же вечно?

– Сами игроки.

– И они олицетворяют британскую демократию?

– В том числе. Решайте: с кем вы?

Либер почтительно поклонился, затем произнес с той же странной, пугающей уверенностью:

– До скорой встречи.

– Только не ночью.

– Ночью как-то надежнее.

Александр проводил гостя до двери («правда, не заперта!»), некоторое время наблюдал за его быстро растворяющейся в темноте фигурой. Колоссальные возможности неведомых игроков, о которых так образно говорил Либер, слабо сочетались с одним-единственным вопросом: для чего им рядовой журналист?

Особенно жестко звучало предупреждение не заниматься делом Федоровской. Предупреждение не оставляло никаких шансов на ослушание. Но если люди Либера не причастны к ее смерти, то чего им так волноваться за судьбу Александра Горчакова?

В мертвой тишине ночного города вдруг раздался… вскрик. Неизвестно чем бы все закончилось, обрати на него тогда Александр внимание. Но он даже толком не понял, что это был вскрик. Слишком сильно поглотили собственные проблемы.

Он запер дверь на запоры, опустил на окнах ставни и отправился в спальню. Он надеялся хоть немного поспать.

Глава четвертая

Нет, поспать ему не удалось. Еще не пропели петухи, а кто-то уже колотил в дверь. Ошалевший от шума, недосыпания, главное – ночного визита, Александр с трудом поднялся, прошел в коридор.

– Кто?!

Оказалось – Лена. Она заскочила в дом и затараторила:

– А почему это вы так закрылись? На засовы! Я бы открыла своим ключом и не потревожила. Сейчас пойду что-нибудь приготовлю. А вы еще поспите, рань несусветная. Ох, и ставни на окнах закрыты. Воров боитесь?

– Ты оставила открытой дверь.

– Не может быть!.. Извините, – развела руками Лена. – Спешила. Только что-то не припомню, что не заперла дверь.

Горчаков решил не сообщать служанке о событиях ночи, просто махнул рукой: мол, он действительно еще подремлет. Но неугомонная Лена уже зашла в спальню:

– Хозяин!..

– Чего тебе?

– Вы даже не спросили, как у меня с инженером?

– Но это же твое дело.

– Он оказался импотентом.

– Вот как… Сожалею.

– Он мне стихи читал.

– Лена, если человек любит стихи, он обязательно импотент?

– Он только и делал, что читал. – И, хихикнув, добавила. – Понятно, в какие командировки ездит его жена.

– Сочувствую.

– И только?

– Лена, отправляйся-ка лучше на кухню!

Однако никакие уговоры, угрозы не подействовали. Лена быстро скинула платье, обнажив бюст с пышными формами, и шмыгнула в постель к Александру. В следующую секунду он ощутил, как удивительно мягкая рука коснулась любимого героя Лены. Несколько умопомрачительных движений – и герой вырос до гвардейских размеров. Голова Горчакова закружилась, он застонал:

– Хотела поиграть? Держись!

– Держусь, – радостно сообщила служанка.

Он не запомнил, сколько раз на нее взбирался – пять или шесть. Лена визжала, стонала и все время повторяла: «Никаких стихов!». А потом… Александр ушел в нирвану, а Лена, точно силы ее утроились, напевая и пританцовывая, побежала готовить завтрак.

И опять его самым наглым образом выдернули из нирваны! И опять Лена. Она влетела в комнату, запричитала:

– Александр Николаевич…

– Я больше не могу, – ответил он.

– Да нет же, я…

– Лена, пожалей! Тебе нужна рота солдат. И даже их усилий окажется недостаточно.

– Александр Николаевич, здесь полиция?

– Полиция?

– У нас в доме.

– И что?

Горчаков решил, что к нему пожаловал Корхов. Выясняет старик о вчерашнем походе в театр. Но, выйдя в коридор, обнаружил незнакомого молодого человека.

– Простите, господин Горчаков, что побеспокоил, – козырнул полицейский. – Дело не требует отлагательств.

– Пожалуйста…

– Вы ночью, случаем, не бодрствовали?

«Почему он спрашивает?»

Александр решил пока не говорить о визите ночного гостя. Если кому и расскажет, то самому Анатолию Михайловичу.

– Спал!

– И ничего не слышали?

– Нет. А в чем дело?

– Человека убили. Недалеко от вашего дома. Вот и хожу по улице, опрашиваю людей.

Горчакову сразу вспомнился ночной крик. Не связано ли это с убийством?

– Кто жертва? Мужчина? Женщина? Я ведь журналист, в том числе освещаю криминальную хронику.

– Мужчина. Сейчас выясняем его личность. Вот его фотография, правда, мертвого.

У Горчакова все внутри сжалось, он сразу узнал Либера. Недавний самоуверенный пророк лежал на асфальте в луже собственной крови.

– Не встречали его?

Знакомство с Жаном Робертовичем становилось опасным. Подозрение могло пасть на самого Александра. Пусть он его видел всего два раза, полиции ничего не докажешь. Им только бы найти козла отпущения.

– Нет… я не знаю его.

Полицейский как будто посмотрел на Горчакова с некоторым подозрением.

Или Александру показалось?

…Оказавшись в редакции, он прямиком направился к Черкасовой, однако и рта не успел раскрыть:

– У нас в городе новый труп. Слышал, специалист по криминальной хронике?

– Слышал.

– За два дня – два трупа. И оба убиты одинаково. Может, в городе появился маньяк?

– Хотел кое-что рассказать. Но разговор будет долгим.

– Мне не нужны рассуждения. Давай конкретику. Что-нибудь известно об убийстве Федоровской?

Горчаков рассказал обо всем, что с ним произошло. Он решил ничего не утаивать от Черкасовой. Она – хозяйка и редактор, пусть решает. Алевтина внимательно слушала, красивое лицо застыло в напряжении, в чуть прищуренных глазах читался неподдельный интерес. Она почти не перебивала Александра, а когда он закончил, по привычке затянулась сигаретой, обдумывая что-то свое.

– Давай подведем итоги, – сказала Алевтина. – Убит именно тот человек, который приходил к тебе ночью?

– Он.

– А как он к тебе попал?

– Большая загадка для меня. Служанка говорит, что входную дверь за собой закрыла, однако утверждать этого не может. Спешила…

– Она по природе рассеянна?

– Нет. Но…

– Понятно: человек несовершенен, потому делает несовершенные поступки. Я склоняюсь к тому, что дверь была закрыта. Он проник в твой дом. Для профессионала такое не проблема.

– Не похож он на профессионала-взломщика.

– Разве я сказала, что он профессиональный взломщик? Он проник, чтобы лишний раз показать: ты в его власти. Тебя серьезно предупредили, на первый раз решили купить. Предложили место главного редактора, правильно?

– Да, – не без тайного тщеславия ответил Горчаков. Может, сейчас Алевтина начнет ценить его не только как любовника.

– В следующий раз поступят по-другому. Как с тем самым Либером.

Горчакова передернуло, что не укрылось от внимательного взгляда Черкасовой. С легкой усмешкой она добавила:

– Решай сам: заниматься или нет делом Федоровской?

– У меня задание!

– Ценные кадры превыше всего. Получишь другое задание, и только.

– А как же выяснение обстоятельств убийства актрисы? Публика ждет.

– Обойдется публика. Дадим общую информацию о ходе расследования. Корхов поделится, не захочет ссориться с прессой.

– Кстати о Корхове. Он тоже склонял меня к сотрудничеству. И я дал слово…

– Он уговорит любого. Недаром – Старый Лис. Однако теперь ты свободен от любых обязательств, поскольку этим делом больше не занимаешься.

– Я дал слово, – повторил Александр. – Мы ведь не в СССР, где верят не словам, а изречениям вождей.

– Что ж, продолжай расследование.

Горчаков задумался. Предупреждение Либера выглядело слишком серьезным, особенно в свете того, что случилось с самим Жаном Робертовичем. Да, за смертью госпожи Федоровской, очевидно, стоят люди непростые. Но и выглядеть трусом перед любовницей ему не хотелось. «Лишь в этом причина?»

Нет, дело засасывало Александра, как топкое болото. Ступил не туда – и каюк!

– Куда поедешь отдыхать? – вдруг весело спросила Алевтина.

– Отдыхать?

– Лето! Люди разъезжаются. Лично я – в Таврический край (современный Крым и часть Херсонской области. – прим. авт.), любимое место отдыха последнего императора. Империя без императора, нелепо как!

– А я еще не решил.

– Можем отправиться вместе, муж обузой не станет. Сервис там не хуже, чем в Ницце. Многие состоятельные русские люди предпочитают отечественные курорты.

Горчаков догадался: шефиня специально уходит от главной темы, дает ему время на размышление. Упустить в расследовании время сейчас – упустить его навсегда. Следствие уйдет вперед, появятся новые факты, а редакции останется собирать объедки.

– Пожалуй, рискну. Продолжу дело.

Глаза Алевтины странно заблестели, Александр не понял – радостью или сожалением? Она наверняка внутренне ликовала, что журналист не испугался, решил не отстраняться от опасного мероприятия, но и боялась за него, вернее, за любовника.

– Хорошо, – сказала Черкасова. – Однако о каждом своем шаге докладывай мне.

– Как маленький несмышленыш: туда не ходи, и туда не суйся.

– Именно так, – подтвердила Алевтина. – Слишком уж все стремно. Что если здесь и впрямь замешаны слишком влиятельные люди? А ты, извини, не умеешь пока ориентироваться в обстановке. Когда надо, дам дельный совет.

– Спасибо, мамочка. Но без самостоятельности никак нельзя.

– Не юродствуй. Мамочка еще пригодится! Итак, что планируешь?

– Все-таки надо в театр. Режиссер Степанов бросил фразу, что за профессиональную деятельность Федоровскую убить не могли. Тогда за что? И еще: он знал Либера.

– А что ты думаешь о причинах ее смерти? – вдруг спросила Черкасова, глядя на него в упор.

– Разве возможно сегодня сделать выводы? Но в ограбление я тоже не верю.

– Если политика?

– Довольно смелый вывод, – полушутя-полусерьезно ответил Горчаков. – Выходит, Федоровская иностранный агент? Тех же большевиков, например, как утверждал мой ночной гость?

– Наша страна кишит агентами. Богатая, процветающая, она слишком приманчива для многих хищников.

Александру сразу вспомнились слова Либера о «гениальных игроках», он не без грусти заметил:

– И обычным людям и целым государствам не дают нормально жить. Еще не родился, а за тебя уже все расписано: как себя вести в конкретной ситуации, с кем дружить, какую позицию занимать. И попробуй не подчиниться, «вильнуть» в другую сторону. В тебя – залпом из всех орудий!

– Благодари Бога, что не живешь в тоталитарном мире.

«А есть разница?»

Перед глазами Горчакова возник знакомый несуразный силуэт карлика. Подбоченившись, уродец поглядывал победно, вызывающе и опять обещал скоро прийти.

«Нет уж, лучше как здесь, чем – как там!»

– Так ты точно решил продолжать?

– Точно! И сейчас надо еще раз встретиться со Степановым, а так же с Прохоренко и Лапиным. Они, как никто, знали Федоровскую. Вдруг выясню какую-нибудь важную деталь? Не зря Корхов меня туда посылает, ох не зря.

– Действуй, но и с начальником полиции будь начеку, не откровенничай. Да, твое слово… Засунь его куда подальше. Сам Корхов с тобой сокровенным не поделится.

– Я пошел?

– Еще одно… Моего мужа сегодня не будет. Прислугу я отпустила на целый день. Так что…

– Так что? – с тихим ужасом произнес Александр.

– С часу до трех можно отобедать у меня. Постарайся, жеребец, поработай по полной программе.

Рядом как будто раздался язвительный смех Лены. Она торжествовала!

– Перенесем на завтра, дорогая. Я вымотан работой, ночным происшествием и прочим.

Черкасова окинула «жеребца» подозрительным взглядом.

Сегодня возле тетра было спокойно. У служебного входа Горчаков опять встретил охранника-гориллу. Тот глядел на посетителя сурово, уничижительно.

– Подвели вы меня, сударь. Досталось от Никиты Никодимовича.

– За что? – Александр старался быть искренним в своем удивлении.

– Я думал, вы из газеты.

– Да, из газеты. Вот удостоверение.

– Из другой газеты.

– Понятия не имею, о чем вы думали. Но представителя «Оскольских вестей» пропускают везде. И снова мне нужен Никита Никодимович. Кроме того – госпожа Прохоренко и господин Лапин.

Александр ожидал злобного рычания, однако охранник лишь недовольно буркнул:

– Проходите. Только вам придется обождать. Собрание труппы.

«Отлично! Послушаю, что скажут о Зинаиде Петровне ее коллеги».

…Он заглянул в большой, наполовину заполненный зал, незаметно примостился в последнем ряду и полностью сконцентрировался на происходящем. Естественно вспоминали покойную. Выступал полный мужчина, огненно-рыжий с таким красным лицом, что хоть поджигай от него. Сначала Горчаков решил, это у толстяка из-за болезни, или от волнения. Потом понял: он под крепкой мухой. Александр узнал его – известный в городе комик. Говорят, его «девичья» фамилия Чертиков. Но он ее сменил, стал Содомским. Заявляет, что из дворян, а разные завистники брешут, будто отец его был кочегаром, а мать прачкой. Содомский злился и даже давал по этому поводу опровержение в «Оскольских вестях». Отправить бы его в СССР, где человеку с дворянской биографией дорога уготована в ад! К великому счастью для Содомского жил он в иной стране.

Горчакову повезло: он попал в зал, когда траурная речь только началась. Содомский мутноватым взглядом обвел коллег, затем провел ладонью по огненному лицу и заголосил:

– Зина!.. Зиночка!..

Так продолжалось несколько раз, пока из зала не послышалось:

– Либо говори, либо прекращай истерику.

– Кто смеет прерывать артиста?! – баском прокатилось по залу. – Я прощаюсь с ней! Слышу ее ласковый голос: работай, Содомский, создавай образы-шедевры. Ты можешь! Зинульчик! Что за актрисищей ты была! Конечно, не Ермолова, не Стрепетова, не Грета Гарбо. Но для нашего тетра сойдет… то есть для нашего театра ты звездила. А театр наш – это… по правде говоря – говно собачье. И режиссер никудышный.

– Что? Как вы смеете?! – вскочил Никита Никодимович.

– Ругается! Тьфу на тебя! Кто это только придумал: в «Бесприданнице» Лариса показывает зрителям голый зад. Это тебе что… бордель во Франции?

– Это новые веяния в режиссуре, – завизжал режиссер.

– Скоро весь мир будет смотреть только секс! Секс станет культом, символом, средством заманивания зрителя в зал. Мы утрем нос Советам. Мейерхольд (известный представитель авангардного искусства. – прим. авт.) помрет от зависти.

– Понимает, – довольно захохотал Содомский. – А раз так, то следовало бы идти до конца. Лариса не только зад показывает, но и кое-что еще. И я бы посмотрел на голую Зинку. Упокой ее душу, Господи!.. Тогда бы я сказал: молодец, Никита Никодимович! Так держать!

– Начал за упокой, а кончил за здравие, – послышались голоса.

– А вот вы, други, задумывались над судьбой нашего театра?.. Сейчас водички хлебну, то в горле пересохло.

Он достал миниатюрный штофчик, отхлебнул из горлышка. Горчаков засомневался, что там вода.

– Так о чем-то бишь я?..

– О судьбе театра.

– Судьба моя, судьба – злодейка, – вдруг запел Содомский. – Я не уверен, что Ксюшка Прохоренко так же здорово сыграет Ларису. Масштаб не тот! У Зины зад был круглый, а у этой – плоский. И грудь воробьиная, не аппетитная.

– А я не собираюсь показывать ни зад, ни грудь! – с грохотом вскочила Прохоренко. – У меня есть талант.

– На одном таланте далеко не уедешь, – вздохнул Никита Никодимович. – Современному зрителю на это плевать.

– Пусть плюется! А я раздеваться все равно не стану. Давай, Содомский, снимай сам с себя штаны. Вот хохоту будет. Аншлаг обеспечен.

– Я дворянин, – напомнил Содомский.

– А дворяне штанов не снимают? – язвительно вопрошала Прохоренко.

– Дамы и господа, давайте не ссорится, – умоляюще произнес Степанов. – Мы поминаем безвременно почившую коллегу. Кто еще хочет сказать?

– Так я не закончил, – обиделся Содомский.

– Вы уже достаточно всего наговорили, господин Содомский. Дадим слово многолетнему партнеру Зинаиды Петровны Илье Сидоровичу. Прошу, господин Лапин.

Содомский было возмутился, но потом махнул рукой. На сцену поднялся Лапин, манерный, постоянно поправляющий прическу.

«Тот самый Лапин!»

Илья Сидорович деликатно кашлянул в кулачок и укоризненно заметил:

– Никита Никодимович, о каком многолетнем партнерстве говорите? Я – человек молодой. Мне впору юношу играть. В одной из газет обо мне так и написали: «Молодая поросль».

– Я – образно, – точно в порыве отчаяния крикнул Степанов.

– Зиночку жалко. Но не о ней речь. А о театре в целом, о концепции развития… – Лапин вновь коснулся волос, проверяя, все ли они приглажены и продолжил: – Искать нужно новое, я здесь согласен. Привлекать зрителя, но не женским же задом… Тьфу! Противно смотреть. А вот если бы вы, Никита Никодимович, рискнули пересмотреть многие «истины».

– Конкретно? – попросил режиссер.

– Возьмем ту же «Бесприданницу», раз о ней столько сегодня разговору. Почему бы не изменить саму идею пьесы? Сделать ее соответствующей нашему времени?

– Конкретнее? – опять потребовал Степанов.

– Пожалуйста. Лариса и Паратов становятся любовниками. Она грозит все рассказать богатой невесте Паратова и тот вынужден заплатить отступные. Параллельно Лариса разводит старика Кнурова, скупает акции компании, а потом выходит замуж за Вожеватова.

– А где ее жених Карандышев?

– Нет никакого Карандышева. Зачем хваткой разрушительнице семейного счастья такой размазня?

– Вы хотите переписать пьесу?

– У нас есть модный писатель Огюст Апельсинов. Он переделает Островского за два дня. И еще, конец все-таки должен быть веселым, как в бродвейском мюзикле. Тогда и зритель будет, и сборы!

– Но так можно перепортачить всех классиков, – возмутилась Прохоренко.

– Ах, эти противные классики, – повел плечами Лапин.

– Перепишем, переделаем всех и очень скоро! Осовременим, освежим, придадим новый вид.

В это время Никита Никодимович повернул голову назад и увидел Александра. Даже издали было заметно, как лицо режиссера перекосилось гримасой страха. Но он быстро взял себя в руки, поднялся, напомнил выступающим, что здесь не творческая дискуссия, а панихида по убитой. Прозвучало несколько коротких выступлений, и Степанов заявил об окончании «траурного собрания».

Затем с некоторой долей обреченности ждал, когда Горчаков подойдет поздороваться. Сухо представил его труппе:

– Представитель прессы. Простите, запамятовал ваше имя-отчество?

– Горчаков Александр Николаевич.

– Да, да! Он из «Оскольских вестей». Как я понял, расследует убийство нашей коллеги.

– Так точно!

– Спрашивайте! – взревел Содомский. – Я расскажу о нашей королеве, примадонне, богине! Расскажу так, что заплачут стены!

Более всего Александру хотелось поговорить со Степановым, разузнать потом, как тот отнесся к смерти своего приятеля Либера. Однако Никита Никодимович воспользовался тем, что актеры окружили журналиста, умело ретировался и… был таков. «Жаль, – подумал Горчаков, – однако я его все равно найду!»

– Господа! – обратился ко всем Александр, – у меня задание от редакции: взять интервью у госпожи Прохоренко и господина Лапина.

– Мой милый мальчик, – елейно пропел Илья Сидорович.

Зато Ксения, похоже, не слишком обрадовалась, нахмурилась, отвернулась. Ничего, главное ее разговорить.

И тут раздалось сердитое сопение Содомского:

– А как же я? Со мной не желаете побеседовать?

– Обязательно напишу то, что услышал от вас. Добавить ничего не желаете?

– Только одно: убили Ермолову!

Горчаков удивился такой непоследовательности рассуждений (только что Содомский во всеуслышание заявлял обратное), но развивать эту тему сейчас не хотелось: ожидали дела поважней.

Не попавшие под интерес прессы актеры начали расходиться; с Александром остались только Прохоренко и Лапин. Если Ксения даже не глядела в сторону журналиста, то Илья Сидорович, наоборот, улыбался, строил глазки. Он же предложил:

– Пойдемте в буфет. Там спокойно и поговорим.

Горчакову предложение Лапина понравилось. И он вопросительно посмотрел на Прохоренко.

– Только недолго, – сказала Ксения. – У меня масса дел.

Молодая шустрая буфетчица подала им пива и три порции толстых сосисок. Ксения с сомнением посмотрела на них и сказала, что попробует одну. Илья Сидорович тут же одобрил:

– Правильно! Фигуру надо беречь. Так что вторую отдай нашему славному мальчику. И я отдам свою.

Александр отказался от дополнительной порции сосисок. А когда Лапин как бы вскользь заметил: «Такого красавчика я не видел давно», чуть не поперхнулся от неприкрытого мужского обожания. Нельзя сказать, что подобных Илье Сидоровичу людей он ненавидел патологически. Он их просто не понимал. Вокруг столько очаровательных существ женского пола – целуй их, ласкай, люби. И вдруг – «славный мальчик», «красавчик»!

– Значит, вы собираетесь написать статью о Зине? – спросила Ксения.

– Точнее о причинах ее убийства.

– Но полиция пока ничего не выяснила.

– А вам откуда это известно?

– Не пытайтесь меня поймать, – усмехнулась Прохоренко. – Просто я слишком хорошо знаю ее медлительность и нерасторопность. Мы успеем состариться, прежде чем наши правоохранительные органы что-нибудь найдут.

– А у вас есть предположение: кто бы мог пойти на убийство?

– Нет.

– Я тем более не знаю, – горестно вздохнул Лапин.

– А каким человеком она была?

– Сложным, – холодно бросила Ксения.

– Брось. Неплохая тетка, – возразил Илья Сидорович.

– Господа, – как можно мягче произнес Горчаков. – Я хочу узнать все об ее характере, привычках.

– Могла наорать на режиссера, на партнеров. Сдержанности – ни на грош.

– Ксюшка, ты не права. Зинка вспыхивала и тут же отходила.

– А как она залепила пощечину осветителю? Видите ли, не так осветили сцену во время ее выхода!

– Парень действительно напортачил. А потом она прощения просила. Сам слышал.

То, что Зинаида Петровна была вспыльчивой, Александр знал еще во время посещения ее дома от Лики и других слуг. Но имелась у нее еще одна черта – скрытность. Что скажут ее коллеги по этому поводу?

– Подруг у нее не было, – подтвердила Ксения. – Замкнутая слишком.

– Брось! Душа компании! – замахал рукой Лапин.

– Душа-то душа, – также холодно парировала Прохоренко, – когда речь шла о пустяках.

– О себе она хоть что-то рассказывала? Делилась проблемами личной жизни? – продолжал приставать Горчаков.

– Нет. Иногда хвасталась новыми нарядами и дорогими покупками, – поджала тонкие губы Ксения.

– Принарядиться она любила, – елейным голоском пропел Илья Сидорович. – Откуда только деньжищи брались?

– И я хотел вас спросить. Особнячок у нее отменный, обстановка – царская. Поговаривают об ее связях с Юрием Ивановичем Ереминым.

– Приезжал он несколько раз на спектакли! – в возбуждении воскликнул Лапин. – Какой мужчина! Пусть в годах, но еще орел! И богат безмерно.

– А я не могу утверждать, что он был ее любовником, – вдруг заявила Прохоренко. – Да, их несколько раз видели вместе в ресторане, других общественных местах. Но это ничего не значит.

– Вот как?

– Вокруг Зины вертелось много поклонников. Все-таки местная знаменитость, – В холодном голосе Ксении впервые появились злорадно-ироничные нотки.

Горчаков еще удивлялся: актриса – и вроде бы полное отсутствие эмоций?! А ведь он видел ее на сцене, там это был динамит, готовый взорвать весь зал. И вот теперь эмоции выплеснулись. Она не терпела Федоровскую. Возможно, из-за того же богатого старика Еремина, или из-за другого ухажера? Или причиной нелюбви была профессиональная деятельность? Театр – сложный организм.

– Политикой Зинаида Петровна не увлекалась?

Актеры недоуменно переглянулись, Ксения даже расхохоталась:

– Она вряд ли знала политическое устройство страны, в которой живет.

– Политикой она не интересовалась, – согласился Илья Сидорович. – Однажды я ей сообщил потрясающую новость, что по слухам у нас может быть восстановлена монархия, уже появились претенденты на трон. Так она только рассмеялась и сказала, чтобы я лучше учил роль.

– И никакие политические взгляды не высказывала? – упорно не унимался Александр.

– Ее взгляды – деньги и наряды, – пропел Лапин.

Чем больше Горчаков выслушивал коллег Федоровской, тем сильнее росло убеждение, что ничего существенного о жизни убитой он не узнал. Так почему же Корхов предложил встретиться с ними?! Старый Лис обвел его вокруг пальца? Зачем?

– С какими-то общественными организациями она была связана?

Горчаков спросил это безо всякой надежды на удачу. Лапин лишь ухмыльнулся: «Сомневаюсь», зато Ксения высказала уже совсем неожиданное:

– Зинаида захаживала к Варваре. Сама случайно увидела.

– Ой, не произноси имя этой противной страшной старухи.

Варвара – известная в городе колдунья, вокруг которой сплотилась целая группа последователей. Она утверждала, что занимается исключительно добрыми делами – лечением болезней, предсказыванием судьбы, заклинаниями на удачу. Ну, иногда приворотами («Чего девкам в одиночестве мучиться?»). Однако поговаривали, она еще и порчу на людей насылает, а кого проклянет, с тем обязательно что-то плохое случится. Иного со службы выгонят, у другого в семье разлад, а кто-то и вовсе помрет. Александр работал над «делом» Варвары, однако, как и полиция, ничего криминального не обнаружил. Да, с ее именем связаны разные неприятные совпадения, но ведь это только совпадения.

Однако кое-что о колдунье Варваре выяснить удалось. Лапин назвал ее старухой, но она женщина средних лет. Просто ходит в платке, в обносках, специально старит себя, пытаясь выглядеть «очень мудрой и знающей». Семья ее (по утверждениям самой Варвары) погибла в Гражданскую. Но есть непроверенные данные, что близкие родственники колдуньи проживают в СССР. Чем они там занимаются?

– …А когда вы видели Зинаиду у Варвары?

– Не у Варвары я ее видела, к гадалкам не хожу. Я встретила Зину выходящей из ее дома. Федоровская заметила меня, стушевалась. Я с ней вежливо поздоровалась и прошла мимо.

– И потом по этому поводу даже словом не обмолвились?

– Нет. Ее дурь, ее проблемы…

– Так может Варвара и наслала на нее проклятие? – осевшим от ужаса голосом произнес Лапин. – А что? Старуха может.

Конечно, связь Зинаиды с Варварой и последующее убийство актрисы могут оказаться совпадением. Однако первая зацепка… появилась?

– У вас еще есть вопросы? – с прежним холодком полюбопытствовала Прохоренко.

Вопросов много, только получит ли он ответы? Да и женщина спешит. Он дал Ксении визитку, попросил позвонить в редакцию, если она что-то вспомнит. И попросил разрешения вновь побеспокоить, когда возникнет необходимость.

– А мне визитку! – чуть не подпрыгнул Лапин. – И я могу что-нибудь вспомнить. Вас проводить, молодой человек? – Нет, благодарю. Мне нужен Степанов. Теперь Никита Никодимович не отвертится. Александр заставит его приоткрыть некоторые тайны. Однако Горчакова ждало разочарование. Степанов уже покинул здание театра.

Глава пятая

Итак, что он вынес из разговора с актерами? От Прохоренко действительно узнал важную информацию. А вот Лапин ничего существенно не сообщил.

«Ничего?»

Горчаков прокрутил в голове все детали их беседы. Сплошные вздохи, восклицания Ильи Сидоровича, а фактов – ноль.

«Или я ошибаюсь?»

Погруженный в размышления, Александр и не заметил, как оказался в центре большой ярмарки. Подобные ярмарки организовывались в Старом Осколе минимум раз в неделю. Идешь, а вокруг лотки, лотки. Парное мясо, колбасы – хочешь из свинины, хочешь из телятины, огромные рыбины, которые вылавливали в местных прудах, икра, сыры всех видов, зернистый деревенский творог и прочее. Удивляло не разнообразие продуктов, а низкие цены, порой смешные до неприличия. У крестьян выхода не было: надо сбывать товар. В свое время предполагалось подписать договор с СССР о поставках туда продуктов. Там голод! И в Поволжье голод, и в приграничных районах с Курской губернией, и в других местах. Говорят, люди мрут как мухи. Сначала все детали договора согласовали, но потом Советы отказались. Черкасова по этому поводу сказала:

– У большевиков другая задача: согнать людей в города, согнать любым способом, даже самым жестоким. И таким образом провести свою индустриализацию. Гениальные управленцы! «Наверное, она права».

Красивая пышногрудая девица зазывала покупателей в магазин модной одежды. «Наша, Воронежская! А так же костюмы и платья из Франции, Англии, Германии!» Улыбка красавицы играла столь заманчиво, обольстительно, что Горчаков решил заглянуть, приобрести какую-нибудь безделицу.

И тут он заметил коренастого плешивого человека с приплюснутым носом. Александр не обратил бы на него внимания, если бы не одно обстоятельство: он уже видел его, когда выходил из театра. «Случайность?»

Александр зашел в магазин, обошел ряды, вступал в разговоры с продавцами, купил модную шляпу. Затем вышел и огляделся.

В толпе отыскать кого-либо сложно, однако Горчаков вновь заметил плешивого, аккуратно посматривающего в сторону магазина. Теперь стало понятно кого он выслеживает.

Александр впервые оказался объектом слежки. Следовало бы выяснить – кто этот человек? Чье задание выполняет?.. Как узнать? Подойти, поговорить? Нет, не сейчас!

Горчаков решил ничего пока не предпринимать и не показывать вида, что он раскусил преследователя. Он неспешно двинулся вдоль рынка, миновал его. Опять впереди шумная, косящая под Европу улица. А вот и переулок, укорачивающий путь.

Он вошел в этот переулок, быстро двинулся вперед. Преследователя не было. «Я ошибся?!»

Только долго радоваться ему не пришлось, плешивый вновь появился.

Александр прокручивал в мозгу разные варианты. «Если все-таки напрямик спросить: «В чем дело, сударь?» Как он отреагирует? Станет оправдываться? Пошлет куда подальше? Скорее – второе. Где доказательства, что он следит за мной?»

Был еще один вариант: врезать ему как следует. И что? Он поднимет шум, и Горчаков останется в дураках. Да и крепыш он что надо. Так ответит – мало не покажется!

Горчаков с тоской подумал, как по его ангельскому лицу пройдутся мощные кулаки. Тогда не жди откровений от милых свидетельниц.

Он двинулся дальше, то убыстряя, то замедляя ход. Соответственно вел себя и преследователь. Выйдя из переулка, Горчаков увидел несколько больших жилых домов. И сразу юркнул в один! Окно между лестничными проемами являлось отличным местом наблюдения.

Вскоре возник плешивый. Он лихорадочно осматривался, бегал взад-вперед. Затем испарился. Горчаков для верности еще немного подождал и только потом покинул убежище.

Снова те же вопросы: кто и почему?

Не случайно Либер его предупреждал. Теперь, когда журналист ослушался, его взяли под контроль. Плешивый – один, или их целая группа? Скорее – второе. Сегодня они просто преследуют, а завтра?..

Кому рассказать о случившемся? Корхову? Нет, мудрая шефиня открыла Александру глаза. Полиции он тоже не доверяет.

На первом этаже открылась дверь, послышались шум, смех, спорящие голоса. Все это напомнило Горчакову, что жизнь продолжается. Надо поспешить в редакцию! Он спустился по ступенькам и… замер. Его будто перенесли из процветающей Российской Империи в страшный СССР. На стене перед дверью висела табличка, где крупными буквами было написано: «ВКП(б)» (аббревиатура правящей тогда в СССР партии – Всесоюзной коммунистической партии большевиков. – прим. авт.). Оцепенение длилось недолго, Горчаков вспомнил, что коммунисты не так давно были легализованы. И он находился рядом с их офисом.

Легализация партии коммунистов ровно год назад привела часть общества в шок. Александр также не понимал, с какой стати разрешили открыто выступать и бороться за власть тем, кто уже однажды разрушил Русское государство? Официальный комментарий звучал так: «В условиях демократии все политические силы имеют право на выражение собственного мнения, в том числе коммунисты». Вечером того же дня Горчаков имел на эту тему серьезный разговор с шефиней. Загородный дом Черкасовой, шампанское, страстная любовница зрелых лет – все располагало к романтике, к иным разговорам: о красоте звездного неба, о далеких морях, экзотических островах. Однако Горчаков все еще находился под впечатлением непонятного решения Верховного Суда Империи. Как же так? Большевики теперь среди нас? Пятая колонна будет открыто работать на враждебное государство? Предупреждение мерзкого карлика, что он придет повсюду, уже не было обычной бравадой.

Даже в постели Алевтина не отказывалась от вредной привычки курить. Затянувшись очередной сигаретой, она спросила:

– Тебя что-то беспокоит?

– Заметно?

– Все на твоем лице.

Она рассмеялась и добавила:

– Меня не проведешь.

– Отрицать не стану.

– Хочешь, угадаю? Поссорился с любимой женщиной.

– У меня ты – любимая женщина.

– Я начальница по работе и партнер по сексу. У меня состоятельный муж и респектабельная жизнь. Так что влюбляться в меня не стоит. Наши сегодняшние отношения близки к идеалу. Иного не надо.

– Уговорила.

– Ты не ответил. Долги? Сколько? Я помогу.

– Все гораздо прозаичней. Я думаю о легализации партии Ленина.

– Безобразие! Лежит в постели с привлекательной женщиной, а думает о Ленине. У тебя нормальная ориентация?

– Я серьезно. Никого из моих знакомых эта легализация не волнует. Мол, перспектив у коммунистов никаких, ни на что серьезное претендовать не смогут. А мне все равно не по себе. Помню, как мы бежали из Петрограда. Помню лица комиссаров, особенно одного карлика… Думал, что кошмары навсегда остались в прошлом. Ан, нет! Демократия, свобода! Они нам устроят такую свободу! Неужели наши правители настолько слепы? Они напоминают петухов с закрытыми глазами, не слышащих, как к курятнику подкрадывается хищник.

– Решение Верховного Суда не слишком дальновидно, – согласилась Алевтина. – Мы живем по одним законам и наивно полагаем, что по таким же законам будет жить все общество. Однако есть те, кому мораль цивилизованного человека претит. Они совершают взрывы, убийства, а потом… начинают требовать. Сначала милосердия – помилования за совершенные злодеяния, затем признания своих политических прав и, наконец, власти. Сейчас они малочисленны, потому для общества незаметны. Но порок заразителен, проходит время, и все большее число недовольных вливается в ряды противников общественного порядка. А власть по-прежнему сыплет отговорки, типа: «Нельзя их запрещать, мы же не такие, как они».

– Наивные или… негодяи?

– Знаешь, в чем беда современного мира? Он по-прежнему обожествляет идеи Великой Французской революции. В чем ее «великость»? Обычная кровавая бойня. Робеспьер – тот же Ленин. Лозунг: «Свобода. Равенство. Братство» очень скоро заведет нашу цивилизацию в тупик, затем – к краху.

– Не слишком ли мрачно?

– Мрачно. Но так и происходит, – Алевтина затушила сигарету, откинулась на подушку и резко проговорила. – Люди проклинают рыночную модель с ее кризисами, безработицей, но никогда не откажутся от нее. Она нужна власти и потому населению внушают: «Система может быть и плоха, но лучше ее нет». А чтобы те не роптали, не искали «пути к счастью», создают разные извращения типа Советов или Рейха. Либо одно зло, либо другое. Ну, что выбираешь?

– Успокоила, – грустно усмехнулся Александр. – Выходит полный тупик?

– Каково сознание народа, таковы и его перспективы. Мы, русские, тоже не хотим жить по законам предков. Подавай западный путь.

Черкасова достала новую сигарету, Александр заметил:

– Много куришь.

– Знаю, к добру не приведет… Хочу поделиться с тобой идеей романа. Чему удивляешься? Я уже поработала в журналистике, могу попробовать себя на поприще романиста?

– Поделись!

– Это фантастика. Представь себе: далекое будущее, колониальный мир рухнул, и его представители, томимые бедностью и бесправием, устремились в демократическую Европу. Европейцы с удовольствием принимают их. Одним нужна дешевая рабочая сила, другие – из традиционного либерализма и идей равенства, а кое-кто из власть держащих использует их как устрашающую силу в борьбе с оппонентами – профсоюзами и прочим. Постепенно мигранты заполоняют новые пространства, смелеют, наглеют, начинают устанавливать собственные правила жизни для самих европейцев.

В городах строят свои храмы, на женщин надевают паранджу. Белые сопротивляются, но как-то слабо, безвольно. К тому же принимаются новые законы, карающие за разжигание расизма, мигранта не тронь! В конце концов, мигранты становятся господами, священными коровами. И, что самое поразительное, коренное население начинает принимать это как данность. Что скажешь?

– Дерзай. Только… любая фантастика хоть как-то связана с реальностью. А того, о чем ты хочешь написать, не будет никогда. Такого просто не может быть.

…Итак, он стоял перед штаб-квартирой коммунистов. Конечно, надо скорее уходить отсюда, но неожиданно у Александра вспыхнул горячий интерес к наследникам тех, кто лишил его родины. Поговорить с ними, понять их дьявольские мысли… Понять, почему они такие?!

Но у него много своих проблем. Надо срочно поделиться с Алевтиной последними новостями, рассказать о странной связи Федоровской с Варварой, главное – о преследователе. Не рано ли покидать «убежище», что, если плешивый недалеко?

«У меня есть время», – сказал себе Горчаков, постучал в дверь, вошел.

И сразу ощутил себя в логове зверя. Взгляд остановился на огромном портрете… косматого, клыкастого, готового тебя растерзать, чудовища. Вокруг него прыгал и веселился знакомый карлик. Он оглушительно кричал: «Я пришел! Пришел!»

Горчакова окружил туман, из которого его вывел новый окрик:

– Товарищ, в чем дело?

Александр мгновенно отрезвел, он увидел, что клыкастое чудовище на самом деле оказалось Карлом Марксом. А карлик превратился в молодого веселого белобрысого парня.

Парень широко улыбнулся и добавил:

– Вы к нам?

– Я из «Оскольских вестей». Горчаков Александр Николаевич.

– Знаю, знаю. Не шибко ваша газета жалует нас, коммунистов. Ну да не страшно. Проходите, посмотрите на наше житье-бытье.

Несколько небольших комнат, на столах – кипа литературы, кроме Маркса со стен ласково «поглядывали» другие вожди революции – как живые, так и почившие: Ленин, Дзержинский, Сталин. Несколько парней и девушек о чем-то увлеченно спорили. Из соседней комнаты раздался назидательный голос докладчика: ясно, там – партийная учеба.

– Вот так и живем, дружно и весело, – с той же радостной улыбкой на лице сообщил светловолосый парень. – Кусок социализма на оскольской земле.

Точно в подтверждение его слов, назидательный голос перестал вещать, его сменил Интернационал. Светловолосый парень присоединился к хору, и прекрасным баритоном допел коммунистический гимн до конца.

– А теперь я вас слушаю. Зовут меня Андрей Коровин.

– Не родственник знаменитого купца Ивана Иннокентьевича?

– Дед мой, – нехотя ответил молодой человек.

– И с такой родословной вы… здесь?

– Дед мой эксплуататор. Знаете, что сделаю первым делом, когда мы придем к власти: реквизирую у него награбленное в пользу революции и бедных.

Горчаков не успел ничего ответить, потому что грянула новая песня: «Веди, Буденный, нас смелее в бой». Пришлось снова дожидаться, пока Андрей ее пропоет.

– Надеюсь, больше нас ничто не отвлечет? – спросил Александр. – Песен уже не будет?

– Нет, нет, – успокоил его Андрей. – Еще только «Белая армия, черный барон» и «По долинам и по взгорьям». «Лениниану» мы поем завтра.

– Я пытаюсь понять, против чего вы выступаете? Перед тем, как оказаться у вас, зашел я на ярмарку. Изобилие по смешным ценам! А в СССР? Голод, везде, кроме Москвы и Ленинграда, карточная система.

– А сами вы бывали в СССР? – быстро спросил Андрей.

– Бывал, – соврал Горчаков.

– И ничего не поняли. Знаете почему? Вы отравлены буржуазной идеологией потребительства.

Александр ошалело уставился на собеседника, он не мог уловить взаимосвязь между оскольской ярмаркой и идеологией потребительства. Андрей разъяснил:

– Даже умирающий от голода там гораздо счастливее жрущего в три глотки здесь. Не пытайтесь понять это сейчас, нужно пожить в СССР, тогда все станет ясно.

– Ясно – что?

– Человек посвящает себя великой идее – освобождению от оков эксплуатации. Он терпит лишения год, два, целую жизнь, кладет голову на плаху – и все для того, чтобы его мечта осуществилась. Чтобы каждый дышал свободно.

– Но я вроде бы дышу свободно.

– Это вам только кажется, – убежденно заявил Андрей.

– Вы не живете, а прозябаете под властью капитала, который затуманивает вам мозги сказками о красивой жизни.

– Российская Империя за короткий срок вошла в число процветающих стран. Конечно, у нас есть несчастные и обездоленные, но где их нет?

– Мы все здесь обездоленные: и тот, кто трудится на хозяина, и сам хозяин, потому что над ним – другой, более крупный. А в СССР все – как одна семья. Во имя этой семьи люди работают и умирают. Вот и ответ: почему умирая от голода, они счастливы. Они отдают собственные жизни единой семье.

– Но человеку невозможно породниться с целым миром.

– Возможно! И мы заставим его это сделать!

Глаза молодого человека вспыхнули фанатичным блеском, казалось, он уже готов броситься на штурм существующих устоев общества. Горчаков с любопытством спросил:

– И вы надеетесь получить поддержку у населения?

– Обязательно!

Ответ прозвучал настолько уверенно, что Горчаков оторопел. «Неужели такое случится?»

…Не было больше сытых людей на ярмарке, равнодушно взирающих на царящее вокруг изобилие, зазывающей в магазин модной одежды пышногрудой девушки, веселых продавцов. Вместо них – голодная толпа в униформе; она идет строем, поет революционные песни, славит собственных мучителей. Во главе колонны… конечно же, карлик. Нет, Империя этих дьяволов отвергнет! «Отвергнет?»

В ушах вдруг четко отчеканились слова нелюбимого коллеги Стогова: «Мы – почти у самой границы! Хочешь, чтобы Советы заявились по твою душу? В Старом Осколе есть те, кто их поддерживает. Бедные и ленивые. Даже твоя горничная наверняка не откажется в законном порядке оттяпать часть дома хозяина».

Горчаков понял: человек часто живет не перспективой, а эмоциями. И этими эмоциями – обидами, завистью, злобой умело пользуются негодяи. А когда негодяи приходят к власти, эмоции уже значения не имеют. Сам человек не имеет значения.

– Вы пойдете на выборы? – голос Александра невольно дрогнул.

– Пойдем, – лениво ответил Андрей. – Но выборы – понятие устаревшее. В условиях буржуазного строя, конечно. Ленин правильно сделал: взял власть вооруженным путем.

– Благодарю за интервью, – Александр поднялся и тут подумал о деле Федоровской. Может, коммунисты имеют какую-нибудь информацию? Вероятность этого мала, но…

– Еще одно, господин… то есть товарищ Коровин. Вы знали актрису Зинаиду Петровну Федоровскую?

Глаза Андрея часто-часто заморгали, в голосе возникли нотки беспокойства:

– А почему вы спрашиваете?

– Ее убили!

– Ужасно, – послышался почти растерянный возглас.

– Газета поручила мне журналистское расследование. Вы не в курсе каких-либо подробностей ее смерти?

– Откуда?! – Андрей отвел глаза, и Горчаков понял: «Лжет! Но тогда получается… он что-то знает?»

Первой мыслью было: попробовать его разговорить. «Нет, вряд ли получится. Если у него задание молчать – промолчит. Их поэт Маяковский писал… не припомню, как там точно? Им в горло свинец, а они в ответ: «Да здравствует коммунизм!»? Фанатики…»

Тем временем и Коровин заспешил распрощаться, затряс Александру руку, предложил на всякий случай вступить в ряды ВКП(б). Журналист с наигранной веселостью ответил, что подумает и покинул партийный штаб. Выходя, он услышал, как партийцы запели очередную революционную песню.

Скрипнула дверь подъезда, Александр – на улице. Внимательным долгим взглядом охватил проходящих мимо людей. Плешивого не было; не заметил он и кого-либо другого, подозрительного. Срочно в редакцию!

Неожиданно он увидел девушку. Нет, не девушку – ангела с густо рассыпанными русыми волосами и открытым лицом. Она шла, улыбаясь, отчего ямочки на щеках играли так заманчиво! Распахнутый взор небесных глаз сиял радостно и приветливо. Уставший от чрезмерного женского внимания Александр ощутил, что теряет голову.

Теперь девушка улыбнулась конкретно ему, он шутливо преградил путь в подъезд, в тот самый, из которого только что вышел. И так же шутливо подумал: «Надеюсь, она не в штаб ВКП(б)?»

И тут заметил на ее груди значок: на красном фоне профиль лысого человека. Горчаков был осведомлен о сути этого символа. «Она – из молодежного коммунистического союза! Как его?.. Комсомол!»

Он остановился, пораженный, молча наблюдал, как неведомая красавица проходит мимо, почти касаясь его, и почти сразу попадает в лапы чудовища!

Переживший мгновенное потрясение от этой встречи он бесцельно двинулся дальше. На какой-то момент события перестали для него существовать, Александр силился понять: что за девушка и зачем она там? Даже расследование отошло на второй план, где-то за пеленой тумана скрылись все персонажи последнего времени.

Но туман быстро рассеялся, рядом остановилась машина начальника полиции. Корхов распахнул дверцу, предложил:

– Садитесь.

Александр сразу вспомнил предупреждение Черкасовой не слишком доверять Старому Лису. Но отказ может вызвать у Анатолия Михайловича недоумение и подозрение. Тем более, у магазина напротив, показалась знакомая плешивая голова. Горчаков хитро посмотрел на преследователя и заскочил в машину. Кажется, у того то ли от удивления, то ли от досады отвисла челюсть.

– Мне в редакцию, – попросил Александр.

Едва машина тронулась, Анатолий Михайлович безо всякой прелюдии спросил:

– Как дела?

Тем временем, девушка, которой так очаровался Горчаков, вошла в коммунистический штаб. Коровин тут же спросил:

– Товарищ, вы по делу?

– Да, – немного растерялась девушка. – Я Валя.

– И что? А я Андрей.

– Репринцева Валя.

– Вот это да! – широкая улыбка вернулась на уста юноши. – Дочь известного профессора Репринцева?

– Она самая.

– Слышал о вашей комсомольской группе. Молодцы москвичи!

– Мы уже побывали здесь в нескольких городах – Ростове, Ставрополе, Екатеринодаре, Белгороде. Теперь вот у вас. Моя последняя остановка перед возвращением на родину.

– Как я вам завидую! Красная площадь, мавзолей Ленина, речи Сталина! А вам как у нас?

– И я в полном восторге. Белгородская губерния – родина моих родителей. Чувствуется близость южных широт. Народ веселый, добродушный, а какое платье себе купила! В Москве о таком только мечтать. Посмотрите…

Она завертелась юлой, чтобы товарищ Андрей полюбовался ее нарядом. И почти тут же осеклась от его недовольного взгляда.

– Аполитично рассуждаете, – хмуро произнес он.

Девушка растерялась, силясь понять: что в ее словах аполитичного? Коровин назидательно добавил:

– В этой части России пока, к сожалению, победил капитализм. За красивым фасадом скрыта свойственная буржуазному обществу ложь. Вам показалось, что люди здесь счастливы? Это не так. На их лица надеты маски. На самом деле они страдают от невыносимых условий жизни.

– Понимаю, – вздохнула Валентина.

– Нет, не понимаешь, товарищ Репринцева, – Андрей перешел на «ты». – Они никогда не скажут правды человеку из свободного общества. Они боятся репрессий: могут выгнать с работы, банки откажут в кредите. Могут… тут много чего могут! Человеку в вашей свободной стране такое и не приснится.

Коровин вновь довольно улыбнулся: провел ликбез. Затем – уже серьезно:

– Прямо перед тобой заходил к нам один журналист. Не встретила случаем?

– Выходил из подъезда парень. Очень красивый…

– Насчет красоты его не знаю, не женщина. Но пришел он к нам с определенной целью. Сам из бывших князьков, ненавидит Советскую власть и коммунистическое движение. Однажды я прочитал его статейку, где он пытается доказать, что идеи Маркса порочны по своей сути. В другом материальчике называет СССР тюрьмой русского народа, мол, люди там не только боятся против системы высказаться, но даже помыслить. Пришел, хитрые вопросики задает, а я – под простака сыграл. Пусть считает нас недоразвитыми. Мы умнее, чем он думает. Однако пока вынуждены ловчить, приспосабливаться, лучше, когда враг тебя недооценивает. Придет время, и мы их заставим ловчить! В первую очередь таких вот князьков, которые формируют общественное сознание.

– Что за бессовестный врун, – совсем уже упавшим голосом произнесла Валентина.

– Тебе, товарищ Репринцева, и предстоит вывести подобных врунов на чистую воду.

– Мне? – удивилась девушка. – Причем тут я?

– Ты ведь тоже журналист?

– Почти. Заканчиваю факультет журналистики в МГУ.

– И у тебя задание.

– Откуда вы знаете?

– Знаю, все знаю. Давай не будем о мелочах. Ты, кажется, пишешь статью?

– Мне декан поручил сделать заметки о Российской Империи. Они у меня с собой.

– Отлично! Дай-ка почитаю.

Валентина открыла сумочку, достала тетрадку, протянула ее Андрею.

– Разберу твой почерк?.. Мелковат, да ладно. А ты пока посмотри свежие газеты: «Правда», «Известия». Специально привозят из СССР. Маша, – обратился он к сотруднице, – дай товарищу Репринцевой нашу большевистскую печать.

Знакомые материалы о трудовых подвигах, перевыполнении планов, империалистической угрозе и раскрытии очередной шпионской сети.

Сердце Вали защемило, за время своей командировки она отвыкла от этого. Материалы в местных газетах выглядели совсем по-иному, авторы высказывали разные мнения (в СССР ее учили, что мнение может быть только одно; а почему?), была серьезная, спорная аналитика, попадались и простенькие, иногда пошленькие статейки. Но даже в них прочитывалась настоящая жизнь во всех ее положительных и отрицательных проявлениях, жизнь без бесконечных призывов и лозунговых страстей.

Валентина переворачивала одну страницу за другой. Снова враги народа. А это что?! Арестована группа троцкистско-зиновьевских подонков (Троцкий и Зиновьев – главные оппоненты Сталина в борьбе за власть. – прим. авт.) в науке и среди них… Иван Иванович Колыванов!

Она хорошо знала профессора Колыванова, большого друга отца. Самый добрый на свете дядя Ваня вечно ходил в одном и том же сером костюме, шляпе с широкими полями и в пенсне. Вечно что-то терял, забывал, за что коллеги постоянно подшучивали над ним, но не зло. Никому и в голову бы не пришло хоть чем-то обидеть старика. Когда Валя была еще маленькой, а он приходил к отцу, то обязательно угощал ее конфетами… вкусными шоколадными конфетами.

«Дядя Ваня – троцкистско-зиновьевский агент?»

Валентину охватила паника, она не сразу поняла, что Андрей обращается именно к ней:

– Товарищ Репринцева… Эй, не уснула?

– Зачиталась, – соврала девушка.

– Правильно, советской прессой можно зачитаться. А вот твоими записями…

– Они вам не понравились?

– Как сказать… Вроде бы грамотно, язык неплохой. Только это не то. Вот ты описываешь быт казаков, их традиции.

– Очень интересные традиции!

– Не спорю, но дело в другом, – Андрей посмотрел на свою сверстницу, точно умудренный опытом учитель на первоклашку. – Казаки в предреволюционные годы разгоняли демонстрации студентов и рабочих. Летом семнадцатого предлагали Керенскому помощь в поимке Ленина. Хотели его публично запороть якобы за измену Родине. Понимаешь, самого Ленина! Да за одно это всех их надо повесить, растерзать, уничтожить как класс! Уничтожили бы, окажись они в СССР. Ничего, придет время и ликвидируем.

Валентина умом понимала, что следует ненавидеть казачество, ведь они хотели публично запороть Ленина. Но не могла! Эти прекрасные люди – мужчины и женщины опять у нее перед глазами. Некоторые до сих не желают становиться европейцами, даже одежда соответствующая: мужчины в костюмах из синего сукна с красными лампасами и фуражках с красным верхом, женщины – в длинных юбках, расписных платках. Старые традиции и обычаи они не отвергали, наоборот – сохраняли, как зеницу ока, не стыдясь, говорили о своей русскости. А как они потчевали делегацию советских студентов! А что за дивные песни поют! Как сливаются голоса: мужские – это грозная сила, готовая сокрушить любого, кто осмелится посягнуть на свободу Империи, женские – точно стекающие с прибрежных гор хрустальные родники.

А потом Валентину закружили в танце. Она обожала танцевать, да разве угонишься за казачьими переплясами! Здесь – Запад и Восток, торжество свободного духа, и Величие наследников Византии! И теперь она должна отплатить за все это злобным пасквилем?

– Видите ли, Андрей, – решила схитрить Валентина, – мы с ребятами решили разделиться, кто-то пишет для нашей студенческой газеты статью о казаках, кто-то о хозяйствах Ставрополья, а я – о Старом Осколе.

– Вот и хорошо! Ты напишешь именно про Старый Оскол. Но не увлекайся его внешней стороной. Покажи тяжелую, нет – невыносимую жизнь простого пролетария. Пусть советский читатель узнает обо всех «прелестях» капитализма.

– А где найти такого пролетария? – спросила Валентина.

– В самом деле… Я сам тебе его приведу. А пока, товарищ Репринцева, каковы ближайшие планы?

– Мы только что приехали. Пообещали, что гостиница будет заказана. Хорошо бы привести себя в порядок.

– Какая гостиница?

– «Белогорье».

Андрей чиркнул в своем блокноте и предупредил:

– Через два часа придет наш человек. Он и проведет экскурсию по городу, – и жестко закончил. – Без него – никуда.

СССР не желал выпускать Валентину из своих цепких объятий.

Глава шестая

Господин Дрекслер подолгу задерживался в холле гостиницы «Белогорье»; постоянно и нарочито говорил сотрудникам отеля, как нравится ему сидеть в прохладном зале с мраморными колоннами, небольшим бассейном, наблюдать за услужливыми сотрудниками, читать свежую прессу. «Я отдыхаю здесь и душой и телом».

На самом деле Дрекслер, разумеется, не отдыхал. Тут находилась его наблюдательная точка, он мог фиксировать приезжающих в Старый Оскол «интересных людей», ведь многие из них останавливались именно в «Белогорье». Пользуясь превосходным знанием русского языка, он легко заводил контакты с администраторами, официантами, обслугой и, казалось бы, в ничего не значащих разговорах, выведывал нужную информацию.

Он опять увидел эту странную пару: мужчина около сорока, в смокинге, с окладистой бородой («Похоже, накладной») и женщина, лица которой не разглядеть, поскольку на ней шляпа с вуалькой. Подойдя к столу администратора, мужчина что-то сказал, и они с дамой направились к лифту. Дрекслер немного подождал и тоже подошел к администратору – молодой и довольно миловидной женщине.

– Как дела, Вильгельм? – широко улыбнулась администратор.

– Отлично, Аня. А у вас?

– Тоже нормально.

– Какая погода! Только малость жарковато.

– Мягко сказано! У вас в Германии летом по-другому?

– Чуть свежее. Близость моря.

Они перекинулись еще парой ничего не значащих фраз, и Дрекслер, как бы невзначай, заметил:

– Странно, не правда ли? Я по поводу тех двоих… Он – в плотном черном костюме, она – в шляпе, да еще вуаль. И это несмотря на жару?

– Немного странно, – согласилась Анна.

– Кто они?

Дрекслер дал понять, что любопытствует ради спортивного интереса. Ответ последовал таким же безразличным тоном:

– Какая-то семейная пара.

«Дальше, сука, дальше! Что-нибудь еще…»

Однако Анна оказалась прекрасно вышколена и нашпигована соответствующей инструкцией: о клиентах как можно меньше. Немец попробовал зайти с другого конца:

– Неужели они русские?

– По документам – да.

– А по поведению, манерам – иностранцы. Да и не станут русские таким образом одеваться в жару.

– Русские разными бывают.

Администратор извинилась, с дежурной улыбкой направилась к другим клиентам. «Ничего, ничего, – сказал себе Дрекслер, – остальные служащие здесь более болтливы. Все равно узнаю об этой паре. Но стоит ли овчинка выделки? – как говорят в России».

Взгляд представителя Рейха вновь заскользил по большому холлу отеля. Как обычно – тихо, спокойно, приятная «мраморная» прохлада.

Но тут спокойствие было нарушено появлением троих шумных посетителей – двоих парней и одной девушки. Их внешний облик не слишком вязался с комфортабельностью отеля: одежда дешевая, мешковатая, слишком серая, в Европе так не одеваются даже нищие. Девчонка – явно славянка, один из парней с ярко выраженной восточной внешностью, другой (в данном случае досконально изучивший расовую теорию Дрекслер ошибиться не мог) – стопроцентный потомок племени Авраама.

К ребятам подошел один из служащих, после небольшой беседы понимающе кивнул, после чего направился к Анне. И с ней о чем-то переговорил.

– Любопытные ребята, – вновь «прицепился» к администратору Дрекслер. – Молодые, а одеты хуже стариков. И на груди у каждого что-то блестит.

– Насколько я понимаю – это значок молодых коммунистов. Они… (как же их называют?) комсомольцы. Из Советской России. Раньше представители Советов приезжали к нам каждую неделю. Но теперь их руководство почему-то против наших контактов.

– Но вот трое маленьких ленинцев явились в гости.

– Не трое, а четверо. Четвертая подойдет.

И вскоре появилась четвертая комсомолка, резко отличающаяся от своих товарищей. Во-первых, она была необыкновенно привлекательна, во-вторых, одета по последней моде. Молодые люди начали спорить, до Дрекслера доносились лишь обрывки фраз, кого-то обвиняли в перерождении. «Они еще и индуисты?» – изумился он.

Однако вскоре представитель Рейха понял, что трое в униформе обвиняют красавицу. Она лишь рассмеялась, повела плечом и пошла оформляться. Остальные с мрачными лицами последовали за ней.

«Вот это да! – подумал Дрекслер, – Старый Оскол стал притягивать к себе очень многие силы, причем с противоположными устремлениями».

Комсомольцы поднялись на пятый этаж, парни – к себе, девушки – в номер напротив. Комната оказалась светлой и просторной, выложенная кафелем ванная, удобные шкафы, большие кровати. Валентина сразу сняла с себя платье и упала на одну из них.

– Хорошо-то как!

– Чего хорошего? – острый носик Надежды – сокурсницы Репринцевой странным образом дернулся, глазки сощурились в карие щелочки.

– Ой, ты так похожа на китаюзу, – засмеялась Валентина.

– Ничего смешного не вижу. Китайцы – несчастный народ, страдающий под гнетом империалистической Японии. Или уже забыла политинформацию?

– Забыла, здесь обо всем забыла. Правда мне кое о чем напомнили в оскольском отделении ВКП(б). Есть там такой Андрей Коровин… тяжелый человек.

– Местный коммунист для тебя тяжелый человек?! Что ты несешь?

– Я лишь в том смысле, что он… как-то давит.

– Он герой, – сквозь зубы процедила Надежда, – настоящий борец! Каждый день во враждебном капиталистическом окружении. Лично я бы не выдержала, а он… И ты еще смеешь критиковать его характер! Тебе повезло, ты выросла в прекрасной свободной стране. А родись ты в этой Империи?

«Было бы неплохо», – подумала Репринцева и тут же устыдилась собственных мыслей. Конечно же, она рада, что родилась в лучшем государстве на свете.

– Давай о хорошем, – перебила Валентина. – Я пойду в ванную. Хочу быть красивой!

– Мещанские штучки, – возмутилась Надежда. – Потратить деньги на платье.

– Не только на платье, еще и на косметику.

– Хорошенькое дело! – Надежду уже чуть трясло. – Ты из комсомольского секретаря превращаешься в буржуазную дамочку.

– А разве комсомольский секретарь не должен быть красивым? – задиристо воскликнула Валентина и побежала в ванную.

Надежда тем временем взяла платье Репринцевой, и, подойдя к зеркалу, прикинула его на себя. Даже она, невзрачная, похожая на мышонка, стала выглядеть лучше. Но до Вальки, как ни наряжайся, ей далеко!

От вспыхнувшей зависти к подруге Надежда задохнулась. Она уже знала, что расскажет о ней компетентным органам, когда вернутся в СССР. А Давид и Рустам подтвердят ее слова. Давид – трус, каких мало, Рустам за карьеру продаст родную мать. «Вот так, дорогая Валечка, любительница буржуазной морали! Можешь поставить крест на своей карьере!»

Репринцева вышла из ванны, шутливо скомандовала:

– Теперь ты! Ать-два! И не задерживайся. Скоро придет человек от Андрея.

– Зачем?

– Покажет город. Без него просил не выходить.

– Правильно. Место незнакомое, гид нужен.

– И я буду писать материал о Старом Осколе. О тяжелой жизни местных рабочих. Обещали с одним познакомить.

Валентина села перед зеркалом, провела расческой по своим чудесным волосам. За окном звенел полдень, было много солнца, птичьего гама и ей вдруг захотелось вырваться наружу, побродить по городу одной. Что поведает ей о Старом Осколе представитель Андрея? Покажет места каких-нибудь революционных боев, или расстрела коммунаров. Мимо церквей пройдет, не взглянет и гостям не позволит. Естественно, близко не подойдет к ярмаркам, аттракционам в парках и иным местам «буржуазных» развлечений.

Шальное желание безумно и опасно. Но она все-таки сказала себе:

– Почему бы и нет?

Потом она оправдается перед комсомольской организацией и перед институтским начальством.

Оправдается за то, что сбежала от всевидящего ока партии и отправилась гулять по буржуазному городу.

Валентина быстро сделала прическу, навела макияж (по счастью Надежда еще в ванной), подошла к двери. И в это время кто-то постучал…

Она с сожалением подумала, что вот и явился человек от Андрея. Нет, это всего лишь Давид.

– Устроились? – спросил он.

– Как видишь! Удобства высший класс.

– При капитализме удобства не могут быть высшим классом, – спокойно возразил Давид. – Это – пыль в глаза.

– Сейчас протру мои милые очи, удобства исчезнут… Ой, что-то не исчезают.

– Валя, – серьезно сказал сокурсник, – ты дошутишься.

– Не воспринимай все так тяжеловесно, товарищ Блумберг.

Вода в ванной прекратила течь, сейчас Надя выйдет и конец планам Валентины, не отстанет идейная подружка, не отвяжется! Перво-наперво выпроводить этого зануду.

– Иди к себе, Давид. И жди, за нами придет гид, специально послан то ли партией, то ли комсомолом.

– Я хотел бы поговорить с Надеждой.

– Как?! А вдруг товарищ Надя Погребняк выйдет голой? Комсомольцу нельзя смотреть на голых женщин. И аморально, и… можно ослепнуть. Ты не знал?

Валентина вытолкнула Давида из комнаты. У нее оставались секунды! Их хватило, чтобы домчаться до конца коридора и… вниз по ступенькам! Она не стала пользоваться лифтом.

Как птичка выпорхнула из гостиницы («Вдруг Надька в окно смотрит?»), добежала до угла улицы. Направо и налево от Валентины продолжал разбегаться неведомый Старый Оскол.

Валентина повернула в сторону большого моста через реку. На самой его середине остановилась, перегнулась через чугунные перила. Старая речка тихо несла свои воды, в которых просматривались тени ветвистых ив. На этих берегах когда-то ходили ее деды и прадеды. Вот бы о чем написать! Само это созерцание нашептывало ей сюжет будущей статьи. Ведь это ее родина, земля предков! В ней есть что-то магическое, тебя тянет сюда помимо воли, тянет, даже если никогда здесь не был. Теперь Валентина начала понимать живших за рубежом русских писателей. Как они стремились в родные места! Хотелось землю русскую целовать. Самая убогая деревенька становилась центром мироздания.

Девушка оборвала свой душевный монолог. Ее родина – СССР, конкретно – Москва. Там построено самое совершенное общество на свете. И опять эти проклятые сомнения… Какая разница между той и этой родиной! Разница даже не в одежде, не в поведении людей, а в их глазах! У советских людей там – страх. Они глядят с подозрением, опаской, чтобы случайно не напороться на очередного врага народа. В Российской Империи смотрят просто и открыто, как и должен смотреть человек. «Мы – не рабы, рабы – не мы», – вспомнила Репринцева любимый советский афоризм. «Рабы, самые настоящие рабы! Подойти к этим людям, заговори на любую тему – о добре, любви, человеческом счастье, и услышишь в ответ дежурные фразы. Добро обязательно должно проявиться в ненависти к врагам отчизны, любовь, прежде всего, к… дорогому товарищу Сталину, счастье – в построении светлого будущего».

У Валентины кружилась голова, уже не от воздуха свободы, а от страха. В своих мыслях она перешла дозволенную черту. А теперь… она может ляпнуть это вслух. Обязательно ляпнет, такой уж характер! И что тогда? Арестованный добрый дядя Ваня тоже ляпнул лишнее. Еще шесть лет назад Валя подслушала его разговор с отцом…

– Знаешь, Алеша, – сказал дядя Ваня. – Москве скоро придет конец. Русских становится все меньше, сколько их сбегает на Юг, в Империю. Все заселяется чужаками, тем предоставляются работа, должности. Скоро уже нас совсем вытеснят.

Валя тогда не поняла: почему русские бегут? Как можно бежать из аналога рая на земле? Теперь ее душа немного прозревает…

А что дальше? Через несколько дней придется в этот «рай» возвращаться. Там ей припомнят многое: любовь к обычаям казаков, модное платье и, конечно же, бегство из гостиницы. Остается один выход: написать им нужную статью о тяжелой жизни местного пролетария.

Но не того пролетария, которого приведет Андрей. Зачем ей какой-нибудь лодырь, пьяница или просто подсадная утка? А иного и не будет! Нет, она сама подберет человека.

Репринцева шла по городу, отыскивая нужного клиента. Как назло ни одного трагического лица. И вдруг… «Есть! Нашла!»

Показалась женщина с бледным лицом, заплаканными глазами. Валентина без промедления подошла к ней:

– Простите, что вмешиваюсь, вижу у вас неприятности или даже беда. Не могу ли чем помочь?

– Спасибо, девушка, – горько произнесла женщина, – но помочь мне вряд ли кто сможет.

– Я журналист. Напишем о ваших проблемах, подключим общественность.

– Журналист? – перебила женщина и горе на лице сменилось злобой. – Напишите про этого упыря!

– У вас есть упыри?

– Есть. Гришкой зовут. И я его вам представлю. Десять лет сосал из меня кровушку…

– Я об упырях не пишу, но тема для меня… интересная.

– …Я его и кормила, и обстирывала. А он возьми да перебеги к соседке Машке. Чем ведьма только приворожила его?

Репринцевой пришлось из вежливости выслушать почти всю трагическую историю любви. Она обняла несчастную, пообещала обязательно опубликовать материал о ней. Однако женщина не успокаивалась:

– Напишите, закон нужно принимать!

– Какой закон?

– Чтобы таких, как Гришка, кастрировать. Раз больше не мой, пусть и Машка с носом ходит.

Валентина извинилась («Дела! Дела!»), быстро попрощалась и отправилась дальше в поисках жертвы капиталистического мира.

Она впервые увидела двухэтажный автобус, он остановился недалеко от Валентины, на дверце крупно было написано: «Новый город». Интерес к удивительной машине был настолько велик, что Репринцева немедленно заскочила внутрь, заплатила мелочь и спросила у кондуктора о Новом городе.

– Приезжая? – спросила кондуктор.

– Да.

Кондуктор не стала выяснять, откуда она, просто сказала:

– Следует побывать там. Вам понравится.

Двухэтажный зверь взлетел на гору, заскользил по шумной улице и стремительно понесся вниз. В окне мелькали окруженные зеленью небольшие дома, за ними – уже знакомый вокзал. Кондуктор сказала:

– Есть программа по превращению Старого Оскола в крупный развлекательный центр.

– В русский Монте-Карло? – с доброй иронией произнесла Валентина.

– Точно! Так и по радио говорили: Монте-Карло. А вот вам и выходить.

– Сейчас?

– Сейчас. Новый город пока небольшой, выходите, если хотите все осмотреть.

Валентина спрыгнула с подножки автобуса; позади оставались привокзальные районы, символ патриархального прошлого, впереди – большие ультра-современные здания, каждое отлично от других дизайном, архитектурой, цветовой гаммой. Между домами – небольшие парковые зоны, в одной части которых – места «тихого отдыха», группы людей расположились прямо на лужайках, в другой – аттракционы на любой вкус. Валентина прошлась по широким аллеям и оказалась возле удивительного сооружения – почти точной копии греческого храма Артемиды, только более маленькой копии, крышу поддерживало естественно не 127 колонн. Когда Валентина впервые рассматривала литографию этого дивного творения человеческих рук, она буквально влюбилась в него. Как же она мечтала увидеть его воочию, побывать внутри. И вот теперь храм Артемиды как будто привезли из Эфеса и поместили здесь. Валентина замерла, некоторое время стояла, будто завороженная. По ступенькам поднялась вверх, сейчас она войдет в святилище красоты… И вошла!

Толпы народа, суетящиеся официанты с подносами, толстый слой табачного дыма. К растерявшейся Валентине тут же подскочил услужливый, улыбчатый человек:

– Сударыня желает сыграть?

– Сыграть?

– Вы же в казино. Поставьте на удачу.

Только сейчас Репринцева заметила несколько покрытых зеленым сукном столиков, за которыми кипели нешуточные страсти. Ей стало не по себе: комсомолка – и… в казино. Если кто увидел ее и сфотографировал?

– Нет, спасибо, – она в смятении попятилась.

– Сударыня здесь впервые?

– Я ошиблась. Думала тут другое.

– Может, все-таки рискнете? Новичкам везет.

Однако Валентина уже не слушала его, выбежала вон! В парке немного успокоилась, но по-прежнему ощущала в душе тяжесть. И крутила головой в поисках подозрительных взглядов. Нет, никто на нее не обращал внимания. Разве что вон та группа ребят залюбовалась ею.

Одна парковая зона сменяла другую. А дальше – рощи и поля, граница Старого Оскола. Кондуктор права: Новый город небольшой, за короткий промежуток времени его обойдешь вдоль и поперек.

Валентина вспомнила, что собиралась найти человека для своей статьи. Тут такой вряд ли найдется, надо возвращаться назад. Но по дороге увидела кафе, почувствовав голод, заглянула. «Надеюсь, действительно кафе, а не еще один центр азартных игр».

Официант проводил ее за столик и протянул меню. Валентина посмотрела и охнула. Новый город – новые цены. Лучше пообедать в центре, или закупить продукты на той же ярмарке.

Официант ждал и глядел на нее с некоторой иронией, что, мол, не по карману. Девушка внутренне закипела:

«Думаешь, буржуйский холуй, весь этот «шик» не для меня? Не надейся! Что-нибудь возьму!»

– Стакан чая и бутерброд с сыром.

– Чай какой: черный, зеленый, с мятой, жасмином? Индийский, китайский, цейлонский?

– Обычный черный.

– Какой сыр предпочитаете?

Меню содержало множество различных сортов сыра. Поскольку в цене они почти не различались, Валентина ткнула в первый попавшийся:

– Вот.

Официант с той же, едва различимой улыбкой отправился выполнять заказ. Валентина опять ушла в себя: прикидывала – во что ей обойдется «легкое чаепитие» в этом дорогущем кафе. Внезапно она услышала:

– Вот так встреча!

Сначала девушка не поняла, что обращаются именно к ней, знакомых в Старом Осколе у нее нет. Один Андрей, да сокурсники, которые вряд ли отправятся в Новый город – место капиталистического разврата. И тут перед ней возник тот самый парень, которого она встретила у офиса партии. Андрей говорил, он журналист, только фамилии не назвал.

Молодой человек бесцеремонно плюхнулся рядом:

– Не узнаете? Нет, лично мы не знакомы, но я видел вас…

– Прекрасно помню, где мы встретились, – оборвала Валентина.

– Представимся друг другу?

– Зачем? – Валентина вспомнила, что говорил Коровин об этом журналисте: он ненавидит Советскую власть.

– Как зачем? Раз люди разговаривают, они должны хотя бы знать имя друг друга.

– Это вы со мной разговариваете.

– А вы не хотите?

Она рассмеялась – непосредственность собеседника подкупала. Она позабыла о предупреждении – не вступать ни в какие контакты с иностранными гражданами. И невольно откликнулась:

– Валентина.

– А я – Александр. Работаю журналистом в местной газете.

– Я в курсе.

– Откуда?

– Андрей Коровин рассказал. Я ведь тоже журналистка. Почти. Заканчиваю МГУ.

– МГУ? Это же в Советском союзе?

– Да, – с вызовом ответила Валентина.

– О чем сейчас пишете?

– У меня задание: описать судьбу человека из Старого Оскола.

– Напишите про меня.

– Нет. Мне нужен тот, кого сломала капиталистическая система.

– Иначе говоря, неудачник? Но зачем? Расскажите лучше об удачливом. Он гораздо интереснее публике, на его примере учатся другие.

Появился официант, он принес Валентине чай и бутерброд, Горчаков воскликнул:

– Это что такое?

– Дама заказывала.

– Значит так: две порции семги, бутылочку хорошего вина и к нему… Сам знаешь, что следует принести.

– Не надо, – гордо отвернулась Репринцева.

Официант вопросительно посмотрел на Александра, который кивнул: исполняй! И тот, учтиво поклонившись, мгновенно исчез.

– Не надо! – повторила Валентина уже более решительно.

– Не волнуйтесь, я не собираюсь вербовать или перекупать вас. Да разве истинная комсомолка может продаться за бутылку вина?

Девушка не выдержала, расхохоталась. Молодой человек привлекал ее больше и больше. И хотя Валентина не представляла – ни кто он, ни его истинных намерений, у нее возникло странное желание, чтобы он не уходил! Сидел, смеялся, шутил!

Но рядом с ней антикоммунист?!

На всякий случай девушка оглянулась, и снова с ним – глаза в глаза! А на столе уже появились вино и блюда. Александр поинтересовался:

– Как вы оказались в Новом городе? Пришли посмотреть на открывшееся казино?

– Второй Монте-Карло?

– Еще не Монте-Карло, но кое-кто у нас на это надеется.

– Я ничего не знала про казино. Меня поразило здание, копия храма Артемиды. Думала, внутри тоже что-то похожее. А там…

– Обман лукав, – вздохнул Александр. – А вы, значит, видели тот храм воочию?

– Что вы! Только картинку.

Валентина с удовольствием бы добавила: «Мы в СССР наблюдаем мир лишь по изображениям». Но никогда ничего подобного вслух не произнесет. Чужой человек, чужой мир, чужая идеология… «Почему русские люди разделены на разные миры и идеологии?!»

В который уже раз она испугалась собственных мыслей, этого ресторана, где распивала вино с тем, кого местный секретарь ВКП(б) назвал антикоммунистом. А значит – врагом! Надо бы прервать эту встречу и уйти! Не хочется! Совсем не хочется. А ведь за ней, возможно, уже наблюдают. Защитники советского образа жизни повсюду!

– Вы все время оглядываетесь? – заметил Александр.

– Кого-то ждете или… опасаетесь?

Надо бы ответить ему: «Советские люди никого не боятся. Но во враждебном лагере ведут себя осторожно». Однако сказала другое – то, что было на самом деле:

– Сбежала от своих. Они наверняка меня ищут.

– Зачем?

– Зачем сбежала или зачем ищут?

– И то, и другое?

– Сбежала, потому что они мне надоели. «Они» – это группа наших студентов, две с лишним недели вместе. Ищут, потому что боятся. Одна в чужой стране.

– Зря боятся, вы уже взрослая, совершеннолетняя.

– Во-во! А они все носятся точно с маленькой девочкой.

Слегка захмелевшая Валентина засмеялась, все более и более утрачивая революционную бдительность. Ее примеру последовал и Горчаков. Однако затем с серьезным видом произнес:

– За мной тоже следят. По крайней мере, с утра следили.

– Вы чем провинились?

– Веду журналистское расследование. Одну женщину убили, актрису.

Надо бы позлорадствовать: «Вот они, язвы капиталистического мира», но Репринцева не смогла. С горечью в голосе она произнесла:

– Жалко ее!

– Жалко! Так вот: едва я занялся этим делом, мне стали угрожать, затем началась открытая слежка.

– Очевидно, в ее смерти замешан кто-то из сильных мира сего, – предположила Валентина.

Оба приумолкли. Последняя фраза Репринцевой стала для обоих холодным душем. Проблемы остались, придется решать. И их наверняка станет еще больше.

– Мне пора, – промолвила Валентина. – Сколько я должна?

– Прекратите.

– Тогда… я пойду.

– Я провожу.

– Нет! – мягко и вместе с тем твердо сказала девушка.

Она шла по аллее и думала: «Неужели не бросится вслед, не догонит?»

Александр догнал ее почти у автобусной остановки. Валентина внутренне возликовала, однако нагнала на лицо удивление.

– Валя, – слегка запыхавшимся голосом произнес Александр, – у меня к вам предложение.

– Слушаю.

– Я говорил, что занимаюсь делом убитой актрисы. Оказывается, она захаживала к колдунье.

– Настоящей колдунье?

– Настоящей.

– Колдунов не бывает, – убежденно заявила Репринцева, атеистическое воспитание которой не позволяло думать иначе.

– Тем не менее, она занимается магией. И небезуспешно… Хотите отправиться к ней вместе со мной?

– Когда?

– Прямо сейчас.

– С вами? К колдунье?!.. Нет, не могу.

– Почему?

– Меня же ищут. Они всерьез беспокоятся.

– Бросьте! Вы журналист или нет? Сложное расследование, и вы участвуете в нем. Какой материал сделаете!

Последний довод превысил остальные. Репринцева согласилась и вместе со своим новым знакомым устремилась в неизвестность.

Глава седьмая

Надежда сперва не обратила внимания на исчезновение сокурсницы, посчитав, что девушка по какому-то делу зашла к ребятам. Через некоторое время она сама постучала к ним:

– Рустам? Давид?

– Заходи, – послышался голос Рустама.

Она вошла, недовольно покачала головой:

– Что за беспорядок! А ведь скоро придет человек из местной ячейки ВКП(б). Разве Валя вам не сказала?

– Сказала, – ответил Давид.

– Кстати, где она?

– Откуда нам знать? – огрызнулся Рустам. – Твоя подруга, а у нас спрашиваешь.

– Она к вам пошла.

– Нет, – шмыгая носом, возразил Давид. – Я к вам заходил, но она меня выгнала.

– Как выгнала?

– Ты была в ванной в это время.

– Наверное, спустилась вниз? – сделала предположение Надежда.

– Тогда все в порядке! Джигиты здесь хорошие, – съязвил Рустам.

– Я ни одного не заметил, – сказал Давид.

– Пойду к себе, дождусь ее, – Надя по-прежнему не проявляла тревоги.

Тревогу она забила позже. «Валька исчезла, скрылась, сбежала… Куда? Зачем?

Может, ее похитили? Захотела взглянуть на так называемую свободу!»

Надежда вторично заглянула к ребятам и сообщила:

– Валентина пропала!

– Как? – в один голос воскликнули Давид и Рустам.

– Очень просто.

– А если она того?.. В гости пошла? – сделал предположение Рустам. – Она вроде бы говорила, что родом из этих мест. Значит, родственнички есть.

– О чем ты? – лицо Надежды перекосилось от негодования. – У советского человека не может быть родственников заграницей.

– В самом деле, Рустам, – поддакнул Давид. – Как до такого додумался?

– А я что?.. Я ничего, – забормотал смущенный Рустам.

– По приезде в Москву поставим на комсомольском собрании вопрос об ее поведении. Комсомольский секретарь бегает в буржуазных шмотках по буржуазному миру.

Давид, которому было жаль Валю (да и нравилась она ему!) тихонько брякнул:

– Она могла что-то сделать по глупости. Так, Рустам?

Рустам сопел своим мощным орлиным носом. Надежда вынесла свой приговор:

– Раз она секретарь, то должна отвечать за свои поступки по полной…

– У Вали вообще появились отклонения, – наконец ответил Рустам. – Не только шмотки, еще и пляски с казаками. Не исключаю, что она стала уклонистом (так в сталинский период назывались те, кто якобы отклонялся от генеральной линии партии. – прим. авт.). Как, Давид?

Маленький лопоухий Давид сразу почуял, куда ветер дует. Поэтому, после некоторых колебаний, поддакнул:

– Я тоже так думаю. Она мне показывала книгу сочинений Бухарина (один из коммунистических лидеров, член Политбюро, в 1937 г. расстрелян за измену Родине. – прим. авт.).

– Вот это да! – вскричала Надежда, – тоже мне комсомолец.

– Но это было два года назад, – точно угорь вывернулся Давид. – Тогда еще Бухарина не разоблачили.

– Она обязана была предвидеть. А ты молодец! Хоть с опозданием, но сообщил.

– Что нам дальше делать? – Рустам глядел на Надежду как обычно горделиво, но на самом деле жаждал ее решающего слова.

– Ждем местного представителя ВКП(б), он поведет нас на экскурсию.

– А с Валентиной?

– Тут вопрос тонкий, – Надежда отвернулась, чтобы ребята не заметили злобного торжества на ее лице.

Александр поймал машину, и она понесла их в другой конец города. Валентина увидела еще одно лицо Старого Оскола: деревянные дома, узкие улочки, по которым шли женщины с коромыслами. Дорогу то и дело переходили стаи гусей, лаяли собаки.

Горчаков расплатился с шофером, дальше они с Валентиной шли пешком, обходя рытвины, колдобины. Репринцева поняла, почему ее спутник отпустил водителя чуть раньше: здесь автомобилю просто не проехать.

– Недостатки капиталистической системы хозяйства, – в Валентине вновь проснулся марксист.

– Не в этом дело, дороги в России никогда не отличались отличным качеством. Вспомните Салтыкова-Щедрина: две вечные русские беды – дураки и дороги.

Репринцева промолчала, он прав! Здесь, на Юге, она хотя бы видела хорошие трассы. А в СССР отъедешь от Москвы и – полный мрак.

Они вышли на соседнюю улицу, дома – совсем маленькие и неказистые. Какой невероятно богатой казалась ей до сих пор Империя. И вдруг…

Она бы поверила коммунистическим вождям, если бы не ужасающая нищета Советского Союза. Тут есть состоятельные и бедные, но люди живут! Там – почти всеобщая нищета, а в качестве вознаграждения надежда на светлое будущее. «А придет ли оно?»

Валентина трепетала от своих сомнений, несколько раз мысленно повторила: «Мы обязательно построим общество изобилия». Однако вера ее становилась все меньше. И ничего изменить в себе она уже не могла.

Возникшее молчание нарушил Александр, который так же с грустью смотрел на старые и ветхие домишки.

– Одному философу задали вопрос: может ли в России победить фашизм? Знаете, что он ответил? Он победил здесь давно. Но не национальный, а социальный. Представьте себе: девятнадцатый век, граф и графиня N., зимой живут в Италии, летом скучают в своем поместье, а в промежутках закатывают грандиозные балы в Петербурге. Только кто-то ведь должен был оплачивать их роскошное существование? А это – дворовая челядь, порой не имевшая нормального пропитания. Их еще и розгами били! Разве не фашизм?

Репринцевой показалось, будто она слушает лекцию в университете. Но говорил не красный профессор, а обычный человек свободного мира.

«Я назвала этот мир свободным?»

– Из-за такой несправедливости, Валя, к власти приходят оголтелые, чтобы злобой и невежеством доконать, уничтожить все живое. Во Франции – Робеспьер, в России – Ленин.

Он назвал Ленина оголтелым! Надо возмутиться, развернуться и уйти!.. Но она не ушла, только спросила:

– Какой выход видите вы?

– Жить по нормальным, Божеским законам. Вору-чиновнику остановиться, когда хочется хапнуть еще! Судье быть неподкупным, не посадить невиновного. Налоговому инспектору взять побольше с богатого и поменьше с бедняка. Вот что должно стать нормой человеческого общества. Но как это сложно осуществить!

– Да, нелегко, – согласилась Валентина.

– А вон и дом Варвары.

Дом находился в самом конце улицы и отличался размерами, красивым фасадом. Похоже, колдунья не бедствовала.

Чем ближе подходили, тем заметнее Валентина замедляла шаг. Теперь предстоящая встреча не казалась любопытным, экзотическим приключением, девушке стало страшно! Вдруг колдунья что-то сотворит с ней?

– Смотрите! – воскликнула Валентина.

Небо, которое еще несколько минут назад было светлым, быстро темнело, подул резкий ветер, похолодало. От «материализма» Репринцевой не осталось и следа. Она прошептала:

– Неспроста это!

– Погода летом у нас меняется быстро, – спокойно ответил Горчаков, однако его уверенность не вернула Валентине душевного спокойствия. Ноги ее стали ватными.

– Да что с вами? – удивился Александр.

– Не знаю. Мне туда что-то не хочется…

– Журналист не должен ничего бояться.

– Вы столько рассказали про нее: и порчу наводит, и сглаз.

– Товарищи из комсомола устроили бы вам выволочку.

– Вы еще и смеетесь надо мной.

– Идем! – Александр подвел ее к воротам, которые открылись с большим скрипом.

Небольшой двор, за ним садик, где маленькая беседка, и там – кто-то сидит. Едва они вошли, как выскочила какая-то девка, начала размахивать руками, замычала.

– Нам бы увидеть Варвару, – промолвил Горчаков.

Девка в ответ замычала сильнее, гости догадались: немая. Так что она пытается им сказать?

Немая схватила Александра за руку и повела, Валентина – за ними. Однако путь лежал не в дом, а в сад, в ту самую беседку. В беседке – женщина, вроде старуха, а вроде – нет. Вся в темном, голова обмотана платком, лицо рябое от оспы. Она взглянула на них тяжелым сумрачным взглядом, указала на скамью напротив:

– Садитесь.

– Мы… – начал было Горчаков, но Варвара опередила:

– Знаю, кто вы, и зачем пришли, – голос у нее скрипел, как несмазанная телега.

– Тогда может, в дом пройдем? Гроза идет.

– Как идет, так и пройдет. В дом приглашать не стану. Туда заходят только те, кто с добром или за помощью. Вы же – по другому делу.

Последняя фраза огорчила и Александра и Валентину, уже немного отошедшую от первоначального страха. Журналистам было необычайно любопытно побывать в самом доме, поглядеть на житье-бытье таинственной женщины.

– Раз вы знаете, зачем мы тут, тогда сразу и спрошу: вы были знакомы с покойной Зинаидой Петровной Федоровской?

Варвара рассмеялась; Валентина почувствовала, как скрипучий смех раздирает ей уши, Александр просто поморщился.

– Ты что ли в газетке своей обо мне писал? И такая я, и сякая! Против Бога иду, людей дурманю. А сам вон за помощью пришел. Ладно, зла не держу. Люди многое болтают, да на каждый роток не накинешь платок. Насчет Зинки скажу: была она у меня несколько раз.

– С какой целью?

– Полиция допытывалась, теперь ты?

«Полиция?! – подумал Горчаков, – значит, она в курсе?»

– А кто из полицейских приезжал? – вырвалось у Александра.

– Сам начальник.

– Корхов?

– Фамилии не запоминаю, зачем они мне? Ноги у него больные. «Давай, – говорю, – полечу». Он – ни в какую. На нет и суда нет. Пойдет к докторам, они его окончательно залечат.

– И что вы сказали Корхову?

– Что ему тогда, то и вам сейчас: людские секреты не выдаю. Потому и ценят Варвару.

– Он может привлечь вас к ответственности за неоказание помощи следствию.

– Пущай! Как привлечет, так и отпустит. Я к ее смерти непричастна. И боль, которую она с собой принесла, меж нас двоих останется.

– Не в курсе, кто причастен?

– Ищите. Вам за то деньги платят.

– Пытаюсь разобраться. Вдруг слушок какой?

Варвара хитро посмотрела на молодых людей и проскрипела известный афоризм:

– Слухами земля полнится.

«Что она этим хочет сказать? У нее есть информация и она готова поделиться?»

– …Порой неграмотная старуха более сведущая, чем известный мудрец.

«Все ясно, хочет денег. Алевтина предупреждала! Что ж, пора договариваться».

– Сколько нужно вам старухе, чтобы просветили нас кое в чем? – спросил Горчаков.

– Я не просвещаю, я правду говорю. Платы не беру, от подаяний не отказываюсь. Жить-то надо.

– Понятно, – Горчаков протянул Варваре несколько бумажек, она, не пересчитывая, взяла, сунула в глубокий карман платья.

– Так я жду? – нетерпеливо произнес журналист.

– Чего ждешь-то?

– Ответа.

– Какого?

– Насчет Зинаиды Петровны.

– Я ведь ответила: секретов не выдаю. И еще говорю: убийцу ищешь не там.

– Где же искать его?

Варвара закрыла глаза, забормотала:

– Он рядом, и далеко. Совсем рядом и так далеко, что не видать отсюда. Ты знаешь его и не знаешь.

Варвара вновь посмотрела на Горчакова с таким видом, что, мол, ответ ты получил.

– Это общие слова, – возмутился Александр. – Никакой конкретики. Как в сказке – иди туда, не знаю куда.

– Точнее не скажу. Подумай лучше, что услышал сейчас…

До сих пор молчавшая Валентина не выдержала. Остатки страха окончательно улетучились. Перед глазами стояла группа советских профессоров, высмеивающих все сверхъестественное.

– Как вам не стыдно? – выпалила девушка. – Вы занимаетесь обычным обманом. А люди верят, деньги несут. У нас в СССР вас бы посадили на вымогательство и тунеядство.

Варвара будто бы ничуть не обиделась, она посмотрела на Репринцеву с откровенной горестью:

– Не предрекай другим той судьбы, которую сама можешь не избежать. И один, близкий тебе человек, уже не избежал.

Варвара не запугивала, она произнесла это как обычный, свершившийся факт. Но Валентина окончательно рассердилась, резко дернула Александра за рукав пиджака:

– Пойдемте, нам тут нечего делать.

– Сядь, – спокойно проговорила Варвара.

В небе сверкнула огненная молния, через мгновение всех оглушил раскатистый гром, ветер завыл, рванул ветки над беседкой. Страх вновь вернулся к Валентине.

– Сядь! – повторила колдунья, – и закрой глаза.

Репринцева послушалась. В тот же миг она будто бы перенеслась из Старого Оскола в Москву, в свою квартиру. Ее отец стоял растерянный, совершенно не похожий на прежнего самоуверенного ученого Репринцева. Вокруг – какие-то люди, они рылись в его бумагах, переворачивая все верх дном. Переминаясь с ноги на ногу, в качестве понятого стоял дворник Степан. Мать была тут же, по ее щекам лились безмолвные слезы.

Один из копавшихся в бумагах людей зло выругался, профессор тут же прибодрился:

– Я же говорил: это ошибка.

Другой, рывшийся в вещах, вплотную подошел к Репринцеву, сквозь зубы процедил:

– НКВД, Алексей Иванович, не ошибается. Или вы другого мнения?

– Я не о том… Советские органы не ошибаются, они всегда на страже порядка. Ошибка произошла со мной.

– Да, да. Как и с вашим другом Колывановым. Ходили, жаловались – несправедливо его арестовали. Теперь понятно, почему. Колыванов на допросе раскололся, все рассказал и показал на сообщников. На вас показал.

– Не верю! Никогда этому не поверю! Это чушь!

– Сейчас поедите с нами, посмотрим кое-какие документы. И вы многое расскажите, дорогой профессор. Расколитесь по полной!

– Мне не в чем, как вы изволили выразиться, «раскалываться».

– У нас раскалываются все. Ни одна контра не отвертелась от наказания.

Двое повели отца, один остался, продолжая осматривать комнату, бормоча: «Хоть бы чего-нибудь…». Он даже не обратил внимания на жену профессора Анастасию Кузьминичну, которая откинулась на спинку кресла и хрипела.

– Мама! – закричала Валентина, – помогите же! У нее больное сердце.

Но разве кто бы услышал ее, невидимую в этом мире, человека по имени Никто.

– Хозяйке плохо, – засуетился Степан.

– Ну вызовите врача! – небрежно бросил представитель НКВД. И, в который уже раз выругавшись, покинул комнату.

…Она снова была в беседке, рядом – ее новый знакомый Александр Горчаков, напротив – колдунья Варвара. Валентине показалось, что она отсутствовала целую вечность. А это всего лишь… видение?

Девушка вопросительно посмотрела на Варвару. Та молчала, ни один мускул не дрогнул на ее ставшем каменным лице.

– Что-то случилось? – спросил Александр.

– Она знает.

– Знает что?

По-прежнему со стороны хозяйки – ни звука. Александр уже слышал, что означает такое ее поведение. Аудиенция закончена.

– Пошли, – сказал он Валентине. – Непогода прошла стороной, но нет гарантии, что дождя не будет. Варвара молча встала.

Каждый думал о своем; Репринцева о жутком видении, Горчаков о странных словах колдуньи: «Он рядом, и далеко. Совсем рядом и так далеко, что не видать отсюда. Ты знаешь его и не знаешь». Есть ли хоть капля смысла в ее словах?

Они уже были на улице, когда Валентина оглянулась и… в ужасе прислонилась к Александру.

– Там, в окне…

Он тоже обернулся… Из окна на него глядело лицо… Нет, не лицо, а покрытая шерстью морда. Но разумный блеск в глазах говорил, что существо думает, мыслит.

Впрочем, через мгновение его уже не было. Молодые люди переглянулись: они видели неведомого зверя? Или им показалось?

– Проверим? – предложил Горчаков.

– Нет, нет, уйдем! – взмолилась Репринцева. – К тому же… надо позвонить в Москву. Позвонить сегодня, сейчас! Сердце болит от неизвестности.

Александр с сожалением вздохнул, взял Валентину под руку и повел к ближайшей остановке.

Раздался стук в дверь, Надежда крикнула: «Кто?» и, услышав, «От Коровина Андрея», сжалась в комок.

Конечно, она рада, что Валентина так неумело подставила себя, но нужно объяснить ее поведение товарищам из ВКП(б). Ее наверняка спросят: «Как же вы, комсомолка Погребняк, допустили подобное? Почему не помешали бегству? А что если она вообще сбежала?». Оправдывайся потом!

– Проходите!

Вошедший товарищ напоминал большую деревянную куклу с размеренными движениями, шаг чеканил, как солдат на строевой, на собеседника глядел, не мигая.

– Здравствуйте, Надя, – отрапортовал он монотонно. – Меня зовут Кирилл Прошкин.

– Откуда вы узнали, что это я?

– У меня есть ваши фотографии. Всех четверых. Я пришел показать город.

– Спасибо, но нас не четверо, а трое. Репринцева Валя куда-то умотала. Ох, и попадет ей, когда вернется. Мы ей устроим такую головомойку!

– Не надо устраивать ей головомоек.

– Как?! Она же…

– Хорошо, что ее нет! – оборвал Прошкин. – У меня к вам серьезное партийное поручение. Оно согласовано с… вы понимаете.

– Понимаю, – благоговейно произнесла Надежда.

– И еще: вы должны дать слово, что никогда и никому не разгласите информацию, которую сейчас услышите.

– Честное ленинское!

– Если проболтаетесь…

– Никогда! Я поклялась святым для себя именем.

– Отец Валентины арестован.

– Профессор Репринцев?

– Как агент английской разведки. Когда его забирали, матери Валентины стало плохо. Приехали врачи, однако спасти ее не удалось. И это не все. Узнав о смерти жены, профессор вскрыл себе вены.

Валентина ни в коем случае не должна знать, что случилось с ее семьей. Сами понимаете… Она может испугаться и не вернуться на родину. А она очень нужна в Москве, не исключено, что и она выполняла тайные поручения отца. Там с ней поговорят, может, она и не причастна к делам отца?.. НКВД пока не распространяется об аресте Репринцева, но как бы кто-нибудь здесь про это не пронюхал: агенты местных спецслужб, журналисты. Надеюсь, не пронюхают. Профессор не та фигура, чтобы слишком уж интересовать Запад или Юг.

«Не исключено, что и она выполняла тайные поручения», – гудело в голове Надежды. Чтобы окончательно обезопасить себя от обвинения «проглядевшая врага» Погребняк поспешила сообщить:

– Она и в поездке ведет себя подозрительно. Отплясывала с казаками буржуазные танцы, восхищалась удравшими из СССР поэтами – неким Есениным, например. А в Старом Осколе купила капиталистическое платье. И это комсомолка! Да разве комсомолка думает о тряпках? Где вы видели молодого ленинца одетого, как буржуа?

Прошкин дернулся, молча стряхнул волосинку со своего безупречного английского костюма. Затем подвел итог разговора:

– На ее ошибки внимания не обращайте. Не ругайте ее, наоборот, похвалите. Через несколько дней она будет в СССР. Там спросят за все.

– А если Валентина каким-то образом (не через меня, конечно!) узнает о гибели родителей?

– Не узнает. Ее домашний телефон не работает. Соседи проинструктированы. Несколько дней – и в этой конспирации не будет нужды… А сейчас познакомимся с вашими товарищами.

Прошкин по-военному развернулся и вместе с Надеждой направился в комнату Давида и Рустама.

Валентина безуспешно пыталась связаться с Москвой. Телефонистка повторяла: «Занято». Потом сделала предположение, что произошла поломка на линии, или не исправлен телефон. Позвонили соседям, но и они не ответили.

– Что вы так волнуетесь?

– Сама не могу понять… – Репринцева по-прежнему не хотела говорить про страшное видение в беседке. Мало ли что привиделось!

Когда Валентина окончательно потеряла надежду связаться с домашними, Александр постарался ее успокоить.

– Завтра наладится связь и все будет в порядке.

– Вы так полагаете?

– Конечно. Сделайте проще: позвоните ему на работу.

– Есть телефон кафедры, только я его не знаю. Да и бывает папа там только два раза в неделю.

– Не волнуйтесь! – повторил Александр.

– Мне пора в гостиницу, – вздохнула Валентина. – Еще немного, и поднимется международный скандал.

– Я провожу. И… давай на «ты»?

– Право, не знаю…

– Я пытался перейти еще тогда у дома Варвары, однако побоялся, что поддержки не получу.

– Хорошо.

Вечерний Оскол переливался огнями, слышалась музыка. Молодежь оккупировала маленькие открытые кафе и просто тротуары. Иногда между парнями вспыхивали потасовки, но в основном молодые люди смеялись, разговаривали, обхаживали проходящих мимо девушек. Несколько человек дружески приветствовали Александра, и, кивая в сторону Валентины, тихонько поднимали вверх большой палец. Впрочем, девушка заметила, ее спутник стал все чаще оглядываться, как она тогда в кафе. Сразу вспомнилось, что за ним следят…

Вот и гостиница. Валентина подошла к администратору, поинтересовалась, разыскивали ли ее?

– Да, – часто закивал он. – Ваши друзья будто с ума сошли! Радуйтесь, вы им так дороги.

– Можно позвонить в Москву?

– Без проблем!

Вновь гудки и, конечно же, телефон не работает!

– Не волнуйся, – повторил Александр. – Завтра спокойно свяжешься.

– Завтра… Спасибо за все. Мне пора.

– Уже?

– Ты слышал: они сходят с ума.

– Подождут еще минуту.

– А твоя работа?

– И она подождет.

Они вдруг замолчали, сказать хотелось многое, но времени на это бы не хватило. Все недосказанное утонуло в молчании…

– Кто был в окне? – наконец произнесла Репринцева. – Мы это, правда, видели?

– Не знаю, – ответил Горчаков. – Мне и самому интересно, что за чудовище там прячется. Неспроста Варвара не пригласила нас в дом.

– Она объяснила.

– Никогда не поверю такому объяснению.

– Наверное, ты прав, – вздохнула Валентина. – Так ничего и не узнал у нее.

– Одна фраза не выходит из головы…

– Догадываюсь – какая. Полная бессмыслица.

– Не будем делать поспешных выводов.

– Мне действительно пора.

– До завтра. Завтра ведь ты еще не уезжаешь?

– Не хочу отрывать тебя от расследования.

– Ты и не отрываешь, а помогаешь мне.

– Если так…

– Ровно в полдень приду к тебе. Не рано?

– Соня! В двенадцать я уже давно на ногах.

– Тогда в одиннадцать. Или в десять?

– Лучше в одиннадцать.

– Хороших снов!

Последние слова Александра – будто теплая морская волна. Ведь на сердце такая тяжесть.

Пятый этаж, ее этаж! Сейчас она переступит границу, за которой начинается зона лжи и обмана. «Господи, сделай же что-нибудь!» – впервые обратилась к Создателю атеистка Валентина.

…Александр смотрел, как за девушкой закрывается дверца лифта. Потом направился к выходу и тут услышал:

– Господин Горчаков, какая встреча!

Это Дрекслер. Он долго жал руку журналиста и без лишних церемоний спросил:

– Подумали над моим предложением?

– Пока другие дела, – уклончиво произнес Александр.

– Понимаю. Нужно время, чтобы все взвесить и тогда принять решение. Только не опоздайте.

– Постараюсь.

– А девушка с вами хороша! Администратор сказала, что она из Советской России.

– Именно оттуда.

Горчаков не добавил слова «к сожалению». Ему было безразлично, откуда приехала Валя.

Надо было избавиться от назойливого немца, но тот и сам торопился (гораздо больше его интересовала сейчас странная пара в отеле), поэтому быстро распрощались и разошлись.

Вечер перешел в ночь, такую же бурную и шумную. В последнее время именно ночь в этом некогда патриархальном тихом месте стала своеобразным символом жизни. Призрак беззаботного города, нового Монте-Карло витал теперь не только над специально отведенной под казино резиденцией, но и в других частях города, одурманивал каждую улицу, каждый дом. Ловцы душ расставили сети, куда старались поймать и молодого, и старого. Люди, казалось, начали забывать о Божественной морали, нравственности, величье русской души, о своем предназначении в этом бренном мире, наконец, о том, что они не одни «во вселенной», что в любую минуту в их жилища может прийти враг. Есть только островок счастья, и деньги, которые хлынут сюда от игр и развлечений, сделают состоятельным каждого бедняка. И быть этому островку вечно!

Не так давно великая иллюзия чуть было не захватила самого Александра. И только иногда вакханалию праздника нарушали давние знакомые угрозы карлика.

Теперь никакой вакханалии не было! Старый Оскол – город уже двух убийств подряд, город, где за тобой следят неведомые силы.

Чувство опасности, которое и раньше не оставляло Александра, вдруг вспыхнуло с новой силой.

Bepul matn qismi tugad.