Kitobni o'qish: «Старый Арбат. Прогулки по центру Москвы»

Name: Старый Арбат. Прогулки по центру Москвы
Author: Александр Васькин
ISBN: 978-5-227-10110-5

Shrift:

И снова осень валит Тамерланом,
В арбатских переулках тишина,
За полустанком или за туманом
Дорога непроезжая черна.

Анна Ахматова

Самая известная улица…

Пожалуй, нет в нашей стране (да и за ее пределами) более знаменитой улицы, нежели Арбат. Известность эта особого рода, приумножалась она от столетия к столетию. Кто бы ни приезжал в Москву в разные эпохи и года, путь гостя часто лежал через Арбат. И нет ничего страшного в том, что по сию пору отсутствует единое мнение о происхождении названия улицы. А действительно: откуда оно взялось? То ли от старинной местности Орбат, простиравшейся в XVI веке между нынешними Знаменкой и Большой Никитской улицами, то ли от тюркского слова «арба» (Колымажный переулок, где когда-то была одноименная слобода с каретами да телегами – поблизости). А кому-то по сердцу и другая интересная версия: слово «Арбат» есть не что иное, как производное от арабского «рабад», то есть «пригород». Ну а мне милее такая гипотеза: «Арбат» – «горбат». Что-то в этом есть поэтичное, тем более что улица действительно не является идеально прямой, а немножко кривенькая, горбатенькая.

Столь широкий диапазон точек зрения по поводу происхождения названия лишний раз указывает нам на «старость» улицы, сумевшей за время своего существования пережить столько исторических событий, что хватит на солидную летопись. Например, при Иване Грозном в здешних местах возникла одна из первых стрелецких слобод, рядом с очерченными царем опричными землями. Появились здесь и дворцовые слободы. Значение Арбата как важной и «стратегической» местности рядом с царским Кремлем укреплялось и в XVII веке при первых самодержцах из династии Романовых. А об обитателях слобод напоминают нам сегодня названия окрестных переулков – Плотников, Староконюшенный, Серебряный, Денежный…

Кстати, еще при царе Алексее Михайловиче в 1658 году улице решили дать новое имя – Смоленская, обозначив ее географическое направление, дабы ни у кого уже не возникало вопросов, почему она так называется. Но со временем «Арбат» вновь вернулся. К счастью, уцелела улица и в прошлом веке, когда с карты словно ластиком стирали целые районы. А ведь могли и переименовать, благо что известных людей здесь всегда проживало во множестве. Была, например, такая идея: назвать Арбат улицей Веры Фигнер, пламенной революционерки, имевшей квартиру в одном из здешних домов. Слава богу, руки не дошли.

Не миновали Арбат и опустошительные пожары – неизменная часть московской истории. Так, постепенно прежняя застройка улицы уступала место более современной и модной, способствуя «ей много к украшенью», как выразился классик. Стрельцами здесь уже и не пахнет, а селится все больше знать да вельможи. Каждый новый монарх приближает к себе и новых придворных, нуждающихся в собственных усадьбах и резиденциях. А землицы-то надо много для строительства… Неудивительно, что к XVIII веку Арбат приобрел репутацию аристократического предместья Москвы, уже не первого города империи, а столицы на пенсии (что не могло не повлиять и на общую атмосферу в городе).

Очередной пожар 1812 года вновь «обновил» Арбат. Совпадение это или нет (ибо французы входили в город от Дорогомиловской заставы), но улица загорелась одной из первых: «В среду утром опять вспыхнул огонь в городе… на большой Арбатской улице по всему пути, ведущему к Смоленской заставе. Жители смотрели, как горят их дома, с полным хладнокровием, которое могло быть внушено только верой или фатализмом», – описывал происходящее 3 сентября 1812 года московский торговец и французский эмигрант Франсуа Жозеф Д’Изарн Вильфор. Вскоре после завершения Отечественной войны по плану послепожарной застройки Арбат обрядился в новые одежды. Улица украсилась в едином архитектурном стиле – аккуратными ампирными особняками в один и два этажа с обширными палисадниками и дворами.

Менялся облик Арбата параллельно с изменением социальной структуры его населения. Все меньше имен, прославившихся в былые годы, благодаря удачно пристроившимся при дворе предкам и их громким фамилиям; все больше знаменитостей – преимущественно писателей, художников, артистов, ученых. Не случайно, что именно на Арбате поселился в наемной квартире Александр Пушкин в 1831 году. Ведь не на Тверской же улице он снял жилье, а именно здесь. И это что-нибудь да значит. Арбат (к концу XIX века) сыграл огромную роль в формировании нового социального слоя в России, известного нам сегодня как интеллигенция: и научная, и культурная.

С началом XX века обветшавшие ампирные особняки уступают место модерну, стилю роскоши и небоскребов. Вырастают такие дома, квартиры в которых часто сдаются в аренду за очень большие деньги, и на Арбате, составив со временем весомую часть его застройки. Начинка подобных зданий – самая что ни на есть дорогая (не каждому художнику по карману!). А на первом этаже – магазины, торгующие модным товаром и провизией, синематограф. Придирчивому вкусу богатой публики призван потрафить дорогой и престижный ресторан «Прага». И все же Арбат не стал улицей только для богатых, здесь находилось место всем.

Перевернулась арбатская жизнь вверх дном в 1917 году, и, если бы не возвращение Москве столичного статуса, неизвестно еще, как сложилась бы судьба улицы. Опять (как когда-то) вырос престиж арбатских квадратных метров. В коммуналках, устроенных в бывших доходных домах, поселился победивший (а победивший ли?) пролетариат. А в больших квартирах – новая знать, только советская. Мест всем не хватало, и началась надстройка зданий дополнительными этажами в строгом и унифицированном стиле конструктивизма (позже выросли и дома в стиле «сталинский ампир»). В общем, население на редкость разношерстное. Кто-то ездил на трамвае, а иные «особенные» граждане передвигались на личном авто, да еще и с солидной охраной.

Вот они-то и придали улице новое значение. Близость к Кремлю не могла не повлиять на особую обстановку на Арбате, ставшем особо охраняемой улицей, по которой ездил на дачу и обратно Иосиф Сталин сотоварищи. Выбери они себе для отдыха иное географическое направление Подмосковья, например, Балашиху или Мытищи, и режимной стала бы другая улица. Но ведь поди ж ты: очень советским вождям хотелось жить там, где еще до них обустроились дворяне да купцы – на западе Московской области. А разве плохо было бы им в Щербинке, например?

Так и возникло новое «народное» название Арбата – Военно-грузинская дорога. Кому-то оно покажется остроумным, но таких остроумцев (выскажись они вслух при свидетелях) тогда сразу же лишили бы арбатской жилплощади и свободы, отправив в места не столь отдаленные лет на десять. И ведь отправляли. Как, например, студентов Валерия Фрида, Юлия Дунского и всю их безобидную компанию, собиравшуюся в коммуналке на Арбате у одной общей знакомой. Сами-то они приходили в гости, просто так, поболтать. А взяли их в апреле 1944 года за подготовку покушения на товарища Сталина, в которого они хотели якобы бросить гранату, когда уставший после работы вождь поедет на дачу. Но как точно попасть в машину с шестого этажа, если окно выходит в переулок, а не на улицу? Следователь разъяснил: ничего, мол, попали бы, надо «бросать-то не вверх, а вниз!». Небось нормативы ГТО все сдавали? Советская молодежь – она самая спортивная! Быстрее, выше, сильнее. Кроме того, несмотря на то, что машина бронированная, «на крыше каждого лимузина есть незащищенное место». Так сказал следователь, то есть раскрыл государственную тайну. И отправили «покушавшихся» в лагерь, где сидело много интересных людей: Алексей Каплер, Ярослав Смеляков (кстати, житель Арбата!) и другие.

Опасно было и просто ходить по улице. Юрий Олеша рассказывает про послевоенные года: «Когда я хотел перейти Арбат у Арбатских ворот, чей-то голос, густо прозвучавший над моим ухом, велел мне остановиться. Я скорее понял, чем увидел, что меня остановил чин милиции.

– Остановитесь.

Я остановился. Два автомобиля, покачивая боками, катились по направлению ко мне. Нетрудно было догадаться, кто сидит в первом. Я увидел черную, как летом при закрытых ставнях, внутренность кабины и в ней особенно яркий среди этой темноты – яркость почти спектрального распада – околыш. Через мгновение все исчезло, все двинулось своим порядком. Двинулся и я».

Охрана стояла по всей улице, через каждые десять-пятнадцать метров, в подворотнях. Их называли чисто русским словом «топтуны». Своих топтунов жители Арбата знали в лицо, ибо они стояли день-деньской, а то и ночью. Каждый на своем положенном ему месте. Идет ребенок в школу, видит – на углу топтун стоит спозаранку, возвращается обратно – тот все на посту: следит, вынюхивает. Вспоминается давнее интервью Нины Дорлиак Сигурду Шмидту от августа 1993 года: «Я помню до сих пор лицо одного топтуна – толстый, мордастый такой. Стоял у Вахтанговского…» А Шмидт ей отвечает: «Он был возрастом старше других и жирнее на вид и особенно запомнился, когда я ходил в школу». Такое не забудешь…

Музыкант Тимофей Докшицер – «золотая труба Большого театра» – вспоминал про топтунов: «У нас в театре работал скрипач Яша Шухман – весельчак и жизнелюб. Вечерами он любил играть в карты. Однажды на Старом Арбате – узкой улице, по которой по ночам проезжал кортеж машин, везущих Сталина на дачу, – Яков вышел из подъезда, улица была пустынна. Увидев фары подъезжавших машин, он поднял руку – и в ту же секунду кто-то втащил его обратно в подъезд…

Ему повезло: он остался жить и даже продолжал работать в театре, но уже никогда его не допускали к правительственным концертам, никогда он больше не получал специального вкладыша в свой театральный пропуск. Даже на панихиду по случаю похорон Сталина, которая проходила не в театре, а в Колонном зале Дома союзов, его не допустили». Двойное горе!

Какое счастье, что товарищ Хрущев ездил на дачу по другой улице – благодаря прокладке проспекта Калинина (современный Новый Арбат), уничтожившей изрядную долю исторической застройки этого старинного района…

Книга, которую вы держите в руках, не только о том давнем времени, когда от карет на Арбате было не пройти не проехать. Она и об эпохе нашего детства и молодости. Скажем так, о том, что было еще до «офонарения» Арбата. Так назвал процесс превращения своей любимой улицы в прогулочную «зону» (слово-то какое!) Булат Окуджава. Первая пешеходная улица, мощенная плиткой вместо асфальта, – отнюдь не «первая ласточка перестройки», как многие полагают. Задумали ее еще в середине 1970-х годов. К Олимпиаде-80 не успели, открыли Арбат с новым лицом (фасады зданий перекрасили) аккурат к началу эпохи гласности. И как-то очень кстати.

Не все арбатские жители приняли современный облик Арбата. А работу между тем архитекторы и строители проделали огромную: «С каждым домом мы работали отдельно, нашли природные цвета и оттенки, в нашей коллекции вообще отсутствовал белый цвет. Первые этажи были окрашены более интенсивно, верхние – более расслабленно, а детали – более светлые. Вся улица стала переливаться будто перламутровая. Мы использовали московскую керамзитовую штукатурку, это уникальная технология, секреты которой знали лишь старые маляры, их мы и привлекли к работе, они работали кисточками, которые я сама покупала… Плиточки толщиной 10 сантиметров на заводе делали специально для Арбата. 25 тысяч квадратных метров такого камня мы ровняли особыми резиновыми молоточками. Причем все это клали без цемента!» – делилась впечатлениями архитектор Зоя Харитонова.

Новый-старый «перламутровый» Арбат почти сразу превратился не только в место прогулок москвичей и гостей столицы, но и место торговли сувенирами – матрешками, шапками-ушанками, павлопосадскими платками и прочей продукцией «а-ля рус». Здесь же уличные художники за полчаса могли написать портрет любого советского гражданина, а не только члена Политбюро, ликами которых был завешан весь центр столицы в «красный день календаря». Позировать удобнее было под музыку – самодеятельных гитаристов развелось в эти годы пруд пруди. Они также заняли свое место на пешеходном Арбате…

А с началом 1990-х годов на Арбате, порою напоминавшем барахолку, все более стали укореняться новые приметы – вывески всякого рода «супермаркетов», предприятий «быстрого питания» с американскими и европейскими названиями на фасадах. И навсегда ушли из повседневной жизни «Овощи-фрукты», «Диета», «Консервы», «Молоко», «Булочная» и кафе-мороженое, прозванное студентами Щукинского училища «пылесосом» за то, что высасывало из карманов почти всю стипендию. Исчезла даже «Военная книга», несмотря на отчаянную оборону, не говоря уже об «Авторучке». До последнего держался «Букинист». Осталось все это разве что на старых черно-белых фотографиях. А еще – в книгах…

Глава 1
«Прага». Арбатский ресторан «с приветом» (№ 2)

Ресторан «Прага» – один из символов Арбата, с него и начинается старинная улочка. Но для многих москвичей это еще и приятные воспоминания. Кто-то бывал здесь на свадьбе или юбилее, проводах на пенсию (в советское время выход на пенсию отмечался торжественно – на эти деньги можно было жить) или обмывал защиту диссертации. Все это было частью повседневной жизни, в которой смешивались противоречивые чувства: и радость от купленного в кулинарии «Праги» вкуснейшего торта «Птичье молоко», и досада от потерянного в длинной очереди времени. Москвич советской эпохи не имел возможности ходить в рестораны каждый день (не по средствам!), но посетить «Прагу» в выходной было вполне по силам, особенно тем, кто жил неподалеку. Иными словами, поход в ресторан в 1950—1980-е годы сам по себе был сродни празднику.

Трудно в такое поверить, но весной 1960 года любимую москвичами «Прагу» едва не приговорили к сносу – старейший московский ресторан служил непреодолимой преградой на пути Нового Арбата, который нуждался в большой транспортной развязке с Бульварным кольцом. Вопрос рассматривался на самом высоком уровне с участием первого секретаря ЦК КПСС Никиты Хрущева и других партийных «шишек». Все происходило на Всесоюзной строительной выставке, что с начала 1930-х годов раскинулась в районе современной Фрунзенской набережной. В одном из павильонов выставки разместили огромный макет центра столицы, сюда и съехалось всесоюзное и московское начальство. О кардинальных планах переустройства Арбатской площади и прилегающих к ней кварталов докладывал Михаил Посохин – главный архитектор Москвы.

Когда-то двери в «Прагу» не закрывались…

То, что Новый Арбат пройдет через старинную застройку, безжалостно уничтожая немало ценных памятников зодчества и стерев с лица земли Собачью площадку, уже было принято за основу. Вопрос стоял о том, можно ли сохранить «Прагу». Сын Никиты Хрущева, Сергей Никитич, вспоминал, что его отец ознакомился с планами реконструкции заранее, дома: «Аргументы дорожников звучали весомо: или „Прага“, или нормальное, без заторов, движение транспорта в центре города. Я тогда не вдавался в детали, но, как все москвичи, о проекте реконструкции был наслышан. В силу своей молодости, вместе с большинством людей моего поколения я придерживался радикально-прогрессивной позиции: все отжившее свой век – на слом… Так что о „Праге“ я не сожалел, тем более что в рестораны почти не ходил и очарования „Праги“ на себе не испытал. В тот вечер отец дома рассматривал разложенные на обеденном столе чертежи, я, естественно, сунул в них свой нос. Отец не любил, чтобы ему мешали, и я молча вглядывался в квадратики, обозначающие будущие дома, параллели будущих улиц, пытался представить, как это получится на самом деле. Наконец отец оторвался от листа, неопределенно хмыкнув, начал сворачивать ватманы в трубку.

– Ну и что? – начал я разговор.

– Что – что? – пробурчал отец. – „Прагу“ придется сносить, хотя и жаль. Иначе не выходит, ты сам видел.

Голос отца звучал неуверенно. Не могу сказать, чтобы я разобрался в увиденном на чертеже, но на всякий случай согласно кивнул. „Прагу“ отец жалел. Арбат долгие годы был „правительственной“ трассой, и при Сталине бдительным охранникам, а возможно, и самому „хозяину“ вдруг вздумалось, что с веранды на крыше ресторана злоумышленник может бросить в машину вождя гранату или открыть стрельбу. Ресторан закрыли, а в его помещении разместили какую-то контору… Отец колебался, а тем временем за „Прагу“ вступился Микоян, ресторан, как и вся торговля, относился к его „епархии“. Отец в душе с ним соглашался, но логика дорожников требовала иного».

И вот теперь требовалось принять окончательное решение, последнее слово было за Никитой Сергеевичем, без которого, кажется, ни один серьезный вопрос в стране не решался, будь то посадка кукурузы в северных областях или размер ванной в панельных пятиэтажках. Все смотрели на первого секретаря, а он уставился на макет столицы. Выслушав доклад главного архитектора Москвы, поразмыслив, что-то прикинув в уме, Хрущев, наконец, изрек: «Товарищ Посохин, давайте уступим Микояну, а дорожники пусть поищут компромиссное решение». Так благополучно и была решена судьба не только «Праги», но и известного нам всем родильного дома им. Грауэрмана, в котором родились многие жители Арбата. Мы еще вернемся в «оттепельные» 1960-е, а пока…

В 1886 году в «Петербургской газете» увидел свет рассказ Антона Павловича Чехова «Юбилей», подписанный, как водится, «А. Чехонте». Причем это был именно рассказ (более известная пьеса-шутка с аналогичным названием появилась пятью годами позже). Речь в нем идет о скромном торжестве – актерская братия дает обед трагику Тигрову в честь его двадцатипятилетнего служения на артистическом поприще. Праздник начинается в гостинице «Карс», откуда наевшиеся и напившиеся артисты отправляются в ресторан «Грузия» играть на бильярде и пить пиво. «Нам бы еще в „Пррагу“ съездить… Рано еще спать! Где бы пять целковых достать?» – объявляет свое желание виновник торжества Тигров. Учитывая, что главный герой рассказа с трудом выговаривает название популярной уже в те годы среди актеров «Праги», можно себе представить, сколько пива он уже выпил.

Самому Чехову «Прага» была близка – недаром здесь отмечалась московская премьера его пьесы «Чайка» в декабре 1898 года. Тогда еще и всем известного МХАТа не существовало, а был лишь Художественно-общедоступный театр – «крохотный театрик», по свидетельствам записных театралов. И хотя первым спектаклем театра в октябре 1898 года стала трагедия Алексея Константиновича Толстого «Царь Федор Иоаннович», но мы не погрешим против истины, если скажем, что история МХАТа началась с «Чайки». Силуэт этой красивой птицы превратился в символ театра, украшающей его занавес (как нынче выражаются, бренд).

А.П. Чехов читает «Чайку» Станиславскому и артистам МХТ. 1898 г.

Банкет по случаю премьеры «Чайки» – 17 декабря 1898 года – собрал, пожалуй, всю еще малочисленную труппу и постановщиков, Константина Станиславского (он же играл Тригорина) и Владимира Немировича-Данченко, а также исполнителей ролей: Ольгу Книппер-Чехову, игравшую Аркадину, Всеволода Мейерхольда (роль Треплева), Василия Лужского (играл Сорина), Марию Лилину (роль Маши) и других актеров. Больше всего тостов на этом торжестве поднимали за автора «Чайки».

Сам Антон Павлович в эти дни находился в Ялте. Ночью пришла телеграмма: «Из Москвы 18.12.98 в 0.50. Ялта, Чехову. Только что сыграли „Чайку“, успех колоссальный. С первого акта пьеса так захватила, что потом последовал ряд триумфов. Вызовы бесконечные. На мое заявление после третьего акта, что автора в театре нет, публика потребовала послать тебе от нее телеграмму. Мы сумасшедшие от счастья. Все тебя крепко целуем. Напишу подробно. Немирович-Данченко, Алексеев, Мейерхольд, Вишневский, Калужский, Артем, Тихомиров, Фессинг, Книппер, Роксанова, Алексеева, Раевская, Николаева и Екатерина Немирович-Данченко». В ответ обрадованный драматург сообщал: «Москва. Немировичу-Данченко. Передайте всем: бесконечно и всей душой благодарен. Сижу в Ялте, как Дрейфус на острове Диавола. Тоскую, что не с вами. Ваша телеграмма сделала меня здоровым и счастливым. Чехов». Мысленно труппа и драматург были вместе, а шампанского за здоровье Чехова было выпито в «Праге» немало – оно ему было ох как необходимо. Кстати, во многих книгах об Арбате утверждается, что Чехов праздновал премьеру в «Праге» – как мы теперь понимаем, это миф.

Старая афиша

Писатель и коллега Антона Чехова Игнатий Потапенко вспоминал о нем: «Он всегда говорил, что в Петербурге у него голова как-то яснее, чем в Москве. Это понятно. Когда люди спрашивают друг у друга: где мы встретимся вечером? – в Петербурге это значит: я к вам приеду или вы ко мне? Когда такой же вопрос задают в Москве, это значит: в „Эрмитаже“, в „Метрополе“, в „Праге“ или у „Яра“?» В арбатском ресторане Чехов бывал неоднократно, застав начало его расцвета. Ибо «Прага» впитала в себя все самое хорошее от популярных московских ресторанов, в чем нас уверяет Владимир Гиляровский: «Ресторан „Прага“, где Тарарыкин сумел соединить все лучшее

от „Эрмитажа“ и Тестова и даже перещеголял последнего расстегаями „пополам“ – из стерляди с осетриной. В „Праге“ были лучшие бильярды, где велась приличная игра». А стерлядь-то подавалась на дорогой посуде с золотой росписью: «Привет от Тарарыкина!» Так что ресторан был «с приветом».

Упомянутый Гиляровским Иван Тестов – хозяин трактира в Охотном Ряду и законодатель застольной моды в старой Москве, о нем я много написал в книге «Охотный Ряд и Моховая. Прогулки под стенами Кремля». Короче говоря, говорим «Тестов» – подразумеваем «Охотный Ряд». А купец Семен Петрович Тарарыкин прочно и по праву ассоциируется с «Прагой». Он-то создал ей реноме лучшего ресторана Первопрестольной, как Чехов – репертуар МХТ.

Давно уже бытует легенда о сказочном превращении «Праги» из трактира в ресторан, что очень напоминает историю про Золушку, ставшую принцессой. Стоял когда-то в начале Арбата доходный дом Веры Фирсановой, первый этаж которого занимал трактир «Прага». Мода была такая в последней трети XIX века – давать гостиницам да трактирам столичные названия – «Дрезден», «Париж», «Берлин», «Вена». Пройдись мы в те времена по Москве, и словно вся карта Европы перед нами на уличных вывесках предстает: куда глаз ни кинь, всюду иноземные города. Так почему бы не появиться «Праге» на Арбате? Как правило, ничего общего с европейскими вкусами, кроме «столичных» названий, в таких заведениях не было.

А вот московские извозчики таким наименованием были вполне довольны: оно рифмовалось с милым их сердцу словом «брага». Нынче брагой зовут нечто непотребное, путая с банальной бормотухой. А для далеких предков наших это был любимейший алкогольный напиток. Посему откроем словарь Владимира Даля, уверяющего нас, что это «домашнее, крестьянское, корчажное пиво; хлебный напиток, иногда более похожий на квас. Брага простая, ячневая, на одних дрожжах, без хмелю; брага пьяная, хмельная, пивцо, полпивцо с хмелем, весьма разных качеств; иногда она густа, сусляна (сладка) и пьяна. Овсяная брага варится из распаренного, высушенного и смолотого овса, из овсяного солода; пшенная, буза, из разварного и заквашенного пшена, иногда с медом и хмелем». Разве невкусно? Неудивительно, что трактир «Прага» приобрел у извозчиков и второе название – «Брага». А я думаю, что навеяно это было не только похожестью слов (хотя кучера да возницы ни в каких Прагах отродясь не были), но и качеством алкогольных напитков, подаваемых в сем питейном заведении.

Эх, барин, по Арбату прокачу!

История про Брагу-Прагу придумана не сегодня, и даже не вчера. В 1916 году Иван Бунин написал рассказ «Казимир Станиславович», в котором обыгрывается сия рифма. Главного героя везет извозчик – «старик, согнутый в дугу, печальный, сумрачный, глубоко погруженный в себя, в свою старость». Он поначалу не понимает, куда надо ехать, в какой именно ресторан: «А я не разобрал, думал, тебе в „Брагу"». Оказывается, что извозчик этот возит по Москве пассажиров уже пятьдесят два года. Возил он и тогда, когда ресторан на Арбате был трактиром.

Выходя из ресторана: «Прошу садиться!»

Кормили здесь недурно, а иначе Петр Боборыкин – знаток московского хлебосольства – не отправил бы в «Прагу» героев своего романа «Китай-город»: «Было около пяти часов утра… Стоял он на площади у въезда на Арбат, в десяти шагах от решетки Пречистенского бульвара. Фонари погасли. Он посмотрел на правый угловой дом Арбата и вспомнил, что это трактир „Прага“. Раз как-то, еще вольным слушателем, он шел с двумя приятелями по Арбату, часу в двенадцатом. И всем захотелось есть. Они поднялись в этот самый трактир, сели в угловую комнату. Кто-то из них спросил сыру „бри“. Его не оказалось, но половой вызвался достать. Принесли целый круг. Запивая пивом, они весь его съели и много смеялись. Как тогда весело было! Тогда он мечтал о кандидатском экзамене и о какой-нибудь „либеральной“ профессии, адвокатстве, писательстве… Он огляделся. Некрасива матушка-

Москва: куда ни взглянешь – все серо, грязно, запущено, тускло. Пора очищать ее, пора добираться и до ее сундуков». Боборыкин был явно неравнодушен к Первопрестольной…

А хозяйка «пражского» дома Вера Ивановна Фирсанова – человек для Москвы и России знаковый, миллионерша и меценатка, из тех, что деньги свои не только с умом вкладывали, но и тратили на благие дела. Платформу Фирсановка, что ныне в черте Химок, многие дачники знают – это в честь Веры Ивановны названо. В 1869 году, когда Верочке исполнилось 7 лет, отец ее, купец 1-й гильдии Иван Григорьевич Фирсанов, вырубил здешний лес, продал его, выстроив дачи. И земля эта, и многое другое отошло в наследство любимой дочери. Только вот в личной жизни ей не повезло – сначала скупердяй достался, каких еще поискать на Руси, банковский служащий. Затем генеральский сынок, кутила и большой ходок. Вот ведь судьба русской женщины: первый муж был жмот, а второй – мот. И с обоими она развелась, заплатив им в качестве отступных по миллиону (если это и неправда, то красивая!). И пришлось отважной женщине самой взять в руки управление «активами».

Кстати, пример Веры Фирсановой далеко не единственный. Деловые женщины той эпохи как-то очень легко овладевали ситуацией, оттесняя мужчин на второй план. Взять хотя бы Варвару Морозову. А вот какой случай рассказывал потомственный почетный гражданин и промышленник Николай Александрович Варенцов про одного из купцов, Николая Ивановича Казакова, которого выставила из его собственного дома любимая супруга, урожденная Байдакова: «Произошло это так: его отец Иван Иванович купил на Арбате, в Конюшенном переулке, землю, на которой построил отличный двухэтажный дом и подарил его сыну. Николай Иванович, пылая страстью к своей довольно миловидной жене, пожелал перевести дом на ее имя, о чем, как-то разговаривая со мной, сообщил мне. У меня невольно вырвалось изумление на таковое его желание, я не удержался и сказал: „Зачем вы это хотите делать? Мало ли что может случиться в жизни! Смотрите, чтобы потом не раскаяться!“ Он обиженным голосом мне ответил: „У меня с женой ничего не может случиться! У нас все общее и нераздельное!..“ Выдворила она его из дома, как передавали мне, через полицию. После чего он переехал в дом своего брата, у которого жил до конца своей жизни, сильно пристрастившись к вину, лишившись дома и дела». Вот вам и Васса Железнова с Арбата! А вы говорите – миллион за развод…

На средства Веры Ивановны Фирсановой в Москве построены Дом для вдов и сирот в Электрическом переулке, Сандуновские бани, Петровский пассаж (его тоже прозвали Фирсановским). А Середниково, откуда до Фирсановки рукой подать (известное «лермонтовское» место Подмосковья, также купленное ее отцом в 1869 году) превратилось при радушной хозяйке в место встречи культурной общественности России. Здесь пел Федор Шаляпин, музицировал Сергей Рахманинов, творили Валентин Серов и Константин Юон. После 1917 года Вера Ивановна так бы и доживала свой век в коммуналке своего бывшего дома, если бы, благодаря Шаляпину, ей не удалось покинуть Советскую Россию. Умерла она не в Праге, а в Париже в 1934 году, в 82 года.

Хозяйкой «Праги» Вера Фирсанова-Гонецкая была по 1894 год, как следует из ежегодного справочника «Вся Москва» за этот год. Справочник издавался под разными названиями с 1872 года и очень удобен для поиска местонахождения самых разных московских организаций и даже отдельных граждан. А уже в справочнике за 1895 год ресторан числится за купцом Семеном Тарарыкиным: «Ресторан Тарарыкина в доме Гонецкой», то есть купец арендовал это здание. Самому Тарарыкину принадлежал и дом № 5 на противоположной стороне Арбата. В конце концов дом полностью перейдет к Тарарыкину.

Старомосковская легенда гласит, что купец выиграл «Прагу» в бильярд. Если это так, то именно второй муж Веры Фирсановой – игрок и офицер Алексей Гонецкий – и продул ресторан Тарарыкину в 1896 году, и не в карты, а в бильярд. Мало того, Семен Петрович играл левой рукой, что не так-то легко. Следовательно, трактир достался ему заслуженно и не случайно, и не в лотерею. Хотя в бильярд на что только не играли в прошлые века: знатные мужья ставили на кон своих молодых жен, а писатели – новые повести и романы. Чего только не случается… А пристрастие Тарарыкина к бильярду подтверждается тем фактом, что в своем ресторане он оборудовал прекрасную бильярдную, в которую съезжались игроки со всей Москвы.

Как обедали в «Праге» в начале XX века? Осталось уникальное свидетельство писательницы и драматурга Рашели Хин. Сегодня ее творчество прочно забыто, а в те времена ее литературный салон был весьма популярен в Москве. Она училась в Сорбонне, водила знакомство с Львом Толстым и Иваном Тургеневым, Густавом Флобером и Эмилем Золя. 9 февраля 1902 года Рашель Хин записала в дневнике: «…Устроили в ресторане „Прага“ обед в честь приехавших из Петербурга Михайловского, Вейнберга и Боборыкина (литераторы. – А. В.)… Собралось человек пятьдесят. Большинство друг друга не знало или знало по виду, и поэтому все избегали смотреть друг другу в лицо, косились, сталкиваясь, отворачивались, делая равнодушную мину. Знакомые разбились „по уголкам“. Приехали, наконец, „дорогие гости“. Сначала Михайловский, а за ним и Петр Дмитриевич с Вейнбергом. Их встретили, как водится, аплодисментами. Они раскланивались „улыбчиво“. Пошли закусывать – и тут уж не было „официалыцины": тыкались вилками в одно место, переливали через край рюмки; балык, семга исчезли в мгновенье ока, у кого-то из жадных рук вывалилась коробка с сардинками и хлопнулась на пол. Покончив с закуской, стали рассаживаться. Места заранее не были размечены… Обеденная зала в „Праге“ похожа на гроб. Потолок низенький – совсем крышка гроба. И вот, когда все принялись за суп, водворилось такое безнадежное молчанье, что стало даже неловко, жутко… После супа ждали, что кто-нибудь встанет и скажет „словечко“. Но никто не произнес ни одного звука, все еще глубже уткнулись в тарелки и ели с таким жаром, точно они до этого три месяца голодали. Подали разварную рыбу в каком-то пресном соусе. Съели… Подают, наконец, скверное мороженое – и в обыкновенные рюмки наливают тепловатое шампанское… (Хороша „Прага“!)… Мороженое съедено. Шампанское в рюмках выпито до последней капли».

В.Е. Маковский. В трактире. 1887 г.

Короче говоря, Боборыкину обед не понравился: он назвал его «скверным» и уехал, ни с кем не прощаясь. Оставшиеся стали судить да рядить по поводу неудавшегося банкета. Все пришли к выводу, что подписка на обед была организована крайне неудачно: если «назначили бы по 10 рублей с персоны, было бы и вино, и шампанское настоящее, и настроение… А то за три целковых с человека вздумали принимать таких „генералов“… Словом, все были недовольны». А один из участников пиршества заметил: «Сколь печально, что русская интеллигенция не умеет отводить душу в обществе своих „властителей дум"».

Семен Тарарыкин не раз перестраивал на новый лад доставшийся ему ресторан, где обеденная зала была «похожа на гроб». В 1902 году здание преобразилось по проекту талантливого зодчего Льва Кекушева – вход в ресторан теперь устроили с Арбата. Серьезным образом изменились и его интерьеры. А в 1914–1915 годах над образом «Праги» «поработал» не менее выдающийся архитектор Адольф Эрихсон, придумав зданию необычную надстройку (по которой мы и узнаем ресторан поныне) и опять же изменив его внутреннее убранство. «Прага» славилась своими удивительными зеркалами, в которых смотрелись чуть ли не все русские литераторы первых десятилетий XX века. Осип Мандельштам, к примеру, в 1922 году вспоминал те времена, «когда половой, отраженный двойными зеркалами ресторана „Прага“, воспринимался как мистическое явление».

Что, помимо зеркал, отличало новый ресторан от конкурентов? Не только кухня, а еще и планировка залов, ибо по московским трактирным традициям большая часть столов находилась, как правило, в одном зале, и обедающие могли свободно видеть друг друга. Вот почему хозяин Большого Московского трактира в Охотном Ряду купец Карзинкин любил обедать вместе со всеми в зале – дескать, он ест из того же котла, что и все его гости, у которых не должно остаться ни малейшего сомнения в качестве кухни. Тарарыкин завел в «Праге» новый порядок: обедать и ужинать посетители могли в отдельных просторных кабинетах (число их доходило до десятка), каждый из которых имел свое, как сейчас говорят, эксклюзивное оформление. А для гурманов – пожалуйте в зимний сад!

Интерьер «Праги». Начало XX в.

Посему столько разных банкетов и прочих мероприятий (по составу их участников) прошло под сводами «Праги», что по ним можно изучать историю России соответствующего периода. Здесь, например, собирались преподаватели и профессора медицинского факультета Московского университета, исповедующие левые взгляды. Их собрания нарекли «пражским факультетом». Петербургская газета «Новое время» билась в праведном гневе: что это происходит в Московском университете? Не иначе как засилье «левых профессоров-медиков», собирающихся в «Праге» и регулярно обсуждающих в залах ресторана свои «вредные» воззрения. Послали даже запрос ректору университета Михаилу Мензбиру, тот остроумно ответил, что «ресторан „Прага“ не принадлежит к числу учебно-вспомогательных учреждений университета и что ректор не имеет никаких сведений о том, что делается в помещении этого ресторана», так описал эти события историк-медиевист Александр Савин в своем дневнике от 27 сентября 1913 года.

А в другом зале ресторана собирались московские юристы. Товарищ (то есть заместитель) прокурора Московского окружного суда Николай Чебышев вспоминал в эмиграции: «Рестораны Москвы отличались от Петербургских психологической особенностью. Мы чувствовали себя в московских ресторанах как дома. „Прага“ была нашей, прокурорского надзора, штаб-квартирой. Нас там знали, как в семье. Наши вкусы были известны». По поводу прокуроров у Константина Коровина в воспоминаниях приводится интересный анекдот: «Много неприятностей через снег выходит: люди пропадают. Генерал среди бела дня пропал. Прокурор из Окружного суда пробивался в ресторан „Прага“ пообедать – пропал, куда делся, неизвестно. Потом только открылось – волки его съели. Днем туда-сюда, а вечером волки стадами бегают, народ заедают до смерти. Я, конечно, это проглядел, но мне все это за границей прогрессисты рассказали. Я что-то таких снегов не помню». Художник (и замечательный рассказчик) Константин Коровин иронизирует по поводу ходивших в те годы разговоров о невообразимо снежных московских зимах, во время которых по городу, словно по лесу, слоняются волки.

Хорошо знакомы официантам «Праги» были и вкусы офицеров штаба Московского военного округа, также избравших ресторан местом своих встреч. Однажды с офицерами за одним столом оказался Иван Бунин. «Рядом два офицера, – недавние штатские, – один со страшными бровными дугами. Под хаки корсет. Широкие, колоколом штаны, тончайшие в коленках. Золотой портсигар с кнопкой, что-то вроде жидкого рубина. Монокль. Маленькие, глубокие глазки. Лба нет – сразу назад от раздутых бровных дуг» (запись в дневнике от 9 мая 1915 года). И тут же Иван Алексеевич отмечает интересную особенность: «У метрдотелей от быстрой походки голова всегда назад».

В «Праге» отмечали избрание Бунина в академики: «Бунин увенчан не впервые. Трижды он получал в России Пушкинскую премию. 1 ноября 1909 г. был избран академиком по разряду изящной словесности (в заседании Академии, посвященном Кольцову). Ясно помню тот день, вечер в московском ресторане „Прага“, где мы в малом кругу праздновали избрание Ивана Алексеевича академиком, „бессмертным“… Вряд ли и он забыл ноябрьскую Москву, Арбат. Могли ли мы думать тогда, что через четверть века будем на чужой земле справлять торжество беспредельно-большее – не гражданами великой России, а безродными изгнанниками?» – вспоминал Борис Зайцев в эмиграции в 1933 году, когда Бунина удостоили Нобелевской премии. В Париже у русских эмигрантов тоже была своя «Прага»: «Представь, такой здесь ресторанчик. Но до нашей далеко» (из письма Зайцева Бунину от 17 января 1940 года).

У Бунина «Прага» – место действия его рассказов. Это и «Чистый понедельник», куда герой возит чуть ли не каждый вечер обедать свою даму, и «Муза», и «Речной трактир»: «В „Праге“ сверкали люстры, играл среди обеденного шума и говора струнный португальский оркестр, не было ни одного свободного места. Я постоял, оглядываясь, и уже хотел уходить, как увидел знакомого военного доктора, который тотчас пригласил меня к своему столику возле окна, открытого на весеннюю теплую ночь, на гремящий трамваями Арбат. Пообедали вместе, порядочно выпив водки и кахетинского, разговаривая о недавно созванной Государственной думе, спросили кофе…» А в «Окаянных днях» читаем»: «Весна семнадцатого года. Ресторан „Прага“, музыка, людно, носятся половые. Вино запрещено, но почти все пьяны. Музыка сладко режет внутри…»

Заходил в ресторан Иван Бунин неоднократно: «Завтрак с Ильей Толстым в „Праге"» (запись от 29 января 1915 года). Илья Толстой – сын автора «Анны Карениной». Часто пишут, что сам Лев Николаевич Толстой читал на публику в «Праге» роман «Воскресение», но я сему факту подтверждения не нашел. Роман был опубликован в 1899 году, однако в жизнеописании писателя за эти годы название ресторана не встречается. А супруга Толстого Софья Андреевна в «Праге» бывала: «Обедали мы в ресторане „Прага“, пришел к нам Илюша (сын. – А. В.) на короткое время…», – сообщала она мужу 9 января 1904 года.

А вот чье появление в «Праге» запомнилось очевидцам, так это Леонида Андреева. Борис Зайцев вспоминал: «Слава же его тут-то и развернулась. Художественный театр, альманахи „Шиповника“, лекции, диспуты. Поклонники, поклонницы. Раз входили мы с ним в ресторан „Прага“ – румынский оркестр в честь его заиграл вальс из „Жизни человека“. Вся зала поднялась, аплодируя. Как будто в те годы (1907–1910) затмил он даже бывшего своего покровителя и наставника Горького». Имеется в виду популярная пьеса Андреева «Жизнь человека» 1907 года. Триумф оказался коротким: как метко выразился Зайцев, вскоре слава от Леонида Андреева «спряталась», его перестали называть новым Достоевским и Шекспиром. И румынский оркестр уже не играл в «Праге» вальс при появлении писателя.

Встреча Нового года состоятельными москвичами также проходила в «Праге». Особенно ярко и пышно проходили эти праздники перед русско-японской войной. Николай Варенцов свидетельствует: «Встреча Нового, 1904 года была особенно весела. Кого бы я ни спросил из своих знакомых, как встречали Новый год, от всех получал ответ: „Весело!“ Многие устраивали у себя балы, костюмированные вечера, но большинство заранее записывались на столики в ресторанах, спеша занять в них лучшие места. Рестораны „Метрополь“, „Прага“, „Эрмитаж“, „Яр“, „Стрельна“ – все были переполнены публикой до отказа с 11 часов вечера разряженными дамами, усыпанными бриллиантами, мехами, цветами; мужчинами во фраках. В 12 часов вся публика, стоя, подняв бокалы с шампанским, чокалась, и кругом только было слышно: „С Новым годом, с новым счастьем!“ Шампанское лилось, с выпитием неисчислимого количества бутылок, на радость французским виноделам. Были все довольны встречей Нового года и проведенным временем. Вернувшись домой, ложась в кровать, думали: этот год, наверное, принесет нам более счастья. Но, как говорят, „человек предполагает, а Бог располагает“! Так и случилось в этом 1904 году: вместо еще большего счастия получилось большое неожиданное горе».

Так выглядела «Прага» на дореволюционной открытке

Доказательством высокого уровня ресторанной кухни было то, что блюда из «Праги» доставляли на дом под заказ на крупные семейные торжества, собиравшие уйму гостей. Это считалось большим шиком. «Незадолго до последней войны, – рассказывал купец Павел Афанасьевич Бурышкин, – в некоторых домах московских снобов, на больших приемах, когда ужин готовил… [ресторан] „Прага“, завели обычай давать карточку. Ужинавший мог заказать, что угодно. Старые любители покушать строго осуждали это нововведение. „Если ты меня зовешь и хочешь приветствовать, – говорили они, – то избавь меня от заботы думать, чего бы вкусного я бы съел. А в трактир я и сам могу пойти – денег хватит"». Бурышкин приводит этот эпизод, желая доказать, что «пресловутое, легендарное московское хлебосольство состояло не в роскоши застольной трапезы. Оно выражалось в умении хозяина составить программу обеда и в способности создать приятную для приглашенных обстановку». И в этом видится проявление глубокого уважения к гостям.

В 1917 году история дореволюционной «Праги» закончилась. И дело даже не в том, что в ресторане в октябрьские дни устроили склад боеприпасов. Адвокаты и офицеры уступили место рабочим и солдатам, столовавшимся здесь в голодные годы Гражданской войны. Впрочем, было бы странным, если бы «Прага» не помогла выжить и людям творческим, благодаря которым столики в ресторане никогда не пустовали. В бытовых записях Марины Цветаевой 1919–1920 годов находим: «В детский сад – Старо-Конюшенным на Пречистенку (за усиленным), оттуда в Пражскую столовую (на карточку от сапожников), из Пражской (советской) к бывшему Генералову – не дают ли хлеб». Попробуй-ка ныне разбери, о чем пишет Марина Ивановна, но мы попытаемся. «Усиленный» – означает академический паек, который представителям московской творческой интеллигенции выдавали в ЦЕКУБУ – Центральной комиссии по улучшению быта ученых на Пречистенке («Здесь Цекубу, здесь леший бродит, русалка на пайке сидит» – стишок тех времен). «Пражская столовая» Моссельпрома и находилась в бывшем ресторане «Прага». Бывший гастроном Генералова, где давали хлеб по карточкам, находился в тоже бывшем доме страхового общества «Россия» на Лубянской площади.

Нас, конечно, заинтересовали сапожники. При чем здесь они? В то время «Прага» была уже национализирована и превращена в столовую, где по карточкам кормили победивший пролетариат, в частности, представителей профсоюза сапожников. Чудесным образом карточка досталась и Марине Цветаевой: «Живу с Алей и Ириной (Але 6 л<ет>, Ирине 2 г<ода> 7 м<есяцев>) в Борисоглебском переулке, против двух деревьев, в чердачной комнате, бывшей Сережиной. Муки нет, хлеба нет, под письменным столом фунтов 12 картофеля, остаток от пуда, „одолженного“ соседями – весь запас!.. Живу даровыми обедами (детскими). Жена сапожника Гранского – худая, темноглазая, с красивым страдальческим лицом – мать пятерых детей – недавно прислала мне через свою старшую девочку карточку на обед (одна из ее девочек уехала в колонию) и „пышечку“ для Али…» Вот вам и разгадка.

А жила Марина Ивановна очень тяжело и голодно – есть было нечего. Жуткое впечатление производил московский дом поэтессы в Борисоглебском переулке, куда писатель Борис Зайцев как-то привез на салазках дрова: «Квартира немалая, так расположена, что средняя комната, некогда столовая, освещается окном в потолке, боковых нет. Проходя по ледяным комнатам с намерзшим в углах снегом, стучу в знакомую дверь, грохаю на пол охапку дров – картина обычная: посредине стол, над ним даже днем зажжено электричество, за ним в шубке Марина со своими серыми, нервно-мигающими глазами: пишет. У стены, на постели, никогда не убираемой, под всякою теплой рванью Аля. Видна голова и огромные на ней глаза, серые, как у матери, но слегка выпуклые, точно не помещающиеся в орбитах. Лицо несколько опухшее: едят они изредка». Маленькая дочь поэтессы Аля очень боялась крыс, что залезали на ее кровать, – грызунам нулевая температура в доме была нипочем. Цветаева и в мирное-то время была безалаберна в быту (свойство многих творческих людей!), а тут разруха – хоть ложись да помирай. В самом деле, трудно представить ее, выходящей ночью воровать заборы, – этим занимались тогда многие москвичи, искавшие, чем бы еще растопить печку.

А карточки из «Пражской столовой» помогли Марине Ивановне и детям: «Оттуда – по черной лестнице, обвешанная кувшинами, судками и жестянками – ни пальца свободного! и еще ужас: не вывалилась ли из корзиночки сумка с карточками?! – по черной лестнице – домой. Сразу к печке. Угли еще тлеют. Раздуваю. Разогреваю. Все обеды – в одну кастрюльку: суп вроде каши… Кормлю и укладываю Ирину… Кипячу кофе. Пью. Курю… В 10 часов день кончен. Иногда пилю и рублю на завтра. В 11 часов или в 12 часов я тоже в постель. Счастлива лампочкой у самой подушки, тишиной, тетрадкой, папиросой, иногда – хлебом…» А мы не перестаем удивляться тому, как причудливо пересекаются в судьбе Цветаевой две Праги: бывший ресторан и чешская столица, с которой у поэтессы так много связано.

Сегодня на другой стороне Арбатской площади стоит знаменитый дом, раскрашенный, как и в те далекие времена, аршинными буквами, составляющими слово «Моссельпром». К рекламе этой советской организации имеют прямое отношение Владимир Маяковский и Александр Родченко, собственно, по этой причине оно нам сегодня и интересно. А расшифровывается Моссельпром довольно скучно – Московское губернское объединение предприятий по переработке продуктов сельскохозяйственной промышленности. Существовал Моссельпром в 1922–1937 годах, а в «Праге» была столовая для его сотрудников. Маяковский воспел столовую в стихах, где упомянуты многие его собратья по перу:

В других столовых
люди – тени.
Лишь в «Моссельпроме»
сытен кус.
Там —
и на кухне
и на сцене
здоровый обнаружен вкус.
Там пиво светло,
блюда полны,
там —
лишь пробьет обеда час —
вскипают вдохновенья волны,
по площади Арбатской мчась.
Там —
на неведомых дорожках
следы невиданных зверей,
там все писатели
на ножках
стоят,
дежуря у дверей.
Там чудеса,
там Родов
бродит,
Есенин на заре сидит,
и сообща они находят
приют, и ужин, и кредит.
Там пылом выспренним охвачен,
грозясь Лелевичу-врагу,
пред представителем рабфачьим
Пильняк внедряется
в рагу…
Поэт, художник или трагик,
забудь о днях тяжелых бед.
У «Моссельпрома»,
в бывшей «Праге»,
тебе готовится обед.

А вот еще один образец социальной рекламы:

Где провести сегодня вечер?
Где назначить с приятелем встречу?
Решенья вопросов
не может быть проще:
«Все дороги ведут…»
на Арбатскую площадь.
Здоровье и радость —
высшие блага —
в столовой «Моссельпрома»
(бывшая «Прага»).
Там весело, чисто,
светло, уютно,
обеды вкусны,
пиво не мутно.
Там люди
различных фронтов искусств
вдруг обнаруживают
общий вкус.
Враги
друг на друга смотрят ласково —
от Мейерхольда
до Станиславского.
Там,
если придется рядом сесть,
Маяковский Толстого
не станет есть.
А оба
заказывают бефстроганов
(не тронув Петра Семеныча Когана).
Глядя на это с усмешкой, —
и ты там
весь проникаешься аппетитом.
А видя,
как мал поразительно счет,
требуешь пищи
еще и еще.
Все, кто здоров,
весел
и ловок,
не посещают других столовок.
Черта ли с пищей
возиться дома,
если дешевле
у «Моссельпрома»…

Неудивительно, что Илья Ильф и Евгений Петров, также обедавшие в этой столовой, отправили сюда же своих героев – Ипполита Матвеевича и Лизу из романа «Двенадцать стульев». Для Воробьянинова тот романтический ужин закончился печально, но могло быть и еще хуже, ибо обстановка в «Праге» изменилась в новые времена радикально. Работавший в Историческом музее нумизмат Алексей Васильевич Орешников обедал здесь. «Проехали в ресторан „Прага“, где съели 2 обеда по 90 копеек. Приготовлено вкусно, но сам ресторан скромнее прежнего, скатертей нет, за некоторыми столами „товарищи“ сидят в шапках или картузах», – читаем в дневнике от 19 ноября 1925 года. Отсутствие скатертей на столах – деталь чрезвычайно интересная. Надо думать, что и посуда была попроще, чтобы не раздражать новый контингент. Попадись под горячую руку обедающим «товарищам» отец русской демократии с его неуместными призывами поехать «в номера», и неизвестно, куда бы его после этого отправили.

В 1920-е годы не раз видели в «Праге» Сергея Есенина и частенько с пустыми карманами: «При мне однажды в „Праге“ у Есенина не хватило пятидесяти рублей на уплату по счету. И сейчас же из-за соседнего столика поднялся совершенно незнакомый нам гражданин и вручил эту сумму Есенину. Стоило ему при каких-нибудь затруднительных обстоятельствах назвать себя: „Я – Есенин“, как сейчас же кем-нибудь из публики оказывалась ему необходимая помощь», – рассказывал журналист Лев Повицкий, которого поэт именовал «старинным другом».

М.А. Булгаков

Не очень приятным вышел обед в «Праге» для Михаила Булгакова. «Как-то мы с Михаилом Афанасьевичем, – рассказывала Екатерина Шереметьева, – долго бродили по Москве, подошли к Арбатской площади, и он предложил пообедать в ресторане „Прага“ на углу Арбата и Поварской (улицы Воровского). К концу обеда мы поспорили о заметке в газете, смысл которой поняли по-разному. Чтобы разрешить спор, Михаил Афанасьевич пошел купить газету в киоске внизу. Официант, видимо встревоженный исчезновением моего спутника, топтался вблизи нашего столика. Я попросила его получить за обед и заплатила. Я ожидала, что Михаил Афанасьевич обидится, но не так… Он показался в дверях, я пошла ему навстречу, официант уже собирал посуду на столе. Булгаков понял, что за обед заплачено. Лицо его мгновенно осунулось, во взгляде было возмущение и отстраняющий холод. Он спросил только: „Зачем?“ Я совершенно растерялась, не помню, что говорила, не знала, как исправить, загладить свою бестактность, Булгаков не сразу простил мне ее». Случай этот относится к самому началу 1930-х годов. В романе «Мастер и Маргарита» упоминается «ресторан на Арбате» – это, несомненно, «Прага».

А поэт Павел Николаевич Васильев в 1934 году однажды пришел в «Прагу» покушать на веранде ресторана. Вероятно, что не обошлось без возлияний, ибо заказанную яичницу он не съел, а, даже не попробовав, вывалил из сковородки на голову своего коллеги и однофамильца Сергея Александровича Васильева, которого, мягко говоря, недолюбливал. Как свидетельствовали очевидцы, яичница была немаленькая – на нее ушел десяток желтков. Но для однофамильца, которого Павел Васильев не раз просил, чтобы тот взял псевдоним, ничего не жалко. При этом Павел Васильев изрек: «Не позорь фамилию Васильевых!» Дальше все развивалось по сценарию: «Сергей скатертью обтирает лицо и голову, соображает, в чем дело, и набрасывается, как тигр, на Павла. Начинается драка. Столики летят в разные стороны, бьется посуда, посетители убегают к дверям, появляется милиция» – так вспоминала вдова Павла Васильева. Почему вдова? Так его же расстреляли в 1937 году, и «проблема» решилась сама собой: Васильев остался только один. А конфликт в «Праге» закончился в отделении милиции.

В том же 1937 году расстреляли и Николая Зарудина – поэта, прозаика, лидера литературной группы «Перевал». Зарудин посвятил Арбату двадцатых годов интереснейший очерк – «Старина Арбат», в котором нашлось место и бывшему ресторану: «„Прага“ тогда переживала расцвет. Электрическое имя „Праги“ горело над полночною площадью, тогда еще с садиком, с памятным диском желто-лунных часов. Душно было на Арбатской площади – булыжной, запруженной вечно трамваями, похожей скорее на тесный домовый двор. Две церкви стояли на ней – Бориса и Глеба и еще одна, где нынче вырастает станция метро. Но с площади – в скуке бездарных низких домов – сквозила уходящая бульварным спуском, городская смутная даль: вниз по Гоголевскому бульвару, еще черно-лесному, но уже в мириадах ярко-зеленых точек – туда стекал поток деревьев, – в туман беспорядочно нагроможденных цветных крыш. Теперь изменилась и самая даль. Изменилась и „Прага“. Но в двадцать пятом ею по праву открывался шумный торговый Арбат».

А в «Праге» устроили аукцион: «„Прага“ и магазинный Арбат… шумели по-купечески и торговали разнообразно – винами, всяческой снедью, галантереей и обувью, аптекарскими товарами, мебелью, был даже свой оружейник – некто Салищев, его помнят арбатские охотники и собачники. Нэповская „Прага“ орала цыганами. Внизу, в помещении аукционного зала и одновременно кинематографа, продавали с молотка царское и княжеское имущество, простыни в самодержавных монограммах, судки и бокалы с коронами, сервизы. Продавали купеческие меха с Поварской, мебель красного дерева с Остоженки, Воздвиженки, со всяких Николо-переулочков и тупичков, с Сивцева Вражка. Шли тут всякие бисерные вышивки, гобелены и редкие парчи, вазы и лампы, ампиры Александра, настоящие Павлы и Елизаветы и прочая, прочая. Вечером среди аукционного нагромождения, среди картин Айвазовского и профессора Клевера, разглядывая посуду и ковры, ожидали киносеансов. А наверху начиналась особая, плотно прикрытая портьерами жизнь. Туда проходили позже, опытно кидая швейцарам пальто и шляпы, и кто может разгадать, сколько концов всяческих драм и падений поднялось по лестнице в яркий свет, в визг цыганского пения, в шум и звон, в туманный дым папирос. Опускалась ночь. Но ярко сияли огни „Праги“ до утренних сумерек. Кто помнит инвалидов, торговавших тогда папиросами под рестораном „Прага“? А моссельпромщицы в белых фартуках и картузах с золотыми буквами и прямым козырьком? Наступала глухая ночь. Когда смолкал трамвайный звон, когда в переулках под старинным газовым светом гулко исчезали последние шаги, „Прага“ выкидывала накипь свою прямо на тротуар…»

И хотя тем местом, где проводился аукцион по продаже стульев Кисы Воробьянинова, называют Петровский пассаж, охотно верится, что гарнитур мог уйти с молотка и в бывшей «Праге».

Если бы Иван Бунин или Борис Зайцев заглянули в «Прагу» в 1920-е годы, то были бы нимало поражены увиденным. Словно в русской народной сказке про теремок, в бывшем ресторане нашлось место самым разным «жильцам». Чего только не было в этом доме, благо что площадь и планировка его позволяли разместить под крышей «Праги» все, что угодно. Например, в середине 1920-х годов нашлось место даже библиотеке, которая работала здесь лет тридцать, в том числе и во время войны. Первоначально она называлась «Центральная публичная библиотека г. Москвы», в 1946 году она получила имя поэта Николая Некрасова. Одним из читателей библиотеки в непростые военные годы был будущий писатель Юрий Казаков: «Моя охота началась тридцать лет назад на Арбате, в здании нынешнего ресторана „Прага“ – тогда дом этот был набит всевозможными учреждениями, от милиции до собеса, – в читальном зале библиотеки. В детстве мне не повезло в том смысле, что близких родных, к которым бы я мог поехать в деревню, у меня не было, каникулы я проводил на арбатских дворах, природы и в глаза не видал и не думал о ней… Тем удивительнее теперь кажется мне величайшая страсть, которая овладела вдруг мною в темной, холодной и голодной Москве. С чего бы вдруг? И до чтения ли было тогда мне? Но ежедневно, покачиваясь иногда от слабости, брел я к вечеру в читальный зал и сидел там до закрытия, набирая каждый раз гору книжек про охоту. До сих пор помню запах этих книг, шрифт, рисунки, чертежи, описания птиц и зверей».

Пища материальная удачно сочеталась с пищей духовной. Открылись на первом этаже и различные магазины, в том числе букинистические. В одном из залов собирались бывшие политкаторжане. Но большая часть здания использовалась по назначению – столовые работали и для простых людей, и для чекистов. Потому можно сказать, что бывший ресторан пребывал под своеобразным колпаком, поскольку долгое время играл роль правительственной столовой: еще в начале 1930-х годов среди бела дня сюда наезжало Политбюро в полном составе, чтобы пообедать. Обедали вожди в отдельном зале, охрана ресторана в эти часы была усилена. Один из поваров, готовивших для Сталина и его приближенных, уже весьма пожилой человек (но с хорошей памятью), рассказывал мне в начале 1990-х годов, как ему однажды удалось одним глазком посмотреть на небожителей. Знакомый чекист разрешил на секунду отодвинуть штору, разделявшую фойе ресторана от обеденного зала, и повар увидел важно шествующего на трапезу Лазаря Кагановича, что возглавлял московскую партийную организацию в 1931–1934 годах. Обеденное меню кремлевской кухни в те годы было составлено, в частности, из щей, борща и рассольника, на второе – отбивные или рыба с гарниром (гречкой или картошкой). На третье – компот…

Во второй половине 1930-х годов скатерти в «Прагу» постепенно вернулись, как и чудом уцелевшая в кровавой мельнице репрессий дореволюционная публика. О встрече Нового, 1938 года рассказывает историк и будущий академик Николай Дружинин: «Билет в кино и заказ столика в „Праге“. С Наташей – на фильме „Ленин в Октябре“. Встреча Нового года в ресторане „Прага"; эстрада, оживление. Недомогание» (запись в дневнике от 31 декабря 1937 года). Надеемся, что недомогание у профессора было не связано с посещением ресторана.

Гости «Праги» утоляли голод под звуки цыганского хора: «В ресторане „Прага“ на Арбате приютились последние потомки знаменитых московских цыган. Старые цыганки, когда-то солистки известных всей России цыганских хоров у „Яра“ и покорительницы сердец богатейших и знатнейших людей старой России, теперь тихо доживали и „допевали“ свой век в маленьком хоре „Праги“. И каждый вечер сидели они на высокой эстраде в своих стареньких ярких шалях, уцелевших еще от лучших времен, и равнодушно смотрели их усталые темные лица на шумную пьяную толпу посетителей советского ресторана. Гитаристом был маленький лысый старик в потертом кафтане из черного бархата. Это был Лебедев – известный аккомпаниатор некогда знаменитой цыганской певицы Вари Паниной. В конце вечера выходила плясать цыганскую венгерку худенькая женщина уже не первой молодости. Это была любимица Москвы времен нэпа – танцовщица Мария Артамонова», – припоминает скрипач Театра им. Вахтангова Юрий Елагин.

В 1939 году Новый год в «Праге» уже не встречали – ресторан был закрыт «по просьбе НКВД из оперативных соображений, как расположенный на правительственной магистрали», как следует из сохранившихся архивных документов. Ресторан был «переведен» на Всесоюзную сельскохозяйственную выставку. В этот период работа ряда московских ресторанов была прекращена для организации в них «закрытых» столовых для чиновников горкома партии и сотрудников НКВД, как, например, «Аврора» на Петровских линиях и «Ливорно» на Рождественке…

Лишь после смерти Сталина, когда охранять «отца народов» надобность отпала и для советских людей наступила более либеральная эпоха, ряд ранее режимных «объектов» был открыт для простых трудящихся. Например, Кремль, куда ранее попасть было невозможно, – теперь туда можно было зайти с утра до вечера (и бесплатно!). Так и «Прагу» решено было открыть для советских граждан. Провели серьезную реконструкцию ресторана по проекту известного архитектора Вячеслава Олтаржевского (ранее репрессированного и одного из авторов проекта высотного здания гостиницы «Украина»). «Прага» подросла на один этаж, а крыша здания украсилась заметным издалека куполом с зеленой шапочкой.

Ресторан довольно быстро вернул себе былую славу – «Прага» стала излюбленным местом проведения юбилеев советской творческой и научной интеллигенции. А мест для банкетов стало еще больше – Зеркальный зал, Китайский, Бирюзовый, Ореховый и прочие. А еще буфет, кафе и кулинария. Несмотря на вроде бы дореволюционную историю, в то время это был один из современных ресторанов советской Москвы. Открытие его в 1955 году после долгого перерыва было подано как историческое событие, и старое название как-то очень кстати пригодилось – теперь уже в честь «Златы Праги», столицы «братской» Чехословацкой Социалистической Республики. Ужей страны такой нет – мирно соседствуют на глобусе Чехия и Словакия, и слово «братский» по отношению к ним не употребляют, а «Прага» осталась. И что-то в этом есть символичное. А приурочили открытие к десятилетию освобождения Праги от немецко-фашистской оккупации, которое широко праздновалось в том числе и в Москве – 9 мая 1955 года.

А кто из известных всей стране людей одним из первых отметил здесь свой юбилей? Это Михаил Шолохов, роман которого «Тихий Дон» разошелся по миру огромными тиражами. Не случайно, что на Нобелевскую премию за этот роман его выдвигали тринадцать раз (!), в том числе и в 1955 году. В итоге он получил ее через десять лет, в 1965 году, «за художественную силу и цельность эпоса о донском казачестве в переломное для России время», такова была формулировка Нобелевского комитета. Важно другое: Михаил Александрович оказался первым советским писателем, лично получившим эту премию, ибо Бориса Пастернака ранее вынудили от нее отказаться. Таким образом, за весь период существования советской литературы (крупнейшей в мире по числу своих представителей) лишь три писателя – вспомним еще и Александра Солженицына – удостоились высшей всемирно признанной награды. Негусто.

24 мая 1955 года Шолохову стукнуло пятьдесят. Праздник провели широко, с государственным размахом. Днем ранее был подписан указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении юбиляра вторым орденом Ленина (всего он получил шесть таких орденов), а день рождения ознаменовался торжественным вечером в Зале имени Чайковского, собравшем почти всю культурную Москву. Назавтра юбиляр позвал родных и друзей в «Прагу». Был там и украинский прозаик Олесь Гончар: «На второй день вечером [Шолохов] пригласил нас в новооткрывшийся ресторан „Прага“. В отдельном банкетном зале собралось немного людей – самые близкие ему, как он потом сказал, – Марья Петровна, дочь Светлана с Камчатки, сын с женой-болгаркой. Антон Югов с женой, Софронов, Поповкин, С. Васильев, мы с Минко и почему-то критик Шкерин, Пермитин, хромой друг Шолохова еще с Гражданской войны, казак-продотрядовец, еще тогда раненный в ногу». Со своим хромым другом Михаил Александрович пел старинные казачьи песни, а обращаясь к жене с тостом, сказал с грустью: «Знаю, трудно возле нас жить, но что поделаешь… Надо!» Под конец вечера юбиляр признался: «Я пригласил друзей, тех, кого люблю»…

«Прага» считалась не только новым рестораном, но и одним из лучших по уровню обслуживания и, так сказать, вкусовым качествам. К услугам посетителей было несколько залов, декорированных под разные стили и эпохи, например, зал «Московский», с занимавшим всю стену панно, изображающим панораму столицы. С началом работы «Праги» по Москве быстро разнеслась весть о том, что в этом ресторане, чуть ли не единственном в городе, можно заказать устрицы. Изголодавшиеся по экзотическому рыбопродукту знающие люди стали потихоньку стекаться в красивый дом на Арбате. Среди них оказался и академик-физик Петр Капица, вкусивший устриц еще в Лондоне, откуда его так цинично вернули на родину. И вот приходит как-то Капица в «Прагу» и заказывает устрицы. Молодой официант смотрит на него, как баран на новые ворота, ничего не говорит и уходит. Через какое-то время приносит-таки устрицы, при этом почему-то пытаясь не смотреть на блюдо. Капица интересуется:

– Скажите, молодой человек, а каким вином их лучше запивать?

– А мне-то почем знать, чем их запивать. Глаза б мои на эту гадость не смотрели!

Поведение молодого, обученного вроде бы официанта иллюстрирует явную потерю интереса к своей работе. А все, видимо, от отсутствия необходимой практики и самого главного – опыта, который и перенять-то было уже не у кого.

Однако присутствие в меню устриц выглядело не совсем обычно, ибо «Прага» открылась как ресторан чешской национальной кухни. В социалистической Москве вообще была очень развита специализация «обжорных» заведений, исходя из национальных особенностей. Например, грузинской кухней угощали в «Арагви» на улице Горького. Ну а те, кто не попадал в этот популярный ресторан, могли поужинать в других предприятиях общественного питания с национальным колоритом, в частности, в «Узбекистане» на Неглинной, где потчевали пловом, самсой, лепешками из тандыра – в общем, всем, что нынче продается в Москве в каждой подворотне. Не любите узбекскую кухню – пожалуйте в «Арарат», тут же, на Неглинке. Если же эта горная вершина для вас слишком велика, милости просим в «Баку» на улице Горького, где частенько обедала артистическая богема. Ну а тех, кому шашлыки уже вставали поперек горла, ждали рестораны с кухней стран «народной демократии»: «Белград» на Смоленской, «Будапешт» на Петровских линиях, «Варшава» на Октябрьской площади, «София» на улице Горького. А для гурманов – «Бомбей» на Рублевском шоссе, «Гавана» на Ленинском проспекте, где под кубинский ром хорошо шли креветки с лангустами. И везде вас накормят лучшими национальными блюдами.

А 26 мая 1961 года ресторан «Прага» был закрыт на спецобслуживание – по очень существенному и торжественному поводу («спецобслуживание» – советское слово, означавшее временный запрет для всех остальных советских граждан на посещение предприятия общественного питания). В тот день чествовали заслуженных и всенародно известных людей, новоиспеченных лауреатов Ленинской премии. Премия эта, возрожденная в 1956 году, вручалась художникам, артистам, писателям, архитекторам, ученым за выдающиеся достижения в области науки и культуры. Лауреаты премии получали диплом и золотой Почетный знак с профилем Ильича, а также солидную денежную сумму. В 1961 году лауреатами стали достойные люди: поэты Александр Твардовский и Александр Прокофьев, украинский прозаик Михаил Стельмах и эстонский писатель Смуул, создатели фильма «Баллада о солдате» кинорежиссер Григорий Чухрай и сценарист Валентин Ежов, актриса Малого театра Вера Пашенная, дирижер Евгений Мравинский, пианист Святослав Рихтер, художники Борис Пророков и Мартирос Сарьян и другие замечательные люди, удостоенные высшей награды Родины.

После вручения премии в Кремле, по русскому обычаю, следовало ее «обмыть», и награжденных позвали на банкет, и не куда-нибудь, а в «Прагу». Главным представителем власти на сем праздничном обеде должна была быть министр культуры СССР (с 1960 года) Екатерина Фурцева. Она немного запоздала, ее черный кабриолет подкатил к подъезду ресторана минут на двадцать позже назначенного часа, чему никто не удивился: государственные дела! Без министра банкет не начинался. Впрочем, радостные и возбужденные лауреаты со значками на лацканах пиджаков не скучали – творческим людям всегда есть о чем поговорить, даже если они и творят в разных областях искусства. Наконец, Екатерина Алексеевна вошла в зал. Заняв свое место за столом, она немедля провозгласила тост. За кого же? За Твардовского? Нет. За Сарьяна? Нет. Дадим слово непосредственному участнику событий, сценаристу Валентину Ежову: «Ленинскую премию мне, среди прочих, вручала Екатерина Алексеевна Фурцева, тогдашний наш министр культуры. После кремлевской церемонии она же пригласила всех на банкет, в спецзал ресторана „Прага“. Первый тост, как и положено министру культуры, Фурцева произнесла за своего начальника – Никиту Хрущева, который, по ее словам, за всех нас все время думает. Потом пошли тосты за нас, лауреатов. Я оказался в компании Твардовского, Рихтера, Сарьяна, Пашенной… Тост за тостом, рюмка за рюмкой – незаметно все расслабились, за столами стало шумно… Вдруг Екатерина Алексеевна со всей прямотой простой женщины, которая управляет государством, говорит: „Товарищи, давайте споем!“ Я, грешным делом, подумал, что петь мы сейчас будем не иначе как „Интернационал“. Но ошибся. Аджубей (зять Никиты Хрущева. – А. В.) тут же подхватил идею министра: „Товарищи, – предложил он, – давайте споем „Бублики“!“ Как я потом узнал – это была любимая песня Екатерины Алексеевны. Фурцева запела:

Купите бублики,
Горячи бублики…

Все, кто знал слова, подхватили:

Гоните рублики,
Сюда скорей…

Я видел, как шокирован был Рихтер этой бесхитростной песенкой времен нэпа. Фурцева остановилась и предложила перейти в соседний небольшой зал. Там стоял круглый стол, вокруг него пуфики. Все расположились. Здесь же стояло черное обшарпанное пианино. И вот на этом инструменте Фурцева просит Рихтера подыграть. Тот, надо отдать ему должное, отнесся к просьбе-поручению с юмором. Весело подошел к инструменту, весело сел, весело начал играть тему. Но, очевидно, оттого, что пальцы Рихтера были не приспособлены к столь примитивному наигрышу, ему никак не удавалось попасть в такт аккомпанемента. Рихтер, наверное, бессознательно стремился разукрасить эту примитивную мелодию вариациями. Фурцева сбивалась, несколько раз останавливалась и начинала петь сначала, потом не выдержала и говорит: „За что только тебе, Рихтер, дали Ленинскую премию?! Ты даже аккомпанировать толком не можешь!“ Комментарии, как говорится, излишни».

Можно себе представить, что испытывал Святослав Теофилович Рихтер, услышав в свой адрес совершенно некультурные «откровения» министра культуры. Здесь почему-то вспоминается эпизод из фильма Станислава Говорухина «Место встречи изменить нельзя», когда играющего на пианино Шарапова один из представителей воровской «малины» упрекает: «Это и я так могу!» И лишь исполнение популярной среди бандитов «Мурки» вызывает у них интерес и признание музыкальных способностей Шарапова, мол, «аккомпанировать толком» он может. Так что Рихтеру еще повезло: ему пришлось исполнять «Бублики», а не «Мурку». Примечательно, что в дневнике Александра Твардовского этот случай не нашел отражения: «Вчерашней церемонией вручения закончился, кажется, еще один период славы со всеми ее накладными расходами», – отметил поэт в дневнике 27 мая 1961 года.

Ленинскую премию Твардовский получил за поэму «За далью – даль». А «Новый мир» благодаря Александру Трифоновичу превратился в центр притяжения всех прогрессивных сил советского общества (хотя, казалось бы, это был всего лишь один из многих литературных журналов). Уже за одно это Твардовскому следовало поставить памятник, даже если бы он не писал стихов. По словам философа и историка Михаила Гефтера, Твардовский стал «центральной фигурой духовного обновления». Авторитет его как главного редактора «Нового мира» и в обществе, и среди писателей был огромен. «Дома ждал меня „Новый мир“ с рассказом моим. То-то радость мне! Рассказ при редактуре обхерили здорово, и без меня… И все равно радуюсь… В журнале уверяли, будто публикация в „Новом мире“ – это своего рода пропуск в цензуре. Мечты сбываются!.. Среди моих писателей-однокашников вроде бы в неполноценных ходишь, если не публиковался в „Новом мире“, – и это осуществилось», – признавался Виктор Петрович Астафьев 28 августа 1967 года.

Александр Трифонович любил «Прагу» и отмечал в его стенах свой золотой юбилей. 21 июня 1960 года автору «Василия Теркина» исполнилось пятьдесят лет. Круглую дату поэт захотел справить в кругу сотрудников журнала «Новый мир», главным редактором которого он стал во второй раз в 1958 году (первая его «новомирская» сессия продлилась четыре года, с 1950 по 1954 год). Твардовский созвал на свой праздник абсолютно всех, включая машинисток и курьеров. Критик Владимир Лакшин подробно записал все, что происходило в «Праге» 24 июня 1960 года: «В качестве „личных гостей“ юбиляра присутствовали на этом торжестве И.А. Сац, Андрей Турков, Ираклий Андроников и я. Было весело, пьяно, хорошо. Александр Трифонович взял слово вторым (кажется, после Дементьева, сказавшего вступительную речь) и просил, чтобы чествование не получило юбилейного („я даже не хочу произносить этого слова") оттенка. „Не возбраняются личные темы, воспоминания, критика и самокритика. А чтобы покончить с первой частью, давайте еще раз выпьем за меня и больше к этому возвращаться не будем“. Все рассмеялись и стали чокаться с Александром Трифоновичем. Далее старейший член редколлегии „Нового мира“, исторический романист Сергей Николаевич Голубов, бородатый, крепкий старик, говорил тост „как историк“. Он сказал, что надеется, что через 100 лет будут вспоминать и изучать журнал „Новый мир“ и деятельность Твардовского как редактора. Андроников взял слово для забавного рассказа о встречах с Твардовским во время войны. Вспоминал, как Твардовский сказал ему, прочтя какой-то его рассказ: „Как ты меня огорчил! Я думал, что ты напишешь по крайней мере „Дон Кихота“, а теперь я вижу, что Сервантес из тебя не получился"».

А что пели на юбилее смоленского уроженца Твардовского? Уж конечно, не нэпмановскую «классику», а все больше народные песни: «Потом за столом пели, с Александром Трифоновичем во главе хора, „Летят утки“, „Калинушка“, „Метелки вязали“. Разошлись поздно, веселые и хмельные. Я долго блуждал арбатскими переулками, потом по пустым предутренним улицам вернулся домой», – отмечает Владимир Лакшин.

Свидетельства посетителей «Праги» мы уже выслушали (и вернемся к ним еще), а вот что могут рассказать сотрудники ресторана? Бывший заместитель директора Тамара Николаевна Шарова вспоминает, что «Прага» относилась к системе Мосресторантреста – огромной организации, управлявшей в том числе и столичными ресторанами: «Это был действительно один из самых легендарных ресторанов в советское время и отличался он от других, помимо прекрасной кухни, профессиональных поваров, великолепной обстановки наличием различных предприятий в системе „Праги“, нескольких заведений различной ценовой категории. То есть там могли пообедать практически все москвичи, с разным уровнем достатка. Только персонала в „Праге“ было 1200 человек. Было также 12 филиалов – это всевозможные буфеты при Министерстве иностранных дел, при посольствах и т. д. В составе „Праги“ были кафе, закусочная, огромный магазин „Кулинария“, стол заказов и ресторан первой наценочной категории „люкс“. Это была огромная система. В закусочной вы могли на 1 рубль заказать полноценный обед: и салат, и первое, и горячее. Такое могли себе позволить многие. В кафе обед был чуть дороже: 2 рубля 50 копеек».

Пообедать за два с полтиной можно было и в кафе и при других московских ресторанах, но там не было чешской кухни. Фирменное чешское пиво, суп по-чешски, салат «Прага» – откушать эти блюда приходили специально. «Для своих блюд мы использовали только натуральные продукты: сливочное масло, никакого маргарина не допускалось! Мы обслуживались на специальной продовольственной базе, которая была при тресте, где соответственно классу ресторана выделялись фонды продуктов. Наш ресторан всегда был победителем социалистического соревнования, получал переходящее знамя, и всегда мы были лучшими и в обслуживании, и в кулинарном плане», – утверждает замдиректора. Привозили продукты для ресторана и из самой Чехословакии, в частности, знаменитые шпикачки и сосиски.

Несмотря на отлично подготовленных кремлевских поваров (все они носили звания), нередко для организации приемов высокого уровня привлекали сотрудников «Праги». Это называлось «спецгруппа». Первая спецгруппа обслуживала все московские посольства, вторая – Кремлевский дворец съездов. Состояли спецгруппы из самых лучших поваров и официантов, ударников коммунистического труда и членов партии.

Легенды о кондитерах «Праги» передавались москвичами и гостями столицы из поколения в поколение, умножая нереализованный спрос на торты и пирожные. Автором рецепта тортов «Прага», «Птичье молоко», «Вацлавский» и еще нескольких десятков сладких пирожных и угощений является Владимир Михайлович Гуральник, отдавший родному ресторану более полувека: начав юношей с должности ученика кондитера, он дослужился до шефа-кондитера, практически генерала в своем деле. Вполне естественно, что Владимир Гуральник – потомственный кондитер, его папа работал в кондитерском цехе ресторана «Москва», а матушка трудилась в ресторане «Будапешт». А сам изобретатель тортов поначалу даже выбрал себе совсем другую профессию – электромонтера. Но судьбе было угодно с лихвой употребить его талант совсем на другом поприще, кулинарном, на радость всем нам. К сожалению, Владимир Гуральник не запатентовал свое изобретение и потому стал не миллионером, а скромным пенсионером.

Как известно, любому гостю австрийской Вены или чешской Праги обязательно советуют попробовать торт «Захер» – своего рода вкусный сувенир местных кондитеров. Весь торт есть не обязательно – достаточно в старинном кафе заказать пирожное с таким же названием (и чашечку кофе по-венски!), чтобы затем уже дома похвастаться: мол, настоящий «Захер» пробовал! И ни с чем отныне не спутаю. Жаль, что такого всемирно известного сладкого и съедобного «воспоминания» нет в Москве. Впрочем, возможно, что кому-то покажется, что торты «Прага» и «Захер» похожи. И в этом нет ничего страшного, ибо чешские кулинары в советские времена смело обменивались опытом с московскими коллегами, приезжая в нашу столицу. Но в настоящем «Захере», к примеру, не должно быть крема. А в «Праге», испеченной по ГОСТу, их аж четыре, и все сливочные, приготовленные из коньяка и ликера. Наличествует в рецептуре и ром – им пропитывают коржи.

А что касается сладкого «воспоминания» о Москве, то на его роль вполне годится… «Птичье молоко» – самый дефицитный торт Советского Союза эпохи застоя. Оно тоже имеет чешские корни и придумано здесь, в ресторане на Арбате. «Когда-то, – вспоминает Владимир Гуральник, – мне запали в душу польские конфеты „Пташемлеч-ко“ с суфле под шоколадной глазурью. Пришла мысль – по такому же принципу сделать торт. Решили добавить в него прослойку сдобно-сбивного теста, напоминающего кекс. Больше всего хлопот в разработке рецепта нам доставило суфле. Чтобы оно получилось упругим, решили варить его на агар-агаре – водоросли, которую привозили с Дальнего Востока».

Огромные очереди выстраивались в «Кулинарию» на Арбате при ресторане «Прага» за тортами в предпраздничные дни еще с ночи. В длинных очередях (их называли в народе «тридцать три верюшки») обязательно находились активные граждане, бравшие на себя руководство таким сложным процессом, как стояние за дефицитом: «По два торта в одни руки, товарищи!» А на ладонях рисовали химическим карандашом номерки (дабы не стерся!). Учитывая, что в продажу перед праздниками отпускалось ежедневно по шестьсот тортов «Птичье молоко» (остальное шло по другим торговым точкам) хватало не всем. Появлялись и спекулянты, дравшие с покупателей втридорога. Это при том, что «Птичье молоко» в 1970-е годы стоило совсем недешево – 6 рублей 30 копеек, «Вацлавский» обходился за пятерку, «Прагу» можно было купить за 3 рубля 80 копеек. И ведь брали – кому охота остаться под Новый год без тортика! Стояли за всем – пирожными «Лакомка», тортом «Зденка», фирменными пирожками, которые успевали раскупить местные арбатские старожилы, а посему продавали их не более пяти штук в одни руки, что можно трактовать и как заботу о других советских людях, которым тоже хочется отведать пирожка. Да что простой народ – сам Леонид Ильич Брежнев заказал в 1981 году к своему семидесятипятилетнему юбилею «Птичье молоко» весом в тридцать килограммов. Все уплели за обе щеки участники того знаменитого кремлевского банкета, ни крошки не осталось.

Кстати, в «Праге» часто можно было увидеть и дочь Брежнева – Галину Леонидовну, здесь же в 1962 году отмечали и ее свадьбу с иллюзионистом Игорем Кио. Это был ее второй муж, а всего у Галины Леонидовны было три официальных супруга, первый тоже из цирка: акробат-силач Евгений Милаев (в 1952–1962 годах). У некоторых женщин возрастная амплитуда их мужей похожа на нестабильную кардиограмму: первый муж Брежневой был старше ее на 19 лет, а второй моложе на 15. Галина Леонидовна любила романтическую кочевую жизнь, свойственную артистам цирка, к тому же она давала возможность выезжать за границу, что было огромным стимулом. Позднее Игорь Кио рассказывал: «В тот год цирк отправился в Японию на гастроли. Галина охотно поехала туда вместе с Милаевым. То ли восточная экзотика так на нас повлияла, то ли Галине уже надоел ее муж, только неожиданно мы страстно друг в друга влюбились. Она и впрямь была необыкновенной: обольстительная, уверенная в себе, красивая, ухоженная, несколько манерная. Она немедленно сообщила мужу, что хочет развода».

Леонид Ильич на свадебном банкете в «Праге» не присутствовал, ибо был сильно раздосадован появлением новых родственников из советского цирка, который, как известно, любит делать чудеса. Брак с восемнадцатилетним Кио в 1962 году продлился не больше двух недель: узнавший об очередном акробатическом кульбите любимой дочери Брежнев приказал развести молодоженов, у которых отобрали паспорта, чтобы вырвать страницу с отметкой о браке. На паспорте Кио поставили отметку «Подлежит обмену». Но тайно встречаться влюбленные продолжали еще несколько лет, несмотря на зоркое око приглядывавших за ними сотрудников «наружки». Естественно, что Леониду Ильичу об этом докладывали лично. Но и советские люди жили не в безвоздушном пространстве, то тут, то там судачили в очередях о похождениях Галины. А уж узнавать новости в арбатских очередях сам Бог велел! Люди-то знающие съезжаются, со всей столицы…

«Прага» была любимым рестораном Большого театра, хотя, казалось бы, «Метрополь» и «Националь» под боком. Видно, сыграла роль тяга к старым порядкам, когда все было «чинно, благородно». Согласно традиции, в арбатском ресторане отмечали получение почетных званий и творческие юбилеи. В частности, в 1964 году в «Праге» был устроен банкет по случаю присвоения званий народных артистов РСФСР главному дирижеру Большого театра Евгению Светланову и его супруге певице Ларисе Авдеевой. Если рассматривать советскую систему званий для артистов как пьедестал, то можно сказать, что удостоенные этого звания поднялись на второе место. Дальше было только высшее звание народного артиста СССР, дававшее его обладателю большие привилегии, – и прибавку к зарплате, и квартиру получше, и билет в спальный вагон. Но и народные артисты РСФСР также отличались по статусу от заслуженных артистов, не говоря уже о тех, кто вообще не имел никакого звания. Нередко присуждения званий ждали годами, настолько много препон было на этом пути, и не только бюрократических, но и политических.

Вот почему присвоение звания было праздником, как сейчас говорят, народный артист должен был «проставиться». Тем более что и Светланов, и Авдеева были еще достаточно молоды – им не исполнилось и сорока, а значит, высшее звание было впереди. Банкет был организован на высоком уровне, учитывая должность Евгения Федоровича. Он стал главным дирижером Большого театра в 1963 году, но продержался на этом посту всего два года. Характер был сложный у выдающегося маэстро. У него не сложились отношения с директором театра композитором Михаилом Чулаки, а потому на торжество в «Праге» того не позвали. Это был скандал, отголоски которого услышали в Министерстве культуры СССР. Дело кончилось тем, что «под конец сезона оба, и Чулаки, и Светланов, официально заявляли, что не могут работать вместе, но им было приказано работать до окончания обменных гастролей Большого театра и Ла Скала», – рассказывал заведующий оперной труппой Большого театра Анатолий Орфенов.

В 1963 году в «Праге» отмечался и четвертьвековой юбилей творческой деятельности баритона Алексея Петровича Иванова – народного артиста СССР, трижды лауреата Сталинской премии (после смерти «вождя» ее переименовали в Государственную). Банкет состоялся после представления в Большом театре оперы Верди «Фальстаф», где герой торжества выступил в главной роли. А на банкете «Многие лета» пропел Иванову бас Александр Степанович Пирогов, представитель «золотого века» Большого театра. Юбиляр пригласил в ресторан Светланова и Чулаки с супругами, которые в этот раз не могли не встретиться за одним столом. Откажись один из них от приглашения, и Иванов мог был обидеться.

Что это мы все о ресторане? Не менее достойные граждане заходили в кафе. Особенно в начале 1960-х годов, когда в Москве появились первые кофейные автоматы. Здесь появлялся очень интересный персонаж – бродячий философ Александр Асаркан, театральный критик и обаятельный человек, имевший огромное влияние на определенный круг московской интеллигенции, в основном поколение шестидесятников (из тех, что выехали на Запад и там состоялись). Некоторые до сих пор называют его своим духовным гуру и наставником. За плечами у тридцатилетнего Асаркана была короткая отсидка в психбольнице в 1952–1953 годах, придавшая ему дополнительный ореол мученика. Арестовали его за открытку, которую он послал случайному человеку, взяв его адрес из телефонного справочника. В открытке Асаркан написал какую-то антисоветчину про то, что после окончания войны русские солдаты не должны были воевать с Японией, за них это обязаны были сделать американцы. Получивший открытку товарищ сразу отнес ее куда надо… И хотя на открытке не было обратного адреса, через три года Асаркана нашли по шрифту его пишущей машинки (органы работали!). Есть и другая версия, не менее красивая: подросток Асаркан распространял самодельные листовки аналогичного содержания. Тоже анекдот.

Асаркан обитал в коммуналке в Подколокольном переулке, где собирался кружок его молодых почитателей, годившихся ему в младшие братья. Один из них, Владимир Паперный, вспоминал: «Комната Асаркана была абсолютно не приспособлена для гостей, там просто не было для них места. Тем не менее все мы там ночевали, и по одному, и группами. Соседи подозревали, что там за фанерной перегородкой происходит какой-то страшный разврат, но, кроме бесконечных разговоров, курения и чтения вслух пьес Шварца, там ничего не происходило». Комната походила на склад вторсырья, переполненный газетами и журналами. В те часы, когда его педагогическая деятельность заканчивалась, Асаркан писал. Человеком был гостеприимным, мог дать стол и кров в любое время дня и ночи: «Кинь камешек в окно – Саша впустит!»

Зайти выпить кофе из автомата было прекрасным поводом встретиться с друзьями. Благодаря кофейному автомату теперь можно было пить и двойной кофе (в ту эпоху в СССР не было капучино, эспрессо, латте, а был именно кофе). А молодежь с обожанием смотрела на своего гуру, внимая исходившим от него афоризмам и мудрым мыслям. Ему подражали, например, Асаркан, лишившийся зубов в результате цинги, призывал не лечить зубы: само пройдет! Так некоторые действительно терпели, пока половины зубов не лишились. Хорошо владея итальянским, Асаркан рассказывал кафейной публике о Риме и итальянском Возрождении. Главное, что никто не проверял документы, не спрашивал: «Товарищ, а вот вы почему здесь в рабочее время сидите? А чего собираетесь?» Это было своего рода внутренней эмиграцией для московских интеллектуалов.

Лысый, как бильярдный шар, «Плешивый, – вспоминает художник Анатолий Брусиловский, – ходивший и в стужу в одном пиджаке, он был великий Воспитатель. Саша вечно что-то затейливо рисовал на конвертах, клеил! Саша обожал чай (наверно, в нем был отзвук лагерного „чифиря"). Саша писал блестящие эссе, рецензии, знал театр до тонкостей. Его похвалы с волнением ждали сытые баре-артисты, режиссеры заискивали. Его приговор был окончательным и обжалованию не подлежал». И потому чрезвычайно интересной выглядит сегодня трактовка кофейно-богемного времяпрепровождения как антитезы кухонно-диссидентских разговоров.

Если кухня представляется манифестацией гражданской совести, то кафе – поиском нового художественного языка. «Открывая дверь кафе, участники кофейной жизни сознательно говорили гуд-бай всему советскому, выпадали из истории советской страны. Во всяком случае, так, по крайней мере, им казалось», – считал философ Зиновий Зиник. Так и мигрировали «внутренние эмигранты» от одного кофейного автомата к другому – в кафе «Артистическое» в проезде Художественного театра или в гостиницу «Москва». А потом… «кафе перестало быть иностранной державой в сердце нашей советской родины, поскольку границы этой державы стали распространяться на любой прилавок с кофейной машиной. Кофеварка была таким же революционным нововведением в московской цивилизации, как и изобретение колеса в цивилизации западной», – пишет Зиник.

В «Праге» обедали самые разные люди. «У нас в закусочную все время приходил один товарищ, который съедал обед бесплатно. Там было самообслуживание, и стояла касса, куда нужно было идти оплачивать обед. А этот человек набирал себе блюда и обходил кассу стороной. Когда на него обращали внимание и заставляли оплатить обед, он сразу писал жалобу», – вспоминает Тамара Шарова, добавляя, что жалобы рассматривались очень строго, поскольку «Прага» была на особом положении и под особым контролем. «Многие партийные события проходили в ресторане „Прага“, тогда мы задействовали все торговые залы, все кафе, все помещения ресторана». А вот еще один случай: «Был у нас хитрый посетитель: в 9 часов закрывается кафе, он проходил мимо витрин, смотрел, какого пирожного нет, и заказывал его. А потом писал жалобу на нас, чтобы самому не платить за ужин, который съел. „Лакомку“, например, все очень любили и разбирали ее мгновенно. И мы придумали оставлять ему две штучки до вечера, чтобы, когда он закажет ее, мы смогли ее подать».

Работникам «Праги» приходилось несладко, а ведь казалось бы, что они с утра до вечера имели возможность пробовать торты с пирожными. Их постоянно проверяли. Был такой популярный салат «Столичный», стоимостью 3 рубля в «Кулинарии». И вот приходят контролеры из Госинспекции проверять: «Берется 500 граммов салата, все промывается, и из салата выбирается самое дорогое – мясо. Его взвешивают, все должно быть строго по норме. Я вспоминаю это время с ужасом. Это было время, когда все делалось по правилам. Поэтому все очень строго контролировалось. Например, все пирожные должны были весить одинаково, если что-то чуть не так – сразу вычитали коэффициент трудового участия. Раньше оплата труда состояла из зарплаты и коэффициента трудового участия. Поэтому все хотели получать нормальную зарплату и следили за нормами. 1–2 грамма недовложения – это было трагедией, поэтому лучше было переложить, чем недоложить. На все изделия у нас была норма выпуска, на которую нам отводилось определенное количество продуктов. И если у нас стоит на торт „Прага“ норма 300 тортов в день, мы не могли сделать ни больше, ни меньше этого. И то же самое по выпечке, например, пирожкам. Мы делали по 600 пирожков в день с каждой начинкой», – рассказывает Тамара Шарова.

А вот интересно – как проверяли контролеры фаршированные помидоры в виде грибов-мухоморов. Это было излюбленное лакомство Олега Табакова в пору его службы в театре «Современник». Как-то раз в 1964 году Ле-лик – так его звали коллеги по сцене – в очередной раз собрался в «Прагу» кушать те самые «мухоморы», что послужили бы ему отличной закуской (перед этим Олег Павлович посетил выставку в Сокольниках, где употребил «некоторое количество виски»), но… случился инфаркт. И отправился актер не в ресторан, а в больницу. Было ему всего 29 лет…

При таком «государственном» контроле не приходится удивляться, что в «Праге», например, проводились официальные приемы Академии наук СССР: «Только что закончились выборы в Академию наук СССР, если, конечно, считать концом проведение в ресторане „Прага“ приема, организованного Президиумом для академиков старых и вновь избранных, а также для иностранных гостей: выборы утверждены, то есть кончены, но страсти, вызванные ими, далеко не улеглись. А страсти достигли высокого кипения. Достаточно сказать, что на 2 места академиков было выдвинуто 12 человек, а на 2 места членов-корреспондентов – более 40!» – отметил 3 декабря 1972 года академик Исаак Минц в своем дневнике. Что бы сказал Исаак Израилевич сегодня, про недавние выборы в Российскую академию наук?..

А в 1961 году Москву посетил нобелевский лауреат Нильс Бор, по поводу его визита в арбатский ресторан остался даже анекдот: «Дело было так. 1961 год. Москва. Ресторан „Прага“. Прием в честь Нильса Бора. [Президент Академии наук СССР] Александр Николаевич Несмеянов уже знал о близкой отставке. Из уст в уста передавался слух о недавнем разговоре Александра Николаевича с Никитой Сергеевичем Хрущевым о том, что недовольный Академией наук Хрущев якобы объявил о намерении ее распустить и что Александр Николаевич (наотрез отказавшийся поддерживать Т.Д. Лысенко) ответил: „Ну что же, Петр Великий открыл Академию, а вы ее закроете“!» Так рассказывал Сергей Хрущев.

Пожалуй, наиболее яркие впечатления от посещения ресторана связаны со свадьбами, игравшимися в «Праге».

Ах, эта свадьба, свадьба, свадьба пела и плясала,
И крылья эту свадьбу вдаль несли,
Широкой этой свадьбе было места мало,
И неба было мало, и земли.

Стихи этой знаменитой песни Арно Бабаджаняна, обретшей популярность в 1971 году, сочинены Робертом Рождественским. А написана она была для Муслима Магомаева. Очень эту песню полюбил советский народ – и до сих пор ее с удовольствием поют на свадьбах. Даже слова учить не надо – их знают наизусть. Хотя речь в песне идет о сельском празднике бракосочетания, песню с полным основанием можно отнести и к тем городским свадьбам, что справляли в ресторане на Арбате. А точнее – к свадьбе 1976 года, на которой в полном составе присутствовали ее авторы и исполнители. Но если Арно Бабаджанян и Муслим Магомаев были приглашены в качестве дорогих гостей, то Роберт Рождественский участвовал в ней в качестве отца невесты – поэт выдавал замуж свою дочь Екатерину.

«Место для свадьбы, – вспоминает Екатерина Робертовна, – выбирали долго. Дома точно отпадало – такую тучу приглашенных ни одна квартира не выдержала бы, на даче никак нельзя, потому что ноябрь и непогода, а столько гостей можно только на лужайке принять, а в ресторане ЦДЛ куча лишних нетрезвых классиков набежит с мерзкими криками „Горько!“. Ресторан Союза композиторов совсем мал. Выбирали, как водится, по блату – необходимо было договориться с директором, чтобы принести хоть часть своего алкоголя. Хотя при наличии такого замечательного шафера, как Иосиф Кобзон, блат везде был обеспечен. Иосифа Давыдовича знали и уважали все, поэтому в любой проблематичной ситуации, когда помощь действительно была необходима, обращались к нему. Он предложил ресторан „Прага“. Мы выбрали самый большой и красивый зал со сценой и с фонтаном посередине – „Зимний сад"». «Удобно, солидно, в самом центре, вкусно. А с директором я договорюсь», – сказал Иосиф Кобзон. На этом и порешили, а гостей было действительно много – 200 человек!

Екатерина Рождественская продолжает: «В „Праге“, несмотря на такое чешское название, была хорошая старая русская кухня с небольшими чешскими вкраплениями. Наше свадебное меню было пафосным, праздничным, как в таких случаях и положено: на столе покоилось пять полутораметровых копченых или вареных осетров на длинных серебряных блюдах с засунутыми во все места маслинками, розочками из масла на хребте, как у дракона, приделанными к бокам прозрачными кусочками лимона с вкраплениями красного перчика – произведение искусства, достойное царского стола! Одно только но – рыбины нарезаны не были, а декоративно стояли цельной тушкой посередине стола, как реквизит в театре. Не все гости отваживались ковырять вилкой осетров – стеснялись вроде, а когда просили официантов нарезать, те вежливо соглашались и уходили якобы за ножом. Видимо, по сценарию свадьбы эти осетры должны были достаться официантам и поварам, что, собственно, и произошло. Почти вся еда осталась на столах во главе с осетрами, а маме дома потом пришлось жарить яичницы гостям, которые пришли к нам после „Праги“ продолжать народные гулянья. Из закусок еще было три-четыре салата – оливье, сырный, из свежих овощей, что-то еще, много разной нарезки – буженина, сервелаты, ветчины, рыбные ассорти помимо осетров, – нарезано же, вот и ешьте! Много солений, икра такая и сякая, тарталетки с сыром и чесноком и знаменитые пражские завитки – рулетики из ветчины с сыром в желе, которые были только в „Праге“. На горячую закуску подали жульен из шампиньонов и основное блюдо на выбор – бифштекс, котлета по-киевски или судак орли. Вино пили грузинское. Водку „Столичную“ и „Московскую“ купили в магазине „Березка“ – договорились, чтобы была своя, блат все-таки. И так свадьба нам обошлась в целых пять тысяч – огромные по тем временам деньги. Чтобы водку не воровали, нам порекомендовали свинтить все крышечки от бутылок».

За пять тысяч можно было автомобиль купить, например, «москвич». Так что свадьба в «Праге» обернулась недешево. С такими расходами только один раз в жизни замуж выходить и нужно. Нельзя не обратить внимания на живые приметы времени: свадьба дорогая, а водку воруют. Бутылка «Столичной» превратилась к тому времени в своего рода валюту, которой можно было расплатиться, например, с сантехником. Да и вообще… Ведь это была эпоха всеобщего дефицита, когда даже за деньги трудно было что-либо купить. Потому блат – знакомство с нужными людьми – был необходим. И то, что Иосиф Кобзон «договорился» с директором «Праги», тоже о многом говорит. Этот ресторан с полным основанием можно назвать «блатным». Ну а кто же водку воровал со свадьбы? Уж конечно, не гости. Известные композиторы и поэты, артисты вряд ли нуждались в «Столичной» со свадебного стола, они и сами могли ее «достать».

Ритуал свадьбы также остался в памяти молодоженов: «…Пришли все гости и встали по бокам лестницы, и мы тогда прошли как сквозь строй. Я почти бежала, наступая на лепестки роз. Внизу лестницы разбили по бокалу – на счастье, – и потом весь вечер мы цокали из-за осколков, которые впились в подошвы. Пока торжественно шли к столу, к Димке, новоиспеченному мужу, подошел в стельку пьяный метрдотель и сказал, что если его не угостить бутылкой водки, то жизнь у молодых может не сложиться. Дима показал на стол, где стояли бутылки, тот взял одну и сунул ее в карман почему-то горлышком вниз. Поблагодарил, присев в смешном книксене и нетвердо пошел вон, оставляя за собой неровный след водки, которая сочилась из открытого горлышка через весь его организм. Свадьба была по всем правилам – у нас среди приглашенных был один генерал и одна видимая беременная: Неля Кобзон тогда ждала Андрюшку, который должен был вот-вот родиться. Были танцы и шикарный концерт, который устроили сами гости – а как иначе, если шафер Иосиф Кобзон и все остальные рангом не ниже? Драки, правда, не было, как на свадьбе положено, но зато один из гостей со стороны жениха упал в фонтанчик и некоторое время молча и невозмутимо лежал там, глядя на всех своими голубыми глазками. Видно было, что ему там нравится. Когда вытаскивали, начал сопротивляться. Лучшим тостом на свадьбе был тост жениха: спасибо, сказал мальчик, маме и папе за то, что они наконец разрешили мне жениться на Кате. И все. И навсегда!» – вспоминает Екатерина Рождественская.

В тот день поклонники могли бы с полным основанием выстроиться в очередь за автографами – столько пришло знаменитостей. Столкнуться в дверях арбатского ресторана нос к носу с популярным киноактером или знаменитым певцом было несложно. Узнаваемые лица стали как бы приметой «Праги», словно меню с чешскими «рулетиками». Но среди «пражских» гостей встречались люди и совсем необычные, в прямом смысле этого слова. В 1966 году свой день рождения здесь отмечал Вольф Мессинг – легендарный предсказатель, выступавший на советской эстраде в оригинальном жанре, как это тогда называлось. Мессинг угадывал мысли зрителей, собирая полные аудитории. С годами он приобрел немало почитателей, что вполне оправданно: кому не хочется разгадать тайну трех карт или золотое сочетание цифр во всесоюзной лотерее «5 из 36»?

Журналист Татьяна Лунгина свидетельствует об одном из таких чудес: «Зал Дома медицинских работников 19 января 1966 года был забит до отказа. А чтобы хоть как-то удовлетворить тех, кому не посчастливилось приобрести билет, из основного зала в вестибюль и смежные помещения провели ретрансляционные радиоточки. В почетном президиуме – известные физики, биологи всех рангов и званий, несколько академиков, врачи и журналисты. Я с сыновьями сидела в шестом ряду партера, очень волновалась… Началось его выступление, привычная программа психологического сеанса, но, как и всегда, в чем-то новая. В самом начале к нему поднялась женщина и во всеуслышание сказала, что вот уже более полугода страдает от нестерпимой головной боли. Мессинг попросил подать стакан воды, и кто-то налил из хрустального графина, который стоял на столе почетного президиума. Вольф Григорьевич что-то тихо сказал женщине на ухо, несколько секунд подержал за запястье и велел выпить несколько глотков воды. И почти сразу же, радостная, она заявила, что боль исчезла. Прямо-таки евангельская сцена: „Встань и иди!“ – сказал Христос больному Лазарю».

На следующий день чудеса продолжились: «В ресторане „Прага“ на Арбате Мессинг арендовал весь великолепный „Красный зал“ с зеркальным дизайном, и там прошел пышный банкет. Среди почетных гостей я запомнила академика Петра Ребиндера, академика Иосифа Кассирского, писателя Леонида Леонова и сына „всесоюзного старосты“ Калинина Александра, профессора Московского университета… Вечер прошел тогда в непринужденной обстановке, шутки чередовались с тостами, не умолкал смех. Были довольны и официанты ресторана. К иностранцам и крупным партийным чиновникам у них уже пропал интерес, так как ресторан „Прага“ давно стал излюбленным „злачным местом“ московской элиты. А вот такую персону они еще не обслуживали. Приходили просить автографы и из соседнего банкетного зала, где в это же время гремела чья-то высокопоставленная свадьба. Под занавес пришли жених с невестой и тоже попросили автограф Мессинга. На таком торжестве редко кто сомневается, что любовь будет, как говорят, до гроба. Опьяненные счастьем, молодожены приготовились век вековать в радости и согласии. Но когда они ушли в свой зал, Вольф Григорьевич наклонился ко мне и тихо сказал: „Вместе проживут ровно пять месяцев“. К сожалению, об этом предвидении не могу больше ничего сказать. Столкнуться с кем-либо из них мне никогда в будущем не привелось. Но я не сомневаюсь, что именно в назначенный срок у них „…все прошло, как с белых яблонь дым…“. Мессинг и не такое предсказывал!»

Молодец купец Тарарыкин – благодаря его системе «пражских» залов молодожены смогли дотронуться до «живого» Мессинга. А все-таки интересно: мог ли Вольф Григорьевич, читая мысли официанта, определить, насколько его обсчитали? Или, например, помочь представителям «народного контроля» – посланцам советской общественности – в их нелегком деле по выявлению недовложений крема в пирожные? Так или иначе, бесценные способности Мессинга сделали его фигурой почти что сказочной уже в наше время. О нем снимают киносериалы, сочиняют книги, появляются даже ученики мага и чародея. Столько о нем сказано, что трудно провести грань между реальностью и вымыслом. То он проникает без пропуска в кремлевский кабинет товарища Сталина, то получает в сберкассе огромную сумму денег, то помогает разоблачению расхитителей социалистической собственности и шпионов.

Кстати, о шпионах. А ведь «Прага» их тоже привлекала. 1963-й в истории СССР останется не только годом полета первой женщины-космонавта Валентины Владимировны Терешковой, но и громким процессом над разоблаченным шпионом – бывшим полковником Главного разведывательного управления Генерального штаба Вооруженных сил СССР Олегом Пеньковским. В 1993 году в России впервые вышла книга Джеролда Шектера и Петра Дерябина «Шпион, который спас мир». В этой книге в качестве приложения приводятся «Оперативные замечания для Пеньковского», разработанные специально для организации встреч шпиона с иностранными резидентами в Москве. В частности, в октябре 1961 года Пеньковский должен был выполнить следующий порядок действий: «1. Позвонить по номеру Г 3-13-58 в 21.30 в воскресенье, 15 октября. Три звонка означают, что все в порядке. Семь звонков означают, что не все в порядке. 2. Встречи с Дженет: а) в пятницу, 20 октября, в 13.00 в комиссионном магазине на Арбате; б) или: в понедельник, 23 октября, в 13.00 в кулинарии ресторана „Прага"».

В декабре порядок менялся: «Основная встреча будет происходить по пятницам в 16.00 в сквере; запасной вариант – в следующий понедельник в 13.00 в кулинарии ресторана „Прага"; единственным исключением будет 25 декабря (Рождество): в эту неделю запасного варианта встреч не будет». Почему местом встречи со связной Дженет Чизхолм – супругой второго секретаря английского посольства (а на самом деле кадрового сотрудника спецслужб) – назначалась «Прага»? Все объясняется просто. О том, что в арбатском ресторане можно было легко встретить иностранцев, мы уже читали, – кругом посольства. Кроме того, в кулинарии всегда полно народу – очередь за пирожными и тортами, столпотворение создает прекрасную возможность для передачи различного рода материалов, замаскированных под небольшую коробку конфет.

Стоя в «Кулинарию» можно было вспомнить не только всю свою жизнь, но и построить планы вплоть до наступления коммунизма в 1980 году. Актриса Театра сатиры Татьяна Егорова вспоминает, как «стояла в очереди за селедочным маслом в „Кулинарии“ ресторана „Прага"» и ломала голову: пришло ли для нее время ощутить всю радость материнства, или можно еще немножко подождать: «Пошла пешком по Арбату. Улыбаюсь от умиления, что во мне зародилась жизнь, и мы уже идем вдвоем по улице, пройдет лет десять, думаю я, и вокруг меня будет бегать белобрысый парень с круглыми голубыми глазами, толстенький, а папа… о папе пока думать не будем. Зачем нам отрицательные эмоции?» В советских очередях люди знакомились и даже заводили романы. А селедочное масло родом из Советского Союза, до 1917 года его в «Праге» могли подать, но вместо селедки использовали анчоусы. А в советское время в качестве ингредиентов брали морковку, сливочное масло и слабосоленую селедку (она продавалась в бочках). Запах бочковой селедки сразу указывал, в каком углу гастронома находится рыбный отдел. Почему селедочное масло покупали в кулинарии – возиться не хотелось…

Бывший ресторан «Прага» напоминает уснувший на приколе старый корабль

А контакты со связной в «Праге» продолжались до ареста Пеньковского в октябре 1962 года. Он нанес огромный урон советской разведке и обороноспособности страны. Его расстреляли в 1963 году по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР. А имя бывшего полковника стало символом предательства для советских людей. Дженет Чизхолм в «Праге» также больше не появлялась – чету британских дипломатов выслали из СССР. Суровое наказание постигло и высокопоставленных советских офицеров – начальника ГРУ генерала армии Ивана Серова (бывший начальник шпиона) и главного маршала артиллерии Сергея Варенцова (дружившего с Пеньковским со времен войны – тот был его адъютантом). Отправленным на пенсию и пониженным в звании им только и оставалось, что обедать в «Праге» – как это делал престарелый маршал Климент Ворошилов, которого в конце 1960-х годов нередко можно было здесь встретить за обедом. Вероятно, ностальгия по прежним трапезам Политбюро приводила Климента Ефремовича в хорошо знакомый ему ресторан.

Примечательно, что с усугублением продовольственного кризиса у побывавших в «Праге» все чаще оставались «гастрономические» впечатления, помимо, собственно говоря, воспоминаний о разговорах за столом: «На следующий день в одном из залов ресторана „Прага“ атташе западногерманского посольства в Москве устроил прием… Были на нем и знакомые и незнакомые. Стреляный, Руслан Киреев, Женя Кацева, Старикова с Аптом, Можаев, Жигулин, Розов, Люся Петрушевская, Марк Захаров, Анатолий Васильев. Немыслимое количество деликатесной жратвы и всяческого питья: джин с тоником, водка такая и сякая, коньяки, закордонное пиво, сухие вина. Присутствующие, разделившись на группки, плотоядно отдавались обжорству и возлияниям. Некоторые при этом не забывали обделывать свои делишки», – записал в дневнике критик Лев Левицкий 22 января 1987 года. Очереди к прилавкам становились все длиннее, а продуктов было все меньше. С началом 1990-х годов для многих завсегдатаев ресторана наступили трудные времена…

Глава 2
Дом «Мастера и маргариты» (№ 20)

Много сказано и написано по поводу того, где мог бы жить булгаковский Мастер и куда летела на метле Маргарита. Но в данном случае речь пойдет не о героях знаменитого романа, а о том, как после долгих мытарств воплотилась мечта автора «Мастера и Маргариты» о публикации главного произведения его жизни. Произошло сие событие, можно сказать, в этом арбатском доме, где с 1957 года находится литературный журнал «Москва», в редакцию которого и по сей день ведет крутая деревянная лестница. Именно в одиннадцатом номере «Москвы» за 1966 год и была опубликована первая книга романа с предисловием Константина Симонова. Вторая книга увидела свет в первом номере журнала за 1967 год. Публикации предшествовала долгая борьба вдовы писателя Елены Сергеевны Булгаковой за право увидеть книгу своего покойного мужа напечатанной – именно такова была его воля. Далеко не все советские люди имели такую возможность – читать роман в рукописи, Елена Сергеевна давала почитать только проверенным людям. Вот и Анна Андреевна Ахматова отметила в дневнике в 1965 году: «Читала у Ел<ены> Сер<геевны> „Мастера и Маргариту“. Вспомнила Ташкент». Почему именно воспоминания об узбекской столице (а точнее, о пребывании в эвакуации) сочла необходимым упомянуть Ахматова – вопрос сложный.

Роман «Мастер и Маргарита» увидел свет в этом доме. Фото А. Васькина

Публикацию романа можно без обиняков назвать исторической. Важнейшую роль в этом сыграл Константин Симонов, рассказавший театроведу Анатолию Смелянскому, «как он уговорил писателя-фронтовика Евгения Поповкина, редактора „Москвы“, напечатать „Мастера": тебе, мол, только за это в будущем воздвигнут памятник. Поповкин доверился советскому классику, решил напечатать роман в двух разных номерах, первую часть в одиннадцатом номере за 1966 год, а вторую – в первом номере следующего года. Может быть, он хотел повысить подписку на журнал. Задумав остаться в вечности, Поповкин совершил ошибку, дав цензуре опомниться. Как только вышла первая часть, появились на Западе статьи под огромными заголовками типа „Запрещенный шедевр“ или „Роман о Сталине“. Цензоры стали сходить с ума, выламывать буквально десятки страниц из второй части романа. Перед Еленой Сергеевной стояла дилемма: согласиться на это уродство или запретить печатать роман. Она согласилась на уродство. Какая-то сила вела ее, она верно знала, что наступит день – и „Мастер“ будет издан полностью, до запятой. Она и тут угадала. При помощи все того же Симонова, который не меньше Поповкина думал о бессмертии, через несколько лет роман вышел в полном виде, что по условиям тогдашней литературной жизни было чудом».

Действительно, цензура в лице Главлита (сокращенное название Главного управления по охране государственных тайн в печати при Совете министров СССР) всячески пыталась воспрепятствовать даже упоминанию романа в советской печати. Уже сам факт публикации анонса в «Москве» был расценен как серьезная идеологическая ошибка, ибо «Булгаков не принял ничего из жизни общества, которое мы создали кровью и потом». Долгое время фамилию Михаила Афанасьевича Булгакова вообще старались не упоминать нигде – будто бы не было такого писателя, и все тут. Потому решение редколлегии журнала опубликовать сначала первую часть, а затем и вторую, кроме как мужественным не назовешь.

Жертвы, на которые пошла Елена Булгакова, оказались не такими уж и великими. Цензура вымарала из текста романа более 14 000 слов. Были сокращены, например, сцены сеанса Воланда в театре Варьете, полета Наташи на соседе Николае Ивановиче-борове, бала у Воланда. Но в общем и целом роман пришел к своему читателю согласно замыслу автора, ибо в нем не был переделан конец, осталось нетронутым начало, не исчезли герои произведения. Наконец, даже название сохранилось в неприкосновенности (а оно уже само по себе никак не вписывалась в каноны соцреализма – искусственно образованного стиля, богато представленного на полках книжных магазинов такими толстенными романами, как «Большое искусство», «Большая семья», «Чего же ты хочешь?», «Секретарь обкома» и прочими «шедеврами»). А ведь, как правило, советская цензура, кромсая авторский текст по живому, требовала у литераторов именно таких правок. И то, что Булгакова к тому времени не было в живых, избавило роман от какого-либо вмешательства. Ну а изъятые фразы и абзацы читатели сами вставили в журнальные номера, кто-то в рукописном виде, а иные были напечатаны на машинке и подклеены к журналам.

Мы не ошибемся, если скажем, что журнал «Москва» с романом Булгакова читали все, но не сразу. Ибо желающих прочитать было больше, нежели номеров, хотя тираж журнала после публикации первой книги и вырос. Страницы даже переснимали на фотоаппарат. Журналист Георгий Елин отметит в дневнике 10 декабря 1967 года, что «Мастера и Маргариту» ему «дали всего на две ночи в виде слепой журнальной фотокопии». В библиотеках на роман записывались в очередь – но это было приятное пребывание в очереди, предвкушение встречи с долгожданным. Нельзя сказать, что мнение от прочитанного было поголовно восторженным. Не все поняли и приняли роман. Приведем лишь наиболее показательные отзывы.

Варлам Шаламов, литератор: «Михаил Булгаков – „М[астер и Маргарита]“ – среднего уровня сатирический роман, гротеск с оглядкой на Ильфа и Петрова. Помесь Ренана или Штрауса с Ильфом и Петровым. Булгаков – никакой философ» (дневник 1966 года).

Александр Гладков, драматург: «Ночью прочитал первую часть романа Булгакова „Мастер и Маргарита“. Разочарован. Ждал большего и другого. Кроме хорошо написанной вставной новеллы о Пилате, книга эта снова та „дьяволиада“, с которой Булгаков начал свой литературный путь, условная и как бы многозначительная фантасмагория со смещением планов, произволом в монтаже разнообразных сцен, лишенная глубокой мысли и истинной веселости. Я читал это со скукой и усилием. Нет уж, лучше любой ползучий реализм: в нем хоть есть крохи правды, а где правда, там и мысль» (дневник от 30 ноября 1966 года).

Борис Бабочкин, актер: «Прочитал первую книгу „Мастер и Маргарита“ Булгакова. Думаю, что мнение о гениальности этого романа сильно преувеличено. Здесь главным образом играет роль 26-летняя опала, которая, конечно, более глупа и жестока, чем неумеренные восторги теперь» (запись в дневнике от 16 марта 1967 года).

Владимир Десятников, художник: «Все читают „Мастера и Маргариту“ М.А. Булгакова, и все выше крыши восторгаются. Пишут статьи, рецензии – сплошные панегирики, от которых меня почему-то коробит. А все оттого, что те, кто раньше топтал Булгакова, – новая генерация кальсонеров и швондеров, – ныне взяли на себя труд толковать автора. Будто без них не разберемся, что к чему. Записался я в библиотеке на очередь. Наконец позвонили: приходите. Получил замусоленные номера журнала „Москва“, читаю и чувствую: что-то мешает. Не идет, и все тут. Колдовство какое-то» (запись из дневника от 4 апреля 1967 года).

С годами разочарованных читателей становилось все меньше, ибо роман, «вылеживавшийся» четверть века, должен был «настояться» – как хорошее вино – и в читательском сознании. Все же не так просто было сразу принять булгаковское произведение после стольких лет насаждения официальной советской литературы, где почти каждый известный писатель был лауреатом Сталинской премии, если уж не второй, то непременно третьей степени. А Михаил Афанасьевич даже ордена «Знак Почета» не удостоился.

Не принесли спелых плодов и последующие десятилетия. Владимир Крупин по этому поводу заметит: «Читал Набокова „Приглашение на казнь“. Надо перечитывать. Ведь такая русская проза! Куда все делось? Пошли „Цементы“, „Золотые розы“, „Хуторки в степи“, „Орлиные степи“, „Вечные зовы“ – гигантские очерки для коллективного чтения глухонемых. И отдали лучшего читателя разным Хемингуэям…» (из дневника от 6 октября 1977 года). Так что на фоне описанной Крупиным «галереи» романы Булгакова были оценены «лучшими читателями» по достоинству. И это замечательно. Кстати, Владимир Крупин был главным редактором «Москвы» в 1990–1992 годах.

Ну а главному редактору «Москвы» в 1958–1968 годах, Евгению Ефимовичу Поповкину (лауреату Сталинской премии 1952 года за роман «Семья Рубанюк»), хотели даже поставить памятник. И это не шутка. «Олег Чухонцев – некий молодой поэт говорит отважно: „Ну что там „Новый мир“? Разве они занимались литературой? Им нужна была политика, играли в „шестидесятников“. Они не публиковали ни Платонова, ни Булгакова <?>, ни Белова <?>. И кому надо ставить памятник как редактору? Не Твардовскому, а Поповкину за „Мастера и Маргариту“. И так не только эта балаболка говорит, это общий глас той интеллигенции, которая продала нас в 70-м году и продолжает топтать сегодня, чтобы не выглядеть позорно в собственных глазах. Тот же психологический феномен самозащиты», – с обидой отметил в дневнике 5 ноября 1971 года Владимир Лакшин, бывший член редколлегии «Нового мира» при Александре Твардовском. И все же в истории литературы имя Евгения Поповкина осталось.

Журнальная публикация открыла возможность отдельного издания романа, впервые выпущенного таким образом на Западе – «тамиздатом» – в 1967 году в Париже издательством «УМСА-Press», на русском языке. А в Советском Союзе роман увидел свет в 1973 году тиражом 30 000 экземпляров, сразу превратившись в предмет дефицита и обмена…

Скромный фасад дома, не отмеченный всякого рода декоративными излишествами, не оставляет сомнений по поводу его происхождения и стиля исполнения. Так строили в короткую эпоху конструктивизма. Конструктивизм – архитектурный стиль, порожденный революцией 1917 года и до сих пор привлекающий к себе внимание всего света не только как материал для исторических исследований, но в качестве основы для поиска будущих оригинальных идей. Конструктивизм давно стал азбукой мировой архитектуры. В своем роде это единственное явление в советской архитектуре, которое и по сей день представлено во всех международных энциклопедиях по зодчеству XX века, в отличие, например, от мертворожденного так называемого «сталинского ампира». «Впервые не из Франции, а из России прилетело новое слово искусства – конструктивизм, понимающий формальную работу художника только как инженерную, нужную для оформления всей нашей жизни. Здесь художникам-французам приходится учиться у нас. Здесь не возьмешь головной выдумкой. Для стройки новой культуры необходимо чистое место. Нужна октябрьская метла» – так образно охарактеризовал Маяковский роль и место конструктивизма в культуре и ничего при этом не приукрасил.

Трудно представить, но в 1920-е годы прошлого столетия благодаря активно развивавшемуся в тот период конструктивизму крупные советские города (Москва, Ленинград, Харьков и другие) воспринимались за рубежом как центры мировой архитектуры. «Принципы конструктивизма по тому времени были довольно жизненны. Строить что-нибудь сложное было трудно, а новое направление давало возможность при помощи железобетонного каркаса и почти без всякой отделки создать новый тип здания с производственным и свежим направлением. Конструктивизм дал возможность русским архитекторам стать известными во всем мире – и в Европе, и в Америке. За рубежом с нами стали считаться», – отмечал Алексей Щусев.

Конструктивистские постройки кажутся адекватным ответом на требования времени. Ведь что тогда проектировалось и строилось? Дворцы труда, Дома Советов, рабочие клубы, фабрики-кухни, дома-коммуны и т. д. – все это было не просто актуально, а сверхвостребованно в условиях перенаселения города, с одной стороны, и непростой экономической ситуации, не предусматривающей роскоши, с другой. Храмы и барские усадьбы уступали место клубам и общежитиям. Архитекторы-конструктивисты, среди которых на первый план выдвинулись такие известные мастера, как Мельников, братья Веснины, Леонидов, Ладовский, свое основное внимание направили на поиск новых, более рациональных форм и приемов планировки городов, принципов расселения, выдвигали проекты перестройки быта, разрабатывали новые типы общественных зданий. Как правило, такие здания должны были четко отражать свое функциональное назначение, что требовало применения новых методов строительства, в частности, железобетонного каркаса.

Вот и этот шестиэтажный кооперативный дом на Арбате (архитекторы В. Маят, М. Сегал, 1925–1930 гг.) под названием «Красный уголок» прямо указывает нам свое предназначение. Это не доходный дом, не торговый пассаж, а здание для жизни. И люди обитали здесь на редкость достойные, связанные с балетным искусством и Большим театром. Короче говоря, под этой крышей жили Мастера и их Маргариты: главный балетмейстер Большого театра (на протяжении почти двух десятков лет) Леонид Лавровский и его супруга Елена Чикваидзе, их сын Леонид Лавровский и его жена Людмила Семеняка. Учитывая, что солисты Большого театра всегда первыми получали заслуженные звания и награды, этот дом в своем роде уникален тем, что связан с именами сразу трех народных артистов СССР. Престижного сего звания за семьдесят лет советской власти удостоилась едва ли тысяча человек – так что люди это в основном «штучные». Из перечисленного квартета только Елена Чикваидзе не стала народной артисткой СССР, а всего лишь заслуженной артисткой РСФСР. Но это никак не умаляет ее таланта – о каждом из перечисленных артистов можно написать отдельную книгу.

Людмила Семеняка очень тепло вспоминает о первом визите в этот дом, куда она, уроженка Ленинграда и выпускница Вагановского училища, пришла в 1971 году познакомиться со своей будущей свекровью: «Мы поднялись по лестнице старого арбатского дома рядом с Театром имени Вахтангова. До сих пор, проходя мимо, смотрю на окна этой квартиры. Две форточки на четвертом этаже, скрепленные между собой веревочкой, чтобы не разбились, всегда открыты. Словно приглашают войти и снова оказаться в доме, где когда-то началась моя новая жизнь. В тот первый вечер Миша [Лавровский] пришел с другом, они появились намного позже, чем я. Вошли и сели по обе стороны стола в уставленной старинной мебелью гостиной. „Жених“ время от времени бросал на меня короткие изучающие взгляды. В двадцать я была хорошенькая – тоненькая и глазастая. Тридцатилетний Лавровский казался мне очень взрослым и прекрасным. Сидела потупив взор, страшно гордясь, что такой человек обратил на меня внимание.

Наверное, это дико звучит, но до свадьбы мы встретились с Мишей еще всего два раза. В первый – чинно прогуливались по Серебряному Бору. А потом Лавровский пришел в Концертный зал имени Чайковского посмотреть, как я танцую. В темноте кулис, немного смущаясь, он произнес: „Прошу тебя выйти за меня замуж“. Я перебралась на Арбат. Пышной свадьбы не было, расписались в ЗАГСе и – к балетному станку. Но поскольку Миша был членом ЦК комсомола, а я лауреатом премии ВЛКСМ, об этом событии объявили по радио: „Сегодня узы брака соединили артистов балета…“

Отмечали событие дома. Сидим за праздничным столом, вдруг в двенадцатом часу ночи – звонок в дверь. На пороге человек с букетиком колосков: „Это вам поздравление от Ивана Семеновича Козловского“. Берегла этот подарок великого певца очень долго и трепетно, но во время одного из переездов колоски, как я думала, потерялись. Лишь недавно выяснилось, что они до сих пор хранятся у мамы!

В квартире Лавровских все было устроено с большим вкусом. Я едва не задохнулась от восторга при виде огромной библиотеки, которую собрал еще Мишин отец. Многие из этих книг я потом прочитала. Миша первым делом погрузил меня в мир литературы, которой восхищался сам. Маленькая дуреха, я таяла от счастья при мысли, что выдающийся Михаил Лавровский выбрал именно меня.

Bepul matn qismi tugad.