Kitobni o'qish: «Большевики и коммунисты. Советская Россия, Коминтерн и КПГ в борьбе за германскую революцию 1918–1923 гг.»

* * *

© А. Ю. Ватлин, 2024

© Политическая энциклопедия, 2024

* * *

Берлин является ключом к европейской революции.

Ленин в беседе с писателем В. Герцогом летом 1920 г.

До тех пор, пока существуют различные представления о пути к социализму, наличие нескольких пролетарских партий представляется неизбежным.

Тео Бергман

Введение

В отличие от подзаголовка, звучащего вполне академично, название книги требует авторских объяснений. Кто-то из представителей старшего поколения наверняка вспомнит, что это цитата из бессмертного фильма братьев Васильевых «Чапаев». Простоватый крестьянин, не искушенный в перипетиях развернувшейся в стране Гражданской войны, спрашивает главного героя: «А вот, Василий Иванович, мужики сомневаются, ты за большевиков аль за коммунистов?» Легендарный комдив Красной армии делает паузу, он в смятении – вопрос оказывается явно не из легких. Но, ободренный улыбкой комиссара, через несколько мгновений находится: «Я за интернационал!»

В этом, на первый взгляд, рядовом эпизоде фильма, заключен глубокий смысл. Большевики, назвавшие себя коммунистами только после прихода к власти в октябре 1917 г., на первых порах были уверены в том, что их почин поддержат левые социалисты всех стран, участвовавших в Первой мировой войне. «Мы и начинали наше дело исключительно в расчете на мировую революцию», – признавал впоследствии В. И. Ленин¹. Третий, Коммунистический Интернационал был основан уже после окончания войны, когда стало ясно, что она не завершилась международной пролетарской революцией. Российские большевики создали Коминтерн для того, чтобы противопоставить его европейскому рабочему движению, в котором еще в предвоенные годы доминировали умеренные реформистские идеи. «Всемирная партия гражданской войны» родилась раньше, чем будущие коммунисты сумели организоваться в ее национальные отряды.

Замысел, структура и проблемное поле книги

На немецких примерах автор книги пытается показать, каким образом стратегия большевиков транслировалась за рубеж, какие методы использовались Коминтерном для формирования в европейских странах своих «национальных секций» и идейной базы будущей пролетарской революции. Вектор этого процесса шел сверху вниз, а в географическом плане – с Востока на Запад. Искра, вспыхнувшая в России, должна была в первую очередь перекинуться на страны Центральной Европы, потерпевшие поражение в мировой войне. Главное внимание большевиков было обращено на Германию, страну, в которой зародился марксизм и существовало мощное рабочее движение. Ленин и его соратники были уверены в том, что эта страна давно созрела для того, чтобы «сбросить оковы капитализма», и власть буржуазии в ней, прикрытая демократической оболочкой Веймарской республики, держится только за счет оппортунизма и соглашательства социал-демократических вождей.

Большевики не были бы большевиками, если бы ограничились пассивным наблюдением за ходом событий в Германии, с которой у Советской России после Первой мировой войны не было даже общей границы. Создание 1 января 1919 г. немецкой компартии (КПГ) стало не только важным толчком к созданию Коминтерна, но и сформировало треугольник политических сил, обозначенный в подзаголовке книги. Их совместные усилия по продвижению вперед пролетарской революции, скроенной по российскому образцу, и стали предметом настоящего исследования.

Его хронологические рамки открываются реакцией немецких политиков на Октябрьский переворот большевиков в Петрограде и закрываются попыткой поднять коммунистическое восстание в Германии осенью 1923 г., масштабная подготовка которого велась в Москве, Берлине и Дрездене. Эти шесть лет сконцентрировали в себе судьбоносные события в Германии – крах монархии Гогенцоллернов, демократическую революцию и провозглашение парламентской республики, ее дискредитацию силами «старого режима» и целый ряд военных путчей. Ни один из этих процессов не обошелся без прямого участия в нем немецких коммунистов, за которыми стояла партия большевиков – РКП(б) и руководимый ею Исполком Коминтерна (ИККИ).

Ключевые моменты ранней истории КПГ определили структуру книги. В первой части речь пойдет о предыстории, ходе и результатах германской революции 1918–1919 гг., какими они виделись российским большевикам и их немецким соратникам. Вторая глава посвящена организационному становлению КПГ и первой попытке партии захватить власть в ходе «мартовской акции» 1921 г. Ее поражение предопределило глубокий внутрипартийный кризис, уход «спартаковских» вождей и поиски коммунистами собственного места в национальном спектре политических сил Веймарской республики, что стало содержанием третьей части книги.

Заключительная глава анализирует события 1923 г., на который пришлась франко-бельгийская оккупация Рура, правительственная чехарда в Берлине, гиперинфляция, «пивной путч» в Баварии и сепаратистский заговор в Рейнских провинциях Германии. Свой вклад в национальный кризис внесла и КПГ, лидеры которой приняли как руководство к действию установку Политбюро ЦК РКП(б) и Коминтерна на подготовку в стране вооруженного восстания по образу и подобию российского Октября. Сигнал к выступлению так и не прозвучал, «германский Октябрь» попросту не состоялся. КПГ была вынуждена уйти в подполье, под давлением из Москвы ее лидеры были обвинены в «правом уклоне» и смещены со своих постов, а на их место были поставлена фракция «берлинских левых». Выход Германии из национального кризиса 1923 г. совпал и с отказом Коминтерна от тактики «решающего штурма» и с физической смертью его создателя. Ленин еще был жив, когда в партии большевиков развернулась острая борьба за его политическое наследство. И тот, и другой фактор затормозили революционную активность международного коммунистического движения.

Для лидеров РКП(б) Германия являлась очевидным полигоном грядущей волны пролетарской революции, своего рода лакмусовой бумагой, для того чтобы определить состояние дел «в мировом масштабе». По сравнению с удаленными регионами планеты в Россию приходил достаточно большой объем информации о состоянии дел в этой стране. Ее важнейшим источником были советские дипломатические представительства в Берлине и эмиссары Коминтерна, работавшие в стране подпольно². Лидеры КПГ, регулярно отправлявшие в Москву официальные и неформальные отчеты о деятельности партии, также затрагивали в них широкий круг вопросов. Наконец, Ленин и его ближайшие соратники, владевшие немецким языком, регулярно читали германскую прессу и считали себя вполне компетентными, для того чтобы переносить свой опыт на послевоенную ситуацию в стране. Это находило свое отражение и в коминтерновском «новоязе»: плохие «правые» (соглашатели, оппортунисты, предатели) противопоставлялись хорошим «левым» (решительным бойцам и искренним путаникам, ищущим путь к постижению подлинного марксизма). Поскольку в отличие от «правых» «левые» были действительно левыми, этот термин в дальнейшем будет даваться без кавычек.

Важным аспектом работы является восприятие и практическая реализация международных импульсов, посылаемых Петроградом и Москвой после 1917 г. В эпоху холодной войны популярной (и высоко дотируемой) темой западной историографии был коминтерновский «экспорт революции», трактовавшийся как новое воплощение традиционной экспансии Российской империи. Лишь в последние десятилетия, в связи с растущей популярностью имагологии, историки обратили внимание на «импорт революции», то есть преломление леворадикальных идей российского образца в массовом сознании западного общества, находившемся в смятении после Первой мировой войны.

Отметим, что эволюция образа революционной России в немецком обществе 1920-х г г. изучена глубоко и всесторонне, по данному сюжету существует достаточное количество серьезных обобщающих трудов³. И все же оставить этот вопрос без внимания в настоящем исследовании невозможно. Если применительно к первым годам после завершения мировой войны мы можем говорить об отклике, который Российская революция вызвала в «низах» и «верхах» немецкого общества, то затем спектр нашего внимания будет все более сужаться, ограничиваясь лагерем коммунистов. Процесс трансфера большевистского опыта имел собственную динамику, спокойные периоды перемежались с острыми дискуссиями и конфликтами, которые каждый раз заканчивались кадровой чисткой в центральном аппарате КПГ. Пауль Леви, лидер партии в 1919–1921 гг., без особого стеснения называл эмиссаров Коминтерна, транслировавших директивы его Исполкома на заседаниях партийного руководства, «туркестанцами», т. е. азиатами. За подобными эпитетами скрывались не столько идейные разногласия, сколько неприятие основ политической культуры, которая доминировала в царской России и трансформировалась с началом Гражданской войны в еще более авторитарный режим «военного коммунизма».

Не следует упускать из виду и обратную связь между Москвой и Берлином, те сигналы и толкования ситуации, которые шли от лидеров немецкой компартии к руководству РКП(б). В ходе этой двусторонней коммуникации выстраивалась не только служебная иерархия, но и эмоциональная привязанность немецких коммунистов к советскому опыту, которую можно было бы описать термином «чувство вины». Пауль Фрелих, один из отцов-основателей КПГ, писал, что за десять лет, прошедших с момента захвата власти большевиками, «русские братья» с надеждой смотрели на Запад. «Неустанно, раз за разом возлагали они свои надежды на германский рабочий класс, поддерживая борьбу в Германии ценой великодушных жертв, – и снова, и снова надежды их оказывались обманутыми. Они с полным правом требуют объяснения, которое помогло бы им понять прошлое и с точностью предугадать будущее»⁴.

Предваряющие авторский текст эпиграфы невозможно сгруппировать в строгой логической или хронологической последовательности, хотя они и раскрывают существенные стороны исследуемого феномена. Их авторами являются политики и публицисты, философы и политологи, которые оказывали серьезное влияние на дискуссии историков. Попытка показать и проанализировать весь спектр мнений была бы утопией, неизбежно окрашенной в цвета той или иной идеологии. Поэтому замысел книги не предполагает особого историографического очерка, который шаг за шагом показал бы рождение «мирового большевизма», включая сюда и взаимодействие двух его истоков – немецкой теории и российской практики. Накопленная научная литература настолько обширна, что простое перечисление ключевых монографий по теме, взятой в самом широком смысле, занимает несколько страниц⁵. То же самое можно сказать и о начальном периоде советско-германских отношений. После захвата власти большевиками они приобрели наряду с дипломатическим совершенно новый, мировоззренческий аспект, оказавший серьезное влияние на внутриполитическое развитие и в конечном счете – на печальную судьбу первой германской демократии⁶.

История коммунистического движения на протяжении почти трех четвертей прошедшего века находилась, если пользоваться давней терминологией, «на острие идейной борьбы двух мировых систем». Повышенное внимание к ней породило не только девятый вал публикаций различного объема и качества, но и формирование неких общих стереотипов, которые разделялись по обе стороны линии фронта холодной войны. Одним из них является представление о том, что большевизм и созданный им Коминтерн являлись прежде всего авторитарной организационной структурой («партия нового типа»), к изучению которой приложимы методы традиционного структурного анализа.

Лишь в последние десятилетия пробивает себе дорогу течение, ставящее во главу угла человеческий фактор, подчеркивающее социокультурные доминанты «вселенной Коминтерна». Ее движущей силой был идеализм одиночек, а не механическое следование масс сакрализованной доктрине. Упрощенные представления об одномерных солдатах мировой революции, скованных железной дисциплиной, уступают место транснациональному подходу, в рамках которого речь идет уже не об истории Коминтерна, а об «истории коминтерновцев»⁷. Данное исследование не претендует на создание подобной коллективной биографии, но не может обойти вниманием очевидный вопрос: насколько отличались лидеры КПГ от российских большевиков? Были ли они лишь неудавшимися выразителями авторитарной традиции царской России, можем ли мы вслед за немецким историком Хагеном Шульце утверждать, что «революционный германский коммунизм приносил Москве сплошные разочарования»?⁸

Ревизионизм западных communist studies затронул не только биографические сюжеты. Так, на протяжении многих десятилетий в исторической науке ФРГ доминировала точка зрения, что изначально достаточно автономная КПГ в ходе навязанной из Москвы в середине 1920-х г г. «большевизации» приняла организационную и идеологическую модель партии сталинского типа⁹. Согласно Герману Веберу, сформулировавшему этот тезис, левое крыло немецкого рабочего движения имело некую перспективу эволюции в направлении «демократического коммунизма», однако ее выкорчевала идейная и организационная опека большевиков и находившегося под их контролем Коминтерна.

В 1996 г. Карл Мальман поставил под вопрос такую трактовку истории КПГ, сочтя ее излишне схематичной. Опираясь на методы социокультурного анализа, он показал, что партийные низы и после 1924 г. КПГ ориентировались не на директивы Москвы, а на собственные представления о пролетарской солидарности и оптимальных путях борьбы за права социальных низов. Рядовые коммунисты «проводили предписывавшуюся сверху политику в соответствии со своими масштабами и представлениями, игнорировали вышестоящие указания, а в крайнем случае голосовали ногами против линии руководства»¹⁰. Поскольку большевистский стержень КПГ находился в той духовно-социальной среде, которую Мальман называет «левопролетарской», смерть Ленина уже не может считаться решающим водоразделом в истории немецкой компартии. «Для сталинизации КПГ не нужен был Сталин»¹¹.

Речь идет о том, была ли КПГ простым исполнителем воли РКП(б) и Коминтерна или имела достаточную степень самостоятельности в принятии не только тактических, но и стратегических решений. «Ленин приветствовал германскую революцию, но не предпринимал конкретных шагов по ее поддержке», – утверждают одни¹². Советское полпредство в Берлине полностью контролировало процесс подготовки революции в Германии, настаивают другие¹³. В защиту концепции Вебера выступили исследователи левого толка, изучавшие раннюю историю КПГ и пришедшие к выводу, что в 1921–1922 г г. партия была вполне демократической и в свободных дискуссиях искала адекватный немецким реалиям путь к социализму¹⁴. Дискуссия о соотношении внутренних и внешних факторов в процессе становления германского коммунизма продолжается, она сама уже стала предметом историографического исследования¹⁵. Несмотря на появление большого количества научных работ по конкретным сюжетам его ранней истории, разброс мнений и оценок не уменьшается. Очевидно, прийти к консенсусу в этом споре не удастся и в будущем, и итоги настоящего исследования дадут новые аргументы каждой из сторон.

К сожалению, современные российские исследователи пока еще не использовали новые научные подходы применительно к истории взаимоотношений большевиков и зарубежных коммунистов, предпочитая корректировать догматику советского коминтерноведения. Административный водораздел между отечественной и всеобщей историей мешает увидеть очевидный факт их биполярного взаимодействия, которое наложило серьезный отпечаток и на процесс становления советского государства. Несмотря на военное поражение, Германия оставалась одной из мировых держав, более того – страной, традиционно играющей для России роль «окна в Европу». Станет ли западный сосед помощником в деле продвижения мировой революции или останется врагом СССР – это были не просто праздные размышления, в том числе и на них основывалась активная деятельность большевиков по сплачиванию своих сторонников и нейтрализации противников в этой стране.

В то время как принципиальные решения в сфере советско-германских отношений принимало Политбюро ЦК РКП(б), число ведомств, занимавшихся повседневной политикой в отношении Германии, постоянно росло. На одном полюсе находился Коминтерн, делавший ставку на революционную перспективу, на другом – Наркоминдел, настаивавший на достижении и укреплении «мирной передышки» в отношениях с западным миром. Тезис о двойственной основе внешнеполитической доктрины и практики Советского государства стал общепризнанным в постсоветской историографии. «С одной стороны – курс на мировую революцию и ее поддержку, с другой – стремление обеспечить мирные условия дальнейшего существования советского строя». Это были основополагающие принципы, которые демонстрировали «функциональную несовместимость» между собой¹⁶.

Если приоритет революционных идеалов в формировании внешнеполитической стратегии СССР являлся альфой и омегой для советских историков, то тезис о доминировании в ней государственных интересов стал фирменным знаком работ, появившихся уже в современной России. Даже идеологические постулаты первых дней большевистского режима стали вписываться в дореволюционную традицию: «Уже с 1918 г. современники все чаще стали подмечать, что под советской оболочкой все рельефнее проступают многие из черт российской самодержавной государственности… Сами Советы, являвшиеся формально основой нового государства, по сути дела, представляли собой старые сословные организации, только уже не дворян, а различных категорий трудящихся»¹⁷.

В рамках такого подхода большевики предстают как сила, которая возвратила страну на путь национальной самобытности, в извечном споре западников и славянофилов они оказываются на стороне последних. Применительно к международной политике советской власти это означает, что создание и деятельность Коминтерна являлась всего лишь «операцией прикрытия» для реставрации исторической России. Представители доминирующей сегодня государственнической школы, признавая, что идейная составляющая внешней политики большевиков не вызывает ныне особого интереса в отечественной историографии, оправдывают данное обстоятельство среди прочего засекреченностью самой всемирной партии коммунистов¹⁸. Презентистское движение научного поиска от настоящего к прошлому противоречит очевидному факту: люди, субъективно уверенные в позитивной направленности своих усилий, не могут предвидеть их реального результата. И большевики не являлись здесь исключением, несмотря на то, что считали себя живым воплощением законов истории. Их уверенность в близкой победе всемирной пролетарской революции слабела год от года, но на первых порах именно она побудила основателей Коминтерна бросить вызов существовавшему миропорядку.

Понятие «Советов» в идеологии и практике большевизма

Сравнительно-исторический анализ, являющийся ключевым в данном исследовании, был дополнен методологией социокультурного трансфера, который делает акцент на сам процесс передачи и получения обществом или его значимыми частями информации извне, на поиск «точек соприкосновения» и взаимовлияния различных культурных кодов, которые в современном понимании включают в себя и политическую составляющую. Одним из таких кодов, имеющих ключевое значения для реализации авторского замысла, является понятие «советское». Первоначально обозначавшее представительные учреждения, в которые был закрыт доступ старым элитам, трактовавшимся как «эксплуататорские классы», данное понятие сразу же после захвата власти большевиками получило расширительное толкование. О его месте и функциях в конкретно-историческом контексте рубежа 1920-х гг. прошлого века речь пойдет во втором разделе введения.

Для Ленина советская власть выступала не столько как удачная маскировка партийной диктатуры в России, сколько как символ ее «всемирного масштаба». Он искренне радовался, когда видел транскрипцию слова «Совет» латиницей в иностранных газетах¹⁹. Ему казалось, что это как раз то недостающее звено, отсутствие которого не позволило Марксу построить законченную схему диктатуры пролетариата на опыте Парижской коммуны. И именно в этом вопросе Ленин решил дать решительный бой «ренегату Каутскому», считавшемуся в начале ХХ в. первым в ряду толкователей ортодоксального марксизма.

Момент для дискуссии был выбран как нельзя более удачно – звучали последние залпы мировой войны, страны Четверного союза подошли к последней черте, за которой уже явно вырисовывались контуры будущих революций. Статья в газете «Правда» от 11 октября 1918 г., анонсировавшая появление работы «Пролетарская революция и ренегат Каутский», заканчивалась емкой формулой: «Мировой большевизм победит мировую буржуазию». Дописывая последние строки самой брошюры, Ленин получил известие о крахе монархии Гогенцоллернов в Германии. «В ночь с 9 на 10 ноября получены известия из Германии о начавшейся победоносной революции сначала в Киле и других северных и приморских городах, где власть перешла в руки Советов рабочих и солдатских депутатов, затем в Берлине, где власть тоже перешла в руки Совета. Заключение, которое мне осталось написать к брошюре о Каутском и о пролетарской революции, становится излишним»²⁰.

Лозунг «Вся власть Советам», прозвучавший в Германии осенью 1918 г., нес в себе иное содержание. Местные Советы рассматривали себя как переходные органы управления, заполнившие собой вакуум власти, но отнюдь не как синоним диктатуры пролетариата. Еще до падения монархии Гогенцоллернов большевики были вынуждены признать, что «в самом наилучшем случае здесь скорее февраль, а не октябрь»²¹. Однако вопрос о рабочих Советах еще долго оставался на повестке дня германской революции, найдя свое отражение даже в конституции Веймарской республики²².

Перспектива появления Советской Германии вызывала полярные эмоции как в самой стране, так и за ее пределами. Ее боялись лидеры стран Антанты, понимавшие, что солдаты их армий откажутся взять на себя роль внешних карателей, как это было в дни Парижской коммуны. На нее возлагали свои надежды не только российские большевики, но и социалисты в сопредельных с Германией странах. Курс на советскую революцию больше десятилетия сохранялся в идейном багаже немецких коммунистов, хотя все больше и больше терял свою смысловую нагрузку²³.

Понятие «Советов», использованное в названии книги, появляется на ее страницах в разных вариациях около тысячи раз. Советы как исполнительные органы и «проводники диктатуры пролетариата» занимали центральное место в теоретических дебатах и практической работе коминтерновских структур, задачей которых была перековка зарубежных компартий под «русский размер». На протяжении семи десятилетий советской истории это понятие было максимально идеологизировано, а реальные функции Советов всех уровней в теории выглядели крайне туманными. В обыденной жизни все выглядело гораздо проще: исполком горсовета отвечал за уборку снега с улиц, в то время как партком любого уровня – за продвижение страны к сияющим вершинам коммунизма.

На деле все было не так просто. Советы рабочих, солдатских и крестьянских (батрацких) депутатов не являлись ни плодом чьих-то гениальных озарений, ни результатом политической самодеятельности пролетарских масс, как утверждал «Краткий курс истории ВКП(б)»²⁴. Мечта о «народном государстве», о власти, идущей снизу, которая не просто доходит до каждого, а исходит от него, имеет долгую предысторию. Предоставим слово политологам, которых трудно обвинить в симпатиях к коммунистам. Ханна Арендт признавала, что советскую идею «с почти сверхъестественной точностью предвосхитили» идеи Джефферсона и практика Великой французской революции. Не только современные политики, но даже историки «оказались не в состоянии понять, до какой степени они в лице Советов столкнулись с совершенно новой системой правления, с новым публичным пространством для свободы, конституированным и организованным в ходе самой революции»²⁵. Это звучит как панегирик, неожиданный для одного из создателей теории тоталитаризма.

Советская идея, отделявшая «чистых от нечистых» и лишавшая последних в лице эксплуататоров избирательных прав, отрицала принятое в цивилизованном мире разделение властей. Освобожденная от «классовой» упаковки, она действительно походила на строгий монастырский устав, однако в своем практическом воплощении оборачивалась хаосом и анархией, и после начала революции 1917 г. большевики поняли это лучше других социалистических партий. Лозунг «Вся власть Советам», выдвинутый Лениным в «Апрельских тезисах», означал не что иное, как воспроизведение опыта Парижской коммуны, просуществовавшей всего 70 дней. То, что государство, вступившее в наследство Российской империи, просуществовало не 70 дней, а 70 лет, как раз и являлось следствием отказа ленинской партии от догматического следования марксистским канонам.

При всем разнообразии взглядов на реально существовавшие рабочие Советы политики и ученые, свободные от давления господствующей идеологии, считали, что Ленин воспользовался ими как «псевдонимом» для легитимации собственной диктатуры. «Как только большевики овладели аппаратом власти, роль бунтарско-самодеятельной стихии была сыграна», – утверждал известный меньшевик О. Ю. Мартов²⁶. Вариантом такого подхода является точка зрения английского историка Эрика Хобсбаума: после свержения самодержавия в России Советы получили в свои руки органы управления, «но понятия не имели, как эту власть использовать»²⁷.

Это не удивительно – рожденные в эпоху войн и революций, они олицетворяли собой часть утопической модели нового мира, мира без кровавых конфликтов, нищеты и эксплуатации. Будучи отрезаны от какого-либо влияния на власть в обычное время, в условиях революции ее рядовые солдаты пыталась взять на вооружение тот же прием, который до того держал их вне политики – отстранить от выборов в органы новой власти «кулаков и богатеев». При этом сами они не имели ни политического опыта, ни достаточных знаний о государственном устройстве. В современном обществоведении остается дискуссионным вопрос о том, была ли формула Советов универсальной, т. е. применимой в различных странах: «утопизм этой идеи был очевиден, так как советская власть могла возникнуть в весьма специфическом обществе»²⁸.

Таковым было российское общество, находившееся на третьем году мировой войны в состоянии перманентной чрезвычайщины и небывалых лишений. Свержение царизма не стало избавлением от всех бед, лишив обветшавшее государство остатков традиционной легитимации. Исторический тупик самодержавия, о котором говорило несколько поколений российских революционеров, сменился всеобщей растерянностью. Демократический этап Российской революции отразил это состояние, которое современники точно назвали «опьянением свободой». Спустя полгода после отречения Романовых власть перешла в руки левых радикалов, опиравшихся на штыки солдат, которые отказывались воевать. При этом последние были уверены в том, что «винтовка рождает власть», и не спешили с ней расставаться²⁹. Тот же Мартов справедливо заметил, что данное обстоятельство проявилось не только в России. «Влияние большевизма на течение революции в каждой стране пропорционально участию в этой революции вооруженных солдатских масс»³⁰.

Постсоветская наука и публицистика связывали вопрос о роли Советов в революции с патриархальным самосознанием общества, что в значительной степени расширило исследовательское поле. Они рассматривались как проявление «вечевой локально-эмоциональной власти низов», выступая, как и полагается в ходе крестьянских революций, в чужом обличье и на стороне чуждых себе социальных сил³¹. Результаты их вмешательства в политический процесс оценивались негативно. «С начала ХХ века ослабление государственности переходило в смуту, что сопровождалось активизацией вечевых институтов в форме и под именем „власти Советов“… Внутреннее банкротство Советов было самым сокрушительным поражением в истории страны в ее стремлении вернуться к архаике, вызванным не внешним сопротивлением, но внутренней неспособностью выносить решения в большом обществе»³².

Спор о возможности третьего пути в Российской революции, равноудаленной и от буржуазной демократии, и от диктатуры большевиков, беспредметен, являясь уделом политических прожектеров, а не ученых. Советы на какое-то время смогли взять в свои руки частичку власти, но удержать ее надолго у них не было никаких шансов. Любая революция быстро надоедает и появляется некто, кто вводит жизнь в рамки привычных схем. Безусловно, в советском движении был известный демократический потенциал – но это-то как раз и пугало Ленина, ненавидевшего эмигрантскую говорильню.

Не Советы, а большевики захватили власть в свои руки в ночь на 25 октября 1917 г. Характерно, что первый конфликт в их среде после этого был связан как раз с ролью Советов в новых условиях. Сторонники коалиции социалистических партий продолжали делать ставку на «ответственность власти перед Советом как источником власти» (Зиновьев), иначе получится, что «мы обманули массы, пообещав им советское правительство» (Рязанов)³³. Ленин радикально отверг подобные сомнения: его жизнь целиком принадлежала партии и его партии будет принадлежать целая страна. В то время как поддержавшее его большинство хотело построить свои отношения с Советами так же, как строятся отношения всадника и лошади, вчерашние союзники большевиков в социалистическом лагере были готовы отвести Советам теплое местечко где-нибудь на краю политической сцены.

Вопрос о том, могло ли после Октябрьского переворота возродиться двоевластие в новом виде, или же Советы, неподконтрольные большевикам, были бы разогнаны точно так же, как и Учредительное собрание, остается риторическим. Так или иначе, разрыв или соподчинение двух сил, выросших в ходе революции, не мог быть одномоментным. Его длительность и динамика определялись менявшимся соотношением объективных и субъективных факторов. Современные историки применительно к весне 1918 г. отмечают «отход большевиков от концепции управляющегося массами государства-коммуны» и обращение к методам жесткой централизации власти³⁴. Разговоры о том, что Советы «выше партий»³⁵, так и остались разговорами. Их функции переходили к партийным органам и разного рода чрезвычайным комиссиям.

Исторический опыт показал, что рассуждения о том, будто после краткого периода собственной диктатуры левые радикалы вновь обратятся в демократов и подчинятся воле народа – чистой воды утопия. Трудно не согласиться с австрийским социологом Йозефом Шумпетером: «Всякие рассуждения в пользу ограничения демократии на переходный период дают великолепную возможность уклониться от ответственности за последствия этого шага. Такие временные, промежуточные периоды вполне могут длиться целые столетия, а средства, полученные правящей группой в результате победоносной революции, используются для того, чтобы неограниченно продлить собственное пребывание у власти или чтобы принять такие внешние формы демократии, которые полностью выхолащивают само содержание этого термина»³⁶. Впрочем, опыт большевистской диктатуры является не единственным доказательством данной теоремы.

За годы Гражданской войны Советы в центре и на местах были мумифицированы, стали «пресловутым колесиком и винтиком» во все более усложнявшемся механизме партийной диктатуры. Политическое чутье лидеров большевизма подсказало им, что, хотя Советы являются нежизнеспособной формой государственной власти, но могут сыграть роль ее весьма привлекательного оформления. Причем не только в национальном масштабе. Выступая перед московскими рабочими в день закрытия Учредительного конгресса Коминтерна 6 марта 1919 г., Ленин начал с того, что в мировом словаре появилось слово «советист», первоначально обозначавшее российских революционеров. Впоследствии он неоднократно повторял понравившийся ему образ, наполняя его пафосным содержанием: «Громаднейшее большинство рабочих на стороне коммунистов, во всем мире создано даже слово „советист“, которого в России нет, и мы можем сказать, что в какую бы страну мы ни пришли, скажи мы слово „советист“, и все нас поймут и пойдут за нами»³⁷.

В словаре иностранных коммунистов первоначально использовались переводы этого слова на национальные языки, но с середины 1920-х г г. их стала вытеснять транскрипция «Совета» латиницей³⁸. Не отказывались от возможности погреться в лучах привлекательного понятия были и их политические антиподы. Гитлер в «Майн Кампф» обещал своим сторонникам, что «у нас не будет никаких решений по большинству голосов, а будут только ответственные личности. Слову „Совет“ мы опять вернем его старое значение»³⁹.

Прагматическое отношение к органам новой власти как к упаковке партийной диктатуры сохранялось на всем протяжении «советского» отрезка отечественной истории. Сталин без стеснения ставил реально существовавшие с СССР Советы на одну доску с колхозами, утверждая в 1933 г., что и те и другие «представляют лишь форму организации… С точки зрения ленинизма колхозы, как и Советы, взятые как форма организации, есть оружие и только оружие. Это оружие можно при известных условиях направить против революции»⁴⁰.

И лишь на закате отечественной истории прошлого века данное понятие приобрело уничижительно-бытовое звучание, выродившись в конечном счете в печально известный «совок».

Советы в понимании германских левых

Решающим отличием Германской революции от Российской было то, что она разразилась не в ходе Великой войны, а совпала с ее окончанием. Продолжение боевых действий дискредитировало Временное правительство, балансировавшее между лозунгами «мир без победы» и «мир без поражения». В противоположность хлипкой социал-либеральной элите петроградского толка правительство революционной Германии имело немалый политический опыт, прежде всего парламентской работы. Если первая в силу своей слабости и разобщенности сделала безоговорочную ставку на помощь стран Антанты, то немцам пришлось после заключения Компьенского перемирия вести борьбу на два фронта – против коалиции победителей на Западе и «красной угрозы» с Востока.

Различия двух революций касались их содержания, сходство же проявлялось в формальных вопросах. Еще до отречения последнего из Гогенцоллернов по всей Германии стали создаваться Советы рабочих и солдатских депутатов, которые приняли на себя функции переходных органов власти, уклоняясь от провозглашения (а тем более воплощения) конечных целей революции. Вряд ли можно согласиться с утверждением одного из ведущих историков германского рабочего движения, что «у немецких и австрийских Советов общим с Советами большевиков было только название»⁴¹. Схожими являлись также обстоятельства рождения и собственные интенции, равно как и политическая инфантильность.

Получив декоративные полномочия, Берлинский Совет, до середины декабря являвшийся де-факто общегерманским центром советского движения, отказался даже поставить вопрос о переделе власти с исполнительным органом революции – Советом народных уполномоченных (СНУ). Представитель последнего в своих мемуарах не без сарказма утверждал, что берлинским депутатам «казалось правильным то и дело отрывать нас от работы вечными бурными заседаниями, где большей частью шла речь о самых смешных пустяках»⁴².

«Немецкие большевики», как называли членов леворадикальной группы «Спартак», не получили представительства на Всегерманском съезде Советов, который прошел в Берлине с 16 по 20 декабря 1918 г. Об этом будет подробно рассказано ниже. Здесь мы ограничимся указанием на то, что большевики во главе с Лениным сделали в России то же самое, что и умеренные социалисты, возглавившие СНУ, в Германии – в условиях революции они вернули страну на круги своя, в лоно проторенного исторического развития, жестко-авторитарного в первом случае, и условно-демократического во втором. И в том и в другом случае Советы рабочих и солдат оказались не столько инструментом нового режима, сколько его маской, за которой скрывались устоявшиеся формы политической жизни.

Различие итогов двух революций предопределило остроту последующего идейного размежевания в лагере рабочих партий. В то время как Ленин утверждал, что рабочие Советы являются высшей формой демократии, Каутский настаивал на том, что преобразование общества в направлении демократического социализма не должно отказываться ни от парламентских форм правления, ни от соблюдения элементарных гражданских прав. Реальные события в каждой из стран давали достаточно оснований для дискредитации обеих схем. Так, социал-демократическая пресса Германии писала о беспримерном масштабе «красного террора» в Советской России и о том, что новые властители ведут страну к новому самодержавию.

В свою очередь союз умеренных социалистов с армейским руководством для подавления революционных выступлений в Германии давал богатую пищу для «классового анализа» большевиков. В связи с убийством лидеров «Союза Спартака» официальный орган Коминтерна писал: «Правительство социал-предателя Шейдемана показало наглядно всему миру, что такое так называемая демократия. Буржуазная или соглашательская демократия – это такой политический строй, при котором лучших борцов пролетариата агенты правительства безнаказанно убивают и бросают в первую канаву»⁴³. При всей слабости данного определения, которое мало подходит для учебников политологии, оно было совершенно искренним.

Острота братоубийственной войны в рядах когда-то единого рабочего Интернационала (после 1914 г. он распался на три части) обрекала на неудачу тех социалистов, которые пытались поставить общие цели движения выше партийных интересов и личных амбиций. Для Ленина это было столь же бесполезным и даже опасным начинанием, как и попытка «поженить Советы и Учредилку». После того как на рубеже 1919 г. в Германии появилась собственная компартия, всё то, что происходило не по ее воле, получало в Москве негативные оценки. В результате большевики «просмотрели» ту социальную революцию на немецкий манер, которая хотя и не продвинулась дальше обещаний, все же продемонстрировала потенциал советской идеи. В конце 1960-х г г. эта тема стала крайне популярной в ФРГ, что было связано с подъемом левого студенческого движения. Один из сторонников «третьей революции» подчеркивал в своих трудах, что идея Советов весной 1919 г. стала «своего рода катализатором решимости к радикальным преобразованиям сохранившихся структур господства, выросшей из несбывшихся надежд» на их разрушение⁴⁴.

Материальным воплощением такой решимости стала короткая история Советской республики в Баварии, о которой автору уже приходилось писать ранее⁴⁵. Ее творцы и лидеры пытались подражать опыту Российской революции, видя в советской оболочке диктатуры большевиков ее основное содержание. Мюнхен показал, перед какими проблемами оказались бы русские рабочие, если бы их ставка на самоуправление не была перечеркнута Октябрем. Так, каждый фабрично-заводской совет отправлял в городской совет неопределенное число своих представителей, в результате на его ежедневных заседаниях собиралось до полутора тысяч делегатов, благо что зал пивной «Хофбройхаус» мог вместить их всех. Однако ни обсуждения, ни принятия осмысленных решений провести в таких условиях было невозможно.

Один из лидеров баварской революции, в последующем коммунист Пауль Фрелих признавал впоследствии: «Так как не было предпринято специальных выборов в городской Совет рабочих депутатов и каждое предприятие посылало на заседания всех своих членов фабзавкомов, получалась коллегия из многих тысяч голов, что делало ее совершенно недееспособной». Однако он тут же предлагал рецепты, навеянные не собственным политическим опытом, а некритичным восприятием «русского примера»: «После каждого революционного выступления необходимо было устраивать перевыборы в Советы, чтобы и в них мог отразиться процесс созревания рабочего класса»⁴⁶.

Опыт мюнхенских рабочих не был осмыслен в социалистическом движении Европы, он оказался «чужим» и для коммунистов, и для социал-демократов Германии. Что касается большевиков, то они не без ревности наблюдали за событиями в Советской Венгрии и Советской Баварии, неизменно измеряя их собственным аршином. После военного разгрома недолговечных советских республик акцент в Москве делался на их ошибки и упущения, а их лидеры, получив политическое убежище и работу в Коминтерне, неоднократно подвергались чисткам и проработкам, пока не попали в число «врагов народа»⁴⁷. Отрицание позитивной роли органов рабочего представительства в условиях капитализма приобретало гротескные формы – германский закон о фабзавкомах, проект которого обсуждался в 1919 г., один из самых известных большевистских теоретиков Николай Осинский (В. В. Оболенский) называл «суррогатом, эрзацем советской системы, громоотводом, который направил бы советское движение в русло мирной работы пополам с предпринимателем»⁴⁸.

Веру радикально настроенных немецких рабочих в исключительные возможности советской модели подпитывали социальные потрясения первых лет Германской республики. В их среде был популярен лозунг «Демократия – это немного, социализм – вот наша дорога!». Выражая общее настроение коммунистов первого часа, Клара Цеткин называла статьи Веймарской конституции, одобренной в том числе и голосами социал-демократов, «мелким хламом, который собрали карлики, возомнившие, что при помощи параграфов можно вершить всемирную историю»⁴⁹.

«Пролетарское движение социал-демократия всячески пытается повернуть в русло борьбы за конституционные идеалы демократической буржуазной республики. Но рабочим мало что говорит этот фантом. Республика им так же безразлична, как безразличны пока коммунистическая диктатура и советская власть. Только сопротивление реакции и контрнаступление буржуазии на завоевания пролетариата заставят рабочих понять, что использование возможностей, которые им предоставляет демократия, наталкивается на бастионы классового врага, и разбудит их революционную волю… Нам, коммунистам, не остается ничего иного, как присоединиться к этому движению»⁵⁰, – утверждал генеральный секретарь Правления КПГ Эрнст Рейтер в сентябре 1921 г. Его взвешенная линия, открывавшая перспективу включения компартии в обсуждение национальной повестки дня, была перечеркнута окриком из Москвы. Рейтер был подвергнут идеологической проработке, а в конце 1921 г. исключен из КПГ. Правда, на этом его головокружительная карьера не закончилась – в послевоенные годы он стал обер-бургомистром Западного Берлина.

Ленинская модель партии-гегемона и ее восприятие зарубежными коммунистами

Уже во второй главе книги понятие «Советы» отойдет на второй план, уступив первенство «партии нового типа», сконструированной и выпестованной Лениным. Именно такая партия выступала в роли стержня «ленинизма», борьба за нее являлась синонимом «большевизации» иностранных компартий, без которых победа пролетарской революции в их собственных странах представлялась недостижимой. Как и советская идея, представление о партии не как о части гражданского общества, одной из многих, а как о единственном локомотиве истории, имело свои исторические корни. Оно вытекало из логики борьбы с царским режимом – «глыбу» самодержавия мог расколоть только «молот», сопоставимый с ним по мощи и влиянию.

Идейный противник левого радикализма, философ Семен Франк видел корни такого подхода в специфике пореформенного российского общества. Речь шла о мессианском настрое разночинной интеллигенции, сохранившемся и после угасания народнического движения. Он был взят на вооружение отечественными социалистами, которые перенесли центр своего внимания и своей патриархальной заботы с крестьянства на рабочий класс. Но суть оставалась прежней, и Франк, прибегнув к аналогиям монашеской аскезы, точно интерпретировал данный факт.

«Прежде всего, интеллигент и по настроению, и по складу жизни – монах. Он сторонится реальности, бежит от мира, живет вне подлинной исторической бытовой жизни, в мире призраков, мечтаний и благочестивой веры. Интеллигенция есть как бы самостоятельное государство, особый мирок со своими строжайшими и крепчайшими традициями, с своим этикетом, с своими нравами, обычаями, почти со своей собственной культурой; и можно сказать, что нигде в России нет столь незыблемо устойчивых традиций, такой определенности и строгости в регулировании жизни, такой категоричности в расценке людей и состояний, такой верности корпоративному духу, как в том всероссийском духовном монастыре, который образует русская интеллигенция.

И этой монашеской обособленности соответствует монашески суровый аскетизм, прославление бедности и простоты, уклонение от всяких соблазнов суетной и греховной мирской жизни. Но, уединившись в своем монастыре, интеллигент не равнодушен к миру; напротив, из своего монастыря он хочет править миром и насадить в нем свою веру; он – воинствующий монах, монах-революционер. Все отношение интеллигенции к политике, ее фанатизм и нетерпимость, ее непрактичность и неумелость в политической деятельности, ее невыносимая склонность к фракционным раздорам, отсутствие у нее государственного смысла – все это вытекает из монашески религиозного ее духа, из того, что для нее политическая деятельность имеет целью не столько провести в жизнь какую-либо объективно полезную, в мирском смысле, реформу, сколько – истребить врагов веры и насильственно обратить мир в свою веру. И, наконец, содержание этой веры есть основанное на религиозном безверии обоготворение земного, материального благополучия»⁵¹.

Став главой Советской России, Ленин не отрицал того факта, что организация и дисциплина его партии весьма напоминает орден иезуитов. В беседе с немецким писателем В. Герцогом он даже признал: «Чтобы читать Игнация Лойолу в оригинале, я во время эмиграции в Цюрихе даже выучил испанский»⁵². Встреча состоялась летом 1920 г. во время Второго конгресса Коминтерна, который принял знаменитое «21 условие» приема в свои ряды, означавшее перенесение большевистских принципов партийного строительства на все коммунистические партии⁵³.

На третьем году большевистской диктатуры Максим Горький, присматривавшийся к роли «попутчика», перетолковал свое критическое отношение к социальному эксперименту, который развернулся в России. Извинившись за «Несвоевременные мысли», появившиеся в 1918 г., он сохранил их ключевой тезис: «Продолжаю думать – как думал два года тому назад, – что для Ленина Россия – только материал опыта, начатого в размерах всемирных, планетарных». Говоря о том, что Ленин совершал «ошибки, но не преступления», Горький сравнивал работу его мысли с «ударами молота, который, обладая зрением, сокрушительно дробит именно то, что давно пора уничтожить». Смешивая иронию с покаянием, писатель возвращался к «Песне о соколе», назвав его на сей раз по имени: «Был момент, когда естественная жалость к народу России заставила меня считать безумие почти преступлением. Но теперь, когда я вижу, что этот народ гораздо лучше умеет терпеливо страдать, чем сознательно и честно работать, – я снова пою славу священному безумству храбрых. Из них же Владимир Ленин – первый и самый безумный»⁵⁴. Герой его очерка, не возражая против таких оценок по существу, возмутился грубой лестью Горького – решением Политбюро ЦК РКП(б) очерк был заклеймен как «антикоммунистический»⁵⁵.

До 1914 г. взгляды Ленина оставались на обочине социалистического движения Европы – лидеры Второго Интернационала безуспешно пытались примирить отдельные фракции российской социал-демократии, измеряя их собственным аршином и приходя к выводу, что в основе внутрипартийной борьбы лежат личные амбиции ее лидеров. На самом деле раскол проходил гораздо глубже: в то время как меньшевики считали себя верными «западниками», не ставя под вопрос общую судьбу социалистов всех стран, Ленин держался принципиально иной точки зрения. Разоблачая «оппортунизм» социал-демократических вождей стран Западной Европы, он подспудно формулировал собственную повестку дня, которую можно было бы свести к его фразе, сказанной по иному поводу: «Мы пойдем иным путем». Именно поэтому во Втором Интернационале его считали экзотическим явлением, а его твердых приверженцев за рубежом можно было пересчитать по пальцам.

Первая мировая война, расколовшая европейское социалистическое движение на «интернационалистов» и «патриотов», стала мощным катализатором популярности ленинских идей. На первых порах они выглядели простой данью марксистской традиции («превратим мировую войну в гражданскую»), однако у Ленина появилась организация единомышленников – «Циммервальдская левая», которую спустя несколько лет «назначат» предтечей Коммунистического интернационала. Еще важнее было то обстоятельство, что военная повседневность внешне подтверждала упрощенные оценки современного общества как бесчеловечного механизма, полностью исчерпавшего свой ресурс. «Четыре года войны привели общество на край гибели, но они связали жизнь общества в единый узел, сделали из него точную машину, управляемую единой волей, они довели до белого каления революционное бешенство угнетенных», – писала газета «Правда» 1 августа 1918 г. Несколько поколений советских студентов наизусть заучивали слова о том, что военная экономика, трактуемая как государственно-монополистический капитализм, является последней «ступенькой» на пути к социализму⁵⁶. Они были написаны всего за пару недель до захвата власти большевиками.

Это событие было встречено иностранными социалистами с осторожным оптимизмом. Вскоре социал-патриоты из стран Антанты присоединились к хору военных пропагандистов, заклеймивших ленинцев как «германских шпионов». Реакция правого крыла немецких социал-демократов определялась перемирием на Восточном фронте, соглашение о котором было подписано 5 декабря в Брест-Литовске. Перед Германией вновь замаячила перспектива победоносной войны, что никак не радовало левых социалистов. Исходя из этого, спартаковцы осудили заключение Брестского мира в марте следующего года, заняв позицию, близкую «левым коммунистам» в руководстве партии большевиков.

Не было единства среди левых и относительно внутренней политики Советской России. Роза Люксембург в неопубликованной брошюре «О русской революции» выступила против зажима советской демократии, фактически поставив под вопрос ленинский тезис о партии-гегемоне. Ее сторонники отдавали предпочтение массовым спонтанным акциям, считали, что в Западной Европе революция должна родиться не из заговора кадровой партии, а из «спонтанности рабочих масс»⁵⁷. Эта традиция сохранялась в публицистике левых радикалов и после образования Коминтерна⁵⁸. Сторонники взглядов Розы Люксембург, отрицавшей ленинскую модель «партии профессиональных революционеров», имелись и среди новообращенных большевиков. Карл Радек, с февраля 1919 г. заключенный в берлинской тюрьме, в своих письмах, адресованных Правлению КПГ, призывал его ориентироваться не на авангард, а на массу рабочих, и в то же время овладевать всеми методами политической борьбы («нельзя вечно прыгать на одной ноге или ползать на брюхе»).

Характерно, что все зарубежные коммунистические группировки, не согласные с внутрипартийным режимом, установившимся в РКП(б), поднимали на щит вопрос о зажиме и угасании советской, точнее, рабочей демократии. Этот упрек был стержнем «дискуссии о профсоюзах» накануне Десятого съезда РКП(б), которая тут же отозвалась международным эхом. Ленинская фракция, по мнению Пауля Леви, говоря о необходимости воспитания масс, ставит себя по отношению к ним в позицию учителя. Фактически это является развитием бланкистских черт русской революции, консервацией методов управления, сложившихся в эпоху Гражданской войны. «Мы прекрасно понимаем необходимость той эпохи… Принимавшиеся тогда жесткие меры были вызваны борьбой против вооруженной контрреволюции. Они определяли устройство боевого лагеря, но они не должны, подобно спартанской конституции, превратиться в государственное устройство». Если правящая партия будет относиться к рабочим как к бестолковым ученикам, подчеркивал Леви, год назад смещенный с поста председателя КПГ, «коммунист превратится в полицейского секретаря… От великого до смешного один шаг, – вроде идеи „обязательного посещения собраний“, где рабочие под страхом смерти будут заслушивать спущенный сверху партийный доклад. Хорошо еще, что пока не предписаны бурные рукоплескания и восторженные выкрики»⁵⁹. Не пройдет и десяти лет, и в стенограммах съездов партии большевиков появится и то и другое…

Подобная критика огульно отрицалась в Москве как злобствование «ренегатов», хотя таких голосов становилось все больше и больше⁶⁰. Вскоре к ним присоединится и внутрипартийная оппозиция во главе с Троцким, которая во многом будет воспроизводить те же упреки, вплоть до тезиса о бюрократическом перерождении советского государства. Следует согласиться с Хобсбаумом в том, что большевики уже в 1920 г. отказались от «критической солидарности», которую предлагали им социалисты левого толка, и тем самым довершили раскол европейского рабочего движения. «Ленину и большевикам нужно было не международное движение социалистических сторонников Октябрьской революции, а корпус абсолютно преданных, дисциплинированных активистов, что-то вроде мировой ударной группы для революционных завоеваний… В предстоящем сражении было место лишь для солдат»⁶¹.

Уверенные в своей исторической миссии, лидеры Советской России видели себя во главе коммунистической армии, наносящей смертельные удары мировому капитализму. Ее генеральным штабом должен был стать Коминтерн, а ударными отрядами – его национальные секции. Фактически речь шла о создании партии-гегемона во всемирном масштабе. Ее первые воззвания не оставляли сомнений в том, кто является главным врагом европейского рабочего класса. Победа держав Антанты, как считали в Москве, продлила жизнь мировой системе империализма, дала ей второе дыхание за счет обескровливания побежденных. Версальскую систему следовало взорвать одновременно изнутри и снаружи, и здесь решающая роль отводилась немецким коммунистам. В 1923 г., которым заканчивается настоящая книга, в Германии произойдет реальная проба сил, которая останется единственной и для КПГ, и для Коминтерна.

Настоящее исследование, посвященное взаимоотношениям лидеров Советской России и немецких коммунистов в 1918–1923 гг., само по себе стало фактом истории. Оно было начато в 2000 г. в рамках годовой стипендии, предоставленной германским Фондом имени Александра Гумбольдта. Последующие годы вместили в себя немало интеллектуальных поворотов, однако заявленная на рубеже веков тема «не отпускала» автора – ее различные аспекты нашли свое отражение практически во всех научных трудах, опубликованных за последующие четверть века. Доведение до конца начатого когда-то вызвано запоздалым признанием того, что пришло время собирать камни.

Источниковой базой книги стали неисчерпаемые фонды архива Коминтерна, ныне хранящиеся в Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ). В этой связи следует отметить, что в сносках архивные сигнатуры даются на момент обращения автора к архивным делам, а первые выписки из них делались в годы перестройки в тогда еще «секретных тетрадях», являвшихся, как строго наставляли нас сотрудники читального зала, собственностью Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. С момента перехода партийного архива под крыло государства прошло больше трех десятилетий, многие из дел были переформатированы, менялась их нумерация, исчезали одни и появлялись другие фонды и описи. Далеко не во всех случаях автору удалось привести отсылки к архивным источникам в соответствие с произошедшими изменениями, за что он заранее приносит свои извинения читателям.

Появление книги было бы невозможно без постоянной помощи и поддержки со стороны руководства РГАСПИ, прежде всего А. К. Сорокина, хранителей и научных сотрудников архива. Вот имена лишь тех из них, с кем автора связывают многие годы профессионального сотрудничества и личной дружбы: М. С. Астахова, А. С. Кочетова, Л. П. Кошелева, Л. Н. Малашенко, Л. А. Роговая, Ю. Н. Туточкин, В. Н. Шепелев. Светлая память безвременно ушедшим от нас коминтерноведам и архивистам Г. М. Адибекову и С. М. Розенталь.

На страницах книги цитируются работы исследователей советской истории и коммунистического движения из многих стран, которые создали ее историографическую базу. Это Бернгард Байерляйн, Штефан Кройцбергер, Л. В. Ланник, Оттокар Лубан, Леонид Лукс, Кевин Макдермот, Барри Маклафлин, М. М. Пантелеев, А. В. Панцов, Штефан Плаггенборг, С. З. Случ, Ю. Н. Тихонов, Владислав Хеделер, О. В. Хлевнюк, А. В. Шубин и многие другие. Общение и обмен опытом, их критические замечания и бесценные советы стали основой всего того, что можно было бы назвать научной новизной проведенной работы. При этом, как принято говорить, автор принимает на себя ответственность за все ее недочеты и недосказанности.

За неизменную поддержку и создание благоприятной среды при работе над книгой хотелось бы поблагодарить все четыре поколения членов моей семьи. И наконец – last but not least – выразить искреннюю признательность всем коллегам с исторического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова, и прежде всего – руководителям, преподавателям и сотрудникам кафедры новой и новейшей истории. Творческая атмосфера, созданная их усилиями, стимулирует научный поиск, постоянная поддержка позволяет совмещать исследовательскую и педагогическую работу. Без финансовой поддержки Фонда «История Отечества» рукопись еще долго лежала бы в авторском столе без надежды встретить своего читателя. То, что книга получила право увидеть свет в том же издательстве РОССПЭН, где были опубликованы предшествующие труды автора, является для него лучшей наградой и признанием.

Глава 1
От российского Октября до германского Ноября

Царизм во сто раз хуже кайзеризма.

В. И. Ленин, 17 октября 1914 г.

Самый быстрый способ закончить войну – это потерпеть поражение.

Джордж Оруэлл

Она хоть и уродливый, но все же наш ребенок.

Лео Йогихес о Российской революции, 7 сентября 1918 г.

Нет ничего более невероятного, невозможного, фантастического, чем революция за час до того, как она разразилась.

Роза Люксембург

Октябрьский переворот 1917 г. в Петрограде, поставивший крест на либерально-демократической перспективе Российской революции, являлся тем не менее логической ступенью в ее динамике. За полгода, прошедшие с момента свержения самодержавия, в свободной российской прессе неоднократно звучало выражение «дальше некуда». Осенью вектор общественных ожиданий стал указывать в направлении Бонапарта, неважно, левым (А. Ф. Керенский) или правым (Л. Г. Корнилов) окажется его идеологический мундир. То, что его приход к власти опередили российские якобинцы, мало кому показалось удивительным. Удивительным оказалось другое – то, что их диктатура пережила и гражданскую войну, и «самотермидоризацию», и в конечном счете закончила свое существование летаргическим сном.

Внешняя угроза в образе иностранной интервенции сыграла на руку и французским монтаньярам, и российским большевикам. Если первые сделали ставку на национальную мобилизацию, то вторые имели в своем арсенале идеологическое оружие индустриальной эпохи – революционный марксизм. Он не отделял, а вписывал Россию в общеевропейскую логику развития, обещая социальным низам скорое освобождение от эксплуатации, нужды и бесправия. Ошибались те из современников, кто считал, что идея мировой пролетарской революции была лишь удобным и привлекательным знаменем для партии беспринципных макиавеллистов. Все было гораздо сложнее.

Захватив власть (и формально объявив о передаче ее Всероссийскому съезду Советов), Ленин и его соратники не собирались отказываться от возложенных на себя международных обязательств. Первый из декретов нового правительства обещал мир не только народам России, но и всех воюющих стран. В нем не было призыва превратить империалистическую войну в гражданскую, однако это не означало, что лозунг, который на протяжении военных лет отстаивали большевики и их немногочисленные идейные последователи за рубежом, был снят с повестки дня. Принципиально новым моментом стало то, что Декрет о мире не разделял воюющие державы на «своих» и «чужих». Лидеры большевизма ни на секунду не усомнились в том, что верность пролетарскому интернационализму остается их путеводной звездой. Судьба их собственной страны была лишь производной от марксистской схемы исторического прогресса. А значит, Октябрьский переворот не удалял, а возвращал Россию в эпицентр принятия глобальных решений, хотя линия размежевания в нем должна была пройти уже не по географическому, а по классовому принципу.

«Теперь мы будем играть партию в мировом масштабе, – писал Карл Радек английскому журналисту Артуру Рэнсому на исходе Первой мировой войны. – То, чем мы были для России, надо расширить, и я убежден, что не минует полгода, как наши люди будут во главе движения во всех столицах Европы»⁶². Отсутствие политического опыта и навыков государственного управления большевики компенсировали безоглядной верой в железные законы истории, олицетворением которых являлись миллионы рабочих в европейских странах, готовых прийти на помощь первой победоносной пролетарской революции.

Захват власти большевиками и его оценки в Германии

Правящие круги стран Четверного союза с неподдельным восторгом встретили известия о захвате власти большевистской партией, дошедшие до них через телеграфные агентства нейтральных стран. Их восприятие российских событий определялось перспективой скорейшего окончания войны на Востоке. Очередной переворот в Петрограде рассматривался не как начало нового этапа революции, а как ее бесславное завершение. Ленин и его партия выступали в роли силы, чуждой России и русским, а потому были обречены на быстрое поражение. Исходя из уверенности в скором падении «максималистов» (так называли большевиков в Германии), дипломаты рекомендовали правительству занять позицию стороннего наблюдателя. «Попытка связать будущее русско-немецких отношений с судьбами людей, которые в России сейчас стоят у власти, была бы, вероятно, серьезной политической ошибкой»⁶³.

С тем, что «красный хаос» довел Россию до последней черты, развалив до основания огромную империю, было согласно командование кайзеровской армии. Демонизируя большевиков, можно было закрывать глаза на собственные преступления. По мнению генерала Людендорфа, к власти в России пришла «кровавая диктатура небольшой кучки людей, которая опиралась на преданные ей войска, на все страсти коих смотрели сквозь пальцы, даже если это были китайские наемники. Под властью этой диктатуры гибла страна, над которой она воцарилась. Для захвативших власть это было безразлично»⁶⁴.

Мемуары второго лица в военном руководстве Германии, из которых взята эта цитата, появились сразу же после окончания Первой мировой войны. Генерал выводил кайзеровскую Германию и себя лично из-под ответственности за то, что революция оказалась для них лишь подарком судьбы, позволившим отхватить новую порцию военной добычи. О том, что Октябрьский переворот в России облегчил положение на Восточном фронте, Людендорф 9 ноября 1917 г. телеграфировал войскам: «В Петербурге революция, победили Советы. Это в наших интересах. Прошу в этом смысле использовать перехваченные телеграммы / декреты большевиков – А. В. / для нашей пропаганды»⁶⁵.

Более осторожный генерал Вильгельм Гренер в тот же день отметил в своем дневнике, что ему не понравилось, в каком торжествующем тоне войскам сообщили о событиях в Петрограде⁶⁶. Но уже через день его настроение изменилось – Гренер согласился с тем, что новая ситуация позволит Германии снять с восточного фронта крупные силы и перебросить их в Италию. В своей первоначальной реакции на захват власти большевиками генералы кайзеровской армии не были одиноки. Это событие повсеместно рассматривалось как нежданное чудо, которое позволит стране с победой выйти из войны⁶⁷. В Берлине в первый момент даже не поверили в подлинность Декрета о мире. На совещаниях в МИДе обсуждался вопрос, не является ли его публикация хитрым ходом английской пропаганды с целью дискредитировать «правительство максималистов»⁶⁸.

Перед правящими кругами Германии вновь замаячил шанс превратить Россию в своего бессловесного вассала. Один из лидеров национал-либеральной партии Аксель Рипке заявил 7 декабря 1917 г.: «Русская демократия лишь тогда сможет начать свою мирную деятельность, когда германский милитаризм закончит свою победоносную работу»⁶⁹. Представитель МИДа при ставке Верховного командования сообщал 25 ноября, что, по мнению военного руководства, «ситуация развивается в выгодном для нас ключе, надежды на мир любой ценой растут… Число просьб о перемирии увеличивается… Ленину удалось завладеть фронтом. ОХЛ считает весьма желательным отправку денег ленинскому правительству»⁷⁰.

Правители Германии, казалось, имели все основания радостно потирать руки: поддержка левых радикалов как фактора, раскачавшего внутриполитическую ситуацию в России, себя оправдала. Деньги, которые российские социалисты в эмиграции получали через Парвуса, отправка их через территорию Германии в «пломбированном вагоне» – все это привело к желательному эффекту. 3 декабря 1917 г. статс-секретарь внешнеполитического ведомства Рихард Кюльман сформулировал новые предложения в телеграмме, предназначенной для доклада кайзеру. «Развал Антанты и создание вследствие этого более благоприятных для нас политических комбинаций является высшей целью дипломатии в условиях войны. Самым слабым в неприятельской цепи оказалось русское звено, поэтому его следует постепенно расшатать, и, если возможно, устранить. Достижению этой цели была посвящена наша деструктивная работа в тылу у русских войск, прежде всего поощрение сепаратистских тенденций и поддержка большевиков». Благодаря средствам, которые мы направляли по разным каналам и под меняющимися вывесками, им удалось «наладить работу центрального печатного органа „Правда“, развернуть активную агитацию и значительно расширить первоначально узкую базу своей партии»⁷¹.

В отличие от правящих кругов Германии, оценки Октябрьского переворота немецкими социалистами не отличались единством. Социал-демократическая партия (СДПГ), занявшая в августе 1914 г. проправительственную позицию, находилась в состоянии внутреннего раскола. В апреле 1917 г. ее левое крыло образовало Независимую социал-демократическую партию (НСДПГ), стоявшую на пацифистских позициях и считавшую себя хранительницей принципов революционного марксизма. Левое крыло независимцев в лице группы «Спартак» имело известных в рабочем движении вождей – Карла Либкнехта и Розу Люксембург – но оставалось группой радикальных интеллектуалов без массовой поддержки.

Еще до Октябрьского переворота спартаковцы – германские единомышленники большевиков – отмечали не только близость «победы социалистического пролетариата в России», но и заинтересованность в этом Германии и ее союзников. «Срок, отмеренный для свободного развития русской революции, равен сроку продолжающейся войны… русский пролетариат в своей борьбе за всеобщий мир борется за веревку, которая будет затянута на его собственной шее»⁷². Каждое из течений социалистов должно было определиться по отношению к Советской России, что явилось дополнительным фактором идейного размежевания. «Большевизм стал тем катализатором, который в теории и на практике отделил социальных революционеров слева от парламентских реформистов справа»⁷³. Однако это проявилось не сразу. Рупор последних газета «Форвертс» писала 5 декабря 1917 г. о том, что «максималистское правительство наводит порядок в стране», разрушенной политическими склоками предшествующих месяцев, причем делает это в интересах российского пролетариата⁷⁴.

12 ноября 1917 г. НСДПГ выпустила воззвание, приветствовавшее победу большевиков. В листовках группы «Спартак» Октябрьский переворот в Петрограде был встречен с восторженным энтузиазмом и сразу же получил трактовку в духе классического марксизма: «…русские пролетарии борются сейчас, опираясь на крестьянство, за удержание и укрепление только что завоеванной ими государственной власти»⁷⁵. Карл Либкнехт, находившийся в тюрьме, рассказывал о своей первой реакции на известия о свержении царского самодержавия в духе восторженной религиозности: «…в моей камере как будто просветлело, и я услышал глас спасения»⁷⁶. Победа большевиков утвердила его в симпатиях к России, самоотверженность российских рабочих он неизменно противопоставлял пассивности их немецких товарищей.

Признание независимости Финляндии стало демонстрацией серьезности намерений советского правительства, рабочие воюющих стран увидели в этом перспективу скорейшего окончания войны, «победу русской партии мира»⁷⁷. В декабре 1917 г. «Форвертс» предлагал выдвинуть Ленина и Троцкого на Нобелевскую премию мира⁷⁸. Скандинавские страны играли особую роль в поддержании контактов между большевиками и немецкими социалистами на исходе войны. Информация о положении дел в Советской России шла в Европу через Заграничное бюро ЦК РСДРП(б) в Стокгольме. Карл Радек, отправившийся из Швейцарии в «пломбированном вагоне» вместе с Лениным, не получил разрешения на въезд в Россию и включился в работу бюро, издавая на немецком языке бюллетень с переводами основных статей газеты «Правда». Вацлав Воровский, возглавлявший стокгольмское бюро, поддерживал постоянный контакт с советником германского посольства Рицлером⁷⁹. В конце 1917 г. в Копенгагене прошла неформальная встреча Воровского с одним из лидеров СДПГ Филиппом Шейдеманом. В германском МИДе она вызвала подозрения, что социал-демократы начинают вести собственную внешнеполитическую линию, нацеленную на достижение мира без аннексий и контрибуций⁸⁰.

Там же, в Стокгольме, в сентябре 1917 г. состоялась конференция левых социалистов-интернационалистов, входивших в Циммервальдское движение. Хотя в повестке дня стояли антивоенные акции, дискуссия вращалась вокруг событий в России. Секретарь Циммервальда Анжелика Балабанова, организовавшая конференцию, в своих воспоминаниях особо отмечала острую полемику между Карлом Радеком, отстаивавшим курс большевистской партии на скорейший захват власти, и оппонировавшим ему меньшевиком П. Б. Аксельродом. «Хотя мы и презирали лично Радека и считали его вульгарным политиком, мы знали, что на карту поставлена судьба русской революции, а в этот момент эта революция была единственной искрой света на черном горизонте»⁸¹. Такую точку зрения разделяло большинство участников конференции, проголосовавшее за лозунг всеобщей политической стачки, которая должна была начаться одновременно во всех воюющих странах.

Аксельрод, один из старейших российских социалистов, не упустил возможности представить собственный взгляд на перспективу большевистской диктатуры: «Поскольку Ленин и его соратники захватили власть не в результате организованной политической самодеятельности народных масс, а путем военного заговора, у них нет никаких иных средств для ее удержания кроме военной и полицейской силы. Господство большевиков готовит почву для самой худшей контрреволюции»⁸². В то же время докладчик признавал ошибки умеренных социалистов на первых этапах Российской революции: «Подавляющее большинство склонялось к интернационализму, но возлагало неоправданные надежды на спонтанное революционизирующее воздействие русских событий на западноевропейский пролетариат. Оно было настолько захвачено внутриполитическими проблемами, что в своем сознании отодвинуло на второй план крайнюю необходимость бороться всеми силами за скорейшее прекращение войны в интересах революции»⁸³.

В русле размышлений Аксельрода развивались и первые оценки другого известного теоретика революционного марксизма – Карла Каутского. Его статья «Восстание большевиков», появившаяся в прессе НСДПГ, вызвала широкую волну откликов⁸⁴. Выражая солидарность со своими русскими товарищами, Каутский обосновывал невозможность социалистической революции в отсталой аграрной стране, каковой являлась Россия. Любая попытка установления диктатуры пролетариата в ней приведет только к хозяйственному и политическому хаосу, и в конечном счете – к безраздельному господству одной партии, которая неизбежно будет воспроизводить в своей политике приемы и методы царского самодержавия⁸⁵.

Отвечая Каутскому, один из основателей германской социал-демократии Франц Меринг счел критику революционной рабочей партии, впервые завоевавшей власть, как минимум неуместной, подходящей скорее для «школьного наставника», ругающего непослушных учеников, нежели для опытного политика⁸⁶. Специфика отсталой и необъятной России объясняет и оправдывает отказ партии Ленина от соблюдения формальных демократических процедур, которые гипнотизируют лидеров СДПГ. Авторитетный голос Меринга не мог остановить поток критических оценок, дававшихся немецкими социалистами большевистской диктатуре.

Его катализатором стало насильственное прекращение работы Учредительного собрания в Петрограде. «Форвертс» сравнивал его с разгоном Государственной Думы царским правительством⁸⁷. По мнению одного из ведущих немецких историков ГА. Винклера, это событие явилось тем перекрестком, на котором пути большевиков и европейских социалистов бесповоротно разошлись⁸⁸. Вскоре в прессу СДПГ стали возвращаться оценки действий советского правительства, которыми еще не так давно описывался царский режим – «красное самодержавие», «азиатская деспотия» и т. д.

Лидеры независимцев высказывали сожаления по поводу того, что разгон Учредительного собрания поставил крест на перспективе коалиционного правления социалистических партий. Еще тяжелее принять произошедшее было левым социалистам. В мемуарах одного из них, Карла Ретцлава, есть такой эпизод: последний остававшийся на свободе руководитель группы «Спартак» Лео Йогихес, узнав о разгоне Учредительного собрания, решительно осудил этот шаг большевиков и даже повернул висевший в комнате портрет Ленина лицом к стенке⁸⁹.

Теоретик НСДПГ Рудольф Гильфердинг писал Каутскому что его сердце с большевиками, но разум отказывается следовать за ними⁹⁰. На первых порах он, как и многие западные марксисты, всерьез воспринимал рабочие и крестьянские Советы, связывая появление такой формы власти с тем, что пролетарская прослойка в населении России была ничтожна. Германия же, находящаяся на более высокой ступени культурного развития и имеющая социальную структуру индустриального общества, покончит с капитализмом при помощи парламентских органов власти⁹¹.

Тезис о том, что в силу своей культурной отсталости Советская Россия не имела шансов на практическую реализацию марксистских идей, доминировал в немецкой прессе 1917–1918 гг. В гордом одиночестве оставались голоса тех, кто видел в Российской революции проявление общеевропейских процессов. Об этом писал один из творцов военной мобилизации германской экономики Вальтер Ратенау: «Закон переселения народов шире, он действует не только горизонтально, но и вертикально… Переселение народов снизу вверх началось. Оно началось в России, в которой верхний социальный слой был наиболее слабым… Нынешняя мировая революция заменит ставшее несовременным переселение на Запад обновлением из глубины, вертикальным движением.

Его успех неудержим…»⁹²

Признавая, что революция в России открыла собой новую эпоху мировой истории, Ратенау считал ее варварской стратегией борьбы с отсталостью, основанной на почти религиозном фанатизме. Реализация такой стратегии на практике неизбежно приведет к миллионам жертв, которые не будут иметь для новых властителей страны никакого значения. «Русская идея есть насильственное приведение к счастью, в том же смысле и с той же логикой, как и насильственное введение христианства или инквизиция. Эта логика была правильной, пока ее оправдывали условия – что с того, что сгорит тело, если будет спасена душа»⁹³.

Если на вопрос о судьбах первой российской демократии немецкие политики и публицисты давали правильный ответ, предвидя ее недолговечность, то в оценках перспектив большевистской диктатуры они кардинально ошиблись. Говоря вначале о неделях, а потом о месяцах, в течение которых Ленин сможет удержаться у власти, они проявляли высокомерную снисходительность и были посрамлены. О том, что «утописты у власти» оказались способными учениками и циничными прагматиками, а завоеванное ими государство совсем не собирается отмирать, заговорили только к лету 1918 г., и то лишь самые наблюдательные из комментаторов германской прессы.

Перемирие на Восточном фронте и Брестский мир

Известия о том, что к власти в Петрограде пришли «пораженцы», и распространение по радио Декрета о мире привели к остановке боевых действий и массовым братаниям на российско-германском фронте. Продолжалась лишь пропагандистская война – вернувшийся из Стокгольма Радек возглавил международный отдел ВЦИК, он сам писал листовки и брошюры, которые затем распространялись среди немецких солдат. Интересно, что эта пропаганда финансировалась в том числе из средств Антанты – информационное бюро США, которое возглавлял Эдгар Сиссон, давало Радеку деньги на закупку печатных машин⁹⁴. В свою очередь, немецкие офицеры под покровом братаний продолжали свою работу по разложению русской армии⁹⁵.

Как уже отмечалось выше, Декрет о мире был обращен к правительствам всех воюющих стран. Ленин выставил на торги остатки внешнеполитического потенциала разоренной России, что не исключало и сохранения страны в лагере Антанты. В первые недели после Октябрьского переворота лидеры большевиков вели активные контакты с ее дипломатическими и военными представителями в Петрограде. Те «убеждали свои правительства, что большевизм не безнадежно прикован к германской колеснице и что Россию можно еще спасти для дела союзников»⁹⁶. Но в Лондоне и Париже одна только мысль об установлении прямых отношений с «узурпаторами» бросала государственных деятелей в холодный пот. Берлину мир на Востоке был гораздо важнее, чем Антанте – призрачная перспектива возвращения в свои ряды ненадежного союзника. Такая ситуация сложилась после неудачного наступления русской армии в июне, и захват власти большевиками ее не изменил. «Англо-французские империалисты сейчас вести переговоры о мире не согласны, а немецкие империалисты согласны», – писал Ленин еще в августе 1917 г.⁹⁷

17 декабря (даты даются по новому стилю) вступило в силу официальное перемирие на российско-германском фронте⁹⁸. После первых сообщений о начале полномасштабных переговоров России и Центральных держав в Бресте Россия была окончательно вычеркнута из числа держав Антанты. Для лидеров последней не вызывало никаких сомнений, что эти переговоры – простая формальность, которая прикрывает союз «немецких шпионов» и их покровителей и спонсоров. Общим местом в комментариях правительственной прессы Лондона и Парижа стал тезис о «германской революции на русской земле».

В Германии, напротив, видели в перспективе мира на Востоке уникальный шанс прорвать сырьевую блокаду собственной коалиции и радикально изменить соотношение сил на фронтах Великой войны. Поддержка большевиков не ограничивалась финансовыми субсидиями. Германия угрожала оккупировать Петроград в случае, если их правительство будет свергнуто. Однако начало мирных переговоров не означало признания союзнических или вассальных отношений между Советской Россией и кайзеровской Германией. Каждая из сторон делала все возможное для того, чтобы поставить партнера по переговорам в невыгодное положение. Здесь не было мелочей.

Российская делегация настояла на открытости переговорного процесса, получив таким образом трибуну для пропаганды всемирной поступи советской власти. «Увлеченные идеей мировой революции большевики проиграли в Стокгольме битву немецким реалистам за место проведения сепаратных переговоров. Воровский предлагал в качестве такого места нейтральную Швецию. Немцы добились того, что переговоры начались во фронтовой области – в ставке Верховного командования в Брест-Литовске. Это был прекрасный вариант, чтобы навязать России диктаторский мир»⁹⁹.

Такой курс в начале 1918 г. поддержал будущий министр иностранных дел Германии Ульрих Брокдорф-Ранцау, который за полгода до этого выступал за поиск компромисса с Временным правительством¹⁰⁰. Для немецких военных и дипломатов большевики не являлись партнером, достойным хотя бы минимального уважения. Это были варвары, олицетворявшие традиционную российскую «азиатчину». Если до окончания войны на Западе их нельзя было стереть с лица земли, то как минимум следовало принять все меры, для того чтобы отодвинуть от «культурной Европы» опасную болезнь, поразившую Россию. Впрочем, накануне Бреста никто из немецких переговорщиков и представить себе не мог, что через полгода они заговорят о доктрине и практике российских большевиков как о реальной угрозе «гражданскому миру» в Германии.

Представители кайзеровского правительства, прибывшие в Петроград для участия в работе совместной комиссии по обмену военнопленными и восстановлению почтового и железнодорожного сообщения, впервые после августа 1914 г. увидели собственными глазами состояние российской столицы. Руководитель немецкой части комиссии граф Мирбах отмечал в своем донесении в Берлин от 4 января 1918 г.: слабость режима проявляется в том, что от нас стараются скрыть реальное положение вещей. Но рано или поздно население увидит, что Троцкий и Ленин не наколдуют ему хлеба. Главным козырем большевиков остается обещание немедленного мира. Даже если их в ближайшее время сменит другая власть, вернуться к состоянию реальной войны с нами она не сможет, писал Мирбах, ибо на сегодняшний день в России просто нет армии¹⁰¹.

Россия как субъект международной политики была списана со счетов. Лидеры Центральных держав вели речь только о дележе военной добычи. После того как на Украине образовалось собственное правительство, противостоявшее большевикам, в официальной переписке германского МИДа контролируемая ими территория стала называться «Северной Россией». Генерал Макс Гофман, главный переговорщик с немецкой стороны, на первых порах вел их в спокойном темпе, ибо считал, что «единственная возможность для большевиков удержаться у власти состояла в том, чтобы заключить мир.

Они принуждены будут принять условия центральных держав, как бы они не были тяжелы»¹⁰².

После первых пленарных дискуссий германские представители почувствовали, что их оппоненты сели за стол переговоров не ради спасения России, а потому что других возможностей для своей пропаганды за рубежом у них не осталось. «Лучшие условия мира их волнуют гораздо меньше»¹⁰³. «Из зала переговоров раздавались дичайшие агитационные речи крамольных доктринеров», звавших к власти террора, писал в своих мемуарах Гинденбург. «Ленин и Троцкий проводили активную политику не как побежденные, а как победители, желая внести политическое разложение в тылы и в ряды наших войск»¹⁰⁴.

Попытки большевиков перехитрить своих оппонентов по переговорам формулой «ни мира, ни войны» завершились провалом. Генерал Гофман имел основания злословить по поводу российской делегации, называя ее «дипломатами в лаптях». Считая, что «немец не попрет», Ленин просчитался. В своей тактике затягивания переговоров большевики не учли фактор Украины, которая (в лице представителей Центральной Рады) неожиданно превратилась в субъект переговоров, враждебный России¹⁰⁵. Немцы всячески подталкивали украинцев к провозглашению независимости, чтобы подписать с ними собственный мир – сепаратный в квадрате. Немцам и их союзникам нужен был прежде всего хлеб, а он находился не в России, а на Украине.

Тактика затягивания переговоров опиралась на уверенность большевистского руководства в том, что примеру Российской революции последуют западные, и прежде всего немецкие рабочие. 18 января 1918 г., после получения новых требований от Германии Троцкий отбыл в Петроград для консультаций¹⁰⁶. Его отъезд был санкционирован Лениным и Сталиным¹⁰⁷. 20–21 января Ленин подготовил тезисы о необходимости немедленного заключения мира с Германией. Он признал очевидный факт, что у Советской России попросту нет своей армии, и попытка продолжать боевые действия завершится оккупацией всей страны. Среди его аргументов был и такой: «Революционная война в данный момент сделала бы нас, объективно, агентами англо-французского империализма, давая ему подсобные его целям силы»¹⁰⁸.

Ленинская платформа, ставившая сохранение власти в стране выше революционной перспективы за рубежом, на первых порах не собирала большинства в ЦК. «Левые коммунисты» спорили с доводом Ленина о том, что «мы, желая сохранить ребенка – социалистическую республику, отказываемся от войны. Именно разложение германской армии, именно гражданская война с германским империализмом, именно наше задушение может поднять революцию на Западе»¹⁰⁹. Чтобы подчеркнуть зыбкость такой перспективы, Ленин цитировал прессу независимцев: «Ничего позитивного обещать насчет немецкой революции нельзя»¹¹⁰.

Буквально через несколько дней в столице Германии началась стачка рабочих военных заводов, в которой приняло участие до полумиллиона человек. Руководящим органом стачки стал Берлинский рабочий Совет, 28 января в него было избрано 400 депутатов. По всей стране прокатилась волна забастовок солидарности. Левые радикалы пытались перевести стачку на политические рельсы, но сколько-нибудь серьезного отклика их листовки и призывы на митингах не получили¹¹¹. В Петрограде берлинские события были восприняты как подтверждение близости европейской революции, что только укрепило позиции группы «левых коммунистов».

Взятие Киева советскими войсками 8 февраля 1918 г. побудило представителей Рады к решительным действиям. На следующий день они подписали договор со странами Четверного союза, выбрав по своему разумению меньшее зло. Вечером 10 февраля Троцкий заявил о разрыве переговоров в Бресте¹¹². Этим он опередил ультиматум Центральных держав, на котором настаивали Гинденбург и кайзер. В течение следующей недели «Ленин и Троцкий достигли временного компромисса. Ленин был готов ждать, когда проявится немецкое наступление, но если оно все же начнется, Троцкий был готов поддержать позицию Ленина. Как и Ленин, Троцкий исходил из „питерской“ точки зрения, при которой падение Петрограда означало гибель революции»¹¹³.

18 февраля 1918 г. кайзеровская армия перешла к активным боевым действиям, начав продвижение к Петрограду и почти не встречая на своем пути сопротивления. В тот же день состоялись два заседания ЦК РСДРП(б). Утром ленинская позиция не набрала большинства, вечером минимальное большинство присутствовавших высказалось за немедленное подписание мира. В ходе дискуссии Ленин не стеснялся в выражениях: «…играя с войной, мы отдаем революцию немцам». Троцкий отвел от себя возможные обвинения: «…термин „прощупать“ немцев принадлежит Ленину»¹¹⁴. «Прощупывание» дорого обошлось России, и теперь ради прекращения войны с Германией вождю большевистской партии пришлось пожертвовать очень многим. Его верный соратник Зиновьев выражал по этому поводу сожаление: «…ясно, что надо было заключать мир в ноябре… стачки в Вене и Берлине нас слишком очаровали и мы упустили момент»¹¹⁵.

20 февраля 1918 г. к заседанию СНК был подготовлен проект воззвания к рабочим в связи с наступлением немцев, выдержанный в старом ключе: ведя брестские переговоры, большевики обращались к солдатам и рабочим Австрии и Германии, и это обращение было услышано – по всем европейским странам прокатилась волна забастовок солидарности с Советской Россией. Ключевая фраза непринятого проекта отдавала левачеством: «…немецкие капиталисты и помещики двинули на нас войска… началась мировая гражданская война»¹¹⁶.

Перед лицом германского наступления, когда судьба революции в самой России висела на волоске, большевикам нужно было радикально менять и политическую линию, и ее идеологическое обоснование. На следующий день Совет народных комиссаров принял документ, выдержанный в совершенно иной тональности. Декрет «Социалистическое отечество в опасности», проект которого был написан Троцким, обращался к национальным чувствам и патриотизму российских рабочих. В первых строках документа констатировалось, что «германский милитаризм хочет задушить русских и украинских рабочих и крестьян, вернуть земли помещикам, фабрики и заводы – банкирам, власть – монархии. Германские генералы хотят установить свой „порядок“ в Петрограде и в Киеве»¹¹⁷.

В декрете содержался призыв к международной революции, но он был обращен не к западным рабочим, а к органам советской власти внутри страны: «…всем революционным организациям вменяется в обязанность защищать каждую позицию до последней капли крови». По аналогии с Францией 1792 г. объявлялся террор по отношению к представителям «старого режима», записанным в число пособников внешнего врага. Немецкое наступление было приостановлено, но в любой момент оно могло возобновиться и завершиться взятием Петрограда. У Ленина не оставалось выбора. 24 февраля его правительство приняло условия германского ультиматума, полученного накануне¹¹⁸. В Брест вернулась советская делегация, которой было поручено подписать мирный договор во что бы то ни стало.

Мир между Советской Россией и кайзеровской Германией, заключенный 3 марта 1918 г., был продиктован победителем побежденному. После недель острой борьбы, стоившей стране колоссальных потерь, руководство партии большевиков сделало свой выбор: сохранение в своих руках государственной власти было поставлено выше абстрактных принципов пролетарского интернационализма. Надежды на помощь немецких рабочих уступили место геополитическим соображениям. «Ленин, подписывая сепаратный мир, хотел, чтобы Германия не проигрывала войны как можно дольше», ибо считал, что после этого Запад единым фронтом набросится на Россию¹¹⁹.

Ленин не по дням, а по часам превращался в государственного деятеля, способного подчинить собственные убеждения политической необходимости. Он отдавал себе отчет в том, что Брест лишил большевиков последних союзников в социалистическом лагере – в знак протеста левые эсеры вышли из советского правительства. Таким образом, сепаратный мир «стал одним из факторов, запустивших широкомасштабную гражданскую войну» в России¹²⁰. В августе 1919 г. Троцкий вспоминал об идее, «которая была у нас весной прошлого года под влиянием немецкого наступления: сосредоточить промышленность на Урале и вокруг Урала»¹²¹. Определенная в Бресте демаркационная линия на протяжении весны – лета 1918 г. неоднократно двигалась в восточном направлении. Отступая шаг за шагом, Ленин продолжал свою игру, делая ставку на изматывание противника. Уже через месяц после заключения мира в ходе беседы с американским корреспондентом он высказал уверенность в том, что кайзер Вильгельм не протянет и года¹²². И оказался прав.

Специальная статья мирного договора предусматривала запрет «антигосударственной агитации» в другой стране, что выглядело как дополнительное унижение советского правительства. И Ленину, и его ближайшим соратникам оставалось лишь рассчитывать на то, что европейские рабочие безо всякой пропаганды поймут мотивы их действий: вынужденная пойти на позорный и грабительский мир Советская Россия не стала союзником германского империализма.

На протяжении четырех лет левые радикалы в социалистическом движении, считавшие себя интернационалистами, клеймили соглашательство и оппортунизм вождей европейской социал-демократии, поддержавших в момент развязывания мировой войны собственные правительства. Теперь им самим пришлось примерить на себя эти обвинения. Карл Радек разъяснял этот факт, смешивая марксистскую терминологию и эмоциональные доводы: «Никакого союза с империалистической Германией мы не заключаем. Жертва империализма, платящая ему дань, не может с ним соединяться для порабощения других народов»¹²³.

Сепаратный мир с Россией вызвал очередной приступ эйфории в германской политической и военной элите. Окончательный вариант мира между Советской Россией и Центральными державами, по мнению генерала Гофмана, закрепил тот факт, что «русское могущество на целый ряд лет уничтожено революцией и большевистским хозяйничаньем»¹²⁴. С ним были согласны другие генералы: «С этими фантастами, фанатиками и дилетантами нельзя вести политики, достойной государственных мужей»¹²⁵.

Восточный фронт был закрыт, между двумя вчерашними врагами от Балтийского до Черного моря выстраивалась цепь формально независимых государств, на деле являвшихся вассалами Германии. Россия обязывалась выплатить огромную контрибуцию, а Украина – ежегодно поставлять миллионы пудов хлеба. Новая геополитическая реальность в Центральной Европе вызывала сомнения в будущей стабильности данного региона, но не более того¹²⁶. Ратенау отмечал, что четыре независимых государства, возникших на западных окраинах Российского государства, не дадут в будущем спокойной жизни немцам. «Каким же милым соседом в сравнении с ними была имперская Россия!»¹²⁷

Заключение Брестского мира не стало неожиданностью для немецких рабочих партий. Уже при первых сообщениях о перемирии Карл Либкнехт выражал опасения, что в ходе дальнейших переговоров германские генералы смогут обвести вокруг пальца неискушенных в дипломатии большевиков. «Мы должны всеми доступными нам средствами противодействовать тому, что державы Четверного союза бессовестно используют русскую революцию в собственных целях»¹²⁸. Требование группы «Спартак» в дни всеобщей стачки, чтобы правительство «сделало ясное и категорическое заявление об отказе Германии от каких бы то ни было завоеваний и контрибуций», бастовавшие рабочие оставили незамеченным¹²⁹. Независимцы, считавшие себя последовательными пацифистами, упрекали новую российскую власть в том, что она первым делом развалила русскую армию, усилив тем самым германский империализм¹³⁰.

Критика в адрес большевиков со стороны левых сопровождалась выражением солидарности с Российской революцией, однако предлагавшиеся пути ее спасения выглядели весьма туманно. Они были обращены к немецким рабочим: «… только путем революции и завоевания рабочим классом народной республики в Германии можно положить предел бойне народов и добиться всеобщего мира. И только этим может быть спасена также и русская революция»¹³¹. Для современников не было секретом, что такой подход был близок позиции оппонентов Ленина¹³². Их уверенность, что «время работает на нас», уже обернулась трагедией Брестского мира. Альтернативой ему в начале 1918 г. была бы не пролетарская революция в Германии, а полная капитуляция Советской России перед превосходящими силами германского милитаризма.

После заключения Брестского мира спартаковцы разъясняли рабочим подлинные причины оккупации Восточной Европы кайзеровской армией: «Наши властители не хотят допустить создания сильной, свободной социалистической России. Они боятся, что рядом с внешне и внутренне свободной, могуче развивающейся Россией прусский юнкерский режим, бюрократическо-капиталистическая правительственная система скоро станут невыносимыми для германского народа»¹³³. Карл Либкнехт в переписке со своей женой Софьей (уроженкой Ростова-на-Дону) постоянно подчеркивал, что его критические замечания в адрес большевиков не должны быть известны «никому, абсолютно никому». Летом 1918 г. он так выразил ей свои сомнения: «Я все еще не могу поверить в то, что Ленин и Троцкий являются не принципиальными социалистами-интернационалистами, а русскими оппортунистами, подчинившими все заключению мира (Friedensopportunisten), которые ради моментального успеха временного сохранения их режима дезертировали в лагерь германского империализма, оказав медвежью услугу борющимся немецким социалистам и всему Интернационалу»¹³⁴.

Позиция большинства социал-демократов по отношению к Брестскому миру определялась внутриполитическими соображениями. Выбранная СДПГ в начале войны роль «оппозиции его величества» сужала диапазон критики властей, верность принципам международной солидарности социалистов уступила свое место тактическим соображениям. Партийная пресса, действовавшая в условиях военной цензуры, должна была считаться с тем, что военные в любой момент могут перейти к запретам и репрессиям¹³⁵. Воздержавшиеся при голосовании в рейхстаге социал-демократы ограничились сожалениями, что Брест исключил возможность «закладки прочного фундамента для достижения всеобщего и подлинного мира»¹³⁶. Против проголосовала только фракция НСДПГ. Ее лидер Гуго Гаазе заявил с парламентской трибуны: посеяв ветер, вы пожнете бурю. Весной 1918 г. это еще не звучало как самосбывающееся пророчество.

На завершающем этапе мировой войны левая пресса Германии избегала резкой критики в адрес большевиков – как и кайзеровское правительство, оппозиционная СДПГ была заинтересована в сохранении ими власти в России¹³⁷. Напротив, критические нотки в воззваниях левых социалистов звучали все более весомо. «Союз большевиков с германским империализмом явился бы самым страшным моральным ударом для интернационального социализма, который только мог бы быть ему нанесен», писала Роза Люксембург накануне заключения в конце августа Добавочного договора к Брестскому миру¹³⁸.

Однако логика событий открывала и иную перспективу. Само существование Советской России при всех крайностях ее внутриполитического режима оказывало растущее воздействие на социально-политические процессы европейского масштаба. В дневнике начальника немецкой военной разведки Вальтера Николаи есть любопытная запись, датированная 6 марта 1918 г.: «Заключение мира с Россией требует реорганизации секретной разведывательной службы на Востоке. Выяснение военных вопросов почти совсем уходит на последний план, на первый план выступает наблюдение за революционной волной из России. Если в военном отношении Россия вышла из борьбы, то разведывательная служба теперь должна вдвойне следить за тем, как Ленин использует мир». И далее кадровый прусский офицер решился на эмоциональный прогноз, выдававший потерю им уверенности в прочности существующего мира: «Если Ленин станет Наполеоном нашей эпохи, то он устранит в Европе границы… воздвигнет новые троны и займет их своими людьми»¹³⁹.

Сам же Ленин весной 1918 г. был далек от наполеоновских планов. Полемическая заостренность его работ того периода не могла скрыть главного – Советская Россия оказалась в одиночестве перед воюющими державами и в изоляции перед социалистическим движением Европы. Немногочисленные единомышленники большевиков в зарубежных странах служили важным аргументом партийной пропаганды, но не могли оказать сколько-нибудь существенной поддержки революционной диктатуре. То, что ее существование держится на волоске, было понятно и самим большевикам, и их могущественным и многочисленным противникам. В этих условиях нахождение modus vivendi со вчерашним врагом, а ныне высокомерным заступником – Германией – становилось залогом сохранения знаменитой «передышки», ради которой Ленин и настоял на подписании Брестского мира.

Пропаганда «мирового большевизма»

Отношение лидеров большевистской партии к Германии, сложившееся в довоенную эпоху, не претерпело кардинальных изменений с началом мировой войны. Страна, совершившая на рубеже ХХ в. головокружительный рывок в социально-экономической сфере, войдя в тройку самых развитых экономик мира, вызывала одновременно и зависть, и отвращение. Немецкая организованность и изобретательность противопоставлялась русской мечтательности и лени, авторитет и дисциплина СДПГ, ставшей после парламентских выборов 1912 г. крупнейшей фракцией рейхстага, резко контрастировали с полуподпольным существованием и постоянными склоками в рядах российских социалистов. Германия олицетворяла собой одновременно и мощь капитализма, раскрытую в работах Макса Вебера и Вернера Зомбарта, и рост противостоящих ему социальных сил, объединенных марксистской идеологией. Социалисты всех стран были уверены в том, что именно отсюда начнется всемирно-исторический развал капиталистической системы.

Тем большим было возмущение Ленина и его соратников, когда германские социал-демократы в августе 1914 г. поддержали военный курс кайзеровского правительства. Теперь можно было высказать накопившиеся упреки в адрес ведущей партии Второго Интернационала, которая на протяжении нескольких десятилетий претендовала на роль образца для подражания социалистов всего мира. В лексиконе ее оппонентов слева (как в самой Германии, так и за ее пределами) появился термин «социал-предатели», идейное размежевание с ними рано или поздно было бы дополнено организационным. Возникшее в 1915 г. в Швейцарии Циммервальдское объединение социалистов-интернационалистов рассматривалось в советской историографии как прямая предтеча Коминтерна¹⁴⁰. Большевики играли в этом движении важную роль, однако Ленин не смог поставить его под свой контроль. К началу Российской революции ему удалось лишь организовать внутри объединения «Циммервальдскую левую» – группу своих сторонников, которая отвергала абстрактный пацифизм и отстаивала курс на превращение империалистической войны в гражданскую.

Вернувшись в Петроград, большевики оказались отрезаны и от своих зарубежных соратников, и от потока актуальных новостей о ситуации в воюющих странах. До начала работы советского полпредства в Берлине европейские газеты попадали в их руки лишь через нейтральную Скандинавию с опозданием на несколько дней, а то и недель. Выступая на заседании ЦК РСДРП(б) 24 января 1918 г., Ленин признал, имея в виду НСДПГ, что «мнения левых социал-демократов мы не знаем»¹⁴¹. Тем не менее советское правительство с первых дней своего существования взяло курс на активную поддержку зарубежных социалистов, пытаясь из скудных газетных заметок и телеграфных сводок выяснить, кто же из их вчерашних соратников заслуживает финансовой и идейной поддержки.

В первые дни 1918 г. ВЦИК принял решение о посылке за границу представительной делегации, чтобы «предпринять подготовительные шаги к созыву международной конференции левого крыла Интернационала, стоящих на точке зрения Советской власти и необходимости борьбы против империалистических правительств внутри каждой из воюющих стран»¹⁴².

Такая делегация выехала из Петрограда в конце февраля, но так и не смогла попасть в страны Антанты из-за начавшейся блокады. После того как в Берлине появилось советское полпредство, Ленин постоянно тормошил его сотрудников, требуя, чтобы поскорее «начали что-либо легальное издавать по-немецки»¹⁴³.

На вере масс в близость мирового пролетарского переворота держалась привлекательность большевиков не только в первые месяцы после захвата власти, но и на пике Гражданской войны¹⁴⁴. Выдавая желаемое за действительное, новая власть устами «Правды» убеждала российских рабочих в том, что они твердо могут рассчитывать на симпатии зарубежных собратьев по классу. В мае 1918 г. газета из номера в номер печатала статью немецкой социалистки Клары Цеткин, которая якобы была написана в тюрьме¹⁴⁵. Статья не содержала ничего, кроме восторженной патетики, однако неоднократно переиздавалась в центре и на местах. «Большевики сейчас больше, чем партия, они, как мне представляется, в настоящее время являются фактическими представителями воли всего народа», – утверждала Цеткин¹⁴⁶. Ленин писал ей 26 июля 1918 г.: мы рады, что вы оказываете нам безоговорочную поддержку. «Это дает нам уверенность, что лучшие элементы западноевропейского рабочего класса – несмотря на все трудности – все же придут к нам на помощь»¹⁴⁷.

Единственным путем, которым статьи немецких левых социалистов могли попасть в Москву, была дипломатическая почта. «Открытое письмо» Франца Меринга, написанное 3 июня и опубликованное в «Правде», было на сто процентов «большевистским» – нельзя исключать того, что оно было подготовлено при самом активном участии сотрудников советского полпредства в Берлине. Автор критиковал независимцев за нерешительность, которая позволяла лидерам СДПГ наращивать свое влияние в рабочем классе: «…у независимой социал-демократии недостаточно движущей силы, чтобы поднять и увлечь за собой пролетарские массы». Партия является крайне рыхлой, в ее рядах много функционеров, которые «лишь после долгих колебаний отреклись от правительственных социалистов, в грехах которых они волей-неволей долгое время принимали участие». Истинным социалистам следует по примеру большевиков, порвавших с меньшевиками, выйти из состава НСДПГ. Этот разрыв, по мнению Меринга, становился еще более актуальным из-за той «бессмысленной войны», которую Каутский вел с большевизмом на страницах партийной прессы¹⁴⁸.

В покаянном тоне была выдержана статья одного из руководителей группы «Спартак» Йогихеса о ситуации в Германии, опубликованная неделей позже¹⁴⁹. Автор, находившийся на тот момент в тюремном заключении, признавал, что после победы русской революции «глаза всего мира обращены на германский пролетариат», который вот уже несколько месяцев позорно молчит. Чтобы объяснить этот факт, Йогихес пускался в пространные рассуждения о «психологическом облике немецкого народа», который все еще слепо верит в превосходство немецкого порядка и дисциплины. Впрочем, ждать осталось недолго, успокаивал немецкий революционер русских рабочих: как и в России, в Германии «железный кулак военщины может быть побежден лишь стальным кулаком нужды», которая уже определяет повседневную жизнь социальных низов в стране.

Пассивное ожидание обострения «нужды и бедствий угнетенных классов», которое Ленин считал одним из признаков революционной ситуации¹⁵⁰, явно не было в характере большевистского руководства. Если революцию подготовить нельзя, то можно и нужно готовить ее будущих солдат и офицеров. В России весной 1918 г. для этого был огромный потенциал – от 160 до 180 тыс. немецких военнопленных плюс интернированные германские граждане. Лишения плена, желание скорее попасть домой, оторванность от реальной жизни в стране вынужденного пребывания – все это делало бывших военнослужащих кайзеровской армии весьма благодатной средой для пропаганды мировой пролетарской революции.

С конца 1917 г. региональная пресса регулярно сообщала о митингах пленных в поддержку новой власти, в лагерях создавались Советы солдатских депутатов, решавшие проблемы повседневной жизни¹⁵¹. Один из таких Советов создал в лагере под Тулой будущий генеральный секретарь Правления КПГ Эрнст Рейтер. Попытки создать группы активистов с явно выраженной партийно-политической направленностью наталкивались на глухое сопротивление унтер-офицеров, в целом сохранявших контроль над солдатской массой. Возвращавшиеся из поездок агитаторы сообщали, что «организационная работа наталкивается на серьезные трудности, поскольку военнопленные считают, что в случае создания организации они совершают политическое преступление и боятся, что за это их подвергнут наказанию на родине»¹⁵².

В конце января 1918 г. при Военном отделе ВЦИК было образовано Бюро пленных, которое возглавил И. И. Ульянов. Десять лет спустя в своих воспоминаниях он прямо писал, что главной задачей Бюро была не отправка пленных на родину, а их агитирование в духе большевизма¹⁵³. В период переговоров о мире на немецком языке многотысячными тиражами издавались газеты, распространявшиеся на фронте, а также среди пленных и интернированных: Fackel (орган СНК), Völkerfriede (орган международного отдела ВЦИК).

Во исполнение Брестского договора революционные комитеты в лагерях военнопленных были распущены. Но пропаганда велась полуподпольно – в случае протестов агитаторов «приходилось формально арестовывать, хотя бы для того, чтобы затем выпустить товарища через другие двери», – вспоминал Ульянов¹⁵⁴. Пропагандисты старались приостановить отток военнопленных из кайзеровской армии в Германию, разъясняя, что там их ждет отправка на Западный фронт. Наряду со стремлением сохранить почти бесплатную рабочую силу и лишить Германию людских резервов здесь немалую роль играли и расчеты на подготовку кадров «мирового большевизма».

14 марта 1918 г. в Москве прошла конференция военнопленных, выдвинувшая идею образования «международной коммунистической партии». Из-за немецких протестов идею похоронили, и на съезде военнопленных, который состоялся месяц спустя, речи о такой партии уже не велось. Летом работу по репатриации военнопленных стал координировать созданный при СНК Центропленбеж, Бюро пленных вошло в него на правах культурно-политического отдела.

Оформившаяся в мае 1918 г. Федерация иностранных групп при ЦК РКП(б) фактически являлась составной частью большевистской партии. В нее входили иностранцы, разделявшие идеи мировой революции и занимавшие те или иные посты в советских и партийных органах. Постепенно в их руках сосредоточилась агитация в лагерях военнопленных. Немецкую группу курировал сам Карл Радек, ее председателем был австриец Карл Томан. Группа издавала газету «Мировая революция», ее тираж доходил до 36 тыс. экземпляров¹⁵⁵. Из числа «перековавшихся» военнопленных готовились агитаторы, которые вели свою работу не только на демаркационной линии, но и в тылу немецких войск. Федерация иностранных групп стала кузницей будущих кадров Коминтерна – наряду с Эрнстом Рейтером в нее входили братья Вернер и Николай Раковы. Как проживавшие в России германские граждане, они были интернированы в Сибирь, после Октября вступили в большевистскую партию и вскоре отправились в Германию двигать вперед мировую революцию¹⁵⁶.

Ее идеология порой помогала и в решении насущных нужд военнопленных. К ним относились как к братьям по классу, таким же жертвам империалистической верхушки своих стран, как и солдаты царской армии. В лагерях была снята охрана, пленные получили все политические права, сами искали себе работу, получали питание по нормам, утвержденным для местного населения. Царицынский Совет иностранных рабочих и крестьян отмечал в своем заявлении от 4 июля 1918 г., что «от впечатлений, которые получают военнопленные накануне своей отправки в Германию, во многом зависит ускорение революционного подъема на Западе»¹⁵⁷. И все же негативные эмоции от неурядиц революционного быта в России преобладали – об этом свидетельствует широкий поток воспоминаний немецких граждан, вернувшихся в Германию после окончания Первой мировой войны. Он во многом сформировал образ «красного монстра на Востоке» в общественном мнении Веймарской республики¹⁵⁸.

Тем более стойкими борцами становились те немецкие солдаты, которые под влиянием пропаганды и собственного опыта сделали свой выбор в пользу большевиков. В 1918 г. они оказывались скорее в рядах Красной армии, нежели в бюрократических структурах новой власти. Отряды интернационалистов считались наиболее боеспособными, они охраняли государственные учреждения, сражались на наиболее ответственных участках фронта. Позже именно их лидеры образовали костяк компартий ряда стран центральной Европы¹⁵⁹. В целом школу большевистской агитации прошло около 20 тыс. военнопленных, вернувшихся затем в свои страны, еще 50 тыс. влились в ряды Красной армии¹⁶⁰. Последней из структур, созданных для распространения идей большевизма за рубежом, стало Бюро советской пропаганды ВЦИК. Американский корреспондент Альберт Вильямс работал в нем под руководством Бориса Рейнштейна, в будущем одного из основателей Коминтерна. Сотрудники Бюро писали пацифистские листовки для австрийских и немецких солдат, в которых одновременно пропагандировались и Декрет о мире, и Четырнадцать пунктов Вильсона¹⁶¹.

Зиновьев в июле 1918 г. был не так уж далек от истины, говоря о том, что большевистская пропаганда среди иностранных рабочих и солдат создала основу для Интернационала подлинных революционеров: «У нас не существует ни конгрессов, ни секретарей, мы не вносим взносов, хотя наша революция внесла взнос несколько иной в международную революцию. Мы ассигновали несколько миллионов на поддержку интернационалистической агитации в Европе. Это почище того, что делает Шейдеман, издавая листки, растлевающие ум рабочих»¹⁶².

Деятельность посольств в Москве и Берлине

Хотя командование кайзеровской армии постоянно жаловалось на то, что советское правительство нарушает условия Брестского мира, ведя революционную агитацию на линии фронта, ее объем и эффективность были минимальными. Об этом свидетельствуют мемуары Вальтера Николаи: «Большевистская пропаганда среди германских войск была невелика. Русские властители перенесли центр тяжести своей пропаганды не на театр военных действий, а внутрь Германии. Идея переворота заносилась не только с фронта в страну, сколько из страны на фронт»¹⁶³.

Центральную роль в этом сыграло советское полпредство в Германии, которое возглавил соратник Ленина Адольф Иоффе¹⁶⁴. Оппонируя Ленину в период брестских переговоров, после заключения мирного договора он полностью встал на ленинскую позицию: «…принятие тактики передышки означало полный отказ от прежней революционной внешней политики; на международной арене Россия выбывала в качестве фермента [мировой. – А. В.] революции»¹⁶⁵. Это означало, что в Берлин отправился не революционер, а представитель национальных интересов Советской России.

Обмен дипломатическими представительствами был предусмотрен условиями Брестского мира, хотя Верховное главнокомандование всячески противилось реализации этого пункта. 25 марта 1918 г. Людендорф потребовал от внешнеполитического ведомства Германии не допускать приезда советских дипломатов в Берлин, предложив разместить его на оккупированной территории в Ковеле или Бресте. «Для максималистов важно одно: использовать здание посольства для своей пропаганды»¹⁶⁶. Однако МИД отстоял свою точку зрения, ибо появление германского посольства именно в Москве стало бы важным каналом поддержания прямой связи с советским правительством.

Советские сотрудники прибыли в Берлин во второй половине апреля 1918 г.¹⁶⁷ Чтобы «отречься от старого мира», посольство переименовали в полномочное представительство, что выходило за рамки общепринятого дипломатического протокола. Сотрудники германского МИДа ломали голову, какое обращение подойдет для «русских максималистов», и в конце концов Иоффе получил титул «уполномоченного представителя РСФСР с компетенциями посла». Уже первого мая над историческим зданием российского посольства на бульваре Унтер-ден-Линден развевался красный флаг, вызывая любопытство и недоумение у проходившей мимо публики. В одном из своих первых донесений полпред писал о реакции на первомайское торжество: «Внешне не было заметно в городе особого возбуждения, но говорят, что весь город только об этом и толкует… В этот вечер мы устроили в посольстве торжественный ужин с левыми [социалистами. – А. В.], были речи, боевые слова, много хороших революционных фраз – на это немцы мастера»¹⁶⁸. Согласно данным берлинской военной комендатуры, на приеме присутствовали лидеры левого крыла НСДПГ Гуго Гаазе и Франц Меринг¹⁶⁹.

В своих политических донесениях полпред указывал на полное доминирование военной партии в правительственных кругах Берлина: «…упоенные победами на Западе, они мечтают уже о безраздельном господстве над всем миром и начинают с России, считают ее уже своей частной собственностью. Протест, риск народного возмущения для них не существует, еще бы, они справились и справляются с собственной оппозицией, они почти разбили могущественный англо-французский империализм – чего же им бояться „банды“ русских революционеров, которые только смешны в своих попытках разыгрывать Гамбетту. Теперь можно совершенно не стесняться, сбросить маску и открыто выпустить свои хищные когти». И подводил неутешительный итог своим наблюдениям: «Реальной оппозиции нет никакой. Независимцы мягкотелы и бесхребетны до отвращения, они глубоко убеждены, что спасение только в поражении на Западе… Спартаковцы совершенно разбиты, большая часть их в данное время в тюрьме, остальные запуганы и бессильны»¹⁷⁰.

Иоффе признавал, что заключение Брестского мира «подпирает» кайзера и Людендорфа, дает военщине шанс подготовить новые наступательные операции. Однако патриотический подъем, вызванный Брестом, был несопоставим с августом 1914 г. Германская революция не снималась с повестки дня, однако откладывалась на неопределенное время. Рано или поздно мы откажемся от поддержки сил «старого режима» в Германии, писал полпред, но этот момент еще не настал. Слабость левых заставляет нас делать ставку на финансовые круги, чтобы те убедили военную партию в выгодности сохранения мира и налаживания нормальных отношений с Советской Россией. Иоффе призывал Москву быть осторожнее в ее пропаганде мировой революции: надо либо вести открытую войну, либо подчиниться немцу. Если мы хотим мирной передышки, надо продолжать политику уступок, «не огорчаясь тем, что она дает плохие результаты и вивисекция России продолжается»¹⁷¹.

В рамках такой политики в конце мая в Берлин приехал Л. Б. Красин. До середины августа он вел переговоры по экономическим вопросам, встречался с крупнейшими промышленниками и самим Людендорфом¹⁷², обещая поставки товаров в обмен на приостановку наступления немецких войск, чтобы, как он писал в частном письме, остановить «четвертование России»¹⁷³. Еще один из представителей руководства РКП(б), побывавший в Берлине, В. Р. Менжинский, так излагал Ленину позицию немецких властей: «…ставка согласна дать нам передышку в надежде сделать из России военно-экономический Hinterland [тыл. – А. В.]»¹⁷⁴.

Ленин требовал от российских представителей в Берлине более жесткой позиции, укоряя их в том, что они слишком податливы и идут на односторонние уступки. Здесь сказывалась как дипломатическая неопытность Иоффе, так и его вялотекущий конфликт с наркомом Чичериным, который требовал соблюдения ведомственной иерархии¹⁷⁵. Полпред же отстаивал свое право напрямую обращаться к вождю РКП(б) с наиболее острыми вопросами, прежде всего касавшимися революционной перспективы. К сожалению, эта часть его деятельности почти не отражена в сохранившейся переписке с Москвой. Сам Иоффе впоследствии многократно преувеличивал свои заслуги по подготовке германской революции, и цитаты из его кратких воспоминаний 1919 г. на протяжении десятилетий некритически воспроизводились западными историками¹⁷⁶. В то же время он вместе со спартаковцами отверг план группы левых эсеров, нелегально прибывших в Берлин, совершить покушение на первых лиц германского государства¹⁷⁷. Кроме слабости немецких социалистов, полпред постоянно обращал внимание Москвы на то, что российские военнопленные в Германии становятся объектом все более интенсивной пропаганды: «Со времени нашей власти мы ничего не сделали для этих несчастных, немцы обрабатывают их вовсю, и они грозят стать готовыми кадрами контрреволюции»¹⁷⁸.

В своей переписке с Иоффе Ленин опирался не только на доклады полпреда и присылавшиеся из Берлина газеты, но и на информацию, которую советские власти получали от германского дипломатического представительства в Москве. 16 мая 1918 г. посол Мирбах имел личную аудиенцию у руководителя Советской России, и в своем донесении рейхсканцлеру Гертлингу отметил, что текущая обстановка на фронтах мировой войны настоятельно диктует продолжение сотрудничества с большевиками¹⁷⁹. По его мнению, только их правительство выражало готовность следовать статьям Брестского мира, а значит – признавало завоевания Германии в Центральной и Восточной Европе. Мирбах запрашивал 3 млн марок ежемесячно на поддержку большевиков, в июне казначейство Германии выделило 40 млн марок на «политическую работу в России»¹⁸⁰.

Состояние источниковой базы не дает нам точного ответа на вопрос о том, кому пошли эти деньги. Дело в том, что одновременно немецкие дипломаты установили контакты с германофильскими группировками монархистов в Петрограде и Москве, рассчитывая на то, что в удобный момент именно они окажутся той силой, которая сменит большевиков у кормила власти в России¹⁸¹. Через два месяца после приезда в Москву Мирбах рисовал своим берлинским адресатам апокалипсический прогноз: «Сегодня… я не могу более поставить благоприятного диагноза большевизму: мы, бесспорно, находимся у постели тяжелобольного; и хотя возможны моменты кажущегося улучшения, он в конечном счете обречен»¹⁸².

С точки зрения германской политической элиты, бывшая Российская империя к середине 1918 г. являла собой абстрактное геополитическое пространство, которым можно было распоряжаться по собственному разумению, выстраивая там собственную «Брестсую систему»¹⁸³. Для военных оно делилось на уже оккупированную и еще не оккупированную части. При обсуждении ситуации на Востоке в ставке Верховного командования 2–3 июля 1918 г. Людендорф говорил о необходимости списать со счетов большевистское правительство и активизировать контакты с монархическими силами, чтобы власть в России не захватили партии, ориентирующиеся на Антатну¹⁸⁴.

Дипломаты, напротив, выступали за осторожность в обращении с «максималистами», и конфликт между Ставкой и министерством иностранных дел в «русском вопросе» неуклонно набирал свою остроту¹⁸⁵. До тех пор, пока Людендорф чувствовал себя хозяином положения (на обсуждении в ставке он бросил фразу: «Ведомство иностранных дел, по-видимому, верит большевикам больше, чем мне»¹⁸⁶), Кюльман мог лишь отчаянно сопротивляться. Но на него работал сам ход мировой войны – летом 1918 г. у Германии уже не хватало сил для того, чтобы продолжить аннексии на Востоке.

После убийства Мирбаха 6 июля 1918 г., которое стало сигналом к восстанию левых эсеров, настроения и в германском правительстве, и в его посольстве серьезно изменились. В то время как МИД настаивал на продолжении сотрудничества с большевиками, работавшие в Москве дипломаты усилили в своих докладах антибольшевистскую составляющую. Как и в начале 1918 г., полгода спустя они в один голос утверждали, что дни большевиков сочтены, и какая бы власть ни установилась в России, она вернется к проантантовскому курсу. Это мнение разделял сменивший Мирбаха Карл Гельферих, который пробыл в Москве всего несколько дней.

O том, насколько нестабильной была ситуация в столице Советской России, свидетельствовал тот факт, что нового посла встречал на одной из подмосковных станций Карл Радек, отвечавший в тот момент за европейское направление в Наркоминделе, и на своем автомобиле доставил в здание посольства¹⁸⁷. Через несколько дней Гельферих отбыл в Берлин, где развернул кампанию против подписания Добавочного договора между Россией и Германией, который регулировал весь спектр отношений двух стран, и прежде всего – проблему раздела геополитического пространства на западных рубежах бывшей Российской империи. Даже «видимость солидарности с большевиками… несомненно должна иметь опасное влияние на немецкое народное сознание и наше собственное внутреннее политическое положение», – писал он в своих воспоминаниях¹⁸⁸.

Однако материальные соображения германского правительства перевесили страх перед «красной угрозой». 27 августа 1918 г. договор был подписан. Среди прочего Советская Россия обязывалась компенсировать потери немецких инвесторов после национализации их собственности¹⁸⁹. После отъезда посольства в Псков в Москве осталось лишь германское консульство во главе с Гербертом Гаушильдом, который по Юзу передавал в Берлин информацию о состоянии дел в России, выдержанную в алармистском тоне¹⁹⁰. В таком же ключе были выдержаны сообщения нескольких корреспондентов немецких газет, аккредитованных в Москве.

Наиболее известный из них Альфонс Паке являлся прекрасным олицетворением того смешения «страха и восхищения», которое вызывал у немалой части немецкого общества советский эксперимент в России¹⁹¹. Он так излагал в дневнике свои впечатления от увиденного: «Если все здесь останется так, как есть, то рано или поздно страны Западной Европы будут жить в таких же условиях, какие мы имеем тут в настоящее время. Они не вызывают симпатии. Они напоминают мощный грязный поток, несущий с собой много всякой дряни. И все же для миллионов людей он означает освобождение, будущее. Хаос и ужас во всем этом – вещи преходящие, как это уже было в годы Французской революции». И в то же время в этом месиве есть что-то завораживающее, притягивающее взгляд и мобилизующее чувства: «Можно что угодно говорить о русской революции, но ее никак нельзя назвать скучной»¹⁹².

Если диктатура большевиков вызывала у корреспондента «Франкфуртер цайтунг» полярные эмоции, то восточная политика его собственной страны в отношении России порождала растущий протест. Еще до заключения Добавочного договора Паке записывал в своем дневнике: «…мы продолжаем вести придворно-старомодно-реакционную политику, поддерживая в России вопреки стратегическим германским интересам контрреволюционные элементы, которые ориентируются совсем не на нас, попутно удовлетворяя свои собственные захватнические инстинкты (Beutetrieb)»¹⁹³. Вслед за немецким биографом Паке мы можем утверждать, что несколько месяцев, проведенных журналистом в Советской России, превратили его если не в русофила, то как минимум в пацифиста, симпатизировавшего левым идеям¹⁹⁴.

В то время как немецкие дипломаты в Москве свели свою активность к минимуму, советское полпредство после подписания Добавочного договора обрастало все новыми структурами и принимало в свой состав как назначенцев из Москвы, так и германских граждан, являвшихся или называвших себя левыми социалистами. Среди первых доминировали большевики с дореволюционным стажем, не способные к аппаратной работе, но стремившиеся передать «немецким товарищам» свой опыт подпольной борьбы. В их числе были и те, кто за долгие годы эмиграции привык к удобствам европейского быта и не смог найти себя в революционной неразберихе на родине.

Иоффе, сосредоточившись на политической работе, уделял мало внимания текущим вопросам. Всеобщий хаос, столь живописно описанный работниками полпредства, выбравшими впоследствии судьбу «невозвращенцев», венчали личные пристрастия полпреда¹⁹⁵. Генеральный консул Менжинский в письмах к Ленину брал под защиту полпреда, которому приходилось работать в сети интриг без прочной связи с родиной и достаточного политического доверия Москвы. «Здоровье Иоффе не выдерживает той напряженной работы, которую ему приходится вести, и где всякое его слово может дорого обойтись России, если каждый товарищ из России, чуть не каждая почта означает какой-нибудь глупый конфликт… Каждый, начиная с Радека и его жены и кончая четой Лариных считает, что он лучше осведомлен, чем Иоффе»¹⁹⁶.

После завершения мировой войны германские генералы в своих мемуарах наперебой утверждали, что пропагандистская деятельность советского полпредства стала одним из важнейших факторов развала фронта и краха империи Гогенцоллернов¹⁹⁷. Они как будто забыли, что в стране установилась военная диктатура, а любой политический протест пресекался самым жестоким образом. Даже социал-демократы, лояльно сотрудничавшие с властями, признавали, что ответственность за подавление январских выступлений немецких рабочих в 1918 г. «падает на власти, которые перед началом забастовки и в течение ее упорно отказывались внять голосу разума»¹⁹⁸.

Советское полпредство не могло стать генеральным штабом германской революции еще и потому, что второй пункт Брестского договора предусматривал взаимный отказ сторон от враждебной агитации. Это было важной уступкой советской делегации на переговорах, ибо данный пункт давал серьезные аргументы для критики большевиков справа и слева. «Пресловутый параграф… железными цепями опутал революционную Россию, и, на первый взгляд, как будто бы лишил ее даже смысла существования». Иоффе, которому принадлежат эти слова, подразумевал под этим смыслом продвижение вперед мировой революции¹⁹⁹.

Дипломатическая переписка двух стран показывает, что на практике этот пункт не соблюдался. Германский МИД направлял в Москву десятки нот протеста по поводу революционной пропаганды в войсках и на оккупированной немцами территории. Однако вплоть до осени 1918 г. особых претензий к деятельности полпредства у немецких властей не возникало²⁰⁰. Видя собственными глазами реальную ситуацию в Германии, Иоффе постепенно освобождался от иллюзий «левого коммунизма», делавшего в период брестских переговоров ставку на немедленное превращение империалистической войны в гражданскую. Он был вынужден признать, что предложенное Лениным отступление оказалось единственно верной тактикой для спасения диктатуры большевиков. «При всей создавшейся и созданной нами ситуации брестскую политику продолжать нельзя. Германская революция опоздала, вместо политики „ставки на революцию“ у нас теперь политика „ставки на передышку“»²⁰¹.

Спартаковцы и независимцы о перспективах русской революции

Даже если бы Иоффе на свой страх и риск решил заняться подготовкой германской революции, оставив все остальные дела, у него не нашлось бы достойных партнеров среди немецких левых социалистов. Признавая искренний пацифизм независимцев, советский полпред не видел в них лидеров, способных стать вождями будущей революции. Они «не мыслили себе резкого и решительного разрыва с буржуазным обществом вообще, с собственной буржуазией в особенности»²⁰². Большинство видных спартаковцев к моменту появления в Берлине советского полпредства находились либо в каторжных тюрьмах, либо на фронте, либо в эмиграции.

По дипломатическим каналам делались попытки освободить из тюрьмы Лео Йогихеса, который являлся российским подданным²⁰³. Карл Радек носился с идеей обменять лидеров группы «Спартак» на членов царской семьи, но после убийства последних говорить об этом больше не приходилось. Наконец, Иоффе предлагал своим немецким партнерам освободить спартаковцев в обмен на собрание картин, которые когда-то вывез Наполеон из Кассельской галереи и которые купил у его наследников российский император²⁰⁴.

На первых порах постоянными гостями в здании на Унтер-ден-Линден были Карл и Луиза Каутские, другие лидеры НСДПГ. Дело не ограничивалось торжественными приемами в полпредстве, в ходе которых изголодавшиеся немцы набрасывались на редкие фрукты и черную икру. В ходе приватных бесед они получали от Иоффе информацию о настроениях в правящих кругах Германии, которую затем использовали в своих парламентских запросах и выступлениях в рейхстаге. Особой формой поддержки революционно настроенных деятелей рабочего движения являлся отказ советских дипломатов в Берлине от каких-либо контактов с лидерами «соглашательской» СДПГ, что должно было лишний раз подчеркнуть, на кого сделана ставка в Кремле²⁰⁵.

Постепенно тон бесед становился все более жестким, полпред и его сотрудники критиковали нерешительность независимцев, их отказ от подпольной деятельности. Один из участников такой встречи писал по ее итогам: «Ледебуру и Гаазе как следует намылили шею»²⁰⁶. Сам Иоффе в своих докладах давал немецким соратникам самые уничижительные характеристики: «…насколько умно и решительно германское правительство, настолько же нерешительны и буквально глупы здешние „революционные“ (в кавычках) партии».

И далее в том же письме Ленину от 5 сентября он защищался от упреков вождя: «Вы напрасно думаете, что я жалею денег, я даю им, сколько нужно, и постоянно настаиваю, чтобы брали больше, но ничего не поделаешь, если все немцы так безнадежны: к нелегальной работе и в нашем смысле революционной они просто неспособны, ибо большей частью они политические обыватели, которые пристраиваются так, чтобы избавиться от военной службы, цепко держатся за это, а революцию делают только языком за кружкой пива»²⁰⁷.

Очевидно, полпред сгущал краски, поскольку денег в его распоряжении было гораздо больше, чем людей, способных в условиях военного положения создавать в германской столице нелегальные склады с оружием. И все же дело не стояло на месте. По свидетельству независимца Эмиля Барта, уже летом 1918 г. началась активная закупка оружия, а в начале августа были созданы первые боевые дружины²⁰⁸. Барт координировал деятельность совета революционных старост (Obleute) – представителей крупнейших берлинских предприятий, которые на протяжении 1918 г. неоднократно организовывали стачки, несмотря на запреты военного времени. Позже и сам Барт, и его помощники отрицали, что закупали оружие на деньги, предоставленные Иоффе, однако их оправдания выглядели не слишком правдоподобно.

Члены группы «Спартак», находившиеся на особом счету у большевиков, получали в берлинском полпредстве не только финансовую помощь. Остававшихся на свободе спартаковцев трудоустраивали в аппарате советских торговых и телеграфных агентств, сквозь пальцы смотрели на то, что они в свое рабочее время занимались партийными делами²⁰⁹. В их числе были известные деятели будущей германской революции Эмиль Эйхгорн, Эрнст Мейер, Евгений Левине. Работа в полпредстве давала немецким левым не столько стол и дом (некоторые оставались ночевать), сколько обеспечивала личную безопасность. В здании на Унтер-ден-Линден они печатали брошюры и листовки, не опасаясь обысков полиции. Роза Люксембург в одном из писем из тюрьмы выражала сожаление по поводу того, что ее соратники, занятые в полпредстве, отстранились от партийной жизни и находят время только для своих служебных обязанностей, «за исполнение которых им солидно платят»²¹⁰.

Особое положение немецких служащих запрограммировало конфликт с российскими сотрудниками полпредства, которые с завистью фиксировали, что работавшие бок о бок с ними местные социалисты «создали свою организацию, устраивали сходки, отлынивали от работы, насчитывали себе лишние часы – одним словом, боролись за свои „классовые“ интересы». «За ними очень ухаживали, что быстро их деморализовало»²¹¹.

Однако устные и письменные протесты ни к чему не привели. Спартаковцы находились под прямым покровительством Адольфа Иоффе, который щедро снабжал их средствами из личного фонда.

Сообщения берлинской бульварной прессы о «бесовской кухне» в здании советского посольства на Унтер-ден-Линден неоднократно заставляли немецкое правительство выступать с опровержениями²¹². Одновременно оно отправляло в Москву ноты протеста, на которые Наркомат иностранных дел неизменно отвечал, что немецкие революционеры действуют в своей стране совершенно независимо от указаний большевиков, а советская печать ни в коей мере не испытывает на себе «бюрократического воздействия» власти, способного внушать ей те или иные взгляды²¹³.

Из соображений конспирации прибывавшие из Москвы лидеры РКП(б) встречались со своими немецкими соратниками на частных квартирах и в различных советских учреждениях. О своих встречах с Францем Мерингом докладывал Ленину руководитель берлинского отделения Бюро печати ВЦИК Товий Аксельрод²¹⁴. Осенью 1918 г. генеральное консульство Германии в Москве все чаще отказывало различным советским организациям в выдаче виз. Такая судьба постигла делегацию Центропленбежа. Немецкие дипломаты посчитали, что эта организация является «замечательным средством пропаганды среди русских военнопленных»²¹⁵.

Предметом обсуждения в ходе политических консультаций посланцев из Москвы и местных социалистов являлись ближайшие перспективы развития внутриполитической ситуации в Германии. Гости призывали хозяев готовиться к решительным действиям, подчеркивая, что русская революция «возродится и станет необратимой» только после победы немецкого пролетариата²¹⁶. Можно не сомневаться в том, что они транслировали мысли, изложенные Лениным в письме американским рабочим, написанном 20 августа 1918 г. Вождь большевиков процитировал слова Чернышевского о том, что «историческая деятельность – не тротуар Невского проспекта». Применительно к мировой социалистической революции это означало, что она не могла идти «легко и гладко, чтобы сразу было соединенное действие пролетариев разных стран, чтобы была наперед дана гарантия от поражений, чтобы дорога революции была широка, свободна, пряма, чтобы не приходилось временами, идя к победе, нести самые тяжелые жертвы, „отсиживаться в осажденной крепости“ или пробираться по самым узким, непроходимым, извилистым и опасным горным тропинкам»²¹⁷. В переводе с поэтического на политический язык это означало, что деятели будущей революции должны иметь в своем арсенале любые методы борьбы за власть, а не уповать исключительно на парламентскую трибуну.

Не имея собственных газет, спартаковцы делали все возможное для того, чтобы разоблачать антисоветские клише, утвердившиеся в общественном мнении благодаря репортажам бульварной прессы. «Изображая революционные войска, Красную гвардию в виде банд разбойников и убийц, хотят вызвать у нас недоверие к русским революционерам, лишить их наших симпатий и уважения»²¹⁸, – говорилось в одной из листовок группы «Спартак», вышедшей в свет летом 1918 г.

Взаимодействие большевиков и немецких левых социалистов в этот период не являлось улицей с односторонним движением. Общий вектор их надежд и стремлений был очевиден: «Как Вы, так и мы с нетерпением ждем признаков революционного движения в Германии», – писал Эрнст Мейер Ленину, отправляя тому от имени группы «Спартак» пожелания скорейшего выздоровления после покушения²¹⁹. В то же время спартаковцы отстаивали свое право на критику политики советского правительства. Не скрывая своего критического отношения к Брестскому миру, укрепившему позиции германского империализма, они выдвинули лозунг «всеобщего мира», нацеленный на борьбу против диктатуры военщины в своей собственной стране. Чтобы достичь этой цели, рабочие Германии должны были по образцу Российской революции организовывать Советы, которым предстояло взять в свои руки государственную власть. Спартаковцы ставили перед трудящимися жесткую альтернативу: «…или должно погибнуть правительство, или германский народ неминуемо обречен на гибель… Только народная революция и народная республика в Германии могли бы в кратчайший срок привести нас ко всеобщему миру»²²⁰.

Вторым камнем преткновения являлось неприятие немецкими социалистами «красного террора» в России. «Дело не в моральных упреках, но система, которая держится только на том, что возводит террор в принцип, система, при которой расстреливают невинных людей как заложников, такая система не имеет перспективы, она несет в себе зерна собственной гибели», – подводила итоги дискуссий одна из активных участниц группы «Спартак»²²¹. В попытках объяснить происходившее в России Роза Люксембург неоднократно прибегала к понятию «фатальности», которая заставляла Ленина и его соратников все более отдаляться от марксистской доктрины²²². В тюрьме она начала работу над книгой «О русской революции», в которой планировала обобщить опыт большевиков, выдержав это обобщение в духе критической солидарности с «русскими товарищами».

Ведущие публицисты НСДПГ летом 1918 г. также открыли дискуссию о судьбах русской революции, причем в ней сразу же стали доминировать негативные тона. Уже во второй половине июня Правление НСДПГ дезавуировало упомянутое выше открытое письмо Меринга, напечатанное в газете «Правда». Его признали частным мнением патриарха социалистического движения, отметили содержавшиеся в нем фактические неточности, и в то же время заявили, что каждый член партии не просто восхищен деяниями большевиков, но и готов поддержать русский пролетариат в его борьбе за социализм²²³.

С другой стороны, руководство НСДПГ признало дискуссионный характер статей с острой критикой большевиков, опубликованных в партийной прессе меньшевиками, и прежде всего Александром Штейном. Их подход был близок мыслям П. Б. Аксельрода, высказанным в его стокгольмском докладе 1917 г. Речь шла о неготовности крестьянской России к социалистическим преобразованиям, о «бланкизме» большевиков, отбросивших святые для европейского рабочего класса принципы демократии и подменивших диктатуру пролетариата диктатурой собственной партии.

Статья Рудольфа Брейтшейда, появившаяся в теоретическом органе независимцев 25 июля 1918 г., ставила вопрос о том, допустимо ли немецким социалистам критиковать политику Советской России. Ее появление инициировали упреки социал-демократов большинства, будто НСДПГ «из тактических соображений превозносит большевиков»²²⁴. Автор утверждал, что методы борьбы, применявшиеся русскими революционерами, находившимися на краю пропасти, не подходят для Германии. Но это не умаляет «всемирно-исторического значения» их победы, и даже справедливая критика в условиях, когда значительная часть России находится под пятой германской армии, «может оказаться роковой», так как будет использована буржуазными противниками советского правительства.

Призыв Брейтшейда к молчанию из соображений солидарности вызвал отпор у оппонентов: в этом случае мы будем поощрять ошибки большевиков во внутренней и внешней политике, что будет иметь тяжелые последствия не только для России, но и для международного пролетариата. Больше всего его введет в заблуждение «превращение большевизма в волшебное заклинание, в социалистического идола, перед которым западноевропейские рабочие склонят свои головы в слепом поклонении и хилиастическом экстазе», – утверждал Генрих Штребель²²⁵. 22 августа в дискуссию на страницах еженедельника включился сам Карл Каутский, активно собиравший материал для своей книги о событиях в России, которая должна была дать их анализ с точки зрения классического марксизма. Название его статьи «Демократия и диктатура» содержало в себе ключевой тезис брошюры «Диктатура пролетариата», которая появится несколькими неделями позднее.

Отрицание Каутским социалистического характера преобразований в России, призыв сохранить демократические завоевания Российской революции, которые перечеркнула диктатура большевиков, вызвали резкую отповедь Ленина и во много предопределили идеологический раскол в международном социалистическом движении. Но это произойдет позже, когда вождь РКП(б) ознакомится со статьей и брошюрой. Первой же в полемику с признанным патриархом марксистской мысли вступила Клара Цеткин. В начале сентября 1918 г. она ответила на аргументы Каутского в открытом письме, которое по своему объему превосходило статью оппонента.

«Я принципиально против ограничения критики большевизма. Но я решительно протестую против тона и содержания критики, которую практикуют товарищ Каутский и другие. Никакие решения конференции [НСДПГ. – А. В.] не запретят мне отстаивать мою собственную оценку большевистской деятельности»²²⁶. Письмо начиналось с признания всемирно-исторического значения большевистской революции. Ее творцы первыми «перевели социалистические убеждения из бесплотного мира идей в мир жестокой действительности, сознательно, самым решительным и планомерным образом направили развитие всего огромного народа к социалистическому строю»²²⁷.

Как и другие спартаковцы, Цеткин противопоставляла энергию и самопожертвование большевиков пассивности и законопослушанию вождей европейских рабочих. Трудно не согласиться с ее биографом Таней Пушнерат, которая пришла к выводу, что ее героиня «не анализировала, а переживала Российскую революцию», нередко отвечая своим критикам не марксистским языком, а цитатами из классической поэзии²²⁸. Мои оппоненты примеряют живую историческую жизнь к мертвым выученным формулам, а также к методам, опробованным в период парламентской борьбы западноевропейской социал-демократии, – писала Цеткин.

Она задавала справедливый вопрос – почему критики во главе с Каутским молчали на первом этапе Российской революции? Разве пришедшие к власти либералы и умеренные социалисты не совершили огромное количество ошибок? Говоря, что в стране возможна только буржуазная революция, они тормозили развитие революционного процесса. В то же время Цеткин грешила против истины, утверждая, что большевики стремились втянуть в революционный лагерь все оттенки российского социализма, в то время как их партнеры по переговорам об однородном социалистическом правительстве хотели ввести в него всех, кроме самих большевиков²²⁹. Отвечая на упрек Каутского, что Ленин и его соратники, разогнав Учредительное собрание, уничтожили ростки российской демократии, Цеткин вступала на путь политических спекуляций. По ее мнению, революция переросла рамки буржуазной демократии. Тащить в будущее устаревшую модель парламентаризма было бы так же глупо, как на войне делиться с врагом пушками и порохом²³⁰.

Говоря о том, что они защищают марксово понимание диктатуры пролетариата, критики большевиков так и не поняли, что «исторической сутью [любой] диктатуры было и остается господство – сильное, заставляющее всех подчиняться господство, которое невозможно без нарушения норм идеальной демократии, без нарушения права и интересов меньшинства так же, как невозможна квадратура круга. Предпосылкой господства является принуждение»²³¹. Но большевики представляют не меньшинство, а подавляющее большинство народных масс, утверждала Цеткин, рассматривая при этом отсталость и неграмотность последних как фактор, работающий на укрепление революционной диктатуры²³². Если в панегириках Меринга в адрес большевиков можно предполагать «руку Москвы», точнее, ее дипломатических представителей в Берлине, то Цеткин сформировала свою позицию в открытом письме вполне самостоятельно. Более того, некоторые ее доводы в защиту большевиков позже использовал Ленин при подготовке своей работы «Пролетарская революция и ренегат Каутский», и они надолго войдут в арсенал коминтерновской пропаганды.

В центре дискуссии о диктатуре пролетариата, по мнению Цеткин, стоял вопрос о том, нужно или не нужно было большевикам захватывать власть в стране. Этого делать не следовало, говорили меньшевики и их немецкие единомышленники, так как в России нет ни объективных, ни субъективных предпосылок для социалистической революции. С их точки зрения, большевики совершили ошибку, отправив историю в сторону от столбовой дороги, на которую следует вернуться как можно скорее. Но где те критерии, вопрошала Клара Цеткин, которые позволяют нам сказать, что революции пора остановиться? Эсеры и меньшевики были выброшены из революционного лагеря, поскольку остались заключенными собственной схемы: «Вместо того чтобы наполнить буржуазную демократию социалистической жизнью, они загнали сами себя в рамки буржуазного господства»²³³.

Дискуссия, в которую были вовлечены самые известные фигуры в социалистическом лагере, не прошла незамеченной для руководства партии независимцев. Для обсуждения ситуации в России и выработки отношения к диктатуре большевиков было созвано совещание членов фракции НСДПГ в рейхстаге с редакторами партийных газет. Оно состоялось в Берлине 11–12 сентября 1918 г. Из-за полицейских преследований Клара Цеткин не смогла приехать из Штутгарта в столицу Германии, но ее открытое письмо циркулировало среди участников совещания²³⁴.

Адольф Иоффе был заранее проинформирован о его проведении, что позволило направить на него из Москвы официального представителя РКП(б). Им стал латышский большевик Петр Стучка, являвшийся наркомом юстиции РСФСР. Главный доклад делал меньшевик Александр Штейн, в целом солидаризировавшийся с выводами Каутского, Стучка выступил с развернутым содокладом²³⁵. По итогам совещания Правление НСДПГ приняло резолюцию, которая достаточно осторожно выражала солидарность с Российской революцией²³⁶. Ряд немецких историков указывает на то, что она осудила «красный террор» и подписание Добавочного договора с Германией²³⁷, но в архивном варианте резолюции, привезенном Стучкой в Москву, этого нет.

Резолюция не содержала каких-либо директив или рекомендаций и не могла остановить разгоравшиеся споры. Появившаяся вскоре брошюра Каутского вывела дискуссию о диктатуре большевиков на международную орбиту. Посетившая месяцем позже Берлин Анжелика Балабанова отмечала, что выводы Каутского не вызвали в руководстве НСДПГ особого восторга, там предпочли бы видеть главной целью для критики не террористический характер диктатуры большевиков, а то, что те «слишком быстро заключили мир с империализмом». В то же время ее источники в партийном руководстве, «опираясь на доказательства психологического и фактического характера, заявили, что происходящее в Германии брожение и революционное настроение является больше и прежде всего результатом послеоктябрьских событий в России и их развития»²³⁸.

Не заметить книгу Каутского, теоретика первой величины в международном социалистическом движении, было невозможно. Стучка привез Ленину ее первый экземпляр, да еще и с дарственной надписью автора. Вручая ее посланцу Москвы, Каутский отметил: «…я от всей души желаю, чтобы я оказался неправым»²³⁹. Получив брошюру, Ленин сразу же принялся писать ответ, благо, что он после ранения находился на излечении в Горках. Времени на серьезный анализ доводов оппонента у него не было, зато хватало полемической остроты, которая нашла свое отражение в бескомпромиссных формулировках ответа «ренегату».

Чутьем опытного политика Ленин понимал, какой сильный удар нанесен по его детищу, и дело было не только в авторитете и былых заслугах Каутского. Многое в доводах немецкого теоретика было слишком очевидным для любого европейского рабочего, вытекало из его собственного жизненного опыта. Каутский был не первым, кто предсказывал России «зондервег», ведущий в исторический тупик, но он разговаривал с новой российской властью на одном языке – языке марксистской доктрины. На его критику можно было ответить либо созданием в стране действительно новой социально-политической системы, социалистической как минимум в своем потенциале, либо словесной перепалкой, в которой взаимные обвинения и негативные ярлыки лишь затуманивали, а не проясняли суть спора.

Прочли брошюру Каутского и лидеры меньшевистской партии, остававшиеся в России. Мартов писал: она «подтвердила мои опасения, что и в Германии при развитии событий будут иметь место проявления большевизма, поскольку и там революция будет развиваться на фоне упадка хозяйственных сил, упрощения экономических функций общества во время войны и роли движения солдатчины и необразованных масс»²⁴⁰. В то же время обострение кризиса в Германии и других странах создавало новые возможности для изменения расстановки партийно-политических сил в самой России. «Часть нашей партии под влиянием вестей о растущей популярности большевиков в Европе пытается найти пути к сотрудничеству с ними», – признавал Мартов в том же письме.

Тональность и накал спора Каутского и Ленина осенью 1918 г. предопределили тот идейно-политический раскол в международном социалистическом движении, который наложит свой отпечаток на самые трагические события в истории «короткого двадцатого века». Советская историография придавала этому противостоянию классовый характер, записывая Каутского в ряды «социал-предателей» и беспринципных оппортунистов, продавшихся мировой буржуазии. В лагере же «подлинных социалистов», где плечом к плечу сражались за светлое будущее российские и немецкие революционеры, по мнению советских историков, царила атмосфера благостного единства и полного единодушия. Напротив, в западной историографии эпохи холодной войны различия между российским центром и зарубежной периферией «мирового большевизма» были исследованы достаточно полно, причем акцент неизменно делался на подчинение последней генеральной линии, предписанной Москвой. Среди немецких историков левой ориентации до сих пор дебатируется вопрос о перспективах стратегии, ведущей к подлинному социализму, которую могли бы выработать спартаковцы после более или менее последовательного разрыва с доктриной и практикой большевиков.

Еще более оригинальна (и менее обоснована) концепция Юрия Фельштинского, согласно которой Ленин в 1918 г. не хотел германской революции и даже саботировал ее, так как боялся, что Либкнехт и Люксембург, завоевав государственную власть в своей стране, оттеснят его на второй план в будущем Интернационале коммунистов. Более того, после подписания Брестского мира лидер РКП(б) «стал терять над партией власть. Решения, выносимые большевистским руководством, все чаще и чаще принимались против его воли»²⁴¹. В качестве примера Фельштинский приводит события начала октября 1918 г., когда кризис Германской империи вызвал радикальный поворот влево в международной политике Советской России.

Подтвержденное источниками научное знание редко совпадает с крайними точками зрения, хотя и включает в себя их отдельные компоненты. Для спартаковцев открытое идейное размежевание с большевиками не стояло на повестке дня ни до, ни после подписания Брестского мира. Будучи последовательными интернационалистами, они видели главного врага в собственном империализме, преступления которого стократно перевешивали ошибки ленинской партии. Эти ошибки будет нетрудно исправить после того, как русская революция станет частью социального взрыва во всей Европе, к которому неизбежно приведет продолжавшаяся мировая война.

Немецкие радикальные социалисты желали поражения собственного правительства прежде всего потому, что в случае победы оно довело бы свою брестскую политику до логического конца, уничтожив Советское государство. Что касается большевиков, то Роза Люксембург отдавала себе отчет в том, что для спасения собственной власти им на какое-то время придется выбрать один из двух воюющих лагерей: «Если уж абсолютно необходимо встать на чью-либо сторону, то по крайней мере не на ложную!»²⁴² В последние недели войны стало очевидно, что шансов победить у Германии нет, а значит, Россия как независимое государство будет спасена. Россия, но не русская революция, подчеркивал Лео Йогихес, ибо победители из лагеря Антанты добьются появления в ней выгодного для себя политического режима. «Печально, что в первом случае [победы союзников. – А. В.] социалистическая Россия погибнет, она ведь хотя и уродливый, но все же наш ребенок»²⁴³.

Как и Йогихес, ряд членов группы «Спартак» был хорошо знаком с опытом нелегальной работы российских социалистов. Они отдавали должное их мужеству, но считали, что немецкие условия ставят в повестку дня иные формы и методы борьбы рабочего класса за свои права. Если для Каутского тезис о вечной отсталости и особом пути России объяснял и даже в известной степени извинял ошибки и преступления большевиков, то спартаковцы критиковали последних, сохраняя уверенность в том, что их диктатура как раз и отражает специфику страны, открывая социалистическую перспективу в ее развитии.

В сентябре 1918 г. была закончена еще одна из работ, дававших марксистский анализ деятельности советского правительства. Речь идет о рукописи Розы Люксембург «О русской революции», которая увидела свет лишь в 1921 г. Утверждение советских историков о том, что рукопись не предназначалась для публикации, опровергается источниками, ставшими доступными только в 1990-е гг. 3 сентября 1918 г. Роза писала С. Братман-Бродовскому: «Ныне мы должны постоянно иметь в виду то фатальное положение, в котором они [большевики. – А. В.] оказались, и это в значительной степени ограничивает [нашу] критику. Но, как вы вскоре увидите, совершенно молчать невозможно»²⁴⁴. Из этой фразы со всей очевидностью следует, что работа над текстом о русской революции находилась в финальной стадии, а сам текст предназначался для публикации.

Наконец, о готовности Розы Люксембург к открытой полемике с большевиками свидетельствует одиннадцатый выпуск «Писем Спартака», появившийся в сентябре 1918 г. В статье, озаглавленной «Русская трагедия», она заявила, что подписание сепаратного мира было крупным просчетом большевиков, ибо «Брестский мир явился в действительности не чем иным, как капитуляцией революционного пролетариата перед германским империализмом». Пытаясь таким образом обеспечить себе мирную передышку, Ленин и его соратники помогли последнему, а значит – привели к «ослаблению шансов революционного восстания в Германии»²⁴⁵. Отказавшись от самых развитых регионов Российской империи, они отдали врагу не просто часть собственной страны, а «территорию русской революции, что бы ни болтала в противовес пустая мелкобуржуазная фразеология насчет права наций на самоопределение». И наконец, своим соглашательством они привели к выходу из правительства левых эсеров, чем «вызвали смертельную вражду между обоими крыльями армии революции»²⁴⁶. Самым трагическим вариантом развития событий в дальнейшем, считала Роза Люксембург, был бы переход России в лагерь Четверного союза.

У нас нет прямых свидетельств того, какую реакцию подобные обвинения вызвали в Москве. Хотя их автор заканчивал свою статью пафосным обличением немецкого пролетариата и его трусливых вождей²⁴⁷, аналогии с холодным душем могли бы оказаться вполне уместными. Примечание от редакции, подчеркнувшей дискуссионный характер статьи и как будто извинявшейся перед большевиками, вызвало у Розы крайнее недовольство²⁴⁸. Вскоре редакция «Писем Спартака» получила от нее еще одну статью, которую и Йогихес, и Леви сочли невозможным опубликовать. Последний на правах близкого друга отправился в тюрьму в городе Бреслау, где находилась его возлюбленная. Позже он вспоминал, что «после долгого и детального разговора мне удалось не убедить, а всего лишь побудить ее отказаться от публикации недавно написанной статьи с критикой тактики большевиков»²⁴⁹.

Так или иначе, появление в периодическом издании группы «Спартак» дальнейших статей Розы, развивающих идеи рукописи «О русской революции», было остановлено. 19 октября 1918 г. вернувшаяся из Берлина в Швейцарию Балабанова сообщала Ленину о том, что «статьи Люксембург отрицательно критического содержания пока были задержаны в редакции и печататься не будут»²⁵⁰. Если сдержанность Розы по отношению к диктатуре большевиков, как следовало из письма от 3 сентября, определялась здравым прагматизмом, то Леви, хорошо знавший Ленина, решил попросту перестраховаться²⁵¹. Любой аргумент рассматривался последним в контексте текущей фазы внутриполитической и внутрипартийной борьбы. Как и сама Балабанова, видные спартаковцы к тому моменту уже успели познакомиться с брошюрой Каутского. Ни для кого из них не было секретом то, что аргументы Розы имели немало общего с его оценками большевистской диктатуры, на которую так остро отреагировал Ленин²⁵².

Книга «О русской революции», ее публикация и восприятие действительно стали важным фактом внутренней борьбы в рядах немецких коммунистов, о которой будет рассказано в следующих главах. До того ее содержание было известно лишь узкому кругу лиц²⁵³. Перефразируя известное высказывание Троцкого в адрес профессоров, предназначенных к высылке из России («расстрелять их не за что, а терпеть невозможно»), мы можем сказать, что лидеры КПГ и РКП(б) не могли уничтожить рукопись, но делали все, чтобы не допустить ее публикации. Тот же Троцкий после выхода в свет книги «О русской революции» писал: «Нам всем приходилось за эти годы многое уяснить себе и многому учиться под непосредственными ударами событий. Роза Люксембург проделывала эту работу медленнее, потому что она наблюдала события со стороны, из глубины немецких тюрем. Опубликованная ныне рукопись характеризовала только известный этап в развитии ее духа и в этом смысле имеет биографическое, а не теоретическое значение»²⁵⁴. Впрочем, теория о «плохой информированности» Розы Люксембург, которая впоследствии жалела о своих выводах и даже согласилась с тем, чтобы рукопись не была напечатана, появилась намного раньше²⁵⁵.

Суть претензий Розы к большевистскому правительству, так и не доведенных накануне Германской революции до широкой публики, заключалась в том, что диктатура пролетариата – не удушение демократии как таковой, а особая форма ее практического воплощения. Соглашаясь с тем, что разгон Учредительного собрания был вынужденным, но необходимым шагом, автор подчеркивала, что большевики сразу же вслед за ним должны были провести выборы его нового состава. Это выглядело достаточно абстрактно, тем более что лидеры партии, захватившей власть в результате вооруженного восстания, имели в своем распоряжении немало способов ее удержать, и организация «правильных» выборов была отнюдь не последним из них.

Подробный анализ рукописи «О русской революции» вряд ли имеет смысл в рамках настоящего исследования – об этом написаны десятки публицистических и научных работ. Отметим только, что историческое значение «невиданного социального эксперимента в России» признавали и крупнейшие немецкие ученые-обществоведы, оказавшиеся его современниками. Если для Розы диктатура большевиков была предметом гордости и восхищения, то Макс Вебер не верил в ее благополучный исход, так как у власти в России в очередной раз оказались дилетанты. Беседуя с Йозефом Шумпетером, он подчеркнул, что начатый Лениным эксперимент будет стоить бесчисленных страданий русскому народу, но даст бесценный социальный опыт всему миру. Его собеседник остроумно добавил: «Если кто-то хочет совершить самоубийство, хорошо, если при этом присутствует врач»²⁵⁶. В таком же ключе высказывался и другой экономист с мировым именем, Вернер Зомбарт: своими действиями большевики обратили внимание на идею социализма, превратив ее «в ключевую проблему европейского культурного человечества». Национализация ими ключевых отраслей индустрии «гораздо больше дала для осмысления технологии социализации, нежели любые теоретические построения» их предшественников²⁵⁷.

Однако осенью 1918 г. речь шла не об академических теориях, пусть даже освященных именем Маркса. Трудно представить себе реакцию Ленина, если бы книга Розы Люксембург вышла из печати именно в этот момент. У него не было достаточно оснований поставить ее в один ряд с работой Каутского, который отрицал социалистическую направленность большевистской диктатуры. Но в прошлом и более мелкие разногласия двух лидеров левого крыла социалистического движения вызывали острую полемику между ними²⁵⁸.

Весьма вероятно, что Ленин обрушил бы на Розу всю мощь своего полемического таланта, если бы она и ее единомышленники сыграли ключевую роль в германской революции, вышли из нее победителями и, следовательно, претендовали на ведущие позиции в будущем Интернационале коммунистов. Однако Роза Люксембург и Карл Либкнехт были убиты на пике революционных событий в Берлине. Они превратились в культовые фигуры Коминтерна, в Советском Союзе не было города или поселка, где не было бы улиц, названных их именами. Даже мертвыми они оставались «живее всех живых», и посмертная полемика с ними означала бы покушение на святыни коммунистического движения.

На это решился Сталин в 1931 г., сконструировавший жупел «люксембургизма», который якобы противостоял ленинскому курсу еще в дореволюционную эпоху. Свержение Розы Люксембург с, казалось бы, незыблемого пьедестала обошлось без обращения к ее рукописи 1918 г. (в СССР эта работа увидела свет только в 1991 г.) и не вызвало протесты старых большевиков, понимавших, что речь идет не просто о переоценке исторической роли того или иного деятеля, а о смене идейных ориентиров в эпоху «великого перелома». Троцкий писал по этому поводу: «Если брать разногласия Ленина и Розы Люксембург во всем их объеме, то историческая правота принадлежала безусловно Ленину. Но это не исключает того, что в известных вопросах в определенные периоды Роза Люксембург была права против Ленина. Во всяком случае разногласия, несмотря на важность их, а моментами – на крайнюю остроту, развертывались на основах общей обоим революционной пролетарской политики»²⁵⁹.

Так или иначе, «не было ни одной другой такой фигуры в международном социалистическом движении, которая бы так же резко и бескомпромиссно критиковала Ленина, как Роза Люксембург, и именно к ней единственной в своих полемических ответах он относился весьма бережно. Для Ленина-публициста это было совершенно невообразимо»²⁶⁰. Историкам проще давать свои оценки, ведь они в отличие от героев своих исследований уже знают исход изучаемых событий и процессов. Осенью 1918 г. траектория взаимоотношений российских большевиков и немецких коммунистов еще не обрела осязаемую четкость, и перспективу их развития никто не взялся бы предсказать.

Крах империи Гогенцоллернов

Вернувшись из Берлина, Стучка привез Ленину не только книгу Каутского с дарственной надписью автора. Гораздо важнее были его впечатления о том кризисе, который набирал силу в столице еще недавно незыблемой Германской империи. «В общем чувствуется всюду начало той же разрухи, что и у нас. В Берлине тысячи дезертиров, но рабочая масса здесь живет под страхом фронта»²⁶¹. Все объективные предпосылки для революционного взрыва были налицо, не хватало только субъективного фактора. Оставшихся на свободе спартаковцев можно было пересчитать по пальцам, лидеры НСДПГ оставались убежденными пацифистами и «меньшевиками», сохранявшими веру в чистую демократию.

Наблюдения латышского большевика подтверждала информация, приходившая в Москву по дипломатическим каналам. Иоффе сообщал в Москву в конце сентября, что Германия стоит накануне революции. «Господствует паника и бегство с фронта. Массовое настроение против продолжения войны»²⁶². Однако в стране нет силы, которая могла бы повести за собой народ, писал он неделю спустя. «Независимцы очень плохи, правое крыло надеется на Вильсона, а не на революцию, а левое говорит о революции, но неспособно ее делать». Полпред делал саркастический вывод: «…если в Германии действительно вспыхнула бы революция, немцы испугались бы больше всех»²⁶³.

Серьезные поводы для испуга у «оппозиции его величества» появились в конце сентября. Наступление Антанты на Западном фронте привело к потере немецкой армией не только стратегической инициативы, но и оккупированных территорий. Военные действия грозили перекинуться в саму Германию. 1 октября на совещании в ставке Людендорф признал, что продолжение войны не имеет смысла. 3 октября было сформировано правительство Макса Баденского, известного своими либеральными взглядами. Уже на следующий день он предложил державам Антанты заключить перемирие. Начался интенсивный обмен нотами, победители ждали развала немецкой армии и выдвигали все более жесткие условия будущего мира.

Внутри страны ослабление военной диктатуры привело к тому, что оппозиционные партии усилили свое давление на кайзера и правительство. Радикальные социалисты ставили вопрос об их ответственности за развязывание войны, открыто выдвигали лозунг превращения Германии в «народное государство», который подразумевал отречение Вильгельма Второго. Доходившие в Москву сообщения телеграфных агентств вызвали настоящую эйфорию в руководстве РКП(б). Характерным примером была статья Радека, появившаяся 1 октября 1918 г. Ее автор приветствовал начало германской революции, которая станет огромным облегчением для Советской России²⁶⁴.

В ходе беседы Гаушильда и Паке с Чичериным и Радеком, состоявшейся на следующий день, последний обрисовал план конкретных действий для развертывания европейской революции. Речь шла не столько о Германии, сколько о романских странах, куда направилась Балабанова с огромной суммой денег. Согласно записи в дневнике Паке, Радек выразил недовольство осторожной политикой советского полпреда в Берлине (Иоффе ведет дела как мелкий буржуа, а не революционер) и пообещал, что в ближайшее время сам приедет в Берлин для ведения межправительственных переговоров²⁶⁵. Очевидно, что такая открытость советских участников встречи, вызвавшая неподдельный испуг у немцев, стала подготовительным шагом к большой игре на международной арене, режиссером которой являлся сам Ленин.

В Горках, где он находился, не было прямой связи с зарубежными странами, и Ленину пришлось опираться на сообщения из советских газет, которые (устами того же Радека) явно переоценивали масштаб внутриполитического кризиса в Германии. Уже 1 октября в записке Свердлову и Троцкому он заявил, что большевики прозевали кардинальный перелом в международных делах. «Дела так „ускорились“ в Германии, что нельзя отставать и нам. А сегодня мы уже отстали». Практические предложения Ленина лежали в пропагандистской и организационно-технической плоскости: собирать хлеб («запасы все очистить и для нас, и для немецких рабочих») и формировать трехмиллионную Красную армию для помощи международной рабочей революции. Кроме того, следовало «сделать ряд докладов о начале революции» в этой стране, чтобы подготовить партийные массы к предстоявшему повороту влево.

«Международная революция приблизилась за неделю на такое расстояние, что с ней надо считаться как с событием дней ближайших», «Все умрем за то, чтобы помочь немецким рабочим в деле движения вперед начавшейся в Германии революции»²⁶⁶, – писал Ленин, почувствовавший свежий ветер в парусах. Но за год нахождения своей партии у власти он стал сочетать восторженность революционера с осторожностью государственного деятеля, посоветовав своим соратникам не спешить с разрывом Брестского мира.

Дальнейшие события разворачивались с головокружительной быстротой²⁶⁷. Записка Ленина заканчивалась просьбой прислать за ним машину, чтобы он мог на следующий день выступить на заседании ВЦИК, Моссовета и рабочих организаций столицы. Однако 2 октября вопрос о помощи германской революции обсуждался только в ЦК РКП(б). В протоколе сохранилась краткая запись: «Поручить Ленину написать заявление от имени правительства и прочесть его на заседании ВЦИК»²⁶⁸. Из этой формулировки непонятно, должен ли был Ленин сделать это лично, но разрешения на приезд в Москву от своих товарищей по ЦК он так и не получил.

Акции Карла Радека, видевшего себя генералом мировой революции, взлетели необычайно высоко, напротив, акции Наркоминдела достигли своего исторического минимума. Чичерин даже не был посвящен в подготовку столь радикального внешнеполитического поворота. Двухчасовой разговор с вождем, на который многократно ссылался Радек, состоялся 1 октября²⁶⁹. Ленин согласился с общим тоном радековской статьи в «Известиях», что решающий час пробил и кокетничать с немцами больше не надо. Сыграв на самолюбии Радека, он сделал его не только своим союзником, но и пропагандистским рупором. Стремительное возвышение полезного соратника вопреки всем канонам партийной иерархии характеризовало ленинский стиль руководства, который неизменно приносил ему успех в борьбе за власть.

2 октября именно Радек сообщил Адольфу Иоффе по Юзу (т. е. фактически открытым текстом, запись переговоров сохранилась в архиве германского МИДа) о подготовке новой внешнеполитической линии. Собеседники согласились с тем, что время радикальных требований к немцам еще не пришло, очевидно, подразумевая под этим разрыв Брестского мира. Иоффе не покидал привычную колею исторического пессимизма: «Нужно твердо помнить, что в самом наилучшем случае здесь Февраль, а не Октябрь». Радек размышлял о новых внешнеполитических комбинациях в случае, если к власти придет СДПГ: «…шейдемановцы попробуют повести антирусский курс, ибо сделка с союзниками за счет России, как бы она ни была утопична, этим ослам будет казаться единственным путем отступления». В случае же противостояния в ходе революции умеренных социал-демократов и кайзеровского генералитета вряд ли подойдут параллели с революцией в России, подчеркивал Радек. Если военная диктатура победит, «Шейдеман получит в шею от Людендорфа»²⁷⁰. Несмотря на всю скупость телеграфной ленты, не оставлявшей места для эмоций, очевидно, что при решении вопросов будущей революции Радек рассчитывал обходиться без Чичерина.

Расширенное заседание ВЦИК состоялось на следующий день, 3 октября. Вначале было зачитано письмо Ленина, написанное накануне и не прошедшее процедуры формального одобрения. В нем систематизировалась точка зрения, сформулированная 1 октября: правительственный кризис в Германии означает начало революции, немецкую буржуазию не спасет ни коалиция с социал-демократами, ни военная диктатура. Однако до тех пор, пока власть не окажется в руках у пролетариата Германии, Россия будет сохранять нейтралитет. «Советская власть не подумает помогать немецким империалистам попытками нарушить Брестский мир, взорвать его в такой момент, когда внутренние антиимпериалистические силы Германии начинают кипеть и бурлить», выбивая почву из-под ног правящего режима²⁷¹. Подобный шаг означал бы возвращение России в лагерь Антанты, которое неизбежно вызвало бы возмущение международного, и прежде всего немецкого пролетариата.

Сторонники немедленной ревизии сепаратного мира находились не только в стане классовых врагов. Они незримо присутствовали в зале Большого театра, где проходило заседание. Об этом свидетельствовало выступление Троцкого. Покаявшись за свои брестские ошибки, он добросовестно изложил ленинскую концепцию: нам в равной степени враждебны оба империалистических лагеря, «и сейчас, при радикальном обнаружении произошедшей перемены, мы так же далеки от союза с англо-французским империализмом, как далеки были еще вчера от германского». Рано или поздно Брестский договор пересмотрит сам немецкий рабочий класс, пока же «мы не возьмем на себя инициативу тех или других азартных авантюристических шагов объявления войны Германии в союзе с Англией и Францией»²⁷².

Неназванными сторонниками внешнеполитических авантюр в понимании Троцкого выступали не только меньшевики и эсеры, но и некоторые члены руководства РКП(б), находившиеся на дипломатической службе. Они призывали использовать благоприятную ситуацию близкого разгрома Германии для того, чтобы пойти на компромисс с победителями, стать участником мирных переговоров и таким образом уменьшить угрозу «крестового похода» держав Антанты против Советской России. Одним из сторонников такого подхода, как это ни парадоксально, оказался Адольф Иоффе, еще не так давно находившийся в лагере «левых коммунистов».

Дипломатическая работа в течение нескольких месяцев превратила его в прагматика, отставившего на второй план свои идеологические убеждения. Для достижения практических результатов ему приходилось ежедневно идти на компромиссы с властями Германии, что вызывало растущее недовольство в Кремле²⁷³. Осенью советский полпред в Берлине продолжал повторять, что нельзя сбрасывать со счетов такую внешнеполитическую комбинацию, как сближение с Антантой за счет Германии²⁷⁴. Рано или поздно последняя должна была заплатить за все унижения и геополитические потери Советской России. Вплоть до середины октября он настаивал на участии России в мирной конференции по итогам Первой мировой войны: «…если Вы можете придумать другой способ, где мы могли бы выступить как революционная и революционизирующая сила, но как государственная сила, – я бы на этом не настаивал»²⁷⁵.

Принятая 3 октября резолюция шла вразрез с подобными «примиренческими» настроениями. Она указывала на исторический характер произошедшего поворота, поставив его в один ряд с захватом власти большевиками. «Сейчас, как и в октябре прошлого года, как и в период Брест-Литовских переговоров, советская власть всю свою политику строит в предвидении социальной революции в обоих лагерях империализма». Альфонс Паке, который ужинал вместе с Радеком вечером того же дня в гостинице «Метрополь», отметил в своем дневнике, что его собеседник был крайне возбужден и вполне серьезно рассуждал о совместном выступлении России и рабочей Германии против Антанты²⁷⁶.

Чичерин, отодвинутый в тень, лояльно передал в Берлин основное содержание германской резолюции ВЦИК. «Принятые вчера решения… являются поворотным пунктом в нашей политике и в пролетарской политике в целом». «Мы не занимаемся шантажом и официально заявляем, что не присоединимся к противникам Германии. Мы отрезали себе путь к подобной политике, впервые конкретно и определенно поставив во главу угла тактику соединения с революционным пролетариатом, пришедшим к власти. Мы выступаем в качестве великой державы, которая вновь способна выставить миллионную армию, но теперь не для участия в какой-нибудь капиталистической коалиции, а для союза с другим революционно-пролетарским государством»²⁷⁷.

В словах Чичерина присутствовал налет классической дипломатии, однако стержнем новой политики выступал союз двух пролетарских республик – Советской России и Советской Германии. Ни в резолюции ВЦИК, ни в телеграмме Чичерина не было упоминания международной гражданской войны или экспорта революции, но в них ясно звучала установка на то, что империалистическая война не может завершиться вечным миром. Чем раньше немецкий пролетариат свергнет прогнивший кайзеровский режим, тем скорее он сможет приступить к реваншу и в отношении собственной буржуазии, и в отношении буржуазии стран Антанты. Большевики заверяли его в том, что Россия под их властью не окажется безучастной к такому повороту событий.

После столь резкого внешнеполитического демарша сообщение советского полпреда из Берлина о том, что резолюция ВЦИК «вызвала озлобление в берлинских правительственных кругах» и навредила будничной дипломатической работе, не вызвало особой озабоченности в Москве²⁷⁸. Германские власти отказались от поставок в Россию стрелкового оружия, активизировали свою помощь правительству гетмана Скоропадского на Украине. Изменился и тон официальной прессы: «Постепенно в газетах, сперва робко, как бы нащупывая почву, стали появляться какие-то недружелюбные для советского правительства выпады, которые чем дальше, тем больше принимали открыто враждебный характер. А к концу октября в прессе началась явная травля», – вспоминал один из сотрудников советского полпредства²⁷⁹.

Центром германской политики Советской России вновь стал ЦК партии. Свердлов не забыл ни одного пункта из ленинских директив. 4 октября 1918 г. по всей Москве состоялись митинги на тему «Война и мировой большевизм». Публикуя и комментируя стенограмму заседания ВЦИК, центральные газеты подчеркивали новую установку: больше никаких уступок германской буржуазии, ибо дни ее сочтены. Мировая революция уже не за горами, но любое сближение с империализмом Антанты ради ревизии Брестского мира отдалит ее. Наверняка по рядам партийных пропагандистов прошел вздох облегчения: маски сброшены, вновь можно открыто говорить о стратегических целях большевизма. Отныне без оглядки на великие державы следует вести агитацию за рубежом: «Мы теперь не Московия и не Совдепия, а авангард мировой революции»²⁸⁰.

В день заседания ВЦИК Свердлов сообщил Зиновьеву решение ЦК РКП(б): при настоящих условиях мы считаем необходимым «присутствие очень ответственного авторитетного человека в Берлине», куда тот и должен отправиться без всякого промедления²⁸¹. Радек избавился от псевдонима Viator и перешел к публицистической борьбе с открытым забралом. «Если потребует история, молодые полки нашей Красной армии будут сражаться против капитала за германскую революцию и на Рейне»²⁸². Но это произойдет, подчеркивал Радек, только после того, как в Берлине утвердят свою власть немецкие единомышленники большевиков. Он доверительно сообщил Альфонсу Паке, что вскоре доберется на подводной лодке до одного из немецких портов, чтобы оттуда отправиться в Берлин и возглавить германскую революцию²⁸³.

Заговорил открытым текстом и сам Ленин. 9 октября в «Правде» появилась первая из его статей о «ренегате Каутском». В ней есть слова, которые не могли быть опубликованы в период брестской передышки: «Было бы, конечно, приятнее, если бы мы простой войной могли свергнуть и Вильгельма, и Вильсона. Но это бредни. Свергнуть их внешней войной мы не можем. А двинуть вперед их внутреннее разложение мы можем»²⁸⁴. В этой фразе содержится квинтэссенция внешней политики большевиков образца восемнадцатого года. Брестская политика, которую в советской историографии считали истоком долговременной стратегии мирного сосуществования государств с различным общественным строем, с точки зрения большевиков той поры, была всего лишь исключением из правил, таким же, как вынужденные послабления политики «военного коммунизма» внутри страны.

Вряд ли резкое полевение Ленина являлось следствием изменения одной только международной ситуации. Новая внешнеполитическая линия имела и внутрипартийный подтекст. Вождь РКП(б) помнил об острой дискуссии накануне Бреста, в начале которой он был оставлен своими соратниками почти в одиночестве. Через полгода после заключения Брестского мира Ленину представился шанс показать себя настоящим революционером, и он не преминул им воспользоваться. На сей раз в партийном руководстве царило поразительное единство и воодушевление. Даже если бы маршрут мировой революции оказался неподвластен большевикам, левый поворот октября 1918 г. укреплял как саму партию, так и ее позиции на фронтах Гражданской войны. Трехмиллионная армия, которую Ленин требовал подготовить к весне для помощи германскому пролетариату, весьма пригодилась советскому правительству для того, чтобы одержать победу в Гражданской войне.

14 октября Ленин вернулся в Москву и приступил к повседневной работе. Его главное внимание приковали к себе военные события. На это время пришелся пик неразберихи на Южном и Восточных фронтах, вождю опять пришлось разбирать конфликт Троцкого и Сталина²⁸⁵. Однако Ленин не забывал и о международных делах. На следующий день в Берн и Берлин было направлено его требование присылать вырезки из заграничных газет, посвященные России и социалистическим партиям всех стран, усилить работу по сплочению левого крыла социалистического движения²⁸⁶.

Без достоверной информации из-за рубежа Ленин и его соратники оставались заложниками пафосных репортажей советской прессы. Так, центральные газеты с восторгом сообщали о нелегальной конференции спартаковцев, которая состоялась 7 октября 1918 г. в Эрфурте. Дата и место проведения конференции были изменены из соображений конспирации, на самом деле она состоялась 12 октября 1918 г. в Берлине. Но для партийной историографии КПГ и десять лет спустя священной оставалась как фиктивная дата, так и вымышленный результат конференции: «Было решено установить блок для борьбы, который скоро должен был привести к организационному единству»²⁸⁷, т. е. к созданию собственной партии по образу и подобию большевистской.

Тон сообщения полпреда Иоффе об этом событии был совершенно иным: «…с большим трудом мне удалось добиться их согласия подписать прокламацию, которую я написал и при сем прилагаю»²⁸⁸. Несмотря на это, Ленин 18 октября написал приветствие членам группы «Спартак», выглядевшее как наставление для дальнейших действий. Мною было получено известие, писал Ленин, что спартаковцы приняли «самые энергичные меры, чтобы способствовать созданию рабочих и солдатских Советов по всей Германии»²⁸⁹. Подготовленная советским полпредом прокламация конференции появилась в советской печати 19 октября и впоследствии трактовалась как призыв к захвату власти рабочим классом, т. е. к социалистической революции²⁹⁰. Иоффе, знакомый с реальным положением дел, продолжал сокрушаться: левые социалисты сосредоточили свою пропаганду на скорейшем достижении мира и совершенно не думают о подготовке вооруженного восстания, более того, отказываются от русских денег, «даже на вооружение не соглашаются брать больше, нежели брали»²⁹¹.

В последние дни существования Германской империи в Берлин зачастили видные представители РКП(б)²⁹². Причины для визитов были различными – лечение, проезд в сопредельные страны, экономические переговоры – но каждый из побывавших в германской столице попутно докладывал и о состоянии дел на революционном фронте. Вряд ли визитеров из России можно считать предтечами легендарных «эмиссаров Коминтерна», они были скорее наблюдателями, нежели вдохновителями назревавшего социального взрыва. Их сообщения позволяли скорректировать представления об этом взрыве, априорно сформировавшиеся в Кремле.

Заместитель председателя ВСНХ РСФСР В. П. Милютин, находившийся в Берлине в середине октября, писал Ленину о том, что в городском воздухе разлито чувство близящейся катастрофы²⁹³. Однако у рабочих нет достойных вождей, в организационном плане левые социалисты «производят жалкое впечатление». У них отсутствуют прочные связи с трудящимися массами, их газеты выходят мизерными тиражами, им не удалось организовать ни одной демонстрации. Милютин предлагал отправить в Германию опытных подпольщиков Радека и Зиновьева, чтобы наладить там революционную работу.

Практически теми же словами описывали свои немецкие впечатления и другие посланцы Москвы, находившиеся в Берлине. В ходе переговоров с Чичериным 19 октября Бухарин подчеркнул: «Я расцениваю положение вещей в Германии более оптимистически, чем Адольф Абрамович [Иоффе. – А. В.]. Но думаю, что нельзя все же переоценивать темпа развития. Главный недостаток – отсутствие революционной партии»²⁹⁴. Анжелика Балабанова в тот же день писала Ленину: «Самое глубокое разложение есть уже давно свершившийся факт, самое радикальное выступление и переворот ждет только повода для взрыва. В том, что такое выступление будет иметь место в самом близком будущем, не сомневается уже никто»²⁹⁵.

Получив от вождя очередную порцию упреков за излишнее «дипломатничание»²⁹⁶, Иоффе подчинился ленинской линии и признал, что все его мелкие успехи – ничто перед близившейся победой мирового пролетариата. На какое-то время революционер в его душе вновь одержал верх над дипломатом. В политических докладах полпреда появились новые акценты: «По моему глубочайшему убеждению, вся внешняя и внутренняя политика Германии в данный период гораздо более определяется боязнью большевизма, нежели боязнью Антанты… Принятие „передышки“ было поворотным пунктом нашей политики. Во имя удержания германского натиска на нас, нам приходилось вести совершенно нереволюционную внешнюю политику. Но теперь наступает новый поворот в нашей внешней политике: мы опять становимся ферментом мировой революции»²⁹⁷.

Полпред включился в нелегальную работу немецких социалистов, обсуждал с революционными старостами подготовку вооруженного восстания в Берлине, предлагал им вначале провести политическую забастовку, для того чтобы проверить реальное соотношение сил в стране²⁹⁸. Он поддержал ставку независимцев на широкие массовые акции в противовес формированию кадрового подполья. В одном из писем Ленину Иоффе почти извинялся за собственное инакомыслие: «Вы, может быть, скажете, что это меньшевистская отрыжка, но я по-прежнему придаю гораздо большее значение широким политическим акциям, нежели той нелегальной работе, которую можно и должно делать в Германии, в Австрии и на Украине»²⁹⁹.

16 октября 1918 г. советский полпред мог быть доволен – его требования перенести политическую борьбу на улицы наконец-то были услышаны. По призыву НСДПГ перед рейхстагом состоялась рабочая демонстрация, участники которой прошли по Унтер-ден-Линден до здания советского полпредства, где состоялся короткий митинг, разогнанный полицией.

В своем донесении полицай-президент германской столицы подчеркивал, что среди демонстрантов были замечены сотрудники полпредства, а из его окон собравшимся махали красными платками³⁰⁰. Группа «Спартак» обратилась к берлинцам с листовкой: «…демократическое правительство обошлось с демонстрировавшими рабочими, как с преступниками! Оно дало приказ обнажить шашки, и кровь пролилась»³⁰¹.

В ходе демонстрации берлинские рабочие среди прочего требовали незамедлительного освобождения своих вождей, арестованных за годы войны. Чтобы не провоцировать новые протесты, властям пришлось выпустить из тюрьмы Карла Либкнехта, который для самых разных кругов германского общества являлся «персонификацией угрозы мировой революции»³⁰². После встречи на одном из столичных вокзалов его буквально на руках донесли до здания полпредства. На следующий день, 23 октября, там был дан банкет в честь Либкнехта, которого Иоффе приветствовал как будущего президента Советской Германии. В ответной речи тот не преминул подчеркнуть свою солидарность с режимом большевиков. «Вернувшись в Берлин, я просмотрел собрание законов и декретов, которые явила миру русская революция. Даже если на практике будет реализована всего лишь их сотая часть, человечество пройдет значительную часть пути к своим идеалам»³⁰³.

Узнав об освобождении немецкого социалиста, ставшего символом верности интернациональным идеалам (он единственный проголосовал в рейхстаге против военных кредитов), Красин не поверил своим ушам. Для него это событие вписывалось в логику движения Германии к революции: «Там начался развал совершенно такого же характера, как у нас в пору развала армии в 1917 г. Таким образом, в этом пункте пророчества Ленина, хотя и с опозданием на несколько месяцев, оправдаются»³⁰⁴. Правление НСДПГ предложило Карлу Либкнехту войти в его состав, но он отказался, выставив встречные условия, и прежде всего – немедленный созыв съезда партии³⁰⁵.

Просьбой передать привет знаменитому тезке закончил свое ответное письмо Паулю Леви Карл Радек. Оно возобновило контакты двух левых социалистов, сблизившихся в годы швейцарской эмиграции – Радек изложил Леви краткую историю брестской политики большевиков, подчеркнув, что курс Ленина на уступки немцам для сохранения собственной власти оказался единственно верным, что и подтвердила революционная резолюция ВЦИК от 3 октября. Радек, за время работы в Наркомате иностранных дел почувствовавший вкус к геополитике, просил спартаковцев насесть на социал-демократов большинства, представители которых в правительстве не спешили с выводом германских войск с Украины. С его точки зрения, судьбу мировой революции в ближайшем будущем решит то, кто первый окажется на ее территории – «мы или Антанта»³⁰⁶.

В конце октября Либкнехт встречался с Бухариным и Юлианом Мархлевским (Карским), нелегально прибывшими в Берлин³⁰⁷. В ходе бесед обсуждалась подготовка к всеобщей политической стачке, которая должна была перерасти в вооруженное восстание. Немецкий собеседник отдавал должное революционному нетерпению гостей, однако уклонился от твердых обещаний. В Москве поставили именно на Либкнехта, которого советские газеты в те дни называли «немецким Лениным». И дело было не только в громкой фамилии, помноженной на мужественное голосование в рейхстаге. Много лет спустя попавший в немилость Зиновьев разъяснял читателям в своей биографии Либкнехта, почему немецкий социалист пользовался такой милостью. Главное заключалось в том, что он был человеком действия, а не теоретиком, и без сомнений принимал на веру действенность большевистской модели. Зиновьев писал, что Либкнехт «меньше других спартаковцев разделял люксембургианские ошибки в вопросах русской революции и легче схватывал тактику большевиков, инстинктом чувствуя правоту последних»³⁰⁸.

Не меньшее значение, чем взаимодействие с полпредом Иоффе, для спартаковцев имело внедрение в нелегальную организацию революционных старост. Эмиль Барт, игравший роль связного между советом старост и Правлением НСДПГ, привел на одно из их совместных заседаний только что освобожденного Карла Либкнехта, посвятив того в детали готовившегося вооруженного восстания. Очевидно, это было результатом поручительства со стороны Иоффе и Бухарина, которые постоянно общались с Бартом и видели в нем решительного революционера большевистского склада.

Либкнехт сразу же озвучил предложение о немедленном призыве к политической стачке. Ему оппонировал Барт, сторонник основательной организационно-технической подготовки рабочего восстания. Последний отстаивал тезис о неподготовленности политического выступления в ближайшие дни: «…было бы сумасбродным дилетантизмом обнаружить перед противником все наши приготовления, дать ему возможность обезвредить нас, растратить нашу энергию, чтобы в решительный момент, когда надо будет действовать, быть поверженными в прах»³⁰⁹. Одним из ключевых аргументов его речи было то, что тактика перманентного обострения ситуации в стране привнесена в немецкое рабочее движение извне и является не чем иным, как «революционной гимнастикой»³¹⁰.

Ключевые заседания совета старост, в которых приняли участие представители НСДПГ, включая спартаковцев Карла Либкнехта, Эрнста Мейера и Вильгельма Пика, состоялись 2 ноября 1918 г.³¹¹ На первом из них было предложено огласить воззвание с призывом к вооруженному восстанию уже в понедельник, 4 ноября. В ходе последующей встречи с «русскими товарищами» представители группы «Спартак» согласились с тем, что необходимо «начать со всеобщей забастовки под определенно революционными лозунгами. И только в процессе всеобщей забастовки и через серию агрессивных действий [правительства. – А. В.] выступление должно перерасти в восстание»³¹².

Это соответствовало политической линии, которую отстаивал Иоффе, поэтому можно с уверенностью сказать, что советский полпред был одним из не названных Пиком «русских товарищей». В последние недели существования Германской империи в своих беседах со спартаковцами он настаивал на том, что «теперь главным основанием тактики должно быть провоцирование правительства… Я предлагал им взять в своей прессе гораздо более резкий тон, провоцируя на преследование ее, устраивать собрания, провоцируя закрытие их, выступать на них очень резко, провоцируя аресты ораторов и, наконец, устраивать демонстрации, провоцируя столкновения с полицией. Все это принято ими, но в жизнь еще не проводится»³¹³.

Вечернее заседание совета старост также прошло в расширенном составе. Либкнехт и Мейер выступили за немедленную публикацию воззвания, призывавшего к забастовке. Однако умеренные независимцы доминировали среди выступавших, и это склонило чашу весов в пользу осторожного подхода. Было решено отложить начало восстания еще на неделю, чтобы довести до конца его организационную подготовку³¹⁴. К этому моменту Германия уже была охвачена стихийными выступлениями. 30 октября началось восстание матросов на военно-морской базе в Киле, которое поддержали соседние гарнизоны. Повсеместно стали образовываться Советы рабочих и солдатских депутатов, бравшие на себя функции местных властей. Под их давлением одна за другой стали отрекаться от трона правящие династии отдельных германских государств. Революция уверенно маршировала в направлении Берлина, где произошло еще одно важное событие, свидетельствовавшее о судорожных попытках старого режима затормозить ее ход – спешная высылка из страны советского полпредства.

В архивных фондах Министерства иностранных дел Германии сохранилось значительное количество документов, освещающих его предысторию. Военные и полицейские ведомства регулярно присылали в МИД материалы об агитации советских дипломатов и поддержке ими своих немецких соратников. Версия о том, что именно полпредство стало роковым «рассадником революционных идей», стала составной частью печально известной легенды об «ударе кинжалом в спину», который якобы нанесли непобедимой германской армии гражданские политики левой ориентации. Вильгельм Второй, 29 октября перебравшийся из Берлина в ставку Верховного командования, возлагал вину на своих министров, которые упорно не замечали, что «русским посольством, совместно со спартаковской группой, уже давно в подполье энергично готовится большевистская революция по русскому образцу»³¹⁵. Кайзеру вторили его генералы: «Большевизм официально приветствовался в Германии, а Иоффе тем временем сумел так расшатать волю германского народа к войне, как это никогда не удавалось Антанте, несмотря на всю ее блокаду и пропаганду»³¹⁶.