Kitobni o'qish: «Повседневная жизнь советских писателей от оттепели до перестройки»

Автор благодарит за помощь Кирилла Алексеевича Арбузова (сына драматурга Алексея Арбузова), художника Галину Константиновну Ваншенкину (дочь поэтов Инны Гофф и Константина Ваншенкина), поэта Геннадия Николаевича Калашникова, фотографа Вадима Михайловича Крохина (сына директора Дома творчества писателей в Дубулты Михаила Баумана), журналиста Андрея Марковича Максимова (сына поэта Марка Максимова), заведующую музеем «Дом на набережной» Ольгу Романовну Трифонову (вдову прозаика Юрия Трифонова) и сотрудников Российского государственного архива литературы и искусства.

Автор и издательство «Молодая гвардия» благодарят Государственный литературный музей им. В. И. Даля за предоставленные иллюстративные материалы.

© Васькин А. А., 2022

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2022

Предисловие
«Кому на Руси жить хорошо? Советским писателям?»

Где-то году в 1957-м произошла эта история. Начинающий советский драматург Александр Володин, успевший написать к тому времени первую пьесу – «Фабричная девчонка», зарабатывал свой скудный хлеб тем, что разъезжал по клубам и колхозам Ленинградской области, выступая перед народом – рабочими, крестьянами и трудовой интеллигенцией. Вместе с ним в составе своеобразной агитбригады путешествовали баянист и лектор, разъяснявший мудрую политику партии. Надо полагать, что принимали их хорошо. Особенно баяниста. Неожиданно Володина вызвали в райком – пришла на него «телега». Оказывается, выступая в школе рабочей молодежи и отвечая на вопросы о Владимире Дудинцеве и Борисе Пастернаке, Володин сказал этой самой молодежи вовсе не то, что писали в газете «Правда». Сказал то, что́ думал.

Аудитория осталась довольна в отличие от некоей учительницы, настрочившей кляузу. «Она точно записала мои ответы, и все они были действительно по тогдашним временам никак не допустимы. А в конце письма, чтобы разоблачить меня до конца, она добавила: “К тому же он был нетрезв”», – вспоминает Александр Володин¹. Неизвестно, чем бы для него закончился этот вызов «на ковер», если бы не одно обстоятельство, облегчившее его участь. Секретарь райкома партии оживился: «Что пил-то?» Володин опять ответил честно: «Стакан красного вина и пиво». Тут старшие товарищи – члены бюро райкома – стали его учить уму-разуму: «Кто же это вино с пивом мешает! Водку нельзя с пивом мешать, а вино еще хуже. Вот даже коньяк можно с шампанским. А вино с пивом никогда». И отцепились они от молодого драматурга, поняв, в чем его главная ошибка. Ибо Пастернака и Дудинцева в Мгинском райкоме КПСС Ленинградской области отродясь не читали, а вот то, что хорошие напитки смешивать нельзя – знали точно. А письмо порвали. И ушел будущий автор сценария к «Осеннему марафону» с миром…

Немало мифов сегодня сложено о советском образе жизни, в том числе и о писателях, которые, оказывается, не жили, а «как сыр в масле катались». И то у них было, и другое, и третье. С неба валилось. Но и ведь и работать приходилось немало. Каждый советский школьник знал, что «у нас любой труд в почете». А труд писателя был почетен вдвойне, но не только по той причине, что неплохо оплачивался, а еще и потому, что расценивался как профессиональная деятельность. Пожалуй, не было на свете такой страны (кроме Китая), где проживало и работало столько литераторов. Лишь официально признанных таковыми к концу перестройки насчитывалось более десяти тысяч человек – членов Союза писателей (СП) СССР. Целая дивизия! Членство в Союзе писателей служило признанием профессионального статуса литератора и достижением статуса социального, на ступеньку (или даже две) выше, чем у большинства простых советских людей.

Откроем толстенный, словно кирпич, справочник Союза писателей СССР 1976 года, изданный в разгар так называемой эпохи застоя. Кого только нет на его пожелтевших страницах: прозаики, поэты, драматурги, сценаристы, переводчики, публицисты, литературоведы, критики, сотрудники редакций и издательств. Встречаются и известные имена, и крупные личности. Но большая часть фамилий все же мало что скажет современному читателю. Одних только писателей Ивановых здесь 18 человек, не говоря уже об Иванченко, Иванько и Иваненко (о Петровых и Сидоровых скромно умолчу). Целых восемь литераторов по фамилии Бабаев, десять Ибрагимовых, три Сердюка, два Солоухиных и один Пришвин… А еще полтора Чеховых и единственный Пушкин. И все они проживали на бескрайних просторах Советского Союза. И для всех находились и бумага, и читатели – благо что СССР считался самой читающей страной в мире. Тогда уж и самой пишущей.

При таком количестве писателей-однофамильцев, само собой, был поставлен и рекорд по псевдонимам. И ведь какие причудливые попадаются! Киевский критик Сергей Алексеевич Пыльненький творил под псевдонимом Пыльный. Весело. А поэт из поселка Палатка Магаданской области Анатолий Александрович Пчелкин публиковался под псевдонимом Корней Чукотский – через букву «т». Находчиво. Такой вот получается клуб веселых и находчивых литераторов…

Управлять этим воинством, вооруженным письменными принадлежностями, было тяжеловато: не все хотели идти в ногу. Несерьезные какие-то люди! И особенно плохо было у советских писателей с идейностью. «Одна из коренных причин отставания нашей литературы и состоит в отрыве значительной части писателей от жизни народа, в том, что они замкнулись в рамках узколитературного быта и появляются в семьях рабочих и колхозников только как наблюдатели, собирающие в порядке “творческой командировки” материал для будущей книги», – констатировал отдел культуры ЦК КПСС в оттепельном 1957 году². Неважным было и качество писательского творчества: «Партия не раз указывала на серость и примитивизм многих произведений писателей… Необходимо повысить роль печати, писательских организаций в борьбе с этой серятиной». Бросается в глаза последнее слово в этом официальном документе – «серятина», выделяющееся из общего бюрократического стиля.

Самих писателей обуревали схожие мысли. В дневнике от 12 декабря 1954 года Александр Твардовский, размышляя о причинах низкого качества литературы, запишет: «Нам даны все права, кроме одного – права плохо писать»³.

Объективно говоря, кого бы ни принимали в ряды союза, реакция всегда была положительной, радостной. «Когда меня приняли в Союз писателей, я был счастлив и горд, что государство признало меня писателем… Для меня началась новая полоса… Звание члена [Союза писателей] можно было, пожалуй, приравнять к генеральскому… Членский билет СП давал многие привилегии, и главной из них было право не ходить на службу, а самому распоряжаться своим временем», – пишет Владимир Войнович⁴. Созвучно ему и мнение совсем другого литератора, Владимира Крупина: «Сегодня вручают билет. Писательский. Это много, конечно. Как паспорт. Как партбилет»⁵, – из дневника от 10 марта 1976 года. Другое дело – как потом складывалась судьба писателя, учитывая его творческие амбиции и способности, а главное жизненные цели. Кто-то испытывал неудовлетворение, а иные были счастливы. «Я вижу вокруг столько обойденных и объеденных людей, что боюсь за свою счастливую судьбу и все вижу во сне, как снова оказываюсь в литейном цехе с кувалдой в руках и с полуголодными ребятишками дома», – признавался 10 октября 1966 года Виктор Астафьев⁶.

Недаром критик Лев Аннинский очень точно назвал Союз писателей «смесью острейших опасностей и фантастических возможностей». Фантастические возможности – это и свои литературные журналы и газеты, и свои издательства, коими располагал каждый из пятнадцати республиканских союзов писателей, входящих в большой союз. И огромные тиражи книг (и сто, и двести тысяч экземпляров). А еще в ведении правления СП СССР находились Всесоюзное бюро пропаганды художественной литературы, Иностранная комиссия, ведавшая регулярными выездами писателей за рубеж, и многое другое. Богатейшие возможности имел Литературный фонд СССР, созданный в 1934 году, почти одновременно с СП СССР, для «помощи работникам литературы», ставший со временем мощнейшей материальной базой для «растущих писательских кадров». Литфонд превратился в своеобразную общую копилку, куда стекались отчисления от гонораров^[1]. Так Союз писателей стал огромным министерством литературы со своими льготами и привилегиями, домами творчества и поликлиниками, жилыми корпусами. В условиях советской плановой экономики с ее дефицитом и системой распределения (когда трудно было купить, но легче «достать») это служило серьезным подспорьем для творческих людей. Наконец, писательская армия имела и своих литературных генералов, которые ею же и руководили.

Острейшие опасности подстерегали писателя на границе, разделяющей свободомыслие и жесточайшую государственную цензуру – одну из основ существования советского строя. Цензуре подвергалось всё – начиная от спичечных этикеток и заканчивая театральными афишами. Несогласных писателей ждала эмиграция, которой нередко (в том или ином сочетании) предшествовали травля, психиатрическая больница и тюрьма. Иногда бывало и проще – уезжали «читать лекции». Так и сформировалась третья волна эмиграции – Александр Солженицын, Иосиф Бродский, Виктор Некрасов, Александр Галич, Василий Аксёнов, Наум Коржавин, Лев Копелев, Владимир Максимов, Анатолий Гладилин, Андрей Синявский, Сергей Довлатов, Эдуард Лимонов, Георгий Владимов, Владимир Войнович, Александр Зиновьев, Юрий Мамлеев, Анатолий Кузнецов. Насколько разнороден все же этот список – в нем и фронтовики, и орденоносцы, и лауреаты Сталинских премий и даже те, кого Союз писателей СССР так и не удостоил чести быть принятым в свои ряды, а все равно выдавили их из страны. Лишили гражданства, а книги уничтожили. А между прочим, среди перечисленных – два нобелевских лауреата…

Потребность членства в Союзе писателей не была бы столь острой, если бы в СССР существовал, например, свой ПЕН-клуб, объединяющий писателей на сугубо профессиональной основе. Однако такая возможность была начисто отметена по естественным причинам еще в 1956 году: «Хартия ПЕН-клубов содержит неприемлемые для советских литераторов положения: выступать против цензуры, использовать свое влияние в целях предотвращения классовой борьбы, критиковать правительство»⁷. Тем не менее ПЕН-клубы существовали не только в капстранах, но и в так называемых странах народной демократии – Польше, Болгарии, Венгрии, Чехословакии.

Используя возможности и преодолевая опасности таких сложных исторических периодов, как оттепель, застой и перестройка, советские писатели создали немало интересных произведений. Но есть еще один миф – лишь члены Союза писателей могли увидеть свои сочинения опубликованными. А другие, что называется, – побоку. Нет, это не так. Взять хотя бы Владимира Богомолова, которого прославил его роман «Момент истины», выдержавший в нашей стране более ста переизданий. Владимир Осипович не хотел быть членом Союза писателей из принципиальных соображений. Правда, характером он обладал непростым, что, возможно, и помогло ему состояться как писателю, так сказать, внесистемному. Другое дело, что его произведения нисколько не противоречили, образно выражаясь, линии партии. А Владимир Высоцкий, успешно сочетавший актерский талант с поэтическим призванием? Разве это не пример того, как удачно может сложиться творческий путь? Не был членом Союза писателей и Леонид Дербенев, пожалуй, самый знаменитый поэт-песенник СССР. А Веничка Ерофеев? Он так вообще не нуждался ни в официальном признании, ни в разрешениях цензуры. Список этот можно продолжить. Я специально привожу примеры литераторов, творивших в самых разных жанрах… И о них также рассказывает эта книга.

Материалами для книги послужили не только архивные документы, но и воспоминания, дневники и письма многих советских писателей, среди которых – Василь Быков и Григорий Бакланов, Александр Гладков и Игорь Дедков, Александр Володин и Анатолий Жигулин, Александр Твардовский и Давид Самойлов, Виктор Астафьев и Александр Борщаговский, Анатолий Алексин и Самуил Алёшин, Владимир Дудинцев и Анатолий Рыбаков, Андрей Вознесенский и Константин Ваншенкин, Юрий Олеша и Борис Слуцкий, Вениамин Каверин и Анатолий Гребнев, Павел Антокольский и Василий Аксёнов, Фёдор Абрамов и Юрий Казаков, Юрий Нагибин и Евгений Шварц, Корней и Лидия Чуковские, Даниил Гранин и Юлий Крелин, Иван Стаднюк и Инна Лиснянская, Юрий Трифонов и Владимир Лакшин, Анатолий Гладилин и Станислав Рассадин, Валентин Пикуль и Сергей Есин, Евгений Сидоров и Сергей Чупринин, Геннадий Красухин и Анатолий Курчаткин и многие другие. Особый интерес представляют трехтомные «Дневники» («Щоденники»). одного из «главных» украинских советских писателей Олеся Гончара, вышедшие на украинском языке в 2002–2004 годах в Киеве, но до сей поры не исследованные должным образом в России. В этой книге они впервые обширно цитируются и комментируются, для чего мне пришлось перевести их на русский язык (благо что не с албанского).

Ну и главное, объединяющее все эти имена обстоятельство – произведения почти всех советских литераторов (и не состоявших в Союзе писателей) выходили в издательстве «Молодая гвардия», столетие которого приходится на 2022 год. В здании издательства до сих пор висят их портреты, а старейшие сотрудники еще помнят своих авторов…

Работа над данной книгой была завершена в январе 2022 года.

 
Остановись, мгновенье! Ты не столь
прекрасно, сколько ты неповторимо.
 

Иосиф Бродский. 1969 год

Глава первая
Дом творчества в Дубулты: «Идет охота на волков»

Совесть писателя должна быть в полной мере совестью народа.

Константин Паустовский. 1956 год

Совесть Фёдора Абрамова – Деревенщики, почвенники и язвенники – Григорий Бакланов меняет дислокацию – Лейтенантская проза – Цензура борется с фронтовиками – Охота на Василя Быкова – «Нетелефонный разговор» с Сергеем Залыгиным – Тетрадь Валентина Курбатова – «Слава партии родной!» – Юрий Нагибин «марает много» – Эльдар Рязанов пишет сценарий – Знаменитый директор Михаил Бауман – Самуил Маршак: «Дайте мне чернил побольше!» – «Дубултский период» развития советской литературы – Дзидра Тубельская – Писатели-теннисисты – Баня для литераторов – Розыгрыш Даниила Гранина – К нам приехал Генрих Бёлль! – «Отпор литературному власовцу» – Юрий Трифонов в подполье – Латышская водка «Кристалл дзидрайс»

Вечером 31 августа 1973 года ближе к девяти часам обитатели Дома творчества писателей в латвийском Дубулты по обыкновению собрались у голубых экранов – посмотреть «чего там у них в Москве происходит». Телевизоров в номерах не было – они стояли в холлах, по одному на этаже (как в больнице или пионерском лагере), и потому просмотр телепередач был коллективным. Это было очень удобно: вряд ли кто-либо из присутствующих осмелился бы оспаривать вслух необходимость просмотра программы «Время». Если у себя в номере – пожалуйста, но чтобы при всех остальных подвергать сомнению исключительную правдивость передачи, это уж увольте…

А что, собственно, могло происходить в Москве? Шел третий год девятой пятилетки – советские газеты называли его «решающим», а следующий, 1974-й, был почему-то «определяющим». Национальный доход должен был вырасти на 28 процентов по сравнению с восьмой пятилеткой, а уровень благосостояния советских людей увеличиться на 10 или 15 процентов. На сколько конкретно, даже не важно, главное, что в принципе этот уровень рос. От года к году. По-другому и быть не могло. И приникшие к телевизорам советские писатели разных рангов и мастей могли подтвердить: да, у них растет, да еще как: и тиражи, и гонорары, и квадратные метры!

Советские писатели не то чтобы обожали программу «Время» – просто другой не было. И вроде бы на отдыхе никто не заставлял их бежать к телевизору к девяти часам вечера: можно и по берегу погулять перед сном, морским воздухом подышать, но тянуло к «ящику»! Хотя ничего нового телевизор показать не мог. Ибо название главной информационной программы страны приобрело какой-то даже метафизический смысл: время, спокойно и незыблимо стоящее на месте. День за днем, месяц за месяцем практически ничего не менялось. Только седины у дикторов Центрального телевидения понемногу прибавлялось…

На экране появился огромный циферблат. Вот уже длинная стрелка подобралась к короткой и, обогнав ее, устремилась к цифре «12». Девять часов. Пролетела, как железнодорожный экспресс, музыка Георгия Свиридова. «Добрый вечер! Здравствуйте, товарищи!» И понеслось: председатель Президиума Верховного Совета СССР товарищ Подгорный принял в Кремле верительные грамоты у вновь назначенных иностранных послов. Министр иностранных дел СССР товарищ Громыко встретился с делегацией Всемирного конгресса мира. Хлеборобы Кубани засыпали в закрома Родины очередную тонну зерна. Досрочно выполнили годовой план металлурги Магнитки. Продолжается космическая вахта. День знаний. Наконец, международная хроника: неспокойно на улицах Бейрута, рабочие парижских предместий опять требуют повышения зарплаты. И так день за днем…

Но при такой предопределенности содержания «Времени» чего же так ждали советские писатели в последний день августа 1973 года? Не в самом начале передачи, а где-то на десятой минуте на экране появился диктор Игорь Кириллов и, сдвинув брови, с выражением стал читать открытое письмо советской писательской общественности главному редактору газеты «Правда»:

«Уважаемый товарищ редактор!

Прочитав опубликованное в вашей газете письмо членов Академии наук СССР относительно поведения академика Сахарова, порочащего честь и достоинство советского ученого, мы считаем своим долгом выразить полное согласие с позицией авторов письма. Советские писатели всегда вместе со своим народом и Коммунистической партией боролись за высокие идеалы коммунизма, за мир и дружбу между народами. Эта борьба – веление сердца всей художественной интеллигенции нашей страны. В нынешний исторический момент, когда происходят благотворные перемены в политическом климате планеты, поведение таких людей, как Сахаров и Солженицын, клевещущих на наш государственный и общественный строй, пытающихся породить недоверие к миролюбивой политике Советского государства и по существу призывающих Запад продолжать политику “холодной войны”, не может вызвать никаких других чувств, кроме глубокого презрения и осуждения»⁸.

Особенно зловеще были произнесены диктором последние слова: «…презрения и осуждения». Один безобидный детский писатель, что притащил с собой стул из своего номера (именно в этот вечер мест у телевизора всем не хватило, – хотя в холле стояло достаточно кресел), даже вздрогнул, будто от окрика ресторанного швейцара: «Куда, мол, идете, гражданин, без галстука?» Но галстук был здесь ни при чем.

 
Дорогая передача!
Во субботу, чуть не плача,
………………………………
Вся безумная больница
У экранов собралась —
 

так пел Владимир Высоцкий (еще один частый гость Рижского взморья), высмеивая странную привычку советских людей писать письма на телевидение, радио и в газеты. Но это письмо было особенным. Оно было опубликовано в «Правде» в тот же день, с утра. И содержание его в общем было известно, как и фамилии людей его подписавших. Все, кто купил «Правду» в киоске у станции Дубулты, увидели, что под письмом перечислен весь писательский синклит: Чингиз Айтматов, Юрий Бондарев, Василь Быков, Расул Гамзатов, Олесь Гончар, Николай Грибачёв, Сергей Залыгин, Валентин Катаев, Алим Кешоков, Вадим Кожевников, Михаил Луконин, Георгий Марков, Иван Мележ, Сергей Михалков, Сергей Наровчатов, Виталий Озеров, Борис Полевой, Афанасий Салынский, Сергей Сартаков, Константин Симонов, Сергей Смирнов, Анатолий Софронов, Михаил Стельмах, Алексей Сурков, Николай Тихонов, Мирзо Турсун-заде, а еще Константин Федин, Николай Фёдоренко, Александр Чаковский, Михаил Шолохов, Степан Щипачёв. Строго по алфавиту. Всего 31 человек. Не так много для самого массового творческого союза СССР. Но дело было не в числе, а в огромном номенклатурном весе большинства указанных товарищей, среди которых встречаются действительно талантливые и любимые народом писатели.

В ЦК КПСС посчитали, что надо усилить впечатление и прочитать письмо еще и по телевизору: то ли это было проявлением заботы партии о неграмотных (использовавших советские газеты не по назначению), то ли, наоборот, о чересчур грамотных, или, как тогда выражались, «слишком умных». Тех, кто подобно профессору Преображенскому не читал советских газет, и не только перед обедом, а вообще. Так пусть послушают, в назидание!

Нельзя сказать, что все из перечисленных писателей внесли вклад в мировую литературу столь же значительный, что и в борьбу с инакомыслящими. Некоторых из них если и вспомнят сегодня, то только в связи с тем, что они подписали это письмо против Александра Солженицына и Андрея Сахарова. В СССР это называлось «пригвоздить к позорному столбу». Все, кто поставил свою подпись, имели полное право (и сполна им пользовались) жить в Доме творчества на самых лучших этажах – восьмом и девятом. В основном это были сливки советской литературы, писательские шишки. Подчиненные им коллеги, сидевшие в тот вечер у телевизора в Дубулты, знали свое начальство в лицо – руководителей Союза писателей СССР и аналогичных союзов союзных республик. Согласитесь, очень символично: писатели высокого полета и живут под облаками. Но в тот вечер в Дубулты был один писатель, отказавшийся ставить свою фамилию под этим письмом. Его тоже должны были «посчитать» (как в том детском мультфильме), но он отказался. Это был Фёдор Абрамов.

Фёдор Александрович приехал в Дубулты в начале июля 1973 года на два месяца: не так давно он вернулся из командировки в Сибирь, наполнившей его новыми яркими впечатлениями. Теперь у писателя появилась возможность доверить их бумаге. Однако отдых Абрамова получился не спокойным, а каким-то нервным. Как раз в это время в Москве шла активная подготовка коллективного письма от имени советской писательской общественности, осуждающего Александра Солженицына и Андрея Сахарова. Письмо предложили подписать самым видным литераторам, в том числе и Фёдору Абрамову – ведущему писателю-деревенщику. Его уговаривали по телефону: надо полагать, звонили не один раз, ссылаясь, что все остальные уже подписали или вот-вот поставят свою подпись. Однако Абрамов нашел в себе мужество твердо и решительно отказаться. Даром служба в Смерше не проходит.

Не только совесть не позволила Фёдору Абрамову присоединиться к общему хору обвинителей, но и личная точка зрения. противоположная официальной. «На глазах всего мира совершается очередная русская трагедия: великого патриота клеймят как изменника Родины, как предателя своего народа. И кто клеймит? Все тот же народ… О, Россия, Россия… Когда же ты хоть немного поумнеешь?» – отметил писатель вскоре в своем дневнике, назвав академика Андрея Сахарова «великим патриотом»⁹. Да, Фёдор Александрович был принципиальным человеком, бескомпромиссным.

Фёдора Абрамова справедливо называют лидером так называемой деревенской прозы – самобытного литературного направления в российской литературе, возникшего с началом хрущёвской оттепели и захватившего эпоху перестройки. Все те невзгоды, что выпали на долю русского крестьянства после 1917 года: кровавое раскулачивание, жестокая коллективизация, обескровившая деревню война, мучительное послевоенное восстановление, наконец, бестолковое хозяйствование в период освоения целины и последующие «нечерноземные» десятилетия с их поворотом северных рек – все это так глубоко и искренно отразилось в произведениях талантливой плеяды писателей, что вызывало серьезный отпор, в том числе и внутри партийного аппарата, чиновников разного ранга. Вот почему с таким трудом поначалу пробивались к читателю их книги, отражавшие совсем иную реальность, нежели та, что была представлена в газетных передовицах и решениях партийных пленумов и съездов. Этих писателей называли и «деревенщиками», и «почвенниками», что было особенно точно, ибо характеризовало их тягу к возврату традиционных ценностей и уклада жизни. Александр Солженицын предлагал свое название – «нравственники», подразумевая под этим борьбу за возрождение традиционной нравственности без какого-либо угождения политическому режиму.

«Во второй половине 1970-х было принято решение канонизировать деревенскую прозу. Принято, как я полагаю, не вдруг, а в позиционных боях между Отделом пропаганды ЦК КПСС, где со времен А. Н. Яковлева окопались прогрессисты, ко всему национальному относившиеся с подозрением, и Отделом культуры, симпатизировавшим как раз тем, в чьих книгах был русский дух и Русью пахло, – вспоминает критик Сергей Чупринин. – Так оно и пошло. Деревенщики спустя малый срок выпустили по двух-, трехтомнику, а позже и по собранию сочинений, получили кто Героя Соц. Труда, кто орден Ленина, вошли в вузовские обязательные программы и рекомендательные школьные. Всё – по заслугам»¹⁰. Но далеко не всех авторов деревенской прозы можно назвать «деревенщиками», ибо многие проявили себя и в других литературных направлениях. Может быть, по этой причине некоторых наградами все же обделили, зато вниманием цензуры не обидели.

Вместе с Фёдором Абрамовым к деревенской прозе часто относят произведения Александра Солженицына («Матрёнин двор», 1963^[2]), Владимира Тендрякова («Не ко двору», 1954), Сергея Залыгина («На Иртыше», 1964), Бориса Можаева («Из жизни Фёдора Кузькина», 1968; «Мужики и бабы», 1976), Валентина Распутина («Последний срок», 1970; «Прощание с Матёрой», 1976), Владимира Солоухина («Владимирские просёлки», 1958), Василия Белова («Привычное дело», 1966), Виктора Астафьева («Последний поклон», 1968; «Царь-рыба», 1976), Василия Шукшина (в основном рассказы), Евгения Носова («Усвятские шлемоносцы», 1977), Владимира Крупина («Живая вода», 1980)… Многие произведения деревенской прозы впервые увидели свет в издательстве «Молодая гвардия».

У подписавших нелицеприятное письмо в «Правде» коллег Фёдора Абрамова имелись свои веские причины согласиться с поступившим к ним предложением. Кто-то руководствовался карьерными соображениями, кто-то искренно ненавидел Солженицына и Сахарова, а иные просто боялись (у одного писателя от страха даже открылась застарелая язва). Опасаться было чего. Санкции к несогласным могли быть суровыми. Как справедливо выразился биограф писателя Олег Трушин, отказ от подписания – это не что иное, «как еще один осознанный абрамовский акт самосожжения, говорящий о нежелании быть чиновничьей марионеткой. И не в этом ли абрамовском поступке сокрыта разгадка его последующего октябрьского завещания? Абрамов вряд ли надеялся на то, что ему сойдет с рук этот поступок, вот и подстраховался на всякий случай, отправляясь в дальнюю заграничную поездку, в которой могло случиться все что угодно»¹¹. Речь идет о завещании, которое нестарый еще литератор (1920 года рождения) вдруг составил перед поездкой в Великобританию в 1973 году за себя и за жену.

Расплата за то, что у Фёдора Абрамова нашлось другое мнение, последовала скоро и оказалась не такой уж страшной: журнал «Вопросы литературы» немедля снял с публикации интервью с ним, предложив доработать. А в ноябре состоялась встреча писателя с министром культуры Петром Демичевым, после которой все как-то успокоилось. Через два года, в ноябре 1975-го Абрамов стал лауреатом Государственной премии СССР вместе с Борисом Васильевым и Гавриилом Троепольским. Отныне, приезжая в Дубулты со значком лауреата на груди, Абрамов имел полное право претендовать на лучшие номера в Доме творчества. Хотя и раньше он жил высоко – такова была оценка его таланта писательской верхушкой. В самом деле: если бы Абрамова не считали выдающимся писателем (там, на Старой площади), ему не предлагали бы поставить свою подпись под тем письмом. Но Героем Соцтруда он все же не стал. Почему? Сейчас расскажем…

Охота на писателей шла по всей стране. В это самое время в другом Доме творчества укрывался от «Большого брата» Григорий Яковлевич Бакланов. Но это был Дом творчества не писателей, а кинематографистов. И находился он в подмосковном Болшеве. Но почему укрывался? А потому, что и его, Бакланова, усиленно зазывали принять участие в общем хоре негодующих представителей советского народа, участников травли академика Сахарова и писателя Солженицына:

«Вот тут и про меня вспомнили. Начали раздаваться звонки из редакций. Обычно милый женский голос сообщал, что такой-то, такой-то и такой-то уже откликнулись, написали им о книге Солженицына “Архипелаг ГУЛаг”, выразили свое возмущение, они не сомневаются, я тоже присоединюсь. Это подавалось как дело чести. Ответ мой был стандартен: этой книги Солженицына я не читал, пришлите, прочту. Как это они пришлют, когда они ее и в руки брать брезгуют. Возникала долгая пауза. И холодел голос: но вы верите нашей газете? Я объяснял терпеливо: у меня правило – не высказываться о том, чего не читал. Особенно настойчивы в те дни были “Советская культура” и “Правда”. Сначала звонили рядовые сотрудники, потом – выше, выше», – рассказывает Григорий Яковлевич в своей книге мемуаров «Входите узкими вратами»¹².

В общем, со всех сторон обложили. И он решил на время схорониться в Москве, в собственной квартире на Ломоносовском проспекте. Главное – не подходить к телефону, чтобы не обнаружили. А с женой договорился: если она с дачи позвонит, то одним звонком, а потом сразу трубку положит. И тогда он ей перезванивал. Поначалу конспирацию соблюдать удавалось. Но до поры. Видимо, в той организации, где всё обо всех знали, догадались о местонахождении Бакланова. И вот в один из дней замучил его телефон: трезвонит и трезвонит, причем с определенным интервалом. Как будильник. Писатель не выдержал, схватил трубку и услышал недобрый женский голос: «Как показалось мне – телефонистки…

– Почему не берете трубку?

– А вам какое дело! У меня за телефон уплачено!»

Бакланов как чувствовал, – быстро оделся и во двор. Произвел рекогносцировку местности (фронтовик и бывший начальник разведки артиллерийского дивизиона!), заняв позицию на отдаленно стоящей скамейке, где, к счастью, ни одной старушки не оказалось. Сидит он (а за кустом его не видно) и видит, как во двор въехала «черная “Волга”, остановилась у нашего подъезда. Дверца открылась, вышел товарищ в сером костюме, обойдя машину, вошел в подъезд. Примерно столько времени, сколько требовалось, чтобы подняться на седьмой этаж, постоять безуспешно перед закрытой дверью и вернуться, он пробыл там. Машина отъехала». Что делать? И тут достали. Видно, только одной баклановской подписи на том письме и не хватало. Ну, не могли без нее обойтись, и всё тут. Без Бакланова «веление сердца всей художественной интеллигенции нашей страны», как в том письме говорилось, выходило не слишком полным.

Тогда Григорий Яковлевич решил провести передислокацию: ехать в Красную Пахру на дачу было бесполезно, там бы его застали еще быстрее. А вот не отправиться ли в Болшево? К тому же Марлен Мартынович Хуциев давно его звал писать сценарий будущего фильма «Был месяц май» – впоследствии оказавшегося для Бакланова самым дорогим из всех экранизаций его произведений (кинокартина была поставлена в 1970 году). Совместное сочинение сценария вышло удачным, обоюдно приятным. И предпринятый Баклановым маневр также не был разгадан противником, не обнаружившим писателя в Болшеве.

Когда 31 августа Григорий Яковлевич открыл купленную Хуциевым газету, он увидел то коллективное письмо и подписи: «Некоторые ошеломили меня. Не буду перечислять, это все были известнейшие имена. В “Бесприданнице” Островского, склоняя Ларису к сожительству, старик купец Кнуров говорит: стыда не бойтесь, мы можем такую цену заплатить, что самые смелые критики умолкнут… Все, кто подписал это письмо в “Правду”, стали впоследствии Героями Социалистического Труда. Некоторые, впрочем, были уже удостоены, но кто еще не был Героем, стал им».

Думаю, более всего Бакланова поразила подпись Василя Быкова – писателя, духовно, да и биографически, ему близкого: Василь Владимирович во время войны служил в тех же артиллерийских войсках. «Боги войны» – так называли артиллеристов на фронте. В официальных статьях, посвященных развитию советской литературы, фамилии Бакланова и Быкова нередко стояли рядом. Их причисляли к ярким представителям так называемой лейтенантской прозы, отличавшейся предельной откровенностью и достоверностью при описании событий Великой Отечественной, ведь авторы сами были участниками войны и знали ее не понаслышке.

Наиболее активно писатели этого направления заявили о себе с началом оттепели, отважно отстаивая право ставить сложные и неприятные вопросы о цене победы, писать свою «окопную» правду, невзирая на нелепую критику в «дегероизации подвига», которой их регулярно подвергали те, кто и на войне-то не был. От цензуры бывшим фронтовикам доставалось порядочно, в чем только их не обвиняли – в очернительстве, клевете, пацифизме и принижении подвига советского народа в Великой Отечественной войне. Но чем сильнее было официальное сопротивление, тем больше их произведения читали, экранизировали и ставили в театрах. Интерес к лейтенантской прозе в стране, где почти в каждой семье хранилась медаль «За победу над Германией», был огромным.

Среди образцов лейтенантской прозы – повести и романы Григория Бакланова («Южнее главного удара», 1958; «Пядь земли», 1959; «Мертвые сраму не имут», 1961; «Навеки девятнадцатилетние», 1979), Василя Быкова («Журавлиный крик», 1959; «Третья ракета», 1962; «Альпийская баллада», 1964; «Мертвым не больно», 1965; «Пойти и не вернуться», 1978; «Сотников», 1970; «Знак беды», 1982), Юрия Бондарева («Батальоны просят огня», 1957; «Последние залпы», 1959; «Горячий снег», 1970), Бориса Васильева («А зори здесь тихие», 1969; «В списках не значился», 1974), Константина Воробьёва («Крик», 1962; «Убиты под Москвой», 1963), Виктора Курочкина («На войне как на войне», 1965), Вячеслава Кондратьева («Сашка», 1979) и др.^[3]

А общепризнанным истоком этого направления послужила повесть Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда», опубликованная в 1946 году в журнале «Знамя». И самое интересное, что в 1947 году Виктор Платонович удостоился за эту повесть Сталинской премии второй степени – по предложению самого генералиссимуса. Хотя что тут странного – повесть ведь в том числе и о Сталинграде. Книга неоднократно переиздавалась, а после эмиграции автора была изъята из библиотек Советского Союза и уничтожена. Василь Быков, отдавая должное неоспоримым достоинствам повести, подчеркивал, что Некрасов показал «правоту и высокую сущность индивидуальности на войне», «увидел на войне интеллигента, утвердил его правоту и его значение как носителя духовной ценности в условиях, так мало способствующих какой-либо духовности»¹³. Эта оценка Василя Владимировича была опубликована уже в конце перестройки в 1990 году, когда запрет на книги Некрасова был снят. Постоянно воевать с цензурой приходилось и самому Быкову, причем особенно ожесточенно у себя на родине в советской Белоруссии.

Но и в Москве приходилось несладко. Не было у Василя Быкова ни одной книги, которая бы без труда пробилась к читателю через частокол придирок. Как говорил сам писатель, языка на фронте было взять легче, чем одолеть цензуру. Зоя Николаевна Яхонтова, заведующая редакцией прозы издательства «Молодая гвардия» в 1964–1986 годах, свидетельствует: «Чего стоила эпопея с изданием повестей Василя Быкова! Уже за первую его повесть “Третья ракета” я получила выговор от ЦК ВЛКСМ “за пропаганду абстрактного гуманизма”, который выражался в том, что в повести приводилось письмо убитого немецкого солдата, написанное просто с человеческой болью. Каждая новая повесть этого талантливого писателя подвергалась пристрастному рассмотрению “наверху”. А по последней, изданной в “Молодой гвардии” – “Знак беды” мне пришлось срочно выехать в Минск и уламывать автора кое-что снять. В конце концов нервы Василя не выдержали, и он написал мне, что в Москве больше издаваться не будет»¹⁴.

Зоя Яхонтова – личность легендарная, ее номер, наверное, хотел бы иметь в своей телефонной книжке каждый советский писатель. И классик, и начинающий (участник всякого рода совещаний «молодых писателей»). Вот почему ее почтовый ящик под праздник не закрывался от поздравительных открыток. В издательстве Яхонтову – «мудрого, светлого, замечательного человека» – вспоминают до сих пор. Зое Николаевне удавалось невозможное: она умела постоять за «своих» авторов в кабинетах на Старой площади и Главлита – Главного управления по охране государственных тайн в печати при Совете министров СССР.

Лишь отмена цензуры в 1991 году освободила писателя от необходимости бороться чуть ли не за каждое слово. Но пока до этого было далеко. На дворе – застой. Василь Быков в тот самый вечер 31 августа 1973 года находился в Белоруссии. Как вспоминал он много лет спустя в автобиографической книге «Долгая дорога домой» («Доўгая дарога дадому», 2002), на него в буквальном смысле охотились, желая получить подпись под письмом. И решил он рвануть в Москву, к приятелю: «Цековцы и кагэбисты искали меня в Гродно и в Минске, в Москве им было меня не найти. Но сколько ни прячься, а рано или поздно надо возвращаться домой. Вернулся и я. Прятался в собственном доме, как преступник»¹⁵. А затем в составе большой группы писателей ему предложили поехать в Могилев на встречу с читателями. Там-то он и узнал, что его фамилия попала в «Правду», а затем была названа в программе «Время».

Чуть ранее, пишет Быков, его вызвали на прямой телефонный разговор с Минском – работник ЦК Компартии Белоруссии «вежливо и тихо сказал, что в ЦК КПСС поступило письмо выдающихся деятелей культуры, в котором они решительно осуждают подрывную деятельность Сахарова и Солженицына. От Беларуси письмо подписал Мележ (Иван Мележ, автор романа «Люди на болоте». – А. В.), надо, чтобы была и подпись Быкова. Я сказал, что не читал письмо, поэтому подписать его не могу. Он сказал, что это, конечно, мое дело, но он считает своим долгом предупредить меня о возможных последствиях. Я, не попрощавшись, положил трубку и вышел из кабинета». Кто бы мог подумать, что фамилию Быкова поставят под письмом против его воли?

Реакция белорусских писателей, также прочитавших «Правду» и посмотревших «Время», была ожидаемой: «Мои коллеги оживились, стали оглядываться на меня. Иван Чигринов молча, но выразительно пожал руку. Остальные помрачнели, нахмурились. Я был растерян и подавлен…» Все попытки Василя Владимировича доказать обратное – что он ничего не подписывал – ни к чему не привели. Не принесла пользы и поездка к Сергею Залыгину в Москву:

«Сергей Павлович сказал, что, к сожалению, не может говорить на эту тему по телефону, – неплохо было бы, если бы я приехал в Москву. Я быстро собрался и поехал. Залыгина застал дома, он чувствовал себя не лучшим образом и тихим голосом рассказал, что и как: всё это – грандиозная провокация, устроенная Шауро^[4] и прочими. Писателей по одному вызывали в ЦК и там буквально выкручивали руки, добиваясь подписи. Верные партийной дисциплине писатели-коммунисты вынуждены были подписать. Залыгин же, сославшись на свою беспартийность, попытался отказаться. Тогда перед ним поставили вопрос: “С кем вы? С нами или с ними? Те двое скоро окажутся на скамье подсудимых, как бы и вас к ним не присоединили”. Залыгин лишь недавно перебрался в Москву, получил неплохую квартиру, был полон литературных планов, перед ним открывалась перспектива (впоследствии он стал главным редактором “Нового мира”), а тут такой зверский выбор. И он подписал. “Но ведь я не подписывал! – сказал я. – Откуда подпись?” “Ну так ты же в провинции. В провинции всё проще. И страшнее”, – сказал Залыгин».

То, что Сергей Залыгин отказался обсуждать это по телефону – вполне естественно. «Это разговор нетелефонный» – была даже в советское время такая присказка, означающая, что помимо двух собеседников на разных концах телефонного провода могут быть и другие участники разговора, которых не слышно, зато они всё слышат, находясь в курсе произносимого и происходящего. Поэтому лучше ничего «такого» не говорить. Мало ли что.

Не смог Быков разыскать и Солженицына – хотел извиниться, попросить прощения и объясниться. Письмо в ЦК КПСС с опровержением у него не приняли, даже не пустив на порог. Василь Владимирович оказался в жутком положении. Как еще он мог в те годы заявить о своем неучастии, несогласии с этой травлей? Да никак. Не выходить же с плакатом на Старую площадь. И потому критик Лазарь Ильич Лазарев, работавший в редакции журнала «Вопросы литературы», попытался его успокоить: «Не суетись, не оправдывайся, никому ничего не объясняй. Те, кто тебя знает, и так всё понимают, а тем, кто не знает, не объяснишь. Пусть думают, что хотят». Лишь много лет спустя Быков узнал от одного из сотрудников ЦК КПСС, что его подпись поставили ради его же спасения: «Иначе они вынуждены были бы отправить меня вслед за Солженицыным». Но до конца дней своих, вспоминая эту историю, писатель чувствовал себя тяжело и неловко: «Я проклинал тех, кто учинил всё это бесчеловечное негодяйство». К слову, Героем Соцтруда Быков стал в 1984 году, а Залыгин – в 1988-м. А Абрамов и Бакланов так без «Гертруды» и остались. Ничто на Земле не проходит бесследно…

А в Доме творчества в Дубулты программа «Время» уже заканчивалась. Вот прошли новости культуры, спортивная рубрика, наступил черед прогноза погоды, когда под популярную эстрадную мелодию показывались картинки с видами столиц всех союзных республик. И каждый писатель невольно ожидал, когда вспомнят про «его» столицу: Алма-Ата (тогда еще главный город советского Казахстана), Фрунзе (а не Бишкек), Таллин (еще с одной буквой «н»), наконец, Киев, Ленинград и Москва. Особенно тепло объявлял этот раздел диктор Виктор Балашов: «И о погоде». Прогноз погоды был самой популярной информацией среди телезрителей: «Тихо! Погоду передают!» В программе «Время» сообщали даже температуру воды в Прибалтике, будто для них, гостей Дома творчества. Наконец писатели повскакивали с насиженных мест и устремились на первый этаж, в столовую, где начали разливать вкуснейший местный кефир…

Вот мы и подошли к крайне интересной теме – отдыху советских писателей. Их повседневная жизнь была напряженной, но интересной, наполненной встречами с читателями, поездками по стране и по всему миру, посещениями издательств и редакций, заседаниями и съездами, наконец, визитами в Центральный дом литераторов и писательскую поликлинику. При таком трудовом графике любому литератору, в конце концов, требовался отдых. Он даже был ему гарантирован трудовым законодательством. А отдыхать было где, ибо советские писатели пользовались такими привилегиями, которые их нынешним коллегам и не снились. Судите сами: Союзу писателей СССР принадлежало более двадцати домов творчества и пансионатов, находящихся в самых престижных районах страны, в том числе в Переделкине, Внукове, Голицыне, Малеевке, Коктебеле, Пицунде, Дубулты.

Но в том-то и дело: если остальные граждане только и занимались в свой законный отпуск тем, что отдыхали – лечились в санаториях, сплавлялись на байдарках, удили рыбу, копались на шести сотках, то советские писатели совмещали отдых с работой, то есть с творчеством. Именно в домах творчества им и были обеспечены необходимые условия для создания новых произведений, достойных своей героической эпохи. И не удивительно, а очень даже понятно, что в перечисленные заповедные места писателям хотелось попасть обязательно, причем зачастую сразу после получения заветной корочки, удостоверяющей факт принятия в члены союза. Критик Валентин Яковлевич Курбатов в этой связи посчитал нужным отметить при публикации своих дневников в 2019 году: «В 1978 году я был принят в Союз писателей и впервые “равноправно” засобирался в Дом творчества. Тогда “писателев” (как посмеивался Астафьев) народ еще жаловал… Это было недорого и удобно. Я купил себе толстую тетрадь, и мне не терпелось заполнить ее новыми впечатлениями…»¹⁶

Чистый лист обладает какой-то особой притягательной силой, вызывающей у писателя жгучее желание начать работать. Пожалуй, до конца осознать это способны только литераторы. Другой вопрос – с какой именно целью писатель это делает, что им в данный момент руководит. И здесь каждый сочинитель волен действовать в своих интересах и в меру отпущенного ему таланта. Выразительно и поэтически описал процесс творчества Сергей Владимирович Михалков:

 
Чистый лист бумаги снова
На столе передо мной,
Я пишу на нем три слова:
Слава
партии
родной!
 

Юрий Маркович Нагибин интерпретировал это по-своему: «Стоит подумать, что бездарно, холодно, дрянно исписанные листки могут превратиться в чудесный кусок кожи на каучуке, так красиво облегающий ногу, или в кусок отличнейшей шерсти, в котором невольно начинаешь себя уважать, или в какую-нибудь другую вещь из мягкой, теплой, матовой, блестящей, хрусткой, нежной или грубой материи, тогда перестают быть противными измаранные чернилами листки, хочется марать много, много»¹⁷. Желания вполне понятные…

Насколько часто выпадала советским писателям возможность заполнять тетради (и просто чистые листы) новыми впечатлениями, как сформулировал Нагибин, «марать много»? Откроем дневник прозаика Марка Александровича Поповского, где он составил для нас график своих поездок по стране:

«Январь (Дубулты, Дом Творчества) – 30 дней,

март (Голицыно) – 26 дней,

март – апрель (Алма-Ата, Караганда) – 14 дней (“Огонёк”),

май – июнь (Алма-Ата, Фрунзе) – 14 дней (“Правда”),

сентябрь (Коктебель, Дом творчества) – 30 дней,

октябрь (Самарканд, Бухара, Ташкент) – 15 дней,

декабрь (Голицыно) – 12 дней»¹⁸.

Упомянутые «Огонек» и «Правда» обозначают командировки от упомянутых изданий в республики Средней Азии, где Поповский собирал материал для биографии архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого), над которой он работал. Остальные же поездки писатель ежеквартально совершал в дома творчества, где и занимался, собственно, сочинительством (до 1977 года, пока не эмигрировал из СССР).

И такая схема повседневной жизни была свойственна многим советским писателям. Вот еще одно свидетельство: «Играю в теннис, езжу в те же Дубулты, Сочи, Ялту, Пицунду. Круг жизни, видимо, определился уже навсегда»¹⁹, – пишет драматург и член Союза писателей Юлиу Эдлис своему другу Василию Павловичу Аксёнову 2 марта 1982 года. Из всех перечисленных географических названий именно Дубулты, маленький уютный посёлочек в границах курортной Юрмалы, и превратился для многих литераторов в Эльдорадо. Здесь на территории «советской заграницы» (как тогда именовали три прибалтийские республики – Латвию, Эстонию, Литву) работалось и отдыхалось особенно хорошо. Порой борьба за путевки в Дом творчества писателей Литфонда СССР им. Яна Райниса – таково его официальное название – разворачивалась нешуточная, особенно в теплое время года: спрос превышал предложение.

Кто только не отдыхал в Дубулты, проще найти того советского писателя, кто пренебрег этой возможностью. Сюда стремились даже те, кто не был членом Союза писателей. Но лазейку всегда можно было найти, особливо такому крупному кинорежиссеру, как Эльдар Рязанов – он также считался литератором, профессиональным сценаристом. Впервые Рязанов оказался в Дубулты в 1972 году. Не будучи на тот момент членом Союза писателей, он раздобыл путевку через своего друга и соавтора, сценариста Эмиля Брагинского, с которым они намеревались сочинить новый фильм, на этот раз кинокомедию «Невероятные приключения итальянцев в России». «Для того чтобы работать поплотней, мы решили поехать на сентябрь в Дубулты, где находится комфортабельный Дом творчества, своеобразная резервация для писателей. Сентябрь в Прибалтике – уже не сезон, и сложностей с путевкой никаких не случилось», – объясняет свой выбор Эльдар Александрович.

С самого начала Рязанов поступил неверно. Вместо того чтобы лететь в эту «резервацию» белым соколом, с легким сердцем «от песни веселой» и осознанием безмерного счастья от выпавшей ему удачи, он… задержался на неделю. В Дом творчества писателей из Москвы улетела сердечная телеграмма, предупреждавшая, что кинорежиссер приедет неделей позже, просит не волноваться и комнату за ним сохранить. То ли Эльдар Александрович возомнил себя «фигурой, равной Черчиллю» (хотя сходство было!), то ли телеграмма была не на правительственном бланке с гербом, но должного впечатления она не произвела. В Доме творчества никто и не думал волноваться. Наоборот, обрадовались: освободился номер в «бархатный» сезон! А кинорежиссер даже не предполагал, что его ожидают «Невероятные приключения Эльдара Рязанова в Дубулты».

Дубулты – это вам не Чешские Будейовицы. Из столицы нашей родины, а также из Ленинграда до Риги регулярно курсировали комфортабельные поезда со спальными вагонами. Вечером садишься – утром уже в Риге, оттуда на такси до Юрмалы (или на электричке, для тех, кто хочет растянуть удовольствие). Прибыв в Дом творчества 7 сентября 1972 года, Эльдар Александрович не обнаружил у входа ни красной дорожки, ни директора с хлебом-солью в руках, ни цыганского ансамбля, распевающего традиционное «К нам приехал, к нам приехал…» (эта сцена позднее была воспроизведена в кинофильме «Жестокий романс», где в роли дорогого гостя выступил Никита Михалков). Встретила кинорежиссера всего лишь сестра, но хозяйка. Заполнив необходимые документы, отдав ей путевку и затребованный рубль «на прописку», Рязанов, к своему изумлению, услышал, что свободных номеров нет, что все они заняты творящими писателями. А потому кинорежиссеру надо лишь несколько дней подождать, кое-как перекантовавшись в холле.

– Как в холле? Я же дал телеграмму, я сообщил…

– Да, да. Телеграмму вашу мы получили. Но свободного номера нет. А в холле вам даже очень понравится. Он просторный. Потом там телевизор…

– Но туда же все будут входить и выходить, когда им заблагорассудится…

– Что вы, холл закрывается. Вас никто не будет беспокоить…

Сестра-хозяйка – это вам не председатель Госкино, с которым можно и поспорить по поводу будущей кинокомедии, – ей прекословить бесполезно.

«Мы с сестрой-хозяйкой поднялись на лифте на шестой этаж. Она ключом отомкнула дверь холла, который из-за обилия писателей, желающих попасть в Дом творчества, превратили в жилую комнату. Видно, случилось это недавно, может быть, я был одним из первых “подопытных кроликов”. Помещение было странное. Площадь его приближалась к 50 квадратным метрам с гигантским, во всю стену, от пола до потолка, окном. В холле, как водится, стоял рояль, на тумбочке – телевизор, штук восемь кресел и несколько журнальных столиков с шахматами и шашками. Диван был превращен в койку и застелен. Чудовищные эстампы, которые якобы украшали стены, завершали облик этого сарая.

– А где же тут умываться, и вообще… – ошарашенно спросил я.

– Вот вам ключ, – сестра-хозяйка вышла в коридор и отперла дверь недалеко от холла. – Это будет ваш персональный туалет. Кроме вас им никто пользоваться не будет. Здесь есть и умывальник.

Я заглянул в каморку, где действительно все это было…

– Да, но я же дал телеграмму, – безнадежным голосом пробубнил я.

– Это всего на несколько дней, – развела руками сестра-хозяйка.

И я покорился. Я здесь был гостем. И несмотря на то, что у меня имелась законная путевка, я не стал “качать права”. В конце концов, поживу несколько дней в холле, в холле я еще никогда не жил. Жаль только, что я не умею играть на рояле»²⁰.

Эльдар Александрович был воспитанным человеком, другой бы на его месте немедля принялся разучивать на рояле собачий вальс, подняв на ноги засидевшуюся за «маранием» чистых листов писательскую округу. Или потребовал бы: «Дайте жалобную книгу!», как один из героев одноименной кинокомедии. Рязанов просто еще не понял, что вопреки холодному приему удостоился чести жить на шестом этаже, куда пускали не многих. Это во-первых. А во-вторых, у него был персональный телевизор, по которому он мог смотреть программы «В мире животных», «Клуб кинопутешественников» и конечно «Кинопанораму». Кое-как пережив ночь в «сарае» с роялем и «чудовищными» эстампами (вообще-то считалось, что в Прибалтике искусство более продвинутое, чем в остальных двенадцати союзных республиках), наутро Рязанов решил пробежаться, благо что пляж под боком.

Обрядившись в темно-синий с белой полосочкой спортивный костюм (а других в ту пору и не было), надев кеды, Эльдар Александрович решил не изменять своей привычке. Тем более что своеобразная беговая дорожка пролегала вдоль самого синего моря по влажному утрамбованному песочку. Надышавшись утренним морским воздухом, отмахав семь километров, кинорежиссер захотел ополоснуться (так вот откуда взялась знаменитая сцена в ванной в фильме «Ирония судьбы, или С легким паром!»). Однако «ни в холле, ни в “персональном” санузле душа не было. Постучаться в какую-нибудь комнату на этаже к незнакомым людям я постеснялся, соавтор жил на “несколько рангов” ниже, и унижаться мне не хотелось. В общем, раздевшись в холле до трусов, я выглянул в коридор и, убедившись, что никого нет, юркнул в туалет. Там с грехом пополам над раковиной я произвел частичное, крайне неудобное омовение и, признаюсь, пришел в раздраженное состояние».

Не слишком ли многого хотел от Дома творчества знаменитый комедиограф? Душ ежедневный ему подавай! Море под боком – мойся сколько угодно. «Хочешь – пей, хочешь – стирай», как сказал сантехник-альтруист Афанасий Борщёв. В конце концов, на юрмальском пляже тоже душ есть, а мыло и мочалку можно и с собой принести (а еще там янтарь попадается). Правда, вода в душе холодная, но это даже полезно для закалки организма. Профилактика насморка и всякого там кашля (как проповедовал легендарный целитель Порфирий Иванов). А в конце недели пожалуйте в баньку! Или в сауну, – где в то время решались многие важные вопросы (посещение саун стало модным у советских чиновников с начала 1970-х годов).

Интеллигентные замашки не давали московскому гостю покоя. После водных процедур ему вздумалось побриться. Кинорежиссеры – это ведь не писатели, которые часто отращивают бороду и в бритье не нуждаются. Мало того, Рязанов привык бриться не опасной бритвой, а электрической, почти как та, что подарила Надя, главная героиня главного его новогоднего фильма, своему несостоявшемуся жениху Ипполиту. Это был особый шик – бритва с плавающими ножами. А раз бритва электрическая, значит, нужна розетка. Но ее-то как раз в холле и не предусмотрели. То есть розетка была, но всего одна, под роялем, – для телевизора: «Я заглянул под инструмент, но там было темно и пыльно. Тогда я опустился на карачки и пополз под рояль. Ощупывая телевизионный провод, я нашел розетку». Вместо того чтобы воткнуть вилку электробритвы и начать бриться, гость из Москвы повел себя странно: «Несмотря на то, что я был в одиночестве, из моей глотки вырвались ругательства, недостойные деятеля искусства, в особенности советского».

Ну а дальше видный деятель советского искусства, схватив бритву, устремился к директору Дома творчества. Ворвавшись в курортную атмосферу, царившую в приемной, нарушив душевное равновесие секретарши, Рязанов очутился в кабинете директора. Шло совещание, как раз о том, как улучшить и без того отличное обслуживание отдыхающих писателей. За столом заседали полтора десятка человек, внимая директорской речи. Возможно, если бы Эльдар Александрович чуть помедлил, его бы наверняка узнали и пригласили к столу, предложив чашечку ароматного кофе. Но он не дал на это времени: увидев розетку, Рязанов немедля воткнул туда штепсель от своей бритвы. И начал демонстративно бриться под музыкальное сопровождение: жужжание бритвы отчасти напоминало «Полет шмеля» Римского-Корсакова. Отринув обвинения в «хулиганстве», Эльдар Александрович заставил аудиторию дождаться окончания процесса. Таким образом, совещание зашло в тупик. Такого персонал Дома творчества еще не видел.

Тщательно выбрившись, требовательный гость из Москвы поставил ультиматум: «После завтрака я уйду на рынок. Вернусь через час. Так вот, чтобы к моему приходу была комната. Или я поселюсь здесь, у вас в кабинете». И пошел набирать калории: «Когда через час я вернулся с рынка, меня ждала сестра-хозяйка. Почему-то чудом нашлась свободная комната, в которой все было чисто, убрано и вполне уютно. При этом ощущалось, что несколько дней в ней никто не жил. Комната оказалась на пятом этаже».

Вообще-то Эльдару Александровичу крупно повезло – по правилам внутреннего распорядка вовремя не приехавший отдыхающий лишался возможности поселиться в номере. Такова была инструкция. То есть его, конечно, могли где-нибудь разместить, но только в порядке общей очереди. И не в новеньком кирпичном корпусе, а в деревянной, видавшей виды дачке с общими удобствами. Странно, что для Рязанова, известного бичевателя пороков советской повседневности с ее повсеместной нехваткой всего и вся, это стало неожиданностью. И пренебрегать выпавшей удачей – то есть дефицитной путевкой в престижный Дом творчества, которой хотели бы воспользоваться в теплое время года многие (не только писатели, но и артисты, академики, художники), ему не следовало. Это было все равно, что опоздать на поезд.

Например, другой режиссер – Юрий Петрович Любимов, отродясь не состоявший в Союзе писателей, ни разу не опоздал к началу заезда (интересное слово – как на ипподроме, у лошадей). Его здесь всегда принимали с распростертыми объятиями. Театр, возглавляемый Юрием Любимовым, обладал фантастической популярностью у зрителей, а билеты стали своеобразной валютой, которую можно было обменять, например, на покрышки для новых «Жигулей». Юрия Петровича можно было часто встретить в Дубулты в 1970-е годы. И жил он отнюдь не в холле с роялем. С ним мы еще повстречаемся.

Интересно, что все номера в Доме творчества писателей, обставленные стандартной мебелью, походили один на другой. Люксовыми их, конечно, не назовешь, но для творчества вполне подходили. На каждом этаже было по шесть однокомнатных номеров и по четыре двухкомнатных. И никакой роскоши, – чтобы ничто не отвлекало от работы. Таким образом, для всех были созданы одинаковые условия. Дадим слово самому директору – Михаилу Львовичу Бауману, денно и нощно находившемуся на рабочем месте. В июле 1975 года он рассказывал латышскому журналисту и писателю Александру Ольбику:

«Наш Дом творчества в 1973—74 гг. занимал 1-е место во Всесоюзном соцсоревновании среди подобных домов творчества. Пока он считается лучшим в Союзе. Правда, в Пицунде возводится современное здание, в котором, как и у нас, будут отдыхать писатели со всего Советского Союза. Но это пока перспектива. А мы уже сейчас имеем девять комфортабельных этажей, на каждом из которых отдыхает всего 13 человек. Потолочный обогрев и кондиционеры создают в жилых помещениях мягкий микроклимат. В каждой комнате установлен телефон… У нас отменная звукоизоляция, стук пишущих машинок совершенно не слышен в соседних помещениях»²¹. Разве плохо? А на каждом этаже висело объявление: «Тихо! Здесь работают писатели!»

Но если все номера были одинаковыми, то почему ценились именно последние этажи? А потому, что оттуда открывался потрясающий вид на взморье и окрестности. Чем ниже этаж, тем чаще взгляд из окон упирался в сосны, тем меньше были видны Рижский залив и живописно протекающая река Лиелупе – чудесная прибалтийская природа. А какой был закат! Хоть меняй профессию и вступай в Союз художников. Сегодня красивый вид из окна назвали бы бонусом, содрав за это еще и деньги с отдыхающего. А тогда за дополнительную плату купить себе возможность наслаждаться пейзажем было нельзя – только лишь «заслужить». Такова была специфика советской повседневности.

Как заслужить? И талантом, и должностью. И потому на верхних этажах селили не только всесоюзно известных писателей, чьи книги на полках не залеживались, но и тех, кто этими писателями пытался руководить (куда же от них денешься!). Так постепенно сложился своеобразный критерий, тешащий самолюбие советского писателя: раз я живу в Дубулты наверху, значит, меня уважают. Сегодня это может показаться нам странным. В самом деле, какая разница, на каком этаже жить, ибо на Рижское взморье приезжали, прежде всего, работать, а условия для творчества здесь были идеальными. Но если вам придет в голову спросить у кого-то из поседевших советских литераторов: а сами-то вы на каком этаже в Дубулты жили? То делайте это с осторожностью: не надо тревожить людей с тонкой душевной организацией!

Конечно, многое зависело от директора. Михаил Львович Бауман сделал для писателей немало. Почти вся его трудовая биография связана с Домом творчества в Дубулты – это уже свидетельство того, что он был незаурядной личностью. Попробуй-ка столько лет удержаться в своей должности! В общении с излишне придирчивыми, субъективными и ранимыми «инженерами человеческой мысли» нужно быть и дипломатом, и психологом. Трудно всем угодить, особенно если для некоторых так важен вид из окна.

Для многих Михаил Львович был как отец родной. Недаром за более чем 40 лет скопилась огромная стопка «Книг отзывов и предложений». Десять томов – почти собрание сочинений – с благодарностями и автографами всех известных советских писателей^[5]. Среди оставивших собственноручные отзывы – Валентин Катаев и Сергей Михалков, Константин Симонов и Алексей Арбузов, Роберт Рождественский и Константин Ваншенкин, Василий Шукшин и Борис Полевой, Юрий Трифонов и Вадим Кожевников, Даниил Гранин и Ярослав Смеляков, Сергей Смирнов и Михаил Дудин, Михаил Светлов и Игорь Сельвинский, Чингиз Айтматов и Евгений Евтушенко, Григорий Поженян и Александр Межиров, Василий Аксёнов и… Эльдар Рязанов. Видимо, растопила, в конце концов, сердце кинорежиссера неустанная забота домотворческих работников о его отдыхе. А может, просто кухня понравилась или с погодой повезло…

Первый том открывается лестным отзывом Самуила Яковлевича Маршака: «От души благодарю всех работников Дома творчества Литфонда во главе с Михаилом Львовичем за их чуткую и неустанную заботу. Если бы в Доме Литфонда было больше чернил, я написал бы больше». И стоит дата: 15 июля 1948 года. Неутомимый детский поэт побывал здесь и в следующем, 1949 году: «До нынешнего лета мне казалось неверным и претенциозным название: “Дом Творчества”. Но за месяц пребывания моего в доме на улице Гончарова я убедился, что это и в самом деле Дом творчества. Мне удалось написать здесь много стихов, сказок, статей…»

А при чем здесь Иван Гончаров, почему именно его имя выбрали для улицы в поселке Дубулты, на которой открылся Дом творчества? Автор трех романов на букву «О» («Обломов», «Обыкновенная история» и «Обрыв» – что уже само по себе уникально), оказывается, приезжал в Юрмалу еще до исторического материализма – в 1880 году. А с ним и Николай Лесков. Знали, куда ехать. И как они только существовали без Союза писателей?!

Хотя я все-таки назвал бы улицу, где расположен Дом творчества, в честь Дмитрия Писарева – критика-шестидесятника и революционера-демократа, утонувшего в Дубулты в 1868 году. Как можно было здесь утонуть – вопрос интересный, ведь море в Юрмале настолько мелкое, что идешь себе, идешь, а воды по колено. Скорее всего, это печальное событие случилось в реке Лиелупе. Но так или иначе, а с тех пор отрицать значение Пушкина для русской литературы (как это делал Писарев) мало кто решался. А критики стали приезжать в Дубулты все реже…

Жаль, что Михаил Львович Бауман не оставил воспоминаний. Но мне удалось отыскать его сына – знаменитого фотографа Вадима Крохина, создавшего отличную портретную галерею советских писателей. Вадим Михайлович сейчас живет в Крыму. Он рассказал, что после Великой Отечественной войны его отца «послали в Латвию для создания дома отдыха ВЦСПС в Дзинтари. А в 1947-м его перевели директором Дома творчества писателей в Дубултах. Позже он чуть было не попал под знаменитое Дело врачей, но отделался лишь легким испугом. Он мне позже сказал: “На войне было не так страшно, поскольку знал, за что воевал, но тогда было страшно – до ужаса – от беспомощности”»^[6].

Многие писатели приезжали в Дубулты ежегодно, попав, как говорится, и под фотообъектив Вадима Крохина: «Трифонов, Шагинян и Поженян были постоянными гостями. Постоянно приезжали Арбузов, Рощин, Карелин, Маршак, Роберт и Всеволод Рождественские, Окуджава, Вознесенский, Антокольский, Ахмадулина и многие известные литераторы, большинство из них приходили и к нам на дачу в гости. Многих и я снимал для своей книги “Фотоинтервью с литераторами мира”. Беллу Ахмадулину я как раз снял на балконе нашей дачи в Дубулты. А Васю Аксёнова рядом с дачей, Любимова на лесенке при спуске к пляжу… Частенько бывал у нас в гостях Андрей Битов. Мы хотели с ним сделать совместную книгу, выехав из Дубулты на литфондовской “Волге” в Калининград. Но на машине полетел движок после того как мы проехали Колку (в конце Рижского побережья). Битов написал текст: “Чайки-на-вылет”, а я предложил ему его проиллюстрировать моей съемкой».

На даче гостей принимала супруга Михаила Львовича – Людмила Ивановна Крохина. Со многими писателями у Баумана сложились теплые, дружеские отношения. «Я восхищался способности отца нравиться столь разным людям», – заметил Вадим Крохин. Когда в начале 1990-х годов Вадим Михайлович обменял квартиру в Булдури на московскую, его родители переехали в столицу, где и скончались.

А Константина Паустовского Вадим Крохин сфотографировать не успел – был слишком юн. Близкий к Гончарову и Лескову (по таланту, конечно) Паустовский 25 марта 1955 года записал в «Книге отзывов и предложений»: «Случилось так, что мне приходится начинать эту книгу записей о том, что написано каждым из нас на Рижском взморье, в Дубулты. Возможно, что через несколько лет какой-нибудь литературовед напишет на основании этой книги выдающееся исследование на тему: “Дубултский период в развитии советской литературы…”. Зимой 1955 года (февраль – март) мною в Дубулты было написано: повесть “Золотая роза” (книга о писательском труде), рассказ “Ночной дилижанс” (о сказочнике Христиане Андерсене) и две статьи – о Пришвине (для полного собрания сочинений М. Пришвина) и Фридрихе Шиллере».

О своей повседневной жизни в Дубулты Константин Георгиевич написал в новелле «Надпись на валуне», где повествование ведется от первого лица: «Я живу в маленьком доме на дюнах. Все Рижское взморье в снегу. Он все время слетает с высоких сосен длинными прядями и рассыпается в пыль… Днем в доме, где я живу, идет привычная жизнь. Трещат дрова в разноцветных кафельных печах, заглушенно стучит пишущая машинка, молчаливая уборщица Лиля сидит в уютном холле и вяжет кружево. Все обыкновенно и очень просто. Но вечером кромешная темнота окружает дом, сосны придвигаются к нему вплотную, и, когда выходишь из ярко освещенного холла наружу, тебя охватывает ощущение полного одиночества с глазу на глаз с зимой, морем и ночью».

Паустовский (добрые коллеги звали его за глаза «доктор Фауст») первым и сформулировал непреходящее значение Дома творчества для отечественной литературы, сделав это очень изящно и остроумно – «Дубултский период». С тех пор это выражение повторяется все чаще и чаще, но со ссылкой на других писателей. Но первым это придумал Константин Георгиевич, в 1957 году написавший: «Всё в Дубулты – тишина, легкое одиночество, пустынная Балтика, дюны, приморские сосны и сам уют латвийской земли – очень помогает писать». Интересно: на каком этаже жил Паустовский? И можно ли представить его врывающимся в директорский кабинет с требованием безотложно предоставить номер на восьмом или девятом этаже?

В том-то и дело, что Паустовский и Маршак приезжали в Дубулты в ту эпоху, когда здесь еще не было так называемого нового корпуса, а сам Дом творчества более походил на небольшой коттеджный поселок, состоящий из прелестных дачных домиков в два или три этажа. Уже позднее на месте старой столовой выстроили кирпичную высотку в девять этажей. Но кому же принадлежали эти коттеджи раньше, до присоединения Прибалтики к Советскому Союзу? Ведь в независимой Латвии не было Литфонда с его домами творчества. На Рижском взморье обитали не самые бедные люди, ибо Юрмала издавна слыла у латышей престижным местом отдыха. Кому-то из них удалось унести ноги после начала «советской оккупации» (так презрительно именуют этот исторический период официальные власти нынешней, вновь буржуазной Латвии), а других отправили в Сибирь. Или просто поставили к стенке. Недвижимость национализировали, так и возник поселочек из дач, которым советские писатели дали вполне мирные названия: «Дальний дом», «Шведский дом», «Белый дом», «Охотничий дом», «Дом у фонтана», «Детский дом». А дом, где устроили столовую, принадлежал когда-то чуть ли не министру иностранных дел независимой Латвии Зигфриду Мейеровицу, как шепотом на ушко сообщали писателям аборигены.

В одном из коттеджей проживала семья писателей Константина Яковлевича Ваншенкина и Инны Анатольевны Гофф. Специально для этой книги их дочь, художник Галина Ваншенкина поделилась своими интереснейшими воспоминаниями:

«Дубулты, Дом творчества. Я бывала там с родителями и в детстве, и позже, студенткой. Обычно в августе. Родителям хорошо там работалось. А я общалась с ровесниками, делала зарисовки на пляже. Дюны, сосны, удивительные закаты во всю ширь горизонта. После шторма в темной кромке водорослей можно было найти кусочки янтаря… С удовольствием и благодарностью вспоминаю Дубулты тех лет и с улыбкой – некоторые моменты…

“Не надо так громко радоваться…”

Девятиэтажный корпус был построен уже позднее, а до этого мы много лет селились в Главном корпусе – двухэтажном деревянном здании. Перед ним был маленький круглый фонтан с бронзовой фигурой мальчика на дельфине. А в нескольких шагах стоял так называемый Детский корпус – для семей с совсем маленькими детьми. В этих старых корпусах туалет был в общем коридоре, а умывальники – прямо в комнате, при входе. Я, семилетняя, помню, очень удивилась этому. А утром прямо у наших дверей меня ждал высокий плотный человек, сказавший строго: “Девочка, не надо так громко радоваться, что в комнате умывальник!” Как оказалось, это был писатель Леонид Пантелеев. Мама, услышав это, схватила меня в охапку, и мы тут же переселились в Детский корпус.

“А ты, девочка, отойди!”

Еще вспомнилось, как однажды я была там первые полсрока с дедом и бабушкой, мамиными родителями. Мой дед – Анатолий Ильич, замечательный врач – предложил свою помощь в медкабинете. Как-то в самый разгар нашей игры возле Детского корпуса подошел человек с фотоаппаратом, построил детей для снимка, а мне сказал: “А ты, девочка, отойди!” Я отошла, меня ничуть это не задело. Он слышал, что я внучка врача… зачем на снимке посторонние дети?

Зиля и ее мама

Мне было тогда лет 12, наверное. Как-то на пляже рядом легли загорать девочка и женщина – рослая, костистая. Девочка, моя ровесница, сказала, что ее зовут Зиля. Они из Уфы. А это ее мама. “Моя мама – цензор”, – гордо сказала девочка. Я не знала, что это. Помню выражение брезгливости на лице моей мамы-писательницы, когда я рассказала ей про маму-цензора. И я поняла, что цензор – это что-то недостойное и даже постыдное».

И пусть у кого-то не было умывальника в комнате, разве это важно? Восторг и Паустовского, и Маршака, и других писателей вызвала, прежде всего, местная природа. Представим себя в Доме творчества писателей более полувека назад:

«Участки, на которых стояли дома, были слиты в один – получился огромный парк. Он доходил до дюн, тянулся вдоль моря, а с другой стороны его ограничивала главная улица. С каждым годом парк все больше напоминал сад Спящей Красавицы. По направлению к морю парк слегка шел в гору, образуя террасы, к которым вели выложенные камнем дорожки. Над раковиной грота росли розы… За ними уже лет восемь никто не ухаживал, не подстригал, не укрывал на зиму. Но они погибли не все. Те, что уцелели, научились жить без людей. Забыв все чудеса селекции, они совершали обратный путь – к шиповнику. Стебли все больше грубели, покрывались острыми частыми шипами. И чем грознее становились шипы, тем больше становились бутоны. Из них вылуплялись растрепанные неуклюжие цветы, белые и темно-красные, раскрытые до самой серединки».

Да простит меня читатель за это небольшое лирическое отступление. Но оно дорогого стоит: как не писать среди этой красоты книги? Я еще не рассказал про сбор писателями грибов в парке Дома творчества – маслят, опят и сыроежек. Приведенная цитата – из вышедших в Риге в 2012 году мемуаров Виктории Тубельской, дочери часто гостившего в Дубулты драматурга Леонида Тубельского. Он более известен как один из братьев Тур – драматургов, на самом деле никакими братьями не являвшихся. Второго «брата» звали Петр Рыжей. Творили они под общим творческим псевдонимом, почти как Козьма Прутков.

Когда-то очень давно, прогуливаясь по Новодевичьему кладбищу, я заметил странное надгробие, на котором было огромными буквами выбито: «Писатели братья Тур». Вот тогда я и заинтересовался их биографиями: обычно принято хоронить в одной могиле родных, а тут – совсем чужие люди (тот же случай произошел с «чапаевцами» – кинорежиссерами братьями Васильевыми, простыми однофамильцами). Пьесы братьев Тур нередко носили шпионско-криминальный характер, например, «Очная ставка», экранизированная в 1939 году под названием «Ошибка инженера Кочина» с Михаилом Жаровым в главной роли следователя. В 1930—1950-е годы ставились они по всей стране, принося неплохие моральные и материальные дивиденды авторам. Жили «братья» на улице Горького в комфортабельных сталинских домах. А самое известное их произведение – сценарий фильма «Встреча на Эльбе», написанный совместно с бывшим следователем Генеральной прокуратуры СССР Львом Шейниным, их частым соавтором.

 
На берегах литературы
Пасутся мирно братья Туры,
И с ними, заводя амуры,
Лев Шейнин из прокуратуры.
 

В 1940-е годы в Москве эту эпиграмму не повторял разве что ленивый²². Как точно употреблена рифма: литература – прокуратура. И главное, что по смыслу очень верная.

У Леонида Тубельского была жена – Дзидра Эдуардовна, пережившая своего мужа (скончавшегося в 1961 году) на очень много лет. Человек она по-своему любопытный, ибо стала одной из первых, кто приехал в только что открывшийся Дом творчества вскоре после войны. Читатель спросит: это кто же «открыл» бы Латвию для писателей в 1948 году, ведь там еще полно было «лесных братьев». В Юрмалу пускали, но с разрешения компетентных органов. Получив спецразрешение в приемной МГБ СССР на Кузнецком Мосту, семья драматурга засобиралась в Дубулты. Дзидра Тубельская все удивлялась: ее, латышку и дочь врага народа, отпустили на родину. Вероятно, сыграла свою роль известность ее мужа^[7]. Да и соавторство с Шейниным даром не дается.

Поселили их в так называемом Белом доме, на втором этаже:

«Встретила нас сестра-хозяйка и заговорила с нами на ломаном русском. Удивлению ее не было границ, когда я ей ответила на чистом латышском. Она вела все хозяйство вместе со своим братом. Писателей было еще мало, и они вдвоем прекрасно справлялись. Мы разместились на втором этаже, в комнате, выходящей на огромный балкон. Столовая находилась внизу. Там стояло несколько столов, покрытых белоснежными скатертями. На каждом – вазочка с полевыми цветами. Царила атмосфера домашнего уюта. За трехразовое питание полагалось сдать продовольственные карточки. Кроме того, на лимитную книжку давали дополнительные продукты в магазине в Лиелупе»²³.

Лимитная книжка – еще одна привилегия советской элиты 1950-х годов, отделявшая ее от основной массы населения. Но эти книжки не продавали в книжных магазинах, их выдавали в Союзе писателей для получения усиленного продовольственного пайка. Отоваривали книжки в спецмагазинах, к которым прикрепляли литераторов.

А в 1948 году на Рижское взморье привезли сына Константина Симонова – Алексея, хорошо известного сегодня кинорежиссера Алексея Кирилловича Симонова. Мальчику было от роду девять лет и его отправили на Рижское взморье лечить гланды по совету «врача-убийцы», профессора Александра Фрумкина. Перед тем как в 1953 году доктор превратился в главного врага советского народа, он успел вылечить немало хороших людей, в том числе и писательских детишек. Как вспоминает Алексей Кириллович, здесь в Прибалтике «два лета подряд дед с бабкой поочередно пасли своего внука». Сама Прибалтика «была недавно освобожденная, немного, видимо, испуганная, как я теперь понимаю, и не по-нашему чистая и размеренная»²⁴.

Сохранилось письмо деда отцу мальчика, то есть Константину Симонову: «Комната у нас хорошая, кругом зелень и чудные сосны. Несколько раз были на море, но еще никто не купается. Кормят нас хорошо, дают такие большие порции, что не только дети, но и взрослые не съедают. Масло 150 гр., сахару 100 гр., молоко, сметана, творог, белый хлеб и т. п. в изобилии». А бабушка Алексея Симонова оказалась слегка похожей на местных жительниц, было в ней – выпускнице Смольного института благородных девиц – с виду что-то латышское. Но именно сие обстоятельство и служило причиной мелких недоразумений: «Для их разрешения бабка выучила по-латышски “не понимаю”, что, если память мне не изменяет, звучит как “несо прут”. Для удобства запоминания моя лингвистически одаренная бабка переделала это латышское “не понимаю” в русское “не сопрут”». Но, как и положено пожилому человеку, иногда бабуля путала это самое «не сопрут» с другими не менее выразительными русскими словами, что приводило к смешным ситуациям.

Первые отдыхающие Дома творчества и не предполагали, что сметана и творог попадали на их стол с «угрозой для жизни». Вернемся к интереснейшим свидетельствам Вадима Крохина: «В 1949 году отец организовал для снабжения писателей ферму в 56 километрах от Дубулты. Выращивались куры, утки и коровы. Два раза в неделю привозили в Дом творчества свежие яйца, молоко, мясо и рыбу, поскольку на ферме были и пруды. Однажды меня взял с собой отец, дабы я порыбачил, не мешал ему обсудить планы делового развития с хозяином фермы. Только-только успел поймать несколько упитанных карасей, как отправились обратно на его трофейном “Виллисе”. Через 15 километров нас обстреляли из леса так называемые “лесные братья”, слегка ранив шофера. Больше меня никогда не возили на эту ферму». Что касается «лесных братьев», то «одного из них, но отсидевшего срок, позже взял отец к себе на работу водителем. Его звали Альфред. Я с его помощью учился водить машину. Вместе перевернулись на Додж “три четверти” по дороге в Ригу, и мы, вылетев прямо в канаву с водой из открытого кузова военного американца, остались живы – остальных умертвил перевернувшийся Додж… как на войне. Кстати, Альфред тоже позже погиб, но под трактором во время жатвы. Кому суждено погибнуть в катастрофе – может не бояться утонуть».

Ежегодно в ночь на 24 июня латыши отмечают праздник Лиго – вливались в него и писатели. Местные жители разводили костры, пели песни, плели венки из дубовых листьев, угощались и атрибутами праздника: специально приготовленным сыром с добавлением тмина и сваренным домашним пивом. В лесу искали цветки папоротника. Апофеоз наступал к ночи. Дзидра Тубельская вспоминает: «Вдоль берега уже полыхали костры, горели высоко на шестах смоляные бочонки. Парни подгоняли девушек к костру и заставляли их прыгать через огонь, ударяя по ногам пучками аира. Внезапно один из юношей подбежал ко мне, схватил за руку и потянул к костру. Я, недолго думая, подобрала юбку и вихрем пронеслась над пламенем». Приезжавшие в июне в Дубулты писатели и через много лет становились свидетелями соблюдения латышами этой замечательной традиции – сегодня праздник Лиго трактуется в школьных учебниках латвийской истории как своеобразный протест против советских порядков. Догадайся об этом советские литераторы, – и вряд ли бы они решились прыгать через пылающий огонь, да и призадумались бы: чего это латыши их в этот костер тащат…

В Дубулты в 1950-е годы зачастили московские артисты – Рубен Симонов, Юрий Яковлев, Людмила Целиковская, Николай Охлопков, Лев Свердлин. Естественно, что для них Дом творчества превращался в пансионат, они не сочиняли после завтрака, а загорали и гуляли. Случались между отдыхающими и романы.

Вполне закономерным было появление в Дубулты и ученых – их жизнь и работа также была в центре внимания советских литераторов. Взять хотя бы популярные книги Даниила Гранина, в том числе «Иду на грозу», где в персонаже профессора Данкевича угадывается знаменитый ученый Лев Ландау, лауреат Нобелевской премии по физике. «Помню встречи с Львом Ландау в писательском Доме творчества на Рижском взморье. Он терпеть не мог, когда говорили, что он “второй физик мира после Эйнштейна”, – вспоминал Анатолий Алексин. – Что за нумерация? А если кто-то и считает всерьез, что я “второй”, это вовсе не значит, что мы выстроились один за другим, что я дышу ему в спину. Это лишь значит, что, по мнению некоторых, между нами никого нет. Вот и все… Хоть и с этим я категорически не согласен!»²⁵ Приходил Ландау и на писательский пляж, где однажды поучаствовал в импровизированном споре о происхождении Бога.

В советских кинокартинах 1950-х годов мы видим, что весьма распространенной формой мужской одежды на отдыхе были пижамы – в них не только спали, но и носили в поезде, выходили на пляж с полотенцем через плечо, в больших белых панамах. Пижамы шили из яркого полосатого сатина. И потому большое внимание привлекали на пляже те, кто появлялся не в пижаме, а в редких тогда шортах. Это был особый шик. Одним из тех, кто послужил своеобразным зачинателем новой пляжной моды в Дубулты, стал Адриан Рудомино, очень интересный человек и собеседник (сын основательницы Всероссийской государственной библиотеки иностранной литературы Маргариты Ивановны Рудомино). Прекрасная половина Дома творчества почему-то сочла его итальянцем и даже разведчиком (бойцом невидимого фронта!). Вот что означало тогда появиться на пляже в шортах.

С именем Дзидры Тубельской связана постройка в Дубулты теннисного корта. Этот (лишь на первый взгляд) привилегированный вид спорта был весьма распространен среди советской политической элиты и примыкающей к ней тонкой прослойки творческой интеллигенции. Любили «погонять» друг друга и советские писатели. Как пишет Надежда Кожевникова, дочь Вадима Кожевникова (автора романа «Щит и меч» и большого писательского начальника), об одном из таких же литературных генералов: «Классный, отличный теннисист. Лощеный, холеный, ракетка – супер, форма – с иголочки. На корте партнерши его – блондинки, сплошные блондинки»²⁶.

Теннисные состязания начинались обычно после четырех часов пополудни. Солнце уже катилось к закату и не так пекло, как днем. А на Рижском взморье, кому-то кажущемся холодным, оно коварное: нетрудно и обгореть. На теннисном корте в Дубулты часто видели поэта Сергея Григорьевича Острового, в 1969–1988 годах возглавлявшего Федерацию тенниса РСФСР. Среди литераторов это была даже более почетная должность, чем секретарь Союза писателей. Секретарей куча, а теннисная федерация одна. Сергей Островой известен как автор стихов, ставших популярными песнями, – «У деревни Крюково», «Песня остается с человеком», «Зима» («Потолок ледяной, дверь скрипучая») и т. п. Само собой, писал он и о теннисе. А ветераны отечественного спорта по сию пору с благодарностью вспоминают его деятельность во главе теннисной федерации.

Сергей Островой нередко побеждал своих соперников на теннисном корте. И много сочинял. О его плодовитости ходили легенды. Литературовед Геннадий Григорьевич Красухин вспоминает:

«В нашей “Литературной газете” печатался часто. Но наш отдел тут ни при чeм. Ни при чeм и оказывался отдел публикаций, когда отделили его от нашего отдела русской литературы. Потому что ни туда, ни туда Островой стихов не носил. Они поступали в отдел от Чаковского (главный редактор газеты. – А. В.). Александр Борисович присылал обычно довольно толстую пачку стихов и просил отобрать то штук пять для отдельной подборки, то пару стишков (его выражение) для коллективной. Зачем это было нужно Чаковскому? Нет, он не был поклонником поэтического таланта Острового. Но он по несколько раз в неделю играл в теннис. Чаще всего с Островым. Тот играл почти профессионально… Вот и вручал Островой ему свои толстые пачки после игры»²⁷.

В теплое время года на корте в Дубулты было тесно от игроков, благо что сооружен он был по всем правилам: покрытие сделали из специального материала – теннисита, утрамбовали катком, разлиновали на зоны и повесили сетку. От желающих погонять мяч отбоя не было, порою приходилось записываться в очередь. Среди завсегдатаев теннисного корта были драматурги Морис Слободской и Борис Ласкин, а также Юрий Любимов. Латвия в те годы славилась своими отменными теннисными кортами. А в Дубулты чуть ли не каждый день наведывались и местные девушки-теннисистки, неизменно привлекая внимание писателей, приезжавших без жен. Те, кто не играл, наблюдали за игрой со скамеек, мест на которых едва хватало. Было весело.

Однажды, приехав в несезон, в холодном марте, Дзидра Тубельская познакомилась с Константином Паустовским. Ее с дочерью Викторией поселили в Охотничьем доме. Нельзя сказать, что народу было много. В столовой она узнала Константина Георгиевича, сидевшего неподалеку: «Он был небольшого роста, с резко очерченным лицом, в очках. Вскоре мы стали здороваться и перекидываться несколькими словами о погоде, морозе и невероятном количестве снега. Но даже такие обыкновенные замечания в его устах не звучали банально». Тут, как на грех, Виктория заболела воспалением легких. Паустовский, не обнаружив Тубельских в столовой, пришел к ним, предложив помощь, сидел с девочкой, рассказывал ей сказки.

Константин Георгиевич был все же уникальным человеком! Подлинный интеллигент, никого не предал. В писательских мемуарах не найти ни одного укоряющего слова. Кирилл Арбузов, сын драматурга Алексея Арбузова, вспоминает: «Волею судьбы с Паустовскими наша семья прожила в одной квартире, хоть и за перегородкой, восемь лет. Константин Георгиевич был человеком настолько духовно прекрасным, что даже злое ворчание соседки по коммуналке при его появлении в коридоре иссякало, и обычные склоки прекращались начисто. А как восхитительно было, когда Паустовский и отец затевали разговоры на творческие темы!»²⁸ И таких свидетельств – немало.

Творчество Константина Георгиевича Паустовского относят к так называемой лирической прозе. Наиболее известны его произведения, посвященные описанию российской природы, наполненные тончайшей пейзажной лирикой. Талант писателя раскрылся еще до войны – в цикле рассказов «Летние дни» (1937), повести «Мещёрская сторона» (1939), а наиболее масштабное его произведение – «Повесть о жизни», создававшееся почти два десятка лет, с 1946 по 1963 год. Паустовский отличался активной жизненной позицией, в период оттепели не скрывал своих антисталинских настроений. В русле лирической прозы писали и более молодые его коллеги, на которых творчество Константина Паустовского оказало большое влияние – это Юрий Казаков, Юрий Трифонов, Юрий Нагибин, Владимир Солоухин и другие.

Даниил Гранин вспоминал о встречах с Паустовским в Дубулты как об одном из самых ярких эпизодов своего пребывания на Рижском взморье:

«Вечерами мы собирались у него в шведском домике у камина. Но и днем Паустовский принимал приглашение погулять, посидеть, поболтать. Казалось, ему нечего делать. Как-то я спросил его, почему он неплотно притворяет дверь к себе в комнату. Он виновато усмехнулся: “А может, кто зайдет?” Прекрасное настроение беспечности и незанятости окружало его… Между тем за месяц пребывания в Дубулты он написал больше, чем все мы: Юра Казаков, Эм. Миндлин, я, хотя мы экономили каждый час и работали в полную силу»²⁹.

Прозаик Эммануил Миндлин запомнил раннюю прибалтийскую весну 1957 года и Паустовского, с интересом рассматривающего местных белок: «Дубултские белки были еще не пуганы. Они спускались на нижние ветви деревьев и бисерными глазками безбоязненно смотрели на нас. По пути от нашего дома у фонтана в столовую мы обыкновенно сворачивали с дорожки в сторону, чтобы полюбоваться белками. Стояли втроем – Паустовский, Гранин и я… Как-то мы устроили вечеринку в комнате Паустовского: шесть-семь человек пили коньяк под дьявольски вкусную рыбку копчушку – неизменное прибалтийское лакомство»³⁰.

А проделки местных белок Константин Георгиевич описывал в письме своему сыну Алексею 16 февраля 1955 года: «Я нашел на пляже мячик, который забыл Кирилл Арбузов. Белочки играли им в футбол и сильно его поцарапали своими когтями»³¹.

Случалось, что белки мешали Константину Георгиевичу работать, отвлекая его: «Сегодня была драка белки с дятлом. Белка, должно быть, спала в своем дупле, а дятел сел на соседнюю ветку и начал изо всех сил долбить. Белка выскочила взъерошенная, разъяренная и бросилась на дятла. Он начал вертеться вокруг ветки и отбиваться и, в конце концов, победил. А вчера белка ободрала кору на липе, надрала лыка, скатала его в маленький сноп и очень ловко, перебрасывая его с ветки на ветку, утащила в дупло, на подстилку» – из письма жене Татьяне Паустовской от 12 марта 1957 года³². В этом же письме Паустовский сообщает, что «вчера переехал в Шведский домик, где жил в прошлый раз (до этого я жил в большом доме, довольно шумном и не очень уютном). Здесь же полная тишина, очень уютно и в окно видно море. Оно каждую ночь замерзает, а к полудню оттаивает и шумит. Снег почти сошел, днем уже в пальто жарко».

Интересная бытовая подробность, о которой пишет Эммануил Миндлин: «Баня в нашем дубултском писательском доме работала раз в неделю, рассчитана была на двоих, и мыться ходили по двое. Вот мы и пошли вдвоем с Паустовским. В жарко натопленной баньке, в пару и в клочьях мыльной пены, когда терли друг другу спины, он вдруг стал читать фетовские стихи. Мыльная пена хлопьями срывалась с моей мочалки, шлепалась на мокрые стены, пузырчатыми белыми струйками стекала на шашечки пола. Я замер с мочалкой в руках, чтобы звонкое поскрипывание мочалки и всхлипывающие шлепки мыльных клочьев по стенам не перебивали родниковой музыки фетовских поэтических строк». Дочитав, Паустовский спросил: «Любите ли вы Фета?» И услышав от соседа по бане отрицательный ответ и «выхватив из моих рук намыленную мочалку, Паустовский принялся яростно тереть мою спину и, задыхаясь в пару, хрипло кричал, что прекрасное не может не быть помощником в жизни. А раз Фет прекрасен…». Впоследствии Константин Георгиевич часто вспоминал время, проведенное на Рижском взморье. «Как мне не хватает Дубултов, разговоров с вами, снежного моря, лукавых глаз Гранина», – писал он Миндлину.

В непринужденной творческой атмосфере находилось время и для шуток. Однажды Даниил Гранин решил разыграть Константина Георгиевича, отпечатав на машинке письмо с якобы приглашением «дорогого писателя К. Г. Паустовского» на праздничный вечер местного молочного завода к Международному женскому дню 8 Марта. Об этой смелой затее знали и соседи по столу – Эммануил Миндлин и Юрий Казаков. И что же? Розыгрыш обернулся настоящим праздником – когда Паустовский пришел в заводской клуб, женщины его встретили так, словно действительно ждали. Константин Георгиевич провел прекрасный вечер. На розыгрыши он не обижался.

А Юрий Казаков, похоже, вспоминал и те самые мартовские дни: «Я не бывал в Дубултах летом и осенью, но весной там прекрасно! Почему-то много солнца, легкий морской воздух, заколоченные дачи, дома отдыха закрыты, кругом безлюдно, да и в Доме творчества обычно человек пятнадцать народу. Ранней весной там хорошо работается»³³.

После смерти Леонида Тубельского в 1961 году его вдова продолжала приезжать в Дубулты – путевки помогал доставать Сергей Михалков. А когда Дзидра Эдуардовна познакомилась с директором Литфонда Латвийского союза писателей Эльвирой Затис, проблем с посещением Дома творчества в самые загруженные месяцы лета вообще не стало. В хороших отношениях она была и с директором Михаилом Бауманом. Как-то раз, летом 1965 года он попросил ее об одолжении – Союз писателей пригласил отдохнуть в Дубулты самого Генриха Бёлля – классика западногерманской литературы. Ехать за ним надо было утром, на вокзал в Ригу (где по сию пору стоит высокая башня с часами). Для встречи такого высокого гостя полагалась черная «Волга». Но машина сломалась, и Бауман попросил Тубельскую съездить за писателем на своей машине, купленной еще при жизни мужа на его гонорары.

Бёлль приехал с женой Аннемари и двумя сыновьями, Винсентом и Рене. Их поселили даже не в Белом доме, а на ближайшей к Дому творчества правительственной даче.

«Там были и душ, и ванна, и туалет, и целый дом в их распоряжении, – уточняет Дзидра Тубельская. – Но там не кормили. Я сказала, что зайду за ними, чтобы сопроводить на обед. В столовой вся семья с удовольствием уплетала нехитрые блюда, которыми потчевали писателей. После обеда я пешком проводила их обратно, сказав, что теперь они сами смогут найти дорогу в столовую Дома творчества. Это опять озадачило Бёлля. Он все продолжал ко мне приглядываться. Уже потом, когда мы ближе познакомились, он сознался, что встреча на вокзале и мой отличный английский подразумевали, по его понятиям, что я приставлена к ним от КГБ. Тогда почему же я перестала их опекать в первый же день? Вся семья дружелюбно ко мне относилась и время от времени приглашала на прогулку по пляжу, что вызывало некоторое недоумение со стороны обитателей Дома творчества: Бёлль не спешил ни с кем входить в контакт, да и мешало незнание языка».

Это был далеко не первый визит Генриха Бёлля в СССР – здесь его много издавали, благодаря чему он стал одним из самых известных среди советских читателей западноевропейских авторов. Бёлля в СССР знали в лицо, издавали его почти два десятка лет кряду, с 1952 года. И «Дом без хозяина», и «Глазами клоуна», и «Чем кончилась одна командировка», и многие другие его произведения, общим тиражом два миллиона экземпляров. Из советских писателей немецкий классик особо ценил творчество Солженицына, Гроссмана, Трифонова.

А по-настоящему Генрих Бёлль подружился с Львом Копелевым и его женой Раисой Орловой, называвшими немецкого писателя на русский манер Генрихом Викторовичем. И Копелев, и Бёлль воевали. Только по разные стороны фронта. В дневнике Раисы Орловой от 26 июля 1965 года сохранился их разговор: «Говорим о Паустовском. Когда Паустовский ехал во Францию через Кёльн, он, проезжая через незнакомый город, ощутил родство, подумав: “Здесь живет Генрих Бёлль”»³⁴. Бёлль и Паустовский встречались в 1962 году.

Как отдыхалось Бёллю в Дубулты? Ведь поселили его на отдельной вилле, кормили, правда, в общей столовой. А ведь на дворе стоял август 1965 года – самый пик сезона. Мы не знаем, что он сказал на прощанье директору – наверняка выразил благодарность за интереснейший отдых, но Копелеву признался: не очень! Так и записал Лев Зиновьевич в дневнике от 16 августа 1965 года: «Ждем Бёллей на аэродроме в Ленинграде. Они все загорелые… Ему в Дубултах не понравилось»³⁵. Кто знает, быть может, плохо кормили. Или дело в разных критериях комфорта западногерманского и советского писателя? В тот приезд Бёлль все мучился вопросом: «Какая организация более властная – Союз писателей или Союз художников?..» Объективного ответа иноземный гость таки не дождался.

О «властности» (или, точнее сказать, о всевластии) творческих союзов в СССР Бёллю, надо полагать, много рассказывал Солженицын. Время у них было. Когда Александра Исаевича лишили родины, выдворив его 13 февраля 1974 года «за пределы Советского Союза», как сообщил всему миру ТАСС, звонок жене он совершил именно из дома Бёлля в Кёльне ночью 14 февраля. Об этом вспоминала в интервью супруга писателя³⁶. Так «Генрих Викторович» приютил Александра Исаевича³⁷.

А чем, кстати, закончилась охота на писателей? В том-то и дело, что она перешла в новую, более агрессивную фазу. 3 февраля 1974 года драматург Александр Гладков отметил в дневнике:

«Юра Трифонов “вернулся”. На него была настоящая охота, организованная Чаковским, чтобы заставить его высказаться о Солженицыне. Но он улизнул. Звонки, звонки. Не беру трубку. “Г. А.” [Голос Америки] сообщает о заявлении Солженицына, что в прошлую ночь ему звонили из органов и прямо угрожали»³⁸. Сам Александр Гладков был с органами знаком не понаслышке, после войны его незаконно арестовали (по доносу), отправив в ГУЛАГ. Наиболее известна его пьеса «Давным-давно», экранизированная Эльдаром Рязановым в 1962 году под названием «Гусарская баллада».

С начала 1974 года в советских средствах массовой информации началась всесоюзная кампания по травле Александра Солженицына, целью которой было даже не открыть советским людям глаза на автора «Архипелага ГУЛаг» (благодаря «рекламе» Агитпропа писателя и так знали как облупленного), а повязать общей ответственностью как можно больше людей. Так делал когда-то Сталин, пуская по кругу протокол заседания политбюро со списками приговоренных к расстрелу. И все расписывались, руководствуясь естественным инстинктом самосохранения. Не подпишешь – можешь сам угодить в следующий расстрельный список.

Никого не забыли – с «гневом и возмущением» Солженицына осуждали доярки и сталевары, ткачихи и горняки, академики и режиссеры, артисты и художники. Но где же они взяли «Архипелаг ГУЛаг», после прочтения которого их сердца «переполнились»? В магазине, что ли, купили? «Я Солженицына не читал, но осуждаю…» – формула очень удобная.

«Литературная газета», ведомая Героем Социалистического Труда Александром Чаковским, выступила громко и «с душой», отметившись запоминающимися серийными публикациями «Отпор литературному власовцу» и «Конец литературного власовца». Под этими заголовками публиковались отклики «писательской общественности», из которых можно было бы составить отдельный сборник, читать который никому не посоветую, – столько в нем злобы и ненависти. Здесь и Олесь Гончар («Кощунство»), и Анатолий Ананьев («Растленная душонка»), и Виль Липатов («Мы отвечаем презрением»), и Ануарбек Алимжанов («Народ проклянёт»), и Петрусь Бровка («Лишь бы очернить») и многие другие советские писатели. Кого-то должность обязывала, а иные и сами спешили отметиться, то ли в страхе, то ли в ожидании поблажек. И потому Юрий Трифонов и подобные ему смелые литераторы на фоне этого шабаша выглядят особенно хорошо и достойно.

Нетрудно догадаться, кто именно имелся в виду под «литературным власовцем» – лауреат Нобелевской премии Александр Солженицын. В чем только его не обвиняли, – даже в «продаже Родины», в связи с чем вспомнилась фраза одного из героев фильма Эльдара Рязанова «Гараж»: «Попрошу факт продажи Родины зафиксировать в протоколе!» Картина 1979 года отчасти напоминает и погромные собрания Союза писателей – там ведь тоже исключали… Можно по-разному относиться к Солженицыну, некоторые до сих пор не могут принять ни личности писателя, ни его творчества. Нельзя не подивиться другому обстоятельству – огромная страна, занимающая одну шестую части суши, имеющая одну из самых больших армий в мире, вооруженная атомными бомбами, объявила войну одному-единственному человеку будто Наполеону с его армией «двунадесять языков», Чингисхану с его ордой или враждебно настроенному блоку НАТО. А человек этот – всего лишь писатель, фронтовик, жертва политических репрессий, имеющий свое мнение, пусть и не совпадающее с официальным.

У некоторых советских людей с хорошей памятью, прочитавших эту газету с соответствующими публикациями, могло сложиться впечатление, что началась вторая серия 37-го года. Судите сами: 26 января 1937 года та же «Литературная газета» вышла с передовой статьей «Нет пощады изменникам!», требующей расстрела участников «параллельного троцкистского центра». Меня в этом газетном номере особенно поразило то, что рядом с передовицей на первой же полосе напечатана статья «Неизвестные материалы о Пушкине». Иными словами, столетие гибели Александра Сергеевича Пушкина и процесс над врагами народа подаются как равнозначные информационные поводы, приучая читателей к обыденности происходящего. А еще к какой-то особой извращенной логике: вот убитый Пушкин, а вот убийцы…

Открываем газету 1937 года, читаем дальше: Николай Тихонов («Ослепленные злобой»), Константин Федин («Агенты международной контрреволюции»), Юрий Олеша («Фашисты перед судом народа»), Всеволод Вишневский («К стенке!»), Исаак Бабель («Ложь, предательство, смердяковщина»), Лев Славин («Выродки»), Андрей Платонов («Преодоление злодейства»), Евгений Долматовский («Мастера смерти») и т. п. Масса имен. Почти литературная энциклопедия, но не вся…

Весьма образно и по-женски затейливо озаглавила свою статью воинственная Мариэтта Шагинян – «Чудовищные ублюдки». Кстати, ее фамилии в том письме в «Правде» от 1973 года нет: то ли сама отказалась, то ли не предложили, но мужскую компанию подписантов все же следовало разбавить хотя бы одной женщиной-писателем. А вот поэт Николай Тихонов и в 1937 году, и в 1973-м не подкачал, везде отметился. Сравнивая номера «Литературной газеты» столь разных лет, нельзя не прийти к выводу, что определенная преемственность все же чувствуется. Соблюдение общей стилистики налицо.

Подписчиков «Литературной газеты» было немало, ибо, как выразился журналист Александр Борин, «газету называли тогда Всесоюзным бюро жалоб»³⁹. Это было характерно для многих советских газет, превратившихся, по сути, в единственную действенную инстанцию, на которую простые граждане возлагали последнюю надежду. Вряд ли читатели французской газеты «Монд» или английской «Дейли мейл» писали в редакции письма о плохой работе химчисток и отключении горячей воды. Но в советском «обществе ремонта» это было нормальным – жаловаться в газету, которая вообще-то не имеет отношения к бытовому обслуживанию населения. Александр Борин – один из тех, кто работал в те годы в «Литературной газете», создав ей определенное реноме. Его имя стоит в ряду таких замечательных журналистов, как Юрий Щекочихин, Аркадий Ваксберг, Ольга Чайковская, Анатолий Рубинов, Евгений Богат и многих других. Заняв важную социально-бытовую нишу, советские журналисты помогали бороться со взяточниками и бюрократами, нерадивыми продавцами и спекулянтами, таксистами-невезухами и официантами-несунами, а также расхитителями социалистической собственности. Более того, иногда газетные публикации даже открывали двери тюрем, где томились невинно осужденные граждане. Своя преданная и многотысячная аудитория сформировалась и вокруг газет «Комсомольская правда» и «Известия», куда поступало не меньше жалоб от населения. Вообще в советское время было принято подписываться на одну и ту же газету много-много лет. Что-то в этом есть трогательное.

«Мы, конечно, знали, – вспоминает Денис Драгунский, – что “Литературная газета” – это трибуна интеллигенции, газета смелая, как тогда почему-то говорили – левая, и очень любили ее читать. С нетерпением ждали среды, когда она выходила»⁴⁰. А Юрий Нагибин 27 февраля 1973 года отметил в дневнике: «Вернулся после семнадцатидневного отсутствия и будто не уезжал… На столе – несколько писем, пересланных “Литературкой” – злобных и грязных. Всё, что идет от этого органа печати, пакостно»⁴¹.

Словно отвечая Юрию Марковичу, через много лет Сергей Иванович Чупринин напишет: «Смешно было бы мне снимать сейчас вину и с самого себя, и со своих коллег. <…> Люди, не способные жить по лжи, в “Лит. газете”, как и вообще в печати советских лет, не задерживались. Увы, но это так. Среди нас, вне всякого сомнения, были трусы, были дураки, были раздолбаи, но подлецов при мне все-таки, кажется, не было. Что, разумеется, никого из нас не освобождает от ответственности за грязь, которой более чем с избытком хватало на литературных полосах старой “Литературной газеты”»⁴².

А что читатели? Они-то как на все это реагировали? Начитавшись всей этой «оголтелой» пропаганды (словечко той эпохи – «агрессоры оголтелые»: в пьесе Михаила Рощина «Старый Новый год» Петр Себейкин обзывает так свою жену и тещу с тестем), советские люди, по привычке, брались за перо. Сохранился очень интересный документ – «Записка редколлегии “Литературной газеты” в ЦК КПСС об откликах читателей на публикации статей о А. Солженицыне» от 4 февраля 1974 года:

«Совершенно секретно. ЦК КПСС.

Направляем для информации “Бюллетень” отдела писем “Литературной газеты” в связи с публикациями о А. И. Солженицыне. Всего на 31 января в редакцию поступило 335 писем. 155 из них приводятся в “Бюллетене”.

Первый заместитель Главного редактора “Литературной газеты”

В. Сырокомский».

Записка извещает:

«Всего на 31 января 1974 г. в редакцию поступило 335 писем читателей об А. И. Солженицыне. В подавляющем большинстве – это отклики на опубликованные в газете статьи: “Кому выгодна антисоветская шумиха” (“ЛГ” № 3 от 16 января 1974 г.), на подборки писательских выступлений – “Отпор литературному власовцу” (“ЛГ” № 4 от 23 января 1974 г. и “ЛГ” № 5 от 30 января 1974 г.). Часть писем является откликами на выступления А. Б. Чаковского по телевидению и С. В. Михалкова по радио. Всю эту почту можно разделить на три группы:

1. Письма, гневно осуждающие Солженицына, – 165.

2. Письма, авторы которых выступают в защиту Солженицына, – 104.

3. Письма, авторы которых задают различные вопросы, – 66.

Письма правке не подвергались, сделаны лишь незначительные сокращения.

В “Бюллетене” приведено 155 писем, полученных до 25 января 1974 года»⁴³.

Документ в ЦК КПСС читали, о чем свидетельствует следующая отметка: «Тов. Демичев П. Н. ознакомился. 14.02.74 г.».

Цифры интересные: лишь 49 процентов читателей, приславших письма, «гневно осуждают» Солженицына, остальные – либо «за», либо «воздержались». Занятная социология. А ведь как промывали мозги людям с утра до вечера – и все равно промыли неэффективно, лишь наполовину. Вот это и странно. Ибо у нас ведь только начни «гневно осуждать» кого-либо в средствах массовой информации – и сразу посыпятся как зерно из драного мешка «письма трудящихся». Их вроде не просили, отмашку не давали, а они знай себе пишут. И остановить уже невозможно. Горьким опытом научены. Представим себя на месте товарища Демичева и ознакомимся с наиболее характерными посланиями читателей, уж очень точно передают они советскую повседневность:

«Тов. Чаковский!

Прослушал Ваше выступление сегодня, 15-го января, между двумя периодами хоккея, с осуждением Александра Солженицына. Ей-богу, смешно было слушать такого взрослого дядю со Звездой Героя на груди, произносящего какой-то детский лепет. Дали Вам Звезду Героя в обмен на Вашу совесть, если она у Вас была до этого, – так я понял Вас.

Льете Вы на человека грязь без зазрения совести. Примитивно и старо! Таким образом у нас были оклеветаны и осуждены сотни тысяч людей. Вы не постеснялись упомянуть 20 миллионов погибших. Не смейте их трогать! Они погибли за то, чтобы такие, как Чаковский, Жуков (Юрий Жуков, политобозреватель Центрального телевидения. – А. В.) и прочие марионетки не морочили нам головы. У меня погиб отец и другие родственники, но при чем здесь Солженицын? Видите ли, он вредит разрядке международной напряженности. Говорите не общие банальные фразы (от них давно уже тошнит), а конкретно говорите, чем, как, когда Солженицын навредил политике разрядки, чем он вредит народу? Дайте нам почитать его книги, а мы и без Вашей помощи способны разобраться, что такое хорошо, а что такое плохо. А то Вы жевали (было такое впечатление, что кто-то сзади дергает за веревочки, как в кукольном театре управляют куклами), но не зачитали даже ни одной цитаты из его книг.

Хорошо Вы сказали про это самое “колесо истории”. Бедное колесо! Кто за него только не хватался! Но чаще всего грязными неопрятными лапами.

Русскому народу к грязи, к репрессиям не привыкать, и его этим уже не удивишь. Но вот Вы там что-то промямлили о какой-то демократии. О какой демократии? Неужели она у нас появилась? Вот если бы Вы сели у экрана рядом с Солженицыным и попробовали убедить его, в чем он не прав, в чем он ошибается, а он имел бы возможность отвечать на Ваши обвинения – вот это было бы демократично. А если человеку рот заткнуть кляпом и говорить, что он негодяй, он власовец, – это Ваша “демократия”.

Солженицыну следовало бы подать заявление в суд о привлечении Вас к уголовной ответственности за оскорбление. Но с нашей демократией скорее Солженицын попадет на скамью подсудимых, к этому все клонится, для этого и раздувается кампания клеветы, лжи и грязи.

Колесо истории действительно катится, и когда-нибудь оно раскатает всю эту грязь и тех, кто из этой грязи пытается лепить фигуры. В Ваших руках все средства массовой информации социалистических стран, и поэтому заинтересованным лицам ничего не составляет облить грязью любого человека.

Видно, не скоро прекратятся страдания на нашей несчастнейшей Руси!

Нет сомнения, что Солженицына Вы сломаете, сгноите. Для этого у Вас есть все. Но поддержку Вы найдете только у дилетантов и невежд, подобных тем, которым Ю. Жуков по телевидению показывает на карте, где находится Вьетнам. Я много лучше Вас знаю народные массы; многие, очень многие ни одному Вашему слову не поверили.

Как Вы и Вам подобные позорите нашу Россию!

Да, чуть-чуть было мы начали посвободнее дышать после 1956 года, но кое-кому это не понравилось. Старое начинается сызнова. Сахаров, Солженицын… Кто же будет следующим? Очевидно, те, кто виновны в гибели и страданиях сотен тысяч людей, сильны и сейчас. И сильны, и нужны. Еще бы, у них такой опыт! А Солженицын взял да и опубликовал их фамилии в книге “Архипелаг ГУЛаг”. А вы говорите: Чили. В наших лагерях погибло несравнимо больше наших людей, чем в Чили. И прежде чем осуждать чьих-то палачей, надо наказать по заслугам своих, ныне здравствующих и процветающих.

Мой адрес к Вашим услугам.

Слесарь завода СМИ Н. Ненашев».

А вот письмо прямо противоположного содержания:

«Уважаемый Александр Борисович!

Трудно справиться с чувством гнева и возмущения, слушая и читая о подлом предательстве Солженицына! Как смеет этот Иуда, этот моральный урод и власовец по призванию в течение ряда лет, живя на нашей земле, систематически предавать нашу Родину и оплевывать все самое дорогое, самое светлое, все то, что мы высоко чтим и любим! Доколе мы будем терпеть в нашей семье, в нашем доме врага и изменника? Благодаря нашей гуманности этот выродок чувствует себя безнаказанным, а вокруг него реакционерами и буржуазными пропагандистами создается ореол героя и великомученика!

Не пора ли выбросить Солженицына с нашей советской земли или лишить его возможности клеветать на нашу Родину, на наш великий народ, на нашу партию!

Я уверен, что это мое письмо не единственное, что весь советский народ негодует и ждет решительных мер к предателю и непримиримому врагу нашего народа, нашего государства.

Заслуженный деятель искусств РСФСР А. Струнин».

Кончилось все тем, что через 20 лет Александр Солженицын триумфально вернулся в Россию. После смерти писателя в 2008 году ему были открыты памятники, переименованы в его честь улицы, появились и музеи. А в день столетия писателя 11 декабря 2018 года в Москве был открыт памятник на одноименной улице. На открытии монумента выступил глава Российского государства, назвавший Александра Солженицына «истинным, настоящим патриотом России» и отметивший его «исключительную принципиальность», призвав популяризировать творчество писателя и приобщать молодежь к чтению его книг⁴⁴.

А Юрию Трифонову памятника не открыли. И думаю, что его никогда не будет. Но он ему и не нужен. С января 1974 года писатель был вынужден уйти в «подполье» еще и по той причине, что в это же время исключали из Союза писателей Владимира Войновича. 23 января 1974 года Александр Гладков записал: «Юра [Трифонов] уехал в Ленинград, чтобы не присутствовать на заседании бюро секции прозы, где должны были исключать Войновича. Из 14 членов бюро такими хитрыми оказались десятеро и из-за отсутствия кворума заседание не состоялось». Вероятно, что в ЦК КПСС решили, что переборщили с откликами «писательской общественности», праведный гнев которой следовало немного укоротить. И уже 31 января Гладков пишет: «Буря в прессе вокруг Солженицына понемногу утихает. Вечером заходил Лёва, прямо из ССП, где исключали Войновича. Войнович держался задорно… А Юра ушел в “подполье”. Живет у Аллы (вторая жена писателя. – А.В.), а Оля всем говорит, что папа в отъезде. Секрет полишинеля»⁴⁵.

Одна охота заканчивалась, дабы уступить место новой. В августе 1968 года Владимир Высоцкий сочинил свою знаменитую песню «Идет охота на волков».

 
Рвусь из сил – и из всех сухожилий,
Но сегодня – опять, как вчера:
Обложили меня, обложили —
Гонят весело на номера!
………………………………………………………
Идет охота на волков,
Идет охота —
На серых хищников
Матерых и щенков!
Кричат загонщики, и лают псы до рвоты,
Кровь на снегу – и пятна красные флажков.
 

Эта песня хотя и написана в 1968 году, когда «Танки идут по Праге» (стихотворение Евгения Евтушенко), но будто о 1973–1974 годах. Аллегории напрашиваются разные. Например, такие. «Матерые» – это те, кто сидел в ГУЛАГе, а «щенки» – те, кто помоложе, у кого сидели родители. Таких среди советских писателей было много. Каждый понимал «Охоту на волков» на свой лад. Первый секретарь правления Московской писательской организации Союза писателей СССР Феликс Кузнецов, выступая в 1979 году на собрании по делу неподцензурного альманаха «Метрополь», поставил вопрос ребром: «Чувствуете, о каких флажках идет речь?»⁴⁶ Чувствуем, как же не чувствовать. Уж, конечно, не о тех флажках, с которыми народ на демонстрацию идет.

Трифонов любил бывать в Дубулты. А вот где он жил? «Юрий Трифонов на моей памяти никогда не жил на 9-м этаже, но на 8-м он все-таки жил. Он не занимал официального положения, но был настолько популярен, что ему знаменитый тогда директор этого Дома творчества по фамилии Бауман… такой маленький лысый человек, царь и бог в этом месте, давал все-таки Трифонову комнату на 8-м… Там как раз в этих Дубултах я много раз видел Трифонова, он был совершенно замечательный человек, я очень его любил. Его свойство, его отличие от большинства других писателей, которых я видел в детстве, заключалось в том, что для него существовали другие люди, он видел других людей, и он с ними вступал в какой-то разговор»⁴⁷ – так вспоминает писатель Алексей Макушинский (сын Анатолия Рыбакова) в своем интервью одной из тех радиостанций, где когда-то читали «Архипелаг ГУЛаг»…

Вдова Юрия Валентиновича Ольга Романовна Трифонова любезно согласилась написать для этой книги свои воспоминания о Доме творчества:

«“Дубулты” были бриллиантом в исчезнувшей, неизвестно куда и неизвестно для кого, коллекции домов творчества Литфонда СССР. Об отдыхе на берегу Рижского залива мечтали, наверное, все члены Союза писателей. Но было строгое членение на тех, кому положено было отдыхать летом, и тех, кто мог рассчитывать только на зимний отдых. Выбор зависел от многих обстоятельств: ну, конечно, табель о рангах, и даже степень дружеской близости с влиятельными дамами Литфонда. Талант и популярность не всегда засчитывались в качестве повышающих коэффициентов. Так я за многие годы летом лишь однажды видела в Доме творчества Василия Макаровича Шукшина. Он отдыхал с женой и двумя совсем маленькими дочками. Иногда я встречала его в лесном кафе неподалеку.

А лето было чудесным, с голубыми туманами над заливом по утрам, с залитой солнцем столовой, с маленькими кафе неподалеку возле станции электричек, с боем часов на башне старой кирхи там же, на маленькой площади. Вечерами прогуливались вдоль залива, а в одно лето я организовала теннисный турнир. На территории был корт, и каждый вечер там собирались заядлые игроки. На лавочки для зрителей мы решили продавать самодельные билеты, и, надо сказать, выручили приличную сумму. На эти деньги устроили в столовой банкет с танцами. Тапером был главный редактор Литгазеты и член Центрального комитета партии, а самым красивым игроком был признан Костя Красин – потомок знаменитого революционера, именем которого названа улица в Москве. Пригласили и зрителей, конечно.

Но и зимой “Дубулты” были прекрасны! Однажды на залив прилетели лебеди, и мы смотрели на них в большие окна в конце коридоров Главного корпуса. Это было современное здание этажей, кажется, в девять. И были еще коттеджи. Многие предпочитали жить в коттеджах. Как-то летом в одном из них жили мои друзья сценаристы Юлий Дунский и Валерий Фрид, и у них вечерами собирались веселые и талантливые люди. В коттедже всегда жил верный почитатель Рижского взморья Алексей Николаевич Арбузов.

Мой муж, Юрий Трифонов, тоже любил этот дом и взморье. Когда был моложе и не ощущал сердца, играл в теннис, ездил с Алексеем Арбузовым в Ригу в Домский собор. Любил сидеть в холле и обсуждать с братьями по цеху новости. Ах, я могу долго рассказывать об этом чудесном месте, но никогда не стану навещать его, потому что оно исчезло: коттеджи вернули наследникам прежних владельцев, а чудесный Главный корпус превратили в шикарный дом с апартаментами.

И слишком много теней, слишком много»…

Василий Макарович Шукшин работал в Дубулты плодотворно. В частности, за те летние дни, что он провел в Доме творчества в 1972 году, им были написаны рассказы «Страдания молодого Ваганова», «Медик Володя», «Версия» и др.

Мы не слишком погрешим против истины, если скажем, что все приезжавшие писатели и их жены по прибытии в Дом творчества следовали давно сложившемуся ритуалу: ходить на рынок в близлежащий поселок Майори. Как мы помним, Эльдар Рязанов уже в первый день отправился именно туда. Посещение рынка было частью повседневной жизни приезжавших в Дом творчества писателей. Здесь продавали ягоды, овощи, фрукты, копченую рыбу, сувениры. Вот почему машина Дзидры Тубельской набивалась «под завязку» желающими посетить рынок. Тут были свои тонкости: «По непонятной причине рыбакам запрещалось продавать на рынке полагающуюся им часть улова. Но они потихоньку коптили салаку, угря и бельдюгу у себя дома и продавали из-под полы. Меня они знали и доверяли, благо латышка. Рыбу прятали под овощами, творогом, цветами. Одна торговка переправляла меня к другой, указывала, у кого спрятано…» А вечером купленная из-под полы рыбка уплывала туда, куда ей и положено, под рюмку местной латышской водки «Кристалл дзидрайс» с ярко-синей этикеткой, по цене 5 рублей 30 копеек со стоимостью посуды…

Глава вторая
Писатели и шахтеры: «Возьмемся за руки, друзья!»

Лишь гении неподведомственны рабству.

Александр Володин

Разочарование Виктора Астафьева – Дневник Олеся Гончара – Рижский хлеб и туркменский плов – «Мы, киргизские писатели…» – А Борису Слуцкому все равно – Григорий Поженян спасает… – Василий Аксёнов и «подАксёновики» – Молодежная проза – Ностальгия Анатолия Гладилина – Давление Юрия Крелина – Авторская песня: поющие поэты – Булат Окуджава – «Карантин» Владимира Максимова – Лагерная проза – Фазиль Искандер и «Сандро из Чегема» – Сколько стоила путевка – Чем кормили писателей – Советская фантастика – «Главный писатель» на пляже – Несекретный десятый этаж – «Приходите, сельдя заколем!» – «Вражеские голоса» – Удивительный Алексей Арбузов – Александр Вампилов кормит чаек – «Вечная» Мариэтта Шагинян – Новый год в Дубулты: не для всех!

«А мы с Марьей и дочкой поедем нынче в Дубултах с 25 мая. Надо маленько встряхнуться, поглядеть хотя бы на пол-Европы и с латышскими друзьями встретиться. Они там перевели и издали мой “Перевал”. Зовут “обмыть” это дело»⁴⁸, – сообщал Виктор Астафьев 1 апреля 1965 года Александру Борщаговскому. Отношения Астафьева с домами творчества были сложными. Рассказывая в «Затесях» о коротких эпизодах своей жизни, писатель отмечал: «Вспоминаю, как в домах творчества, где бывали с женой раза три-четыре, нам всегда доставались худшие комнаты…»⁴⁹ Так что вывод напрашивается сам собой – не лежала душа у Астафьева ко всяким там взморьям. Тем более что бо́льшую часть жизни Виктор Петрович прожил в провинции. А однажды семья Астафьевых встречала в Доме творчества Новый год…

Наша книга – не только о повседневной жизни писателей из Москвы и Ленинграда, но и остального Советского Союза. Приезжали в Дубулты и литераторы из Киева, в частности, главный украинский «радянський письменник», председатель правления Союза писателей Украинской ССР Олесь Гончар, в наградных документах на русский манер он значился как Александр Терентьевич. Надо думать, это его не всегда устраивало – он был горячим патриотом свой «незалежной» родины, что наглядно демонстрирует его дневник. Любую несправедливость в отношении и себя лично, и своих земляков-писателей он воспринимал слишком обостренно, как глубокую обиду, корнями своими уходящую чуть ли не в эпоху Киевской Руси. В дневнике он писал одно, а «на людях» говорил совсем другое, витийствуя в праведном гневе, осуждая диссидентов и прочих врагов советского строя. Две свои Сталинские премии тридцатилетний фронтовик Олесь Гончар получил в 1948 и 1949 годах за бесконечно длинный соцреалистический роман «Знаменосцы» – это было его первое большое произведение, сразу замеченное там, где нужно. Уже позже, в 1985 году, эта эпопея об освобождении народов Восточной Европы воинами Красной армии получила музыкальное воплощение в форме оперы.

Затем были Госпремия Украинской ССР имени Т. Г. Шевченко (1962), Ленинская премия (1964), Госпремия СССР (1982), масса орденов и медалей, главная из которых – золотая медаль «Серп и Молот» Героя Соцтруда украсила грудь писателя в 1978 году, что вполне укладывается в общую схему, ибо фамилию украинского классика мы уже встречали в прошлой главе, под тем самым письмом. Кроме того, Олесь Гончар был кандидатом в члены ЦК КПСС, депутатом Верховного Совета СССР, членом Комитета по присуждению Ленинских и Государственных премий. А у себя на родине он возглавлял еще и Комитет по присуждению Госпремии Украинской ССР. В общем, дальше некуда, только в космос или на мавзолей. Или на девятый этаж Дома творчества в Дубулты.

Гончар начал вести дневник после войны, на украинском языке. Уже после смерти писателя его вдова издала все три тома. У нас в стране эти дневники почти не известны и не переведены, что значительно обедняет источниковедческую базу по теме советской повседневности (и жизни писателей в том числе). Олесь Гончар бывал и в Дубулты, что отразил в дневнике, переведенном здесь: «Вот я и в Дубулты. Лучшие здесь две вещи: художественная чеканка в холле, внизу, и свистящий балтийский ветер наверху, где меня поселили. Поселили под самой крышей, на 9-м этаже, Жан Грива назвал это Верхотурье “капитанским мостиком”. Холодновато, но какая музыка ветра! Бесплатно – всю ночь. Если бы еще не мешала электричка (она здесь где-то неподалеку, в лесу, отзывается время от времени)»⁵⁰. Строки эти написаны 21 ноября 1976 года. Упомянутый Жан Грива – латышский советский писатель и тоже депутат.

Гончару и его жене понравилась и местная гастрономия: «У латышей очень хороший хлеб: ржаной, густой, часто вплоть сладковатый (с тмином). И долго не черствеет, не засыхает. Ранее в горячую пору, скажем, во время жатвы, крестьяне пекли хлеб на целый месяц, держали в погребе, чем-то накрыв (полотенцем), и всё – хлеб не черствеет. В Дубулты в июле белые ночи. Леся говорит: “Как я уже соскучилась по черным ночам!” (То есть черным ночам Украины!) Вот откуда Гоголь!» – 30 июля 1979 года.

Но не хлебом единым жив писатель. Одним из явных плюсов советской литературы была ее интернациональность, позволявшая не замыкаться в узких рамках самобытности, а выходить за их пределы, когда эта самая самобытность становилась частью мировой художественной культуры. Где еще, кроме латышского Дубулты, могли встретиться за поеданием плова представители абсолютно разных народов – и переводчик «Евгения Онегина» на туркменский язык поэт Анна (ударение на втором слоге) Ковусов, и таджикский прозаик Фатех Ниязи, и балкарский поэт Кайсын Кулиев, и украинский драматург Алексей Коломиец, их русские коллеги и даже директор издательства «Молодая гвардия». Между тем такое бывало: «Дубулты. Анна Ковусов, туркменский поэт, по случаю рождения внука устроил плов. Хорошее собралось общество: Фатех, Кайсын, Алексей Коломиец, а из Москвы Юрий Воронов, критик Сидоров, Георгий Марков и еще наш земляк из Днепропетровска, директор “Мол. гв.” Вл[адимир] Ильич Десятерик…»⁵¹ – отметил Олесь Гончар 27 июля 1980 года. Любопытно было бы узнать – переводят ли нынче туркменских поэтов так же активно, как раньше. А тогда переводили…

Другой писатель, на этот раз латышский – Гарри Александрович Гайлит, также вспоминает благословенные времена: «Изумительным было само место – на дюне, в сосновом лесу, в двух шагах от моря. Выйдешь из вестибюля, обогнешь здание и по каменным ступенькам спускаешься на пляж. С другой стороны – рукой подать до реки Лиелупе и до железнодорожной станции. От реки до моря – 320 метров. В ветреную погоду все обычно гуляли по роскошному парку. С декоративным прудом, романтическим гротом, теннисным кортом, розарием и скамейками в самых укромных местах. У каждого корпуса было свое название. Далеко на окраине парка стоял Директорский дом. Двухэтажная развалюха, в которой в теплое время года жил сам глава Дома творчества Михаил Бауман. Он директорcтвовал чуть ли не с первого дня основания Дома творчества. Там же обитала и приближенная обслуга»⁵².

В советское время не употребляли слово «элитный» – как-то не укладывалось оно в воспетую поэтом Василием Лебедевым-Кумачом картину всеобщего равенства, согласно которой «нет для нас ни черных, ни цветных». Вот и Юрмала была элитным местом, где нашлось место и для отдыха советского премьер-министра Алексея Косыгина, и санаториям ЦК КПСС, Совмина, и всякого рода здравницам, в том числе министерств морского флота СССР, автомобильной промышленности и прочих организаций, где поправляли здоровье и простые советские трудящиеся.

Гарри Гайлит на правах опытного отдыхающего утверждает: «В дни заезда каждый стремился успеть оформить свою прописку как можно раньше, чтобы получить именно тот номер, а верней – этаж, который хотелось. Уже с утра в вестибюле выстраивалась огромная очередь, и смешно было смотреть на такое количество инженеров человеческих душ и прочих душегубов… Получив ключи, многие, побросав свои чемоданы прямо в вестибюле, спешили в столовую застолбить места. Мы с женой приезжали пораньше, чтобы успеть занять два наших стола, за которыми всегда собиралась одна и та же компания. Москвичи – поэт Лисянский с женой и прозаик Кардашева, замредактора ленинградского журнала “Нева” Корнев с женой, мы вдвоем и кто-нибудь восьмой. Что касается столовой, тут был еще один секрет, который мы в голову не брали. У огромных окон сажали обычно только кого-нибудь из совписовских шишек, поэтому официантки обслуживали их ряды в первую очередь. Это считалось престижным и для многих – важным»⁵³. Для кого как…

Не отрицает латышский писатель и преимуществ Дома творчества: «Я, когда впервые сюда приехал и нам с женой дали двухкомнатный номер с кабинетом и спальней, удивлен был тем, что в комнатах оказалось семь дверей. Комфорт в сочетании с подчеркнутой простотой всегда производит сильное впечатление… Вообще, надо сказать, престиж и регалии определяли в Доме творчества всю его жизнь. Бауман соблюдал табель о рангах свято. Все связанные с этим скандалы он умел улаживать мастерски, каждый раз ловко ублажая высокопоставленных персон. Хотя со стороны это уже тогда казалось смешным. В принципе, что сказочник Лагин и критики Иванова или Анненский, что Чаковский или знаменитый поэт Рождественский – они для всех были одинаково почитаемыми писателями. Не больше и не меньше. Гораздо важней было, как котировались их книги»⁵⁴.

И все же местные литераторы в основной своей массе не стремились в Дубулты: «Латышские писатели никогда не были поклонниками взморья – на отдых и в “творческие командировки” предпочитали выезжать в деревню, к себе на хутора. Все они – горожане либо в первом, либо во втором поколении, поэтому отдыхать любили в родных местах. Дубулты для многих из них всегда были, что кость в горле. Даже на общесоюзные и международные литературные семинары и конференции, когда эти мероприятия проводились в Доме творчества, их было не заманить никакими коврижками»⁵⁵, – отмечает Гарри Гайлит.

А вот москвичи с ленинградцами приезжали охотно, да что там говорить – издавна полюбили Дубулты и руководители союзов писателей республик Средней Азии. «Был у меня Леонов… Очень смешно показывал, как в Латвию на писательскую конференцию приезжает представитель киргизской литературы только для того, чтобы сказать: “Мы, киргизские писатели, шлем вам пламенный жаркий привет” и т. д. Как за то, что он скажет эти шаблонные фразы, он получает подъемные, командировочные»⁵⁶, – отметил в дневнике 13 июня 1954 года Корней Чуковский.

Врачи курортной поликлиники, заботясь о драгоценном здоровье писателей, в качестве главного фактора оздоровления называли соблюдение режима дня и отдыха. Утром рекомендовался променад по пляжу с одновременным вдыханием целебного морского воздуха. Некоторые бегали по утрам от инфаркта. Или просто – бегали, правда, не всегда в спортивных костюмах. Прозаик Виктория Токарева рассказывала, как однажды проснулась знаменитой, открыв журнал с ее первым опубликованным рассказом, с портретом и предисловием Константина Симонова: «Это было в Прибалтике, [я] бежала две железнодорожных остановки, от Дубулты до Дзинтари, иначе счастье меня разорвало бы!»⁵⁷ Ощущение, знакомое многим литераторам.

После завтрака к услугам отдыхающих – медицинские процедуры, как то: всевозможные ванны с полезными минералами (местные грязи оживляли даже безнадежно больных), иглотерапия, массаж, а еще бассейн. Желающие могли вставить зубы – Дом творчества на всю округу славился своим стоматологом. Потом обед с обязательным сном… Впрочем, «отдохнув первую неделю от городской жизни, все переносили свои процедуры и длительные прогулки по пляжу на вторую половину дня, ближе к вечеру. До обеда Дом творчества выглядел опустевшим. Только перья скрипели и стучали машинки», – пишет бывший постоялец «резервации»⁵⁸.

А вот Борису Слуцкому ни морской воздух, никакие процедуры в Доме творчества не помогли одолеть тяжелую депрессию. Даниил Данин вспоминал: «Май 1977 года. Дубулты. Писательский дом. Одолеваемый приступом депрессии, Борис Слуцкий не выходит из своего номера на шестом этаже. К счастью, стоят холодные дни: оконная дверь и огромное провоцирующее окно надежно заперты. Мы с Виталием Сёминым идем навестить беднягу… Боря сидел не за столом, а у стола. Тепло одет, но в одних носках. Точно собирался на прогулку, а потом раздумал. Уставился на обоих как бы одним взглядом на двоих. Разговор не вязался»⁵⁹. С равнодушием воспринимая попытку разговорить его, в конце концов поэт ответил: «Мне все равно…» Думается, что все равно ему было и где жить – на шестом или восьмом этаже. Вскоре Слуцкого отправили в Москву…

В 1960-е годы в зимние месяцы в Дубулты собиралась отличная компания писательской «молодежи» – так ее можно было бы назвать по сравнению с литераторами-аксакалами. Приезжали они обычно зимой – Василий Аксёнов, Станислав Рассадин, Григорий Поженян, Станислав Куняев, Владимир Войнович, Фазиль Искандер, Борис Балтер и другие. На пляже было пустынно, холодный морской ветер загонял писателей обратно в их номера, способствуя небывалой творческой плодовитости.

Анатолий Гладилин свидетельствует: «Несколько лет подряд мы с Аксёновым ездили в Дом творчества в Дубулты… и успевали за месяц пребывания… написать каждый по новой книге… Аксёнов не был тогда таким строгим, он был, что называется, “хорошим парнем”, и все с ним дружили или хотели дружить. Ну а дружба с “хорошим парнем”, по русской традиции, сами знаете, во что выливается. А я ввел правило: до семи вечера все сидят, работают, никто ни к кому не заходит, никто никого не трогает. Вот после семи – пожалуйста, гуляй на здоровье… Так вот, сижу я в своей комнате, в старом флигеле Дома творчества… и с ненавистью гляжу на чистый лист бумаги. Так обычно у меня начинается работа: час гляжу с ненавистью, потом появляется первая строчка. А в соседней комнате Аксёнов. Значит, в тот день я несколько часов испепеляю ненавистью чистый лист и ничего не появляется. Дай, думаю, загляну к Аксёнову – что он там делает и не увел ли его опять Поженян? Тихонько открываю балконную дверь, прохожу по снегу к окну Аксёнова (тайком заглядываю в чужую жизнь!). И что я вижу: Аксёнов, сволочь, вдохновенно пишет, пера не отрывает от бумаги, и лицо у него такое счастливое! Таким счастливым я больше никогда его не видел»⁶⁰. Жаль, что под рукой у мемуариста не было фотоаппарата.

Василий Павлович Аксёнов был лидером возникшей в оттепель так называемой молодежной прозы. Герои его повестей – «Коллеги» (1960), «Звёздный билет» (1961), «Апельсины из Марокко» (1963), «Затоваренная бочкотара» (1968) – нестандартно думающие и соответствующим образом поступающие молодые люди, во многом похожие на самого автора с его нескрываемой иронией, исповедальной манерой изложения и подозрительным для официальной критики скепсисом. Пожалуй, самое главное произведение Аксёнова – роман «Остров Крым», законченный в 1979 году и опубликованный в США в 1981 году, куда автор выехал годом ранее (затем был лишен советского гражданства). Как выяснилось много лет спустя, Аксёнов оказался пророком. Его влияние на писателей-сверстников (а не только на читателей) было весьма ощутимо, появилось даже смешное определение «подАксёновики», впервые употребленное, впрочем, в негативном плане в одной из советских газет. Теперь же «подАксёновиками» называться не стыдно, а даже почетно. Среди представителей молодежной прозы – Анатолий Гладилин («Хроника времён Виктора Подгурского», 1956), Анатолий Кузнецов («Продолжение легенды», 1958; «Бабий Яр», 1966), Владимир Войнович («Мы здесь живём», 1961; «Два товарища», 1967). Вполне закономерно, что в дальнейшем все эти писатели эмигрировали из СССР. Так молодежная проза плавно перетекла в прозу эмигрантскую, третьей волны.

Соседство литераторов друг с другом порой приводило к необычным творческим экспериментам. Геннадий Красухин свидетельствует: «При мне в писательском Доме творчества в Дубултах Гриша Поженян, Овидий Горчаков и Аксёнов сочиняли роман-пародию на западный боевик. Гриша и Вася приносили мне написанные главы. Я отнёсся к ним без восторга. Потом книга “Джин Грин – неприкасаемый” была напечатана под коллективным псевдонимом Гривадий (ГРИша+ ВАся+ овиДИЙ) Горпожакс (ГОРчаков+ПОЖенян+АКСёнов). Но я ее целиком так и не прочел»⁶¹. Речь, вероятно, идет о конце 1960-х – начале 1970-х годов, ибо впервые эта книга была издана в 1972 году издательством «Молодая гвардия» тиражом 100 тысяч экземпляров.

Эксперимент оказался удачным. «Приключенческий, документальный, детективный, криминальный, политический, пародийный, сатирический, научно-фантастический и, что самое главное, при всем при этом реалистический», – как окрестили его авторы, роман неоднократно переиздавался, став «лакомым куском» для книжных спекулянтов. На черном рынке его цена доходила до 50 рублей, что почти в 15 раз превышала официальную цену.

Одного из трех авторов, Григория Поженяна, в Доме творчества особенно любили, и не только за его героическую военно-морскую биографию. Талантливый поэт, автор знаменитого стихотворения «Песня о друге» («Если радость на всех одна…») из кинофильма «Путь к причалу», он мог уже ничего больше не писать, входя без стука в любой кабинет, тем более если там заседал какой-нибудь флотский начальник. Григорий Михайлович был широк и в плечах, и в поступках: местные моряки снабжали его всякого рода рыбными деликатесами (салака, бельдюга и даже морские угри!), которыми он щедро делился с коллегами, устраивая пиршества под «Кристалл». В его номере гости не переводились. А однажды Поженян спас из воды Екатерину Рождественскую – она чуть не утонула на глазах у мамы и папы.

Упомянут Григорий Поженян и в дневниках Василия Аксёнова, где нашлось место и Дому творчества. В феврале 1963 года Василий Павлович записал: «Со Стасиком в Ленинграде… Дубулты. Толька, Стасик, Сэм, Стасик Куняев в “Охотничьем”. Гонорар за “Апельсины”. Sony. Бездарные интриги совместно с Толькой. Безудержное веселье. Укоризны… Моника. Февральские катания. У Тольки вышла повесть. Света… Оттепель»⁶². В коротком абзаце речь идет об очередном проведенном вместе с друзьями и коллегами творческом отпуске в Дубулты. Упомянуты «Стасик» (Рассадин), «Толька» (Гладилин), «Сэм» (критик Самуил Дмитриев из «Знамени»), Станислав Куняев. «Охотничий» – название дома, где они жили. Комментируя эту запись, Анатолий Гладилин отмечал: «Мы с Аксёновым всегда брали комнаты в одном и том же [доме]. Но как он звался – не помню. В этом домике иногда с нами жил Стас Рассадин, иногда – Самуил Димитриев, раза три – Аркадий Ваксберг. Стасик Куняев в одном доме с нами никогда не жил».

«Бездарные интриги» и «безудержное веселье» – это уже относится к отдыху после работы, то есть после семи часов вечера. Нехитро поужинав в столовой Дома творчества, писатели гуляли по Дубулты и дальше, знакомясь с девушками, маршрут их нередко оканчивался в Дзинтари, в ресторане, где, как вспоминал Гладилин, «наш старый знакомый Володя, который представился нам как “бывший белый офицер, а теперь мастер спорта по шашкам”, пел со своим маленьким оркестром популярные песенки типа “Все равно, моряк, не скоро ты забудешь этот город”».

Знакомство с девушками также требовало определенных навыков: «Мы сидели в симпатичном кафе, где, кроме нас и еще какой-то старой пары, за отдельным столиком вели оживленный разговор шесть молоденьких девушек, по виду – студентки. Какая удача! Кафе было маленькое, при желании можно было услышать разговор за соседним столиком, а у нас с Васей были свои методы кадрежки, и я применил один из них. “Вот смотри, Аксёнов, – сказал я довольно громко, – ты говоришь, что из Москвы тебе сообщают, что все рвут журнал ‘Юность’ и читают твои ‘Апельсины из Марокко’. Но это Москва, а здесь, видимо, глухая провинция, никто в Риге тебя не читает и даже на улице не узнают. Так что, Васенька, ты просто зазнался, оторвался от жизни”. Ну и еще какую-то ерунду в таком духе. За соседним столиком, где резвились девицы, веселье стихло и началось перешептывание, переглядывание, девушки все активнее поглядывали в нашу сторону. Аксёнов загадочно молчал и улыбался, как кот, наевшийся сметаны, разве что не урчал».

«Кадрили» девушек и в Риге. Одну из почитательниц Аксёнова звали Моника, она была рыжей, на ней Василий Павлович едва не женился. Чудом унес ноги в последний момент, отпросившись в парикмахерскую.

В январе 1962 года Гладилин написал в Дубулты книгу «Человек эпохи Москвошвея», всего за месяц. Прошло почти полвека, и Анатолий Тихонович сокрушался: «Немыслимый сейчас для меня темп! Нынче вот уже третий год сижу за книгой, работаю каждый день, а конца-краю не видно»⁶³. А ведь жил он тогда уже не в СССР, а во Франции. Ну как, скажите, может в Париже не работаться? А вот не писалось (без директора Михаила Баумана – никак!).

Уже упомянутый нами латышский писатель Гарри Гайлит видел в ту пору и Аксёнова, и Гладилина: «Сам я впервые попал в дубултский Дом творчества еще первокурсником, зимой 61-го или в самом начале 62-го года. Нас было два-три человека. Мы приехали сюда морозным утром звать живших в то время тут московских прозаиков Аксёнова и Гладилина на встречу с университетскими студентами-филологами. Наши тогдашние кумиры, сильно помятые и заросшие после мощного подпития щетиной, еще как следует не проспались, и мысли их были, естественно, об одном – поскорей опохмелиться. После этого случая, часто проезжая на электричке мимо обители великих мира сего, я поглядывал на Дом творчества писателей с ухмылкой и чувством некоторой брезгливости»⁶⁴. Всякое бывает.

Вот и выходит, что сочинительской активности не могут помешать ни цензура, ни похмелье, а все потому, что молоды были. И сил хватало на всё. И успевали писать по книге в месяц несмотря ни на что.

Кто-то мог заснуть спокойно, а иным писателям без совета врача было сложно обойтись. Но если рабочий день врача закончился, а дежурной медсестры нет на месте? К кому идти среди ночи? Да к своему же коллеге Юлию Крелину – хирургу и по совместительству прозаику, автору популярной повести «Хирург», экранизированной под названием «Дни хирурга Мишкина» с Олегом Ефремовым в главной роли. Как настоящий врач Крелин, куда бы ни ехал, непременно укладывал в чемодан тонометр и аптечку. Так что писательская тропа к нему не зарастала: «Стасик Рассадин заходил ко мне часов в двенадцать, минуток на пятнадцать, пропустить с товарищем по рюмочке под предлогом померить давление»⁶⁵. В те счастливые годы, как известно, газета «Неделя» в рубрике «Для дома, для семьи» рекомендовала коньяк как отличное средство для укрепления нервной системы и расширения сосудов: «Пейте! Пейте, Семен Семёнович!» А врачи сверхпопулярную «Неделю» очень активно читали, так что неудивительно, что Крелин еще и наливал своим коллегам по рюмочке, но исключительно для стабилизации артериального давления!

Юлий Зусманович Крелин приезжал в Дубулты в основном зимой, за неделю до Нового года, с сильным желанием плодотворно поработать, ибо «летом было бы все наоборот. Летом – это место светского ветра в сердце и голове». Учитывая, что основной профессией Крелина было лечение людей, а литература – вторым призванием, можно представить, насколько важен был для него месяц, проведенный вдали от больниц и клиник с их операционными и рентгеновскими кабинетами: «Зимой, когда светский вихрь писательской среды вился в Москве, туда, в это негульливое время, приезжали лишь те, кто хотел уединения для работы. Но – дружеского, несиротливого уединения: чтобы было с кем языки почесать, а порой и мысль отточить, если таковая вдруг родилась»⁶⁶. Присовокупим к этому и нашу всегдашнюю привычку приставать к врачам, оказавшимся в дружеской компании, с вопросами о собственном здоровье. Так что уединение было ему необходимо.

Врача и писателя объединяет умение наблюдать. Но если первый следит за здоровьем пациента, то второй за его жизнью как таковой, отражая родившиеся мысли не в медицинской карте, а литературном произведении. Вот почему именно профессия врача кажется наиболее близкой к писательской стезе (пример Антона Павловича Чехова тому подтверждение). Хотя бытует мнение, что писать-то врачи и не умеют: попробуй разбери абракадабру, написанную в рецептах! Но случай с Юлием Крелиным опровергает эту абсолютную неправду. Приезжая в Дубулты, Крелин одновременно проявлял и накопленный опыт врача, и писательские навыки: «Выходишь эдак после завтрака в холл, или зал прибытия, где оформляют отдыхающие свой торжественный приезд, или фойе, где топчутся перед кино. Аборигены место это любили называть “зимним садом”, что тоже в какой-то мере соответствовало истине… Утречком я, уже часа два поработав, а теперь и позавтракав, садился в кресло со спокойной совестью и с трубкой в зубах. И бегут мои друзья, наскоро поев, к своим столам с крайне деловым видом работать, работать! И, как все нормальные люди, естественно, радуются в глубине души (очень в глубине) любой проволочке, любой причине задержаться, как собачки готовы притормозить у любого столбика. И я, провокатор, по-иезуитски цепляю их, приглашаю присесть, и каждый соглашается выкурить сигаретку перед работой. “Только одну! Только на пять минут!” И так минут сорок интеллектуальной разминки проходят в приятной, радостной, пустой болтовне, при которой нет-нет да и узнаешь что-нибудь удивительное. Люди-то все штучные»⁶⁷. Среди таких «штучных» людей был и Булат Шалвович Окуджава.

В Дубулты Окуджава непременно появлялся с гитарой. Он был самым поющим советским писателем и по праву считается одним из родоначальников авторской (или бардовской) песни, среди ярких представителей которой – Александр Галич, Владимир Высоцкий, Александр Городницкий, Сергей Никитин, Виктор Берковский, Юрий Визбор, Юлий Ким, Ада Якушева, Вероника Долина, Юрий Клячкин. Бардовская песня была любима народом и не случайно возникла именно в период оттепели. Правда, повсеместное увлечение гитарой привело к тому, что теперь уже любой мог считать себя бардом. Но именно бывший школьный учитель, фронтовик Булат Окуджава нашел свою неповторимую интонацию, с которой он и обращался к слушателям. Его первые импровизированные концерты пришлись на пору, когда в 1956 году после реабилитации репрессированной матери он вернулся в родную Москву, устроившись работать в издательство «Молодая гвардия».

Окуджава сочинил своего рода гимн советской интеллигенции, обращаясь к ней своим негромким голосом с глубокомысленным призывом: «…возьмемся за руки, друзья, / Чтоб не пропасть поодиночке». В отличие от Галича, он не сочинял песни протеста, но был не менее актуален со своими животрепещущими балладами. О чем он поет и для кого, вполне было ясно. Тем не менее Окуджава оказался одним из немногих официально признанных самодеятельных авторов, занимающийся исключительно творчеством, будучи избавленным от обязанности трудиться будь то в школе или химической лаборатории. На магнитофонах крутили «На Тверском бульваре», «Песенку о Лёньке Королёве», «Песенку о полночном троллейбусе», «Не бродяги, не пропойцы», «Песенку о комсомольской богине» и другие его сочинения. Не случайно, что в фильме-манифесте позднего застоя «Полеты во сне и наяву» (режиссер Роман Балаян, 1982) сидящие ночью на кухне герои – рефлексирующие интеллигенты (роли которых исполняют Олег Табаков и Олег Янковский) затягивают песню про синий троллейбус. Окуджава пел эту песню и в Дубулты.

Очень тепло написал о Булате Окуджаве Александр Володин: «В этих песнях звучала невероятная его душа. И тем самым он пронзал души многих и многих, – и нонконформистов, и коммунистов, мещан и поэтов, даже номенклатурных миллионеров… Чем пронзал? Болью своей души и в то же время – ощущением счастья единственной жизни, подаренной нам. Почти каждого в самой глубине души эти чувства нет-нет, а посещают. Своим существованием он объединил, сроднил друг с другом самых разных людей, то есть сделал то, чего никак не могут нынешние президенты»⁶⁸.

«В Дубулты приехал Булат Окуджава, – записал в дневнике 21 декабря 1971 года Марк Поповский, – человек, которого я давно и безотчетно люблю, хотя мы с ним никакие не друзья, и даже не товарищи, просто знакомые. Он мил мне двумя своими чертами: независимостью и скромностью. Независимость его чувствуется во всем, начиная от стихов и романов до манеры сидеть, ходить, беседовать с людьми. Он остается независимым без шума, крика, позы, несмотря на огромную популярность. Великая сила должна быть в человеке, сила самоуважения, чтобы не поддаться разлагающему влиянию всеобщей любви и всеобщего преклонения. Я боюсь проявить свое чувство к нему»⁶⁹.

Неписаный закон писательской повседневности гласил: закончил повесть или роман – обязательно надо это дело обмыть. Когда Владимир Максимов поставил точку в своем романе «Карантин», то принес Крелину последнюю страницу, «где было написано животворное слово “конец”, – и через два часа вошел в запой». А страницы Максимов показывал Крелину не для проверки и не в доказательство собственной работоспособности – «Карантин» был явно не предназначен для публикации в советских издательствах, как и другие его сочинения.

Крелин вспоминает, что Максимов «был в постоянном напряжении – лихорадочно дописывал свой роман, беспрестанно оглядываясь невесть на что и на кого. К концу нашего пребывания по телефону от Булата Окуджавы он узнал, что в Мюнхене, в “тамиздате”, вышла его книга “Семь дней творения”. Володя задергался, ожидая, не без основания, что теперь его посадят. Каждую написанную страницу он приносил ко мне в комнату, чтобы при обыске у него ничего не нашли. Наивно, конечно… Конец романа Володя скомкал, торопясь обогнать КГБ». Предчувствие его не обмануло.

Произведения Владимира Максимова можно отнести к так называемой лагерной прозе, посвященной такому важному аспекту советской повседневной жизни, как тюрьмы и лагеря. Авторами лагерной прозы считаются не только отсидевшие писатели, но и их молодые коллеги, кого сия участь миновала: Александр Солженицын («Один день Ивана Денисовича», 1962), Юрий Домбровский («Факультет ненужных вещей», 1978, Париж), Варлам Шаламов («Колымские рассказы», 1966, Нью-Йорк), Анатолий Жигулин («Черные камни», 1988), Олег Волков («Погружение во тьму», 1987, Париж), Леонид Бородин («Полюс верности», 1978, Франкфурт-на-Майне), Сергей Довлатов («Зона. Записки надзирателя», 1982, США), Георгий Владимов («Верный Руслан», 1977, Франкфурт-на-Майне) и другие. Созданные в рамках этого направления произведения чрезвычайно разнообразны по жанрам – это и романы, и повести, и документальные книги, и дневники, и мемуары. Мы не погрешим против истины, если скажем, что ни в одной другой стране мира литературное творчество писателей – бывших «зэков» (как и сама лагерная тема) не получило такого воплощения, как в СССР. По этим книгам следует изучать историю страны, недаром они включены ныне в школьную программу.

Владимир Максимов, с юности познавший, что такое ГУЛАГ, не был наивен: вскоре, в 1973 году, его исключили из Союза писателей за написание «самиздатовских романов», отправив вместо Дома творчества в «желтый дом», то есть в психбольницу^[8]. В 1974 году он покинул СССР, а в 1975-м был лишен советского гражданства. В эмиграции писатель создал и возглавил журнал «Континент». А Юлий Крелин, который, собственно, и приехал впервые в Дубулты именно с Максимовым, продолжал бывать в Доме творчества, под крышей которого всё строчили и строчили свои романы-повести советские литераторы. Учитывая, что с каждым годом поток устремившихся на Запад их коллег все возрастал, оставшиеся словно решили компенсировать освободившиеся в литературе места и работали с еще большей интенсивностью. Так сказать, взяли на себя повышенные соцобязательства.

Бо́льшая часть писателей работала после завтрака, начинавшегося в 9 часов. А вот Фазиля Искандера вдохновение нередко посещало ночами: «Фазиль проживал там свою книгу. По-видимому, он писал по ночам – люди, жившие в комнате под ним, слышали, как начинал Фазиль ночами громко ходить, что-то говорил, затем наступала тишина… И вновь… Видимо, увидел, пережил, прожил – записал… Наутро он был напряжен, порой резок, не всегда достаточно лоялен к друзьям»⁷⁰. Познакомились они не в Доме творчества и не на съезде писателей – Крелин оперировал тестя Искандера.

Однажды Фазиль Абдулович, уехав в Москву, забыл в номере папку с рукописью – то была очередная глава из культового романа «Сандро из Чегема». Хорошо еще, что уборщица, нашедшая рукопись перед тем, как выбросить ее в помойку, подошла к коллегам Искандера справиться – может, он ее забыл, впопыхах оставил? Тут и вспомнился Крелину апокриф, как в Доме творчества «Малеевка» один писатель после завтрака не обнаружил рукописи – это заботливая уборщица выкинула «исчерканную» бумагу в мусорную корзину. Видимо, в те времена на дверных ручках еще не вешали табличку «Не беспокоить». А Искандера дома ждала телеграмма, отправленная в догонку поезду коллегами, подписавшимися как «эндурцы». Читавшим «Сандро из Чегема» смысл этого слова понятен…

Этот роман Искандера называют культовым вовсе не потому, что он против культа личности. Сама история создания и публикации этого плутовского (по выражению автора) произведения причудливым образом наложилась на постоттепельный период развития советского общества и литературы. Первая новелла (а всего их написано 32) увидела свет в 1966 году в «Неделе». В 1973 году в «Новом мире» опубликован журнальный вариант романа, сильно потрепанный цензурой. Автор продолжал «досочинять» свое главное произведение, в итоге в 1989 году вышел трехтомник. Проработавшая в «Новом мире» четверть века, Наталья Павловна Бианки, редактировавшая рукописи и при Симонове, и при Твардовском, вспоминает, как «проглотила» будущий роман за два дня. После чего огорчила автора, сказав ему, что напечатать «Сандро из Чегема» нереально. «Как же ты не поняла, что этот роман наподобие детского конструктора разбирается по частям? Выбрав соответствующие главы, я его обязательно напечатаю», – ответил Искандер. И так и сделал, заметив: «Я не могу жить и не печататься, не говоря уже о том, что у меня семья и ее надо просто-напросто кормить»⁷¹. Но печать романа по частям не пошла ему на пользу.

Вспоминая свой вклад в «дубултский период» советской литературы, Юрий Крелин отдал дань и «радости общения», и «ужасу и мраку тогдашнего нашего бытия». Писатель признается, что в Дубулты, «порой ловя косые взгляды в ответ на мою русскую речь, я ощущал себя причастным к оккупации. Вроде бы абсурд, смешно: я – оккупант. И тем не менее…»⁷². Действительно, как бы плохо ни относились местные к гостям из Москвы, но латышская уборщица все же не выбросила рукопись Искандера. А могла бы… Но хорошие люди везде есть.

Что касается нелюбви местных жителей к русскому языку, то могу лишь засвидетельствовать, что такое встречалось в Риге и Юрмале и в конце 1980-х годов. Иные продавщицы в магазине словно теряли слух, завидя русскоговорящих покупателей из Москвы. Но нельзя сказать, что это было повсеместно.

Бдительный поэт Владимир Бушин в феврале 1976 года в Дубулты, закончив очередное произведение, решил зачем-то послать его в Москву по почте: «Отправил и пошел гулять. Через час спохватился – нет кошелька, а в нем, вспоминаю, около 50 р. Возвращаюсь на почту… “Извините, девушка, я тут час назад…” Смеется и протягивает мне кошелек. И это тоже дух прежней Латвии, хотя девушка была русской»⁷³. Вот и славно.

Грустные мысли все же приходили к литераторам нечасто, ибо Михаил Львович Бауман как мог развлекал их: лишь бы довольны были! Для писателей организовывали поездки на автобусах за грибами и ягодами, возили в Кемери, известное своими лечебными грязями. «Раз в месяц возили в Сигулду на весь день с обедом в термосах. Не говоря об охотничьих и рыболовных турах на большом катере Дома творчества», – рассказывает Вадим Михайлович Крохин. Ему запомнилась необычная поездка группы писателей в составе Беллы Ахмадулиной, Алексея Арбузова, Михаила Шатрова и Юлиуса Эдлиса на лесное озеро с фазендой и баней: «В озеро с огромным камнем прыгали после парилки нагишом все… и Белла, которая залезла в этом виде на камень, как на сцену, и читала стихи. По этическим соображениям я никогда не публиковал эти кадры. Но во время возвращения мы остановились на дороге около какой-то горевшей машины, из которой успели выпрыгнуть ее пассажиры! А Белла своими ладошками пыталась ее потушить, бросая в огонь придорожный песок!»

Сколько стоила путевка в Дом творчества в Дубулты? В начале 1970-х годов однокомнатный номер в главном корпусе обходился писателю в 130 рублей за 24 дня. Если с литератором приезжали родственники, то за их расселение он платил отдельно. Анатолий Курчаткин свидетельствует: «24 дня были со скидкой, сверх того – плати по полной стоимости… При этом получить путевку в хорошее, летнее время обычному, рядовому члену Союза [писателей] было весьма нелегко»⁷⁴.

Путевки добывались разными путями. Кому-то давались просто, но большинству приходилось задействовать имеющиеся связи. Журналист Андрей Максимов приезжал в Дом творчества писателей на Рижском взморье с отцом, поэтом Марком Максимовым. Андрей Маркович в ответ на мой вопрос ответил, что «попасть летом в Дубулты было невозможно. Только по блату. Или если секретарь союза. Записывались за год. И не только в Дубулты… Секретари СП всегда брали лучшие номера».

В августе 1974 года в Дубулты приехал 83-летний ветеран-имажинист Рюрик Ивнев (по паспорту Михаил Александрович Ковалев). 21 августа он отметил в дневнике: «Здесь отдыхает очень много иностранцев, не говоря уже о приехавших из Венгрии, Польши и социалистических республик и со всех концов нашей страны. Подтвердилось… как трудно было получить путевки в Дубулты. Но не для нас. Мы получили ее молниеносно… Мы попали сюда “через Ильинские ворота”»⁷⁵. Ильинскими воротами называли здание ЦК КПСС на Старой площади. Своеобразный московский жаргон, понятный лишь столичным жителям. Вспомнилось вдруг, что Екатерину Алексеевну Фурцеву за ее близость к Никите Сергеевичу Хрущёву прозвали как-то «Никитскими воротами»…

Да откуда взяться свободным номерам для простых писателей, если в Дом творчества (как свидетельствуют архивные источники) то и дело завозили литераторов из таких заповедных стран, что нарочно не придумаешь, – из Бангладеш, Индии, Пакистана. И всё во имя дела мира и укрепления взаимопонимания между народами. Случилась эта эпохальная встреча (вторая по счету) в мае 1974 года⁷⁶. Не менее часто проводились в Дубулты всевозможные семинары и всесоюзные встречи литераторов.

Писатели жили на разных этажах, но столовая была общей. Хорошо ли кормили? Этот насущный вопрос нашел свое отражение в памяти отдыхающих в первую очередь. Все зависело от писательских запросов. Например, Юрий Казаков был не в восторге от местного меню. Весной 1981 года он взялся за письмо своему другу и коллеге Виктору Конецкому. Он начал его писать 20 марта, а закончил 18 мая, когда Конецкий уже пребывал на Рижском взморье:

«Ты небось успел уже нажраться латышской водки и опохмелиться? Очень бы мне этого не хотелось бы! Там в этом вшивом доме перед столовой бар есть. Этот бар, бывало, все меня сбивал с панталыку. Идешь честно на обед, а тут бар… Но все-таки, Витя, я боролся. Свидетельство тому 140 страниц сценария, то есть хорошей прозы. В целях борьбы с баром я зато охотно посещал пивные. Их две: одна возле станции Дубулты. Другая в Майори. И в той и другой прелестно. Никакого тебе мата, ни опухших рож, ни пальто, надетых на голое тело, – тихо и благородно и народу мало. Правда то было в марте – апреле. Теперь небось в Дубулты полно народу. Не знаю, как ты в смысле еды, разборчив ли? Кормили нас дурно. При таком огромном количестве столующихся, естественно, и воровство было огромное, так что калорий нам не хватало. Времена быстротекущи, поэтому не знаю как сейчас, а тогда я выходил из положения, покупая сосиски или копчушку и пожирая все это, запершись в номере и запивая чудесным рижским пивом…

<…> Теперь вот что, давай-ка ты из Дубулт едь не в Питер, а в Москву, а потом, не заходя никуда, дуй ко мне в Абрамцево. Поживешь у меня хоть недельку, да и в Москве небось делишки найдутся. Приезжай, Витя, а то кто знает, когда повидаемся! Я даже, если машину исправлю, и встретить тебя могу… Отдыхай, Витя, дай Бог тебе здоровья. В этом Доме творчества, кроме бара, есть также и медицина и даже стоматология, не пренебрегай медициной, покупайся в ваннах и пусть тебе в задницу впилится животворная тонкая сталь!

Целую. Ю. Казаков»⁷⁷.

Удивительное письмо. Ну разве мог кто-то помимо Юрия Казакова так мастерски описать существование писателя в Дубулты? «Вшивый дом» – как можно догадаться, это и есть Дом творчества имени Яна Райниса? Но почему вшивый? Там что, в номерах были вши? Или клопы с тараканами? Не выдумка ли это Юрия Казакова? И где тогда располагалась писательская баня? Скорее всего, слово «вшивый» упомянуто здесь в ином смысловом значении: дрянной, паршивый. О вкусах не спорят. Казаков так и остался патриотом Абрамцева. И имел на это право. А латышские названия его забавляли, особенно река Лиелупе. А еще то, что «столовая» звучит как «едница», а парикмахерская – «фризетава»… Что касается Конецкого, то, приезжая в Дубулты, он непременно заглядывал в гости к рижанину Валентину Пикулю. В семье Пикулей его называли «Вик-Вик».

А Екатерине Рождественской ассортимент столовой Дома творчества понравился: «В 9—10 начинался завтрак в большом, дальнем зале со стеклянными стенами: сидишь, словно в саду, а вокруг вкушают и чавкают столпы советской литературы. На завтрак обычно вкуснейший творог или сырники и снова кефир, местный сыр с тмином, нарезанный волнистыми треугольничками, крестьянский завтрак – тушенная с луком и шпиком картошка, залитая яйцом, нечто вроде омлета. Кофе с молоком, чай из титана. И меню, которое надо заполнить на следующий день». Запомнился ей и обед: суп «Шелестень», лангет, зразы, жаркое по-домашнему.

И конечно, фирменный луковый клопс. Как без него в Латвии. А «после обеда все обычно недолго сидели в зале перед столовой, читали газеты и обсуждали с друзьями новости и планы на вечер. Потом отец поднимался к себе в номер и садился писать. Работал почти до ужина. В номере всегда были чай, кипятильник и большая кружка. И какие-нибудь печенья»⁷⁸.

Местная кухня вкусна, разнообразна и полезна. И я не удивлюсь, если когда-нибудь выяснится, что здешние повара добавляли в супы и каши какую-то особую приправу, повышавшую творческий потенциал советских писателей. Не зря они так стремились в Дубулты и работали с особым удовлетворением. Вот и Дзидра Тубельская утверждает: «В столовой тоже кипели страсти. Секретарей сажали у окна, и они сами могли себе выбирать соседей по столу». Интересная подробность. Но это надо у самих писательских чиновников спросить. А еще «в десять вечера полагался кефир. С каким азартом писатели, прервав на полуслове беседу, неслись в столовую, чтобы получить причитающийся стакан!»⁷⁹. Про кефир – это метко. В СССР кефир на ночь давали в больницах, пионерских лагерях, санаториях, лечебно-трудовых профилакториях и Доме творчества в Дубулты. К тому же местный юрмальский кефир обладал особенным вкусом: колхозы Советской Латвии славились своими коровами-рекордсменами. Но я, честно говоря, с трудом представляю Василия Аксёнова или Юрия Трифонова бегущими за кефиром.

Главное, что голодными писателей никто бы не оставил. Мы уже прочитали письмо Юрия Казакова, уплетавшего сосиски в своем номере, следовательно, в местных магазинах их вполне можно было купить. Прибалтика снабжалась продуктами даже лучше, чем средняя полоса России. А один литератор из Полтавы постоянно привозил с собой шмат сала, ибо столовскую еду его организм не принимал. Так что все относительно.

«Обеденный зал Дома писателей в Дубулты, – вспоминает прозаик Евгений Лукин. – Горблюсь за пустым столиком (жизнь не вышла, пишу плохо, обслуга не замечает), а мимо вальяжно шествует Аркадий Стругацкий. Внезапно меняет маршрут и присаживается напротив. Не верю происходящему. Нет, встречаться-то мы и раньше встречались, просто поговорить не удавалось. Не зная, с чего начать беседу, я каждый раз застенчиво стрелял у него сигаретку, после чего терялся от собственной наглости – и немел»⁸⁰. Всесоюзный семинар фантастов, последний из которых состоялся в Дубулты в 1990 году, собирал представителей этого необычайно востребованного народом жанра со всей страны. Фантастику читали много и запоем. Соответствующими были и тиражи. Достаточно сказать, что в «Молодой гвардии» в это самое время (с 1967-го) и вплоть до 1991 года выпускалась дефицитная «Библиотека советской фантастики».

Братья Аркадий и Борис Стругацкие вальяжно шествовали не только по Рижскому взморью, но и по всей советской научной фантастике. И по праву, ибо рядом с ними и поставить некого. «Трудно быть богом» (1964), «Понедельник начинается в субботу. Сказка для научных работников младшего возраста» (1965), «Отель “У Погибшего Альпиниста”» (1970), «Пикник на обочине» (1972) – на эти и многие другие их произведения читатели в библиотеках записывались на месяц вперед. Экранизировали повести и романы Стругацких лучшие советские режиссеры. С большим интересом ждали выход новых книг и других писателей – Ивана Ефремова, Кира Булычёва, Еремея Парнова.

Столовая Дома творчества порой превращалась в театральный зал, где разыгрывались и полунемые сцены. Почему полунемые? Потому что один писатель говорил: «Здравствуйте!», а другой в ответ молчал.

Игорь Дедков рассказывает: «В июле Гранины, как всегда, были в Дубулты, там же отдыхал Анатолий Софронов: уже после того как перестал быть редактором “Огонька”. Новое положение Софронова, видимо, смущало; видимо, с ним стали не столь предупредительно здороваться, и вот однажды он при встрече по пути в столовую – из столовой сказал Гранину:

– Почему вы, Даниил Александрович, со мной не здороваетесь?

– А я с вами никогда не здоровался, – ответил Гранин.

– Ах так, – сказал Софронов с некоторым облегчением, – а то теперь со мной многие перестают здороваться, вот я и подумал!

На том и расстались.

– И что же? – спросил я Гранина. – Вы стали с ним теперь здороваться?

– Зачем же?! – ответил Гранин.

Все осталось по-старому»⁸¹.

Поэт и драматург Анатолий Софронов много лет кряду руководил журналом «Огонек» (с 1953 по 1983 год), тем самым, что недавно приказал долго жить. А когда-то этот большой цветной журнал был чрезвычайно популярным. В нем публиковались такие же большие – в разворот – репродукции картин русских передвижников. Их вырезали и вешали на стену простые советские люди, желая раскрасить унылые стены своих коммунальных квартир. Даже у товарища Сталина на даче висела картинка из «Огонька». Журнал также славился кроссвордами и прекрасными фотографами (профильный отдел в журнале с 1965 года возглавлял прославленный Дмитрий Бальтерманц). В редакции «Огонька» за огромное влияние Софронова звали за глаза «Папой», так вспоминает Надежда Кожевникова, проходившая в журнале практику. Гонорары в журнале платили отменные. Софронов был всесилен до тех пор, пока его не сплавили на пенсию в 1983 году. И «Папу» сразу перестали «видеть в упор» те, кто еще вчера заискивал и унижался перед ним, желая тиснуть в журнал статейку-другую.

Писатели относились к Анатолию Софронову и его журналу по-разному. Алексей Арбузов, например, запрещал читать «Огонек» даже своим детям. «Отец считал это все очень разлагающим», – вспоминает дочь драматурга Варвара Алексеевна⁸². (Наравне с «Огоньком» вредными для детей драматурга считались телевизор и игра в карты, с чем трудно поспорить.) А Виктор Астафьев олицетворял с этим журналом свой успех. «Почему-то лелеял мечту напечататься в “Огоньке” – напечатался, и даже премию получил»⁸³, – признавался он в письме от 28 августа 1967 года. Что касается Даниила Гранина, то его презрение к Софронову, скорее всего, было навеяно участием последнего в послевоенной борьбе с так называемым космополитизмом. Такое не забывается. Софронов считался ярким представителем консервативного крыла Союза писателей.

По особо торжественным поводам – например в юбилей – писатели могли отужинать на самом верху – в мансарде, что увенчивала девятый этаж Дома творчества. Вадим Крохин вспоминает, что «каждый мог туда подняться. Многие праздновали там свои дни рождения, вот и свой 75-летний юбилей там отмечали отец и мать в кругу своих друзей-литераторов». По словам Геннадия Красухина, его как-то пригласили «поужинать на отделанной дорогими породами дерева мансарде. Так мы узнали, что над девятым этажом существует зал для приемов. Говорили, что Георгий Мокеевич Марков приказывал Бауману накрывать для себя в этом зале, чтобы не спускаться со всеми в столовую. Во всяком случае, свидетельствую, что оказался однажды в Дубултах, когда туда приехали Марков с женой Агнией Александровной Кузнецовой, тоже писательницей и тоже лауреатом многочисленных премий, и никогда эту супружескую пару в столовой не видел. Хотя прогуливающейся вдоль моря встречал постоянно»⁸⁴.

Вряд ли можно подозревать первого секретаря Союза писателей СССР (с 1971 года) Георгия Мокеевича Маркова в какой-то особой склонности к роскоши, даже если он и обедал в зале приемов. Можно подумать, что ему не нашли бы место у того самого окна, где усаживались писательские шишки. Все объясняется просто: как тактичный руководитель он не хотел смущать остальных обитателей дома. Ведь они бы его замучили проявлениями доброты и внимания.

Георгий Марков был таким же генсеком, только в масштабах Союза писателей. Дважды Герой Социалистического Труда (даже в политбюро не все были дважды героями!), лауреат Ленинской премии, член ЦК КПСС, председатель Комитета по Ленинским и Государственным премиям в области литературы, искусства и архитектуры при Совете министров СССР, депутат Верховного Совета СССР и прочая, прочая. Перечень званий и регалий во многом отражает важнейшее идеологическое значение, которое придавалось должности первого секретаря Союза писателей в системе власти. И дело даже не в самом Георгии Мокеевиче, который, судя по свидетельствам Константина Ваншенкина, был неплохим человеком: «У него [Маркова] все было выверено, согласовано. Он никогда не повышал голоса. Был сдержан – или, как раньше бы сказали, выдержанный. Он руководил литературой, а мог бы руководить чем-нибудь другим – прирожденный аппаратчик. Он досконально знал всю эту систему служебных отношений. Он не виноват – он такой. Виноваты люди и обстоятельства, вынесшие его наверх. Виновато время, которому он оказался нужен… Всеобщее мнение было: он незлой. Помогал многим»⁸⁵. Действительно, кому-то он помогал (в силу возможностей), за глаза его звали «Мокеич».

Когда-то ни один из новых романов первого секретаря не обходился без восторженных рецензий, выходящих одновременно и массово, будто артподготовка перед наступлением: накрывали сразу и прочно. Родом он был из Томской области. И названия книг такие же по-сибирски складные – «Строговы» (1939–1946), «Соль земли» (1954–1960), «Сибирь» (1969–1973), «Отец и сын» (1961–1964). Чтобы судить о его творчестве, я честно прочитал лишь рассказ «Земля Ивана Егоровича» про секретаря райкома. Впечатления сложные. Найти рассказ было нетрудно – в 1978 году его издали тиражом в 200 тысяч экземпляров. Это очень большой тираж, даже для того времени. На Западе нынче творчество Георгия Маркова изучают как образец соцреализма, а земляки писателя не так давно не только установили ему памятник на малой родине, но и хотели украсить его именем томский аэропорт.

Георгий Мокеевич был для советских писателей как близкий и родной человек. А иначе зачем они так подробно описывали его повседневную жизнь в своих мемуарах? Вот и Григорий Бакланов запомнил пляжный отдых главного советского писателя, связав его прибытие в Дом творчества с изменением в меню столовой: «Однажды в Дубулты, в июльский жаркий день, когда и солнце и море слепили настолько, что без защитных очков невозможно было смотреть, появился на пляже Георгий Мокеевич. Он только что прибыл и шел по песку в своих черных, вычищенных до блеска кожаных ботинках, в темном костюме, в галстуке, а в море плескались, а на белом песке, как на лежбище, грелись загорелые тела, они выглядели неприлично обнаженными, когда он проходил мимо. Возможно, совпало так, но в тот день всех писателей и их чад и домочадцев кормили в обед икрой… Георгий Мокеевич и на другой день в жару прогуливался по пляжу в темном костюме, в галстуке, и среди множества следов босых ног на мокром песке четко печатался след его ботинок. Обнаженным, купающимся видеть его не довелось»⁸⁶.

Конечно, это личное дело любого писателя – в каком виде появляться на пляже. Кому-то врачи вообще не рекомендуют бывать на солнце. Может быть, Георгию Мокеевичу и хотелось искупаться в Балтийском море, но ведь не будешь же перед всеми заголяться? Где вы видели министра, загорающего на песочке вместе с остальным народом? А первый секретарь Союза писателей СССР и был таким министром – и по статусу, и по должности. Он же не виноват, что так было заведено еще в 1934 году при создании большого творческого союза. Странно, что Марков вообще здесь отдыхал, ибо ему, входящему в высшую чиновничью номенклатуру – как члену ЦК КПСС, были положены совсем иные привилегии и санатории. Пожалуй, ни один из руководителей Союза писателей СССР до Георгия Мокеевича не поднимался так высоко – на трибуну мавзолея, где он и выступил в феврале 1984 года на похоронах Юрия Андропова, сразу после траурной речи министра обороны Дмитрия Устинова. Факт показательный.

Но и у министра всей советской литературы были свои трудности, осознать которые писательское сообщество было не в силах. Внук Георгия Маркова Филипп Тараторкин поведал поучительную историю, которую писатель любил рассказывать в кругу семьи. Приехал он как-то на родину и разговорился с земляком-охотником:

«– Ну что, Егорий, – спрашивает тот, – ты там в Москве охотишься ли?

– Да нет, не получается.

– Рыбалишь ли?

– И на рыбалку времени нет.

– Э-э, Егорий, – сокрушенно произносит старый охотник, – ты в Москве шибко долго-то не задерживайся, а то совсем одичаешь»⁸⁷.

Не послушал Георгий Мокеевич земляков, а ведь и в Юрмале было где порыбачить да за ягодой черникой сходить…

Окна мансарды выходили только на одну сторону. Дзидра Тубельская рассказывает об очень любопытной тому причине: «Дело в том, что при рассмотрении проекта “в инстанциях” предъявили требование, чтобы здание не превышало определенной высоты, а из окон нельзя было бы рассмотреть некий военный объект. Зачем вообще понадобилось такое помещение? К тому времени горком партии Юрмалы возглавил некий Руднев, назначенный из Москвы. Он стал активно улучшать облик курорта, строить дороги, приводить в порядок “здравницы”. Он даже открыл на берегу залива в Булдури первое варьете “Юрас перле”, куда стали валом валить отдыхающие. Руднев хорошо усвоил значение благосклонного отношения начальства, отдыхающего в Юрмале, а также известных актеров и литераторов. Он устраивал для них многочисленные приемы, закрывая для простого люда на это время лучшие рестораны. Писатели тоже включились в эту нехитрую систему. В Доме стали появляться именитые гости из Москвы. Для этой цели и нужна была надстройка – для устройства банкетов в честь особо важных персон. Обслуживать банкеты назначили особо проверенную официантку Женю. Она доставляла в банкетный зал закуски и напитки. Лифт работал только до девятого этажа, и дальше Женя волокла по лестнице, скрытой за лифтом, тяжеленные корзины. В обычное время лесенка была заперта – висел тяжеленный замок»⁸⁸.

Эх, жаль, что официантка Женя не оставила мемуаров («С подносом по жизни», например). Интересно было бы почитать. Вероятно, Женя дожила до краха советской власти и восстановления независимости Латвии. И ей даже вернули национализированное когда-то имущество на взморье. И живет она теперь на бывшей писательской вилле хозяйкой… А «некий Руднев» – это тоже писатель, сценарист и с 1966 года первый секретарь Юрмальского горкома партии, депутат Верховного Совета Латвийской ССР Олег Александрович Руднев. Он написал сценарий телевизионного многосерийного художественного фильма «Долгая дорога в дюнах» (1980–1981), снимавшегося здесь же. В 1983 году фильм получил Государственную премию СССР – одну из последних для еще советской Латвии. Короче говоря, куда ни плюнь, в писателя попадешь.

В домах творчества, как мы уже убедились, отдыхали и работали представители самых разных направлений – лейтенантской, молодежной, лирической, фантастической прозы, а вот творчество секретарей Союза писателей к какому жанру можно отнести? В годы перестройки в частое употребление вошел такой термин, как «секретарская» литература. Это не пособия для секретарей, что сидят в приемных, а как раз наоборот: обозначение книг тех самых людей, у которых есть и служебный кабинет с секретаршей, и черная «Волга», и закрытый продуктовый распределитель, и депутатский значок и другие важные должности и привилегии. А самое главное – руководящий пост в Союзе писателей, придающий таким литераторам огромное влияние.

Характерный случай из жизни своей газеты рассказывает Александр Борин: «Как-то сотруднику международного отдела велели срочно, за один вечер, написать в номер какой-то пропагандистский материал, который пойдет за подписью секретаря Союза писателей СССР Георгия Маркова. Возможно, вечер у журналиста был занят, а может быть, сочинять эту халтуру ему просто претило – он открыл какой-то старый выпуск “Блокнота агитатора”, нашел статью на ту же тему и перекатал ее слово в слово. Кто читает такую макулатуру? Но случилась так, что некий военный пенсионер статью в “Блокноте агитатора”, увы, читал. И написал секретарю Союза писателей СССР, депутату Верховного Совета СССР и члену ЦК КПСС Георгию Мокеевичу Маркову: “Как вам не стыдно! Я вас уважал, а вы, оказывается, низкий плагиатчик”… Сотрудника редакции немедленно выгнали»⁸⁹. Жаль, что Александр Борин не указывает названия статьи и даты ее выхода, но не верить ему мы не можем, учитывая его авторитет и стаж работы в газете.

Исходя из такого понятия, как справедливость, выгнать с работы должны были не того человека, который «схалтурил», а другого, под именем которого и вышла чужая статья в «Литературной газете». Но судя по тому, как эта история очевидцем описана – буднично, привычно, подобные ситуации в те годы не были редкими. Это считалось в порядке вещей. И никому бы в голову не пришло жаловаться в партком, в ЦК на незаконное увольнение. Хорошо еще, что в результате заступничества заботливых коллег того самого сотрудника взяли обратно. Наверное, Георгий Мокеевич слово замолвил…

Авторы «секретарской» литературы – это сиятельные и многолетние чиновники Союза писателей, у которых времени на творчество после выполнения их управленческих обязанностей оставалось мало, а порою и вовсе не хватало. А потому их произведения сокровищами мировой литературы трудно назвать. В лучшем случае они успевали кое-что надиктовать штатным машинисткам, чтобы затем специальные и мастеровитые люди – обработчики или «редакторы» привели все это в порядок, так сказать, огранили алмаз. Так и получался роман, а то и эпопея, который немедля начинали публиковать в одном из столичных литературных журналов (а редакции возглавляли все те же писательские функционеры). Затем это «произведение» выходило отдельным изданием и тиражом не менее 100 тысяч экземпляров, переводилось на «языки народов СССР», включалось в прижизненное собрание сочинений и школьную программу, наполняло многочисленные библиотеки. Потом следовало выдвижение на Госпремию (в Комитете по Госпремиям сидели и голосовали всё те же люди) и, само собой, получение заветного значка и крупной денежной суммы. Наконец, наступала экранизация в шести или семи сериях с неоднократным показом по Центральному телевидению. Фильм тоже выдвигали на Госпремию. То есть процесс «творчества» не кончался никогда.

Засилье литературных чиновников (с партийным билетом) не лучшим образом влияло на моральный климат внутри писательского сообщества, вызывая неприятие и осуждение со стороны советских литераторов. Сын Алексея Арбузова Кирилл описывает разговор между поэтессой Маргаритой Алигер и своим отцом, ее соседом по Переделкину:

«Однажды утром я, включив зачем-то радио – я это делаю нечасто, – услыхала, что в Америку улетела на самолете группа писателей, тогдашних заправил в Союзе, да и во всей нашей литературе. Поморщилась и выключила радио. Через некоторое время вдруг пришел Алексей. Что-то понадобилось, какой-то словарь или книга… Получив желаемое, он мрачно спросил:

– Вы радио слушали?

– Слушала, представьте себе. В курсе. Летят.

– А я услышал и поймал себя на мысли: вот бы гробанулись. А потом пошел один лесом и всё думал: что же нужно было совершить, что же нужно было натворить, чтобы я, добрый человек, пожелал кому-то гибели?»⁹⁰

А Юрий Нагибин возмущался на бумаге: критик Станислав Рассадин очень точно назвал его «Дневники» «книгой остро наблюдательной и уникально злой»⁹¹. В 1973 году Нагибин пишет:

«Преторианцы обнаглели и охамели до последней степени. Они забрали себе всю бумагу, весь шрифт, всю типографскую краску и весь ледерин, забрали все зарубежные поездки, все санаторные путевки, все автомобили, все похвалы, все ордена, все премии и все должности. Литературные Безбородки грозно резвятся на фоне всеобщей подавленности и оскудения… Вакханалия, Валтасаров пир, и никто не боится, что запылают пророческие огненные письмена, предвещающие конец этому распаду. Нет, они уверены, что это навсегда. Брешь между нами и ними будет расширяться с каждым днем. Отчетливо формируется новый класс. Чёрта ли мне до них? Я знаю, что живу не в свой век и не на своем Месте. Но их путь для меня заказан, изнутри заказан, так что стоит ли тратить на них душу?

Но где-то в стороне от проезжих дорог, разбитых копытами першеронов Маркова, Чаковского, Алексеева и иже с ними, начинает натаптываться, покамест едва- едва, тропочка настоящей литературы. “Пастух и пастушка” Астафьева, “Доказательства” Тублина, рассказы Г. Семёнова, “Северный дневник” Ю. Казакова, интересный парень появился на Байкале – В. Распутин, рассказы Г. Немченко, Бог даст, к ним присоединится Беломлинская (В. Платова), лучшая из всех, великолепный взрослый писатель пропадает в Белле, все лучше пишет В. Пикуль, хороши очерки злобного Конецкого, но он может не развиться в писателя по причине узости души, и не сказал последнего слова Аксёнов. А Валерия Алфеева, а сколько неизвестных мучаются вынужденной немотой по всей громадной стране! Дай только немножко свободы, повторился бы золотой девятнадцатый век»⁹².

Трудно что-либо прибавить к резким словам Юрия Марковича – разве только, что «пророческие огненные письмена» действительно, в конце концов, запылали. Кстати, скромность «интересного парня» Валентина Распутина поразила приехавших к нему в гости на Байкал «молодогвардейцев»: «Крошечная хибарка, зажатая между колеей строящейся железной дороги и невысокой сопкой. Здесь он живет и работает в летние месяцы. Возле домика – крошечный огородик: лук, морковь, горох. Из-под крылечка бьет прозрачный, чистый родничок. В домике две комнатки. В одной – турник для разминки, в другой – нечто вроде топчана. Стол, несколько табуреток – вот и вся мебель». Свидетельства эти относятся к середине 1970-х годов, когда сотрудники издательства отправились на БАМ – ударную комсомольскую стройку. Поехал с ними и Юрий Нагибин.

Но о какой бумаге он пишет в дневнике? То, что «с бумагой в стране напряженка», нам известно. Но для писателей-то нашли бы. Имеется в виду существовавшая в издательствах очередь. Понятно, что всех сразу напечатать трудно, потому надо подождать. Но писательские секретари шли без очереди.

Григорий Бакланов повествует: «В плане издательства “Художественная литература” стоял однотомник одного из секретарей Московской писательской организации, было уже известно, под каким номером, когда намереваются выпустить, и вдруг секретаря переизбирают; и под тем же номером, в том самом утвержденном плане появляется однотомник, но уже не его, а нового секретаря; сменился человек в кресле, заменили и книгу в плане»⁹³. А ведь это – секретарь первичной писательской организации, а над ним есть еще секретари СП РСФСР, а там, на зияющих высотах – секретари СП СССР. И сколько их – как звезд на небе. А внизу – обыкновенный писатель со своими «непомерными» запросами.

Анатолий Курчаткин как раз и был таким «простым» литератором: «Конечно, вступивши в союз, ты мог с бо́льшим правом, чем до того, ходить по немногочисленным советско-партийным издательствам со своими рукописями и просить издать их книгой. Так как у тебя были “корочки”, то выгнать тотчас с порога тебя не могли. Многолетние усилия в конце концов увенчивались успехом. Повторю, однако: на каждую вышедшую книгу обычного члена союза приходилось десяток книг какого-нибудь секретаря»⁹⁴. Характерную книгоиздательскую статистику приводит и Сергей Чупринин:

«Ю. Бондарев за 5 лет с 1981 по 1985 годы издавался 50 раз (5 868 тыс. экз.),

Г. Марков 32 раза (4 129 тыс.),

П. Проскурин 21 раз (2 615 тыс.),

С. Сартаков 15 раз (849 тыс.),

Ю. Семёнов 41 раз (3 675 тыс.),

А. Чаковский 40 раз (3 901 тыс.)»⁹⁵.

Масштабы гигантские. Так и формировались предпочтения всесоюзной читательской аудитории.

Неудивительно, что золотой век не наступил, все осталось по-старому. Разочарованный Юрий Нагибин 29 ноября 1983 года вновь пишет: «До чего убого выглядят наши издательства и редакции журналов. Сразу видно, что они непричастны серьезной жизни контингента, тех, кто пользуется кремлевской больницей и кремлевской столовой. Марков, Бондарев, Чаковский, Иванов и иже с ними не затрудняют себя посещением издательств и редакций, что приходилось порой делать даже Шолохову, не говоря уже о Симонове или Льве Толстом. Они всё имеют с доставкой на дом и печатают их в иноземных типографиях, на веленевой бумаге и облекают шагреневой кожей. Фантастически изменилось наше бытие, в котором прежде при всем ножебойстве существовало некое подобие этического начала (пусть лицемерное), сейчас – откровенный разбой»⁹⁶. У Юрия Марковича болело сердце за всю советскую литературу, а отнюдь не за свою творческую судьбу, которую можно назвать вполне благополучной по причине его уникальной трудоспособности.

Можно не разделять обличительный пафос Юрия Нагибина, но нельзя не признать – многолетнее насаждение «секретарской» литературы вело и к оскудению читательского вкуса, и к деградации литературы в целом.

Виктор Ерофеев, вспоминая те времена и анализируя последствия произошедшего для отечественной словесности, пишет: «Общественная шизофрения создала особый тип писателя, который стал выразителем государственного мышления за рабочим столом и поклонником общества потребления у себя на даче. Какое это отношение имеет к литературе? Лишь то, и немаловажное, что официозная литература прочитывалась сотнями тысяч читателей, способствовала формированию их вкусов и вела к манипуляции их сознанием. Эта, как ее еще называют, секретарская литература писалась влиятельными секретарями Союза писателей и потому была защищена от нападок как цензуры, так и критики»⁹⁷.

Защита от критики была прочной. Виктор Ерофеев не преувеличивает. Заместитель заведующего Отделом культуры ЦК КПСС Альберт Беляев, рассказывая о визитах руководителя Союза писателей, уточнял: «Побаивался он и критики, поскольку некоторые представители этого жанра жаждали с пристрастием разобрать его произведения. Зная о таких настроениях, мы сдерживали пыл критиков»⁹⁸. Но если одних критиков приходилось сдерживать, то другие, карманные, сами были готовы воспевать «секретарскую» литературу. И все это неплохо оплачивалось… А был и третий вариант, о котором рассказывает Сергей Чупринин: вообще ничего не писать – «критика умолчанием»…

Геннадий Красухин отдает должное особой «буржуазной» атмосфере, царившей в Дубулты, куда впервые он приехал в конце 1960-х годов, очень удивившись чистоте электричек и вокзала, а также ассортименту буфета: «Я приехал в послеобеденное время, и встретивший меня Стасик Рассадин посоветовал пообедать на станции в буфете. Господи! Откуда у них там взялся угорь и копчушки? А пиво? Они что, его здесь же варят? Почему оно такой необыкновенной вкусноты и свежести? А густая рыбная солянка? А каким огромным и мягким оказался лангет!»⁹⁹

Прочитавшие эти строки молодые читатели, родившиеся после перестройки, удивятся: да что же это такое! Голодными, что ли, эти советские литераторы приезжали в Дубулты? Дело в том, что в советских магазинах даже вобла была дефицитом. А худющую и лиловую общипанную курицу в народе называли «синей птицей». Что же говорить про копченого угря?!

«В первый мой приезд, – продолжает Геннадий Красухин, – тот девятиэтажный дом, в котором мы обычно потом жили, достраивался. Бауман начертал на моей путевке номер коттеджа, где поселились Станислав Рассадин с женой Алей, Михаил Кудимов, Феликс Светов и Григорий Поженян. Я сразу погрузился в привычную по другим домам творчества атмосферу: тишина, никто тебя не отвлекает, полная поглощенность работой. А когда насидишься в одиночестве целый день, особенно приятно общение с людьми, которые ведут такой же затворнический образ жизни»¹⁰⁰.

Фамилия критика Станислава Рассадина часто встречается в этой главе – а я впервые услышал ее по радио в далеком советском детстве, когда начиналась трансляция передачи «В стране литературных героев». Ее персонажи – ученый Архип Архипович (его роль играл незабвенный Борис Иванов из Театра им. Моссовета) и любопытный пионер Гена пытали школьников довольно серьезными литературоведческими вопросами. Сегодня такую радиопередачу трудно представить в эфире, прежде всего, по той причине, что некому ее сделать. А в те годы ее авторами были серьезные литературные критики – Станислав Рассадин и Бенедикт Сарнов. Рассадин считается также и автором термина «шестидесятники», к коим сам и принадлежал.

Зимой в Дубулты приезжало меньше всего писателей. И тогда их место занимали… шахтеры, которым абсолютно все равно было, на каком этаже жить (нормальные люди!). Если уж в шахте все равны, то в отпуске тем более. Вот и писатель (в будущем диссидент) Марк Поповский сетовал 1 декабря 1971 года: «Дубулты. Латвия. Великолепная комната на 8-м этаже нового здания с видом на залив, сосны, реку Леелупе. Тепло, тихо, письменный стол, величиной чуть поменьше Красной площади. Отличные условия для работы… Писателей в доме почти нет. Дом сдан донбасским шахтерам. Шахтеры тоскуют, их раздражает отдых без гармошки, без культурника, без танцев. Они пьют водку, таскают баб к себе в комнаты и очень обижаются, когда их пытаются урезонить. Завтра начну работать»¹⁰¹. Попробуй начни писать в такой обстановке! Хорошо хоть восьмой этаж: маленькая, но радость. А в окне – зимнее море до горизонта…

В декабре – и на Рижское взморье… Советские люди стремились попасть в теплые края летом, что вполне объяснимо. Но шахтеры с их самым большим отпуском (45 дней) с удовольствием приезжали в холода на Рижское взморье: экзотика! Вероятно, осерчав на литераторов, не желавших разделять с ними трапезы, шахтеры развлекались тем, что редактировали на свой лад объявления, висевшие по всему дому. В итоге получалось: «Здесь не работают писатели!» Можно себе представить все те хлопоты, что сваливались на голову сотрудников Дома творчества и несчастного директора Михаила Баумана, вынужденного усмирять представителей рабочего класса, скучавших без массовика-затейника. Не устраивал их и бассейн с подогреваемой водой. А ведь после отъезда шахтеров в номерах наверняка требовался косметический ремонт.

«В нашем доме поселился замечательный… шахтер». Литераторы почему-то были от этого не в восторге… Но ведь это и был тот самый народ, на благо которого они создавали свои нетленные произведения и перед которым искусство было «в большом долгу». И если Союз писателей специально отправлял своих членов в командировки для встреч с читателями, то в данном случае читатели сами приехали к ним. Это и удобно, и выгодно с экономической точки зрения. В самом деле, шахтеры своими рассказами могли вдохновить литераторов на создание новых произведений. Но все это вызывало обратный эффект. Примечательно, что со временем слово «шахтер» станет в устах советских литераторов нарицательным. «Шахтерами» будут называть всех, кто, отдыхая в домах творчества, не будет иметь никакого отношения к писательскому труду.

И всё же, главным в Дубулты было не место в столовой или номер этажа, и даже не кефир перед сном. Материальные блага для многих не казались настолько важными, как радость общения с единомышленниками, друзьями, с которыми «прекрасен наш союз». Но не Союз писателей, а братство иного рода. «Несмотря ни на что, именно в Дубултах творческий воздух был как-то особенно насыщен… Булат пел свои песни и невероятно артистично умел воссоздавать жанровые картинки из жизни, оставив о себе впечатление, как об одном из лучших устных рассказчиков, которых я знал. Олег Чухонцев читал стихи, которые смогут напечатать только в перестроечное время. Михаил Козаков… декламировал запретного Бродского, не отредактированного цензурой Самойлова или Рейна, который писал не только детские стихи (а другие в те годы у него не издавали). Завораживал своими смешными или трагическими байками из жизни деятелей прошлого бесконечно влюбленный в русскую историю Натан (для друзей – Тоник) Эйдельман»¹⁰², – вспоминает Геннадий Красухин.

Стихи Давида Самойлова можно было услышать в Дубулты из уст автора. А историк и пушкинист Натан Эйдельман посетил Дом творчества в начале 1975 года:

«3 января. Дубулты.

Недельный “Новый год”, чудное пение Окуджавы (“Император”, “Страна дураков”, “Господа юнкера”). Мотор – Миша Козаков; заводной, талантливый; необыкновенное чтение “Руслана и Людмилы”; Бродского (“Постум”, “Фауст”, американских стихов)»¹⁰³.

Михаил Козаков – не только талантливый актер и режиссер, но и чтец – запомнился и Екатерине Рождественской: «Михаил Козаков и приглашал всех друзей на 9-й этаж в холл, где, закрыв шторы от белого балтийского солнца, полулежа на диване, читал стихи, глядя на остальных полуприкрытыми выпуклыми глазами. Ахматову, Цветаеву, Мандельштама, Корнилова, Сашу Черного… На низком журнальном столике стояла водка, железные рюмки-матрешки». Здесь же и Александр Галич, певший на бис и приглашавший к себе: «Ну, приходите ко мне, сельдя заколем»¹⁰⁴.

Дзидра Тубельская возила Александра Галича на машине в Ригу за «инпошивом». В латвийской столице было полно комиссионных магазинов, куда местные жители сдавали одежду, присылаемую родственниками из-за кордона: «В такие поездки в комиссионные всегда находилось много желающих. Самыми частыми были Боря Ласкин и Галич. Они очаровывали рижских продавщиц и те выкладывали перед ними самое лучшее». В тот год Галич жил в деревянном коттедже – «видно, он еще не дотянул в табели о рангах до права жить в большом доме»¹⁰⁵, – считала мемуаристка. Но как бы там ни было, приезд Галича стал событием: по вечерам в комнату к Александру Аркадьевичу (а помимо жены он захватил с собой и гитару) набивалось полно народу.

Если Галич и ездил в Дубулты, то до 1974 года, когда его вынудили покинуть Советский Союз. Вот почему с годами все менее прекрасным становился «наш союз», границы которого сужались не только по естественным причинам. Многие бывшие постояльцы дома эмигрировали. 23 февраля 1984 года Натан Эйдельман вновь вел дневник в Доме творчества, где стало не так интересно: «Дубулты; снег, солнце, коттедж 7 №№ 2–3. Слушаю радио о Мустафе Джемилёве, о страданиях Галины Волынской, которой подкинули гашиш; и стыдно – и думаю о связи времен и событий во мне и у иных… Море, бег… Отсутствие Некрасова. Отсутствие Любимова – печаль».

У Булата Окуджавы есть примечательная песня «На Сретенке ночной…», созвучная настроению, порой царившему в Доме творчества:

 
Когда пройдет нужда за жизнь свою бояться,
тогда мои друзья с прогулки возвратятся,
и расцветет Москва от погребов до крыш…
Тогда опустеет Париж.
 

К середине 1980-х годов из страны уехали многие, кого когда-то так вдохновили Дубулты. В те годы в Париже известных советских писателей (эмигрантов) было больше, чем в иные зимние месяцы на Рижском взморье. И об этом также написал Булат Окуджава:

 
Париж для того, чтоб, забыв хоть на час
борения крови и классов,
войти мимоходом в кафе «Монпарнас»,
где ждет меня Вика Некрасов.
 

А в приведенной цитате из дневника Эйдельмана отражена еще одна сторона повседневной жизни советских литераторов. Любили они слушать радио, особенно по ночам, сразу после программы «Время». Но это было не Всесоюзное радио с его передачей «Писатель у микрофона», а совсем другое. Для того чтобы получить альтернативную информацию о происходящем в стране, достаточно было на своем радиоприемнике поймать одну из многочисленных иностранных радиостанций, вещающих на СССР. Начиная с конца 1950-х годов наиболее популярными «вражескими голосами» у литераторов были «Голос Америки», радио «Свобода», «Русская служба Би-би-си», «Немецкая волна».

Если простой народ ловил волну на «Спидоле» или ВЭФ-202, то писатели включали радиоприемники иностранных марок, которые можно было привезти из очередной заграничной командировки. Василь Быков рассказывает: «У меня был коротковолновый транзисторный радиоприемник – японский “Панасоник”, который я чуть ли не каждую ночь настраивал на “Свободу”, Би-би-си, на “Голос Америки”. Предпочтение, однако, отдавал “Свободе”. Хорошей слышимости не было никогда: глушили круглосуточно и плотно. Некоторые знакомые советовали поискать наиболее удобное для приема место в квартире, например, у водопроводных труб, другие говорили, что лучше всего слушать за городом. Я пробовал и так и этак – чаще всего ничего не получалось. Передатчики находились за тысячи километров, а глушилки – вот они, рядом, на городской окраине. Никак не удавалось мне настроиться на зарубежные станции и в августовскую ночь 68-го года. А именно тогда хотелось узнать, что происходит вокруг Чехословакии, на которую нацелился “кровожадный блок НАТО”. Миролюбивый Варшавский блок готовился ее спасать»¹⁰⁶.

«Глушилки», о которых пишет Василь Быков, это специально придуманные в недрах советской радиотехнической промышленности шумотроны. При их работе из радиоприемника доносился неприятный и раздражающий шум – будто сосед сверху включил дрель. В Юрмале «вражеские голоса» слышали более четко и ясно, нежели в Москве или Минске. Все-таки граница рядом.

 
Больно бьют по нашим душам
«Голоса» за тыщи миль, —
Мы зря Америку не глушим,
Ой, зря не давим Израиль… —
 

так в те годы пел Владимир Высоцкий. Терпеливые радиослушатели все-таки кое-что могли расслышать – о том, кому из диссидентов дали новый срок, кто из советских граждан опять сбежал на Запад, будь то балерина, дипломат или ученый. Ну и, конечно, про самих писателей – о процессе над Иосифом Бродским или про демонстрацию на Пушкинской площади в защиту Андрея Синявского и Юлия Даниэля, наконец, подробности об исключении из Союза писателей Александра Солженицына и Владимира Войновича. Резонанс получался большой.

«Есть обычай на Руси ночью слушать Би-би-си» – в основном все радиостанции вещали по вечерам, лишь радио «Свобода» – целый день. «Вражеские голоса» умело пользовались отсутствием в СССР гласности, им достаточно было лишь передать какую-то «горячую» новость, что уже вызвало ажиотаж и доверие слушателей. А порой они преувеличивали, раздували то или иное известие, стараясь придать ему политический оттенок, что отразил в своей повести «Шапка» Владимир Войнович.

Психологически подкупало слушателей, что «вражеские голоса» говорили на хорошем русском, еще и с московским «аканьем». Гости Дома творчества в Дубулты их хорошо знали, ибо на зарубежных радиостанциях устроились работать, эмигрировав из СССР, бывшие советские писатели и друзья – Александр Галич, Владимир Максимов, Виктор Некрасов, Андрей Синявский, Сергей Довлатов и другие. У Галича есть даже песня 1970 года, посвященная процессу прослушивания «вражеских голосов»:

 
Я запер дверь (ищи-свищи!),
Сижу, молю неистово:
– Поговори, поклевещи,
Родной ты мой, транзисторный!
 
 
По глобусу, как школьник,
Ищу в эфире путь:
– Товарищ мистер Гольдберг,
Скажи хоть что-нибудь!..
 

В песне упомянут руководитель «Русской службы Би-би-си» Анатолий Гольдберг, один из самых известных и компетентных обозревателей. Александр Солженицын считал, что его выступления приносят больше вреда, чем пользы в «святом» деле борьбы с Советами. Обсуждение очередной передачи Гольдберга проходило зачастую вне стен Дома творчества – на пляже, в парке, короче говоря, там, где не было чужих ушей. «Что касается политики, то она присутствовала в разговорах советских писателей постоянно, была основной темой, конечно, – свидетельствует Анатолий Макушинский. – Главная тема разговора двух советских писателей, когда они где-нибудь встречались – это что сказал Анатолий Максимович Гольдберг вчера по Би-би-си»¹⁰⁷.

Если альтернативное радио и удавалось поймать, то телевидение было одно – советское, центральное. Кстати, о телевизорах, стоявших в холлах. Телевизоры, или «ящики» (тяжелые, не то что современные), в советское время делились на две категории: цветные и черно-белые. Что было характерно для всех марок? Во-первых, переключение каналов. Никаких пультов, только тумблер, чтобы повернуть который (иногда с усилием), требовалось встать с дивана. Или кнопки, у новых моделей. Хорошо еще, что каналов было немного, от силы четыре, да и смотрели их по вечерам. Что-то интересное показывали лишь по одному из них, а потому проблема выбора не стояла.

 
…пошли у них разборы.
И споры,
Кому и как сидеть.
 

В самом деле: а как решался этот острый вопрос в Доме творчества: кому и что смотреть? Один соскучился по сентиментальной передаче «От всей души», другому подавай «Ленинский университет миллионов». Бывало по-разному. «Дом творчества писателей в Дубулты. 9-й этаж. Полный холл народу: все смотрят какую-нибудь телевизионную передачу», – свидетельствует Геннадий Красухин. И вдруг один очень известный писатель «подходит к телевизору и невозмутимо начинает щелкать кнопками, устанавливая ту программу, которая нужна ему. Ничего не объясняя, не спрашивая разрешения, не извиняясь. Установил. Сел перед экраном. И плевать ему, что большинство встает и уходит»¹⁰⁸. Уйти можно было и на восьмой этаж, где также стоял телевизор.

Понять этого писателя могли бы футбольные болельщики: он, вероятно, переключал каналы в поиске – не идет ли по телевизору матч с участием любимой команды. А в те времена пропустить футбол по телевизору было уму непостижимо. Играют, например, московский «Спартак» и киевское «Динамо», ну как тут не бежать к голубому экрану? Когда народ (в основном мужское население) смотрел наиболее ответственные матчи первенства страны или чемпионатов мира и Европы, улицы вымирали. Болельщики любили смотреть футбол не поодиночке, а группами, активно и шумно обсуждая происходящее в «ящике». Да и футбол тогда был другим, прямо скажем.

Одним из самых страстных футбольных болельщиков среди писателей был драматург Алексей Арбузов, даже детей своих сызмальства приучавший болеть за «Спартак». «Он брал меня на стадион с пяти лет и заставлял громко кричать: “Вперед, красненькие!”»¹⁰⁹, – вспоминает его дочь Варвара. Арбузова можно назвать старожилом Рижского взморья. Здесь же он написал знаменитую «Старомодную комедию» – пьесу, до сих пор идущую на сценах наших театров и дважды экранизированную. Сюжет развивается на Рижском взморье, что позволяет напрямую связать происхождение пьесы с Дубулты.

Драматургов в Советском Союзе было хоть отбавляй, чему способствовала обширная сеть репертуарных театров. Но лишь творчество немногих из них пережило свое время. Пьесы Виктора Розова, Евгения Шварца, Александра Володина, Александра Вампилова, Михаила Рощина, Леонида Зорина, Григория Горина интересны и зрителям, и режиссерам до сих пор. И в том числе – пьесы Алексея Арбузова, одного из самых популярных в то время. Это, прежде всего, драмы «Таня» (1938), «Иркутская история» (1959), «Мой бедный Марат» (1965), а также пьесы «Сказки старого Арбата» (1970), «Годы странствий» (1954), «Жестокие игры» (1978) и др.

Дзидра Тубельская вспоминает:

«Одним из самых верных почитателей Дубулт был Арбузов. Я знала его давно, но не близко, еще со времени работы в Дирекции фронтовых театров. Любопытно, что в то время как со многими обителями Дома творчества я общалась по имени, хотя и на “вы”, Алексея Николаевича я никогда не называла “Алёша”, хотя он всегда звал меня “Зюкочка”. Он был великолепным спутником на дальних прогулках по пляжу. Шел стремительным быстрым шагом и не любил терять этого ритма. Он лишь издалека махал рукой встречающимся знакомым… Был он чрезвычайно трудолюбив и не раз говорил, что нигде ему так легко не работается, как в Дубултах. Не помню года, чтобы он возвращался в Москву без новой, написанной здесь пьесы и ни одного сезона без его пьес в московских театрах.

Мне нравилось еще одно свойство Алексея Николаевича – он любил вкусно поесть. Надо было видеть, с каким интересом, с каким знанием дела он выбирал на рынке копченую рыбу – салаку, бельдюгу, камбалу и, наконец, короля рыб – угря!.. Когда было завершено строительство нового дома, Арбузов прочно занял 901-й номер на девятом этаже с великолепным видом на море, а в хорошую погоду – даже на далекие шпили Риги. После кончины Алексея Николаевича 901-й номер еще долго продолжал называться “арбузовский”»¹¹⁰.

Кирилл Алексеевич Арбузов, к которому я обратился, уточнил подробности: «В Дубулты в Доме творчества Алексей Николаевич останавливался в 50—60-е годы в старых коттеджах, оставшихся от буржуазного времени Латвии 30-х годов. В начале 70-х был построен девятиэтажный корпус. Вот там он останавливался на девятом этаже. Добивался со скрипом этого номера каждое лето в Союзе писателей. Дружба с директором Дома Бауманом, видимо, еще помогала. Со временем кое-кто и прозвал его арбузовским».

Нет более объективной оценки, чем та, что дают коллеги. Драматургу Самуилу Алёшину Арбузов запомнился как очень умный человек, понимавший, что «высказать все, что хочешь, в упомянутые времена, без существенных потерь – дело неподъемное». Иносказательность, эзопов язык, которым вынуждали говорить драматургов, приводили к тому, что в арбузовских пьесах получили прописку люди-чудаки (как и у Шварца). Чудачкой оказалась и главная героиня «Старомодной комедии», чудаки живут и в «Сказках старого Арбата».

Под стать своим персонажам Алексей Арбузов мог говорить их же языком: «С течением времени он выработал у себя язык, манеру поведения, даже внешний вид (челочка, чуть экстравагантный костюм), сходные с иными его героями. Это было забавно, симпатично, придавало ему определенное очарование. И, кстати, в какой-то мере избавляло от необходимости следовать обычным нормам поведения. (По слухам, он даже опоздал на свадьбу собственной дочери из-за футбола или хоккея, – такой-де, мол, был болельщик)» – так считал Самуил Алёшин¹¹¹.

А чтобы не опираться на слухи, я вновь поинтересовался у Кирилла Арбузова: «То, что отец опоздал на свадьбу дочери и-за футбола – миф. Хотя Алексей Николаевич был яростным болельщиком и старался матчи не пропускать. Когда я объявил отцу о собственной свадьбе, он прежде всего сверил день ее проведения с футбольным календарем. И одобрил лишь, узнав, что в том день матча не планируется. Вот так! Так что этот миф в какой-то мере был вполне живуч».

У Алексея Арбузова было больное сердце, аритмия, в 1981 году с ним в Риге случился сердечный приступ. В столице Латвии в это время гастролировал Большой драматический театр под руководством Георгия Товстоногова. Театр поставил пьесу Арбузова «Жестокие игры», заслужив похвалу драматурга, специально приезжавшего на спектакли из Дубулты, привозя с собою и других гостей. Ездил он в Ригу и на концерты классической музыки. Однажды по пути сердце так прихватило, что пришлось вызвать врачей. Помог и находившийся рядом Вениамин Каверин с корвалолом.

Спустя два дня драматурга навестили в Дубулты Георгий Товстоногов и завлит БДТ Дина Шварц: «Ал. Ник. принял нас радушно, угостил водкой, выпил сам, потом пошли гулять на залив с Кавериными… Шутили, долго шли по песчаной, прибитой шагами, дорожке вдоль залива. Потом Ал. Ник. просил нас довезти его до билетной кассы: “А как вы обратно доберетесь? – Конечно, пешком. Я ведь совсем здоров. Спасибо”. Вышел из машины и побежал, именно не пошел, а побежал, упрямо наклонив голову вперед, помогая себе руками»¹¹².

Чуть ли не в любую погоду Алексей Арбузов купался в Балтийском море, воспитывая в спартанском духе и детей. «Лето мы проводили на Рижском взморье. Представляете: пустой пляж, идет мелкий противный дождь, восемь утра. Только где-то на горизонте маячат люди под зонтиками, с поднятыми воротниками, а мы в трусах бежим в холодную воду. Ужас!»¹¹³– вспоминает сын драматурга.

Вероятно, спортивная закалка и позволяла ему так много работать: «[Он] не знал выходных и отпусков. Минимум четыре с половиной часа ежедневно проводил за письменным столом». А рабочее место Арбузова выглядело идеально: «Очень аккуратно. Все предметы – параллельно друг другу. Он не терпел беспорядка. А еще не признавал печатную машинку – писал только пером, правда, почерк был ужасный»¹¹⁴.

Алексей Николаевич Арбузов умер в 77 лет, в 1986 году, через два года Дина Шварц, отмечая его восьмидесятилетие, вспомнила признание драматурга: «Когда мне исполнилось 60, я ничего не боялся, о старости и смерти не думал, а 70 мне не нравится».

Драматурги приезжали в Дубулты не реже представителей других литературных жанров, в том числе и на семинары, когда старшие коллеги делились опытом с молодыми. Полвека тому назад весной в Доме творчества оказались набирающий популярность Александр Вампилов и маститый Александр Штейн, последний вспоминал: «Обучаем молодых нашему ремеслу. Или делаем вид, что обучаем, ибо обучить ему все равно что извлечь из алхимической средневековой реторты чистое золото… Вышел с одним из молодых, Александром Вампиловым, на балкон последнего, девятого этажа нового писательского дома. Кормим чаек хлебными крошками. Слева река Лиелупе, за нею дальние и геометрически аккуратные зеленые луга, пасутся чинные, равнодушные коровы, и это все походило бы на фламандские пасторали, не мешай “Метеор” на подводных крыльях, промчавшийся по Лиелупе»¹¹⁵.

Тот день на семинаре был «вампиловским» – читали вслух «Провинциальные анекдоты», к удовольствию всех его коллег. А истинное признание творчество Александра Вампилова обретет уже после его нелепой гибели на Байкале, случится это всего лишь через год после того кормления чаек в Дубулты. Его совершенно несоветские пьесы (так не похожие на всякого рода «Заседания парткома» и «Сталеваров»), лишенные идеологического подтекста – «Утиная охота», «Прощание в июне», «Старший сын», «Прошлым летом в Чулимске», будут поставлены в столичных театрах и экранизированы. Но автор этого успеха не увидит.

Еще одна яркая достопримечательность Дома творчества – «вечная» Мариэтта Сергеевна Шагинян. Это была удивительная женщина, с неиссякающим вдохновением в душе и слуховым аппаратом в ушах. Ее можно назвать легендой Союза писателей. Она прожила 93 года, уйдя в мир иной в один год вместе с Брежневым. Одна из немногих женщин-писателей, удостоенных «Гертруды» – звания Героя Социалистического Труда (в 1976 году). Учитывая заслуги Шагинян, можно сделать вывод, на каком этаже она жила.

Подавая пример гораздо более молодым коллегам, уже старенькая Мариэтта Сергеевна ходила на рынок в Майори пешком, хотя потребуй она от директора – и он наверняка подвез бы ее туда на служебной машине. Разве можно было отказать столь заслуженному человеку! Шагинян очень любила местную чернику. Она здесь какая-то особенно вкусная и сладкая (и сегодня растет в Дзинтари чуть ли не под каждой сосной).

Мариэтта Сергеевна была очень бодрой, несмотря на возраст, она много работала не только вилкой и ложкой за обеденным столом, но и за столом письменным, постоянно курсируя между самыми разными домами творчества писателей. Надежда Кожевникова запомнила ее уже в Коктебеле, собирающей разноцветные камешки: «Лишь солнце всходило, а вдоль кромки моря уже ползла глухая с молодости, а с возрастом к тому же и подслеповатая, могучая старуха Мариэтта Шагинян: у нее, говорили, фантастическая коллекция»¹¹⁶.

У Шагинян было преимущество над другими писателями-старичками (которым, как известно, «везде у нас почет»). Сидя в столовой за обедом и слушая собеседника и вдруг потеряв к нему интерес, она вынимала из ушей слуховой аппарат со словами: «Я вас отключаю!» Но однажды она не пришла на завтрак. Ее тарелка с любимой манной кашкой осталась нетронутой. «Наверное, опять по ягоды пошла!» – подумали соседи по столу. Но и за обедом место Мариэтты Сергеевны оказалось пустым. Тут и забеспокоились. Мало ли что… Поднялись к ней на этаж: «Долго стучали в номер, но поэтесса (а точнее прозаик. – А. В.) не отзывалась. Приняли решение ломать дверь. Классики были в теле, хлипкую дверь выломали легко и увидели работающую за столом Шагинян. Рядом на столе лежал выключенный слуховой аппарат. Она подняла на раздухаренных мужиков глаза и сказала: “Думали, я сдохла? Даже и не надейтесь! Мой номер никому не достанется! Вон отсюда!”»¹¹⁷. Так рассказывает Екатерина Рождественская. Это похоже на байку – еще один распространенный в Дубулты литературный жанр. По количеству баек, сочиненных про Мариэтту Сергеевну, с ней может сравниться разве что Михаил Аркадьевич Светлов.

Да и вряд ли кто-либо мечтал занять номер Мариэтты Сергеевны – в Доме творчества ее искренно уважали. Денис Драгунский свидетельствует, как стояла очередь в кинозал и «кто-то захотел пропустить вперед без очереди престарелую Мариэтту Шагинян. Она устроила скандал на весь холл, объясняла, что она, во-первых, в добром здравии, а во-вторых, коммунистка»¹¹⁸. Симпатия была взаимной: Дубулты Мариэтта Шагинян любила пуще других домов творчества. «Здесь мне посчастливилось написать две части воспоминаний, – а это огромное событие в жизни писателя, которому “стукнуло” 86 лет, и перо не так-то легко бежит по бумаге. Как и больные, старые ноги, оно имеет тенденцию спотыкаться. А все же пишется и дышится в нашем любимом Доме творчества легче и глубже, чем где бы то ни было», – отметила Мариэтта Сергеевна 20 августа 1974 года в книге отзывов.

Писатели нередко приезжали на Рижское взморье с родными и близкими. Например, Виктор Некрасов брал с собой в Дубулты маму – Зинаиду Николаевну. В архиве Григория Бакланова сохранилось письмо Виктора Платоновича от 4 января 1965 года:

«Сейчас еду с мамой в Дубулты – говорят, там сейчас тихо и можно хорошо поработать. Обнимаю.

Твой В. Некрасов»¹¹⁹.

Приезжали и с детьми. Вот почему трудно отрицать ценность воспоминаний Екатерины Рождественской, написанных с точки зрения писательской дочери. То есть это еще одна сторона повседневной жизни. Ведь писатели были люди семейные. Рождественская дополняет уже знакомый нам пейзаж необходимыми и точными деталями: в детском корпусе, куда селили писательских бабушек и детишек, имелось всего одно удобство на весь этаж… А большой фонтан был круглым, с золотыми рыбками и лягушками, потому и назвали – Дом у фонтана. А в Шведском доме перед входом на цементном полу сохранился «отпечаток ножки хозяйской дочки, кому этот коттедж и был в свое время подарен».

Если бабушку с внучкой не селили в Детском корпусе, то тогда – в Доме с привидениями. Чье было привидение – непонятно, быть может, утонувшего критика Писарева. Этот дом «стоял особняком от основной курортной жизни, в самом дальнем углу большого парка с гротами и лишайниками, в тени огромных сосен и объемных густых кустов жасмина». А в 1974 году семью Рождественских и вовсе разлучили: самого Роберта Ивановича как секретаря Союза писателей поселили с женой на девятом, бабушку на втором, а дочь-выпускницу Екатерину – в каморке с окошком на первом этаже Шведского дома.

Дом с привидениями – «деревянный, ободранный, с винтовой лестницей и с широким крыльцом из замшелых камней» и удобствами на этаже – запомнился и Денису Драгунскому, приезжавшему в Дубулты с мамой. А его папа Виктор Юзефович Драгунский – один из самых любимых детских писателей – «уже тогда чувствовал себя неважно. Ему была трудна ночь в поезде, труден был и самолет, хотя лететь было всего час с небольшим. Поэтому он оставался на даче»¹²⁰.

Но дети есть дети. И зря графини Вишни так опасались дурного влияния Чиполлино на графа Вишенку. Вне зависимости от этажа, где жили родители, их дети все равно находили общий язык: «Собираясь в стайки, играли в пинг-понг, теннис и бильярд, если столы не были заняты классиками советской литературы, плавали, ходили смотреть взрослое польское кино, ели мороженое и пили молочные коктейли в баре, шлялись по улице Йомас, отрывались в Луна-парке и были просто по-детски счастливы», – вспоминает Екатерина Рождественская и перечисляет следующие категории, на которые, по ее мнению, делились приезжие: «мудопис, жепис, допис». А вот и расшифровка: «Муж дочери писателя, жена писателя и дочь писателя. Были, конечно, еще и сыписы и тёписы, редко когда маписы»¹²¹…

Привез свою семью в Дубулты и Виктор Петрович Астафьев, как он выразился, «побаловать». Было это в начале 1960-х годов, в зимнюю пору, когда «принимали писателей с детьми, детей постарше – даже без пап и мам». Противоречивые чувства посетили литератора: «Толпами и в одиночку начали прибывать на отдых утомленные писательские дети. Мои чада, наряженные в Чусовом и на чусовской манер, тут же и померкли, ибо те дети, скорее, главные среди “тех”, меняли костюмы и платья по три раза в день. Никита Михалков, красивый, кругломордый парнишка с лучисто мерцающим блудным взглядом – так и по четыре. Да костюмы-то все по новой моде шиты, все с заграничными нашивками и фасонным покроем. Девчонки вокруг того Никиты вились роем, и он их тоже отмечал. В ту пору мне и в голову не могло прийти, что из этого четырнадцатилетнего баловня и шалопая вскорости получится такой серьезный кинорежиссер и артист»¹²². Неисповедимы пути Господни…

Та поездка запомнилась Виктору Петровичу на всю оставшуюся жизнь. Поселили писательскую семью «в дальнем корпусе, среди сосен и кустов, всех четверых в одной комнате – мы и радехоньки». Правда, света почему-то не было, – но лампочки вскоре выдали, и мастеровитыми астафьевскими руками они были вкручены в люстру. Соседями по домику оказались теща одного московского писателя и «другая» жена известного драматурга.

Приближался новый, 1961 год. Астафьевы решили: «Купим бутылку коньяка, бутылку вина да и придем в столовую, там, в малом зальчике, соберутся все взрослые обитатели Дома творчества, ну, выпьем, поздравим друг друга, поговорим, может, и споем». Но не тут-то было: наивные гости из Пермской области (еще совсем недавно называвшейся Молотовской, к чему пока не привыкли) даже не предполагали, какая подлость их ждет впереди: «Вечером поднарядились мы с женою и пошли в столовую. В зале-столовой стояла нарядная елка для ребятишек, которые собрались в Доме творчества уже давно, и они, кто в парадном, кто еще в будничном, снаряжали елку к празднику, накрывали столы… Лишь в нашем зальчике было спокойно и безлюдно. Мы с женою сели за стол, выставили коньяк и вино и стали дожидаться остальных писателей. Время близится к десяти, переваливает за десять. Ребятишки в большом зале уже танцуют, гремит музыка. А мы все одни. Наконец появилась официантка Анечка, поставила перед нами сосиски с капустой, чай, по кусочку сыра и что-то подзамялась, стала с места на место переставлять посуду и все поглядывала на бутылки, нами выставленные. Я и коньяк-то какой-то дорогой отхватил – гулять так гулять!»¹²³ Капуста как-то не вписывалась в атмосферу праздника…

Какой там гулять да петь, – смущенная официантка на ломаном русском языке сообщила: «Я дольшна вас огорчить… Эти люти… – обвела она рукою вокруг себя, – решили вас не приклащать, решили кулять пес вас». Можно себе представить, как вмиг пропало предновогоднее настроение у семьи Астафьевых. «Я много пережил унижений в сиротском детстве, но столько, сколько я их пережил после войны, израненный, бездомный – редко кому и приснится», – отметил в этой связи Виктор Петрович. Он не собирался сдаваться, и встреча нового, 1961 года должна была запомниться «тем», кто собрался в большом зале: «Я закипел… А закипевши, когда мне ударяла моча в контуженную голову, мог натворить всякое. Жена это знала и тянула меня в лес, на берег моря успокоиться. Но я не хотел успокаиваться. Я хотел напиться в своей комнатке и прийти сюда, “потолковать” с братьями-писателями»¹²⁴.

Но все обошлось, спасибо супруге Виктора Петровича и официантке Анечке, сообщившей, что рядом есть ресторан «Юрмала», где, возможно, есть лишний столик. Анечка сожалела о случившемся, приняв беду Астафьевых близко к сердцу, как свою. Переживали и повара Дома творчества: как нехорошо получилось! Ведь собратья по перу лишили праздника и детей писателя. Но самое главное, что в ресторане «Юрмала», где уже не было где яблоку упасть («Места раскуплены полмесяца назад»), тоже нашлись жалостливые сотрудники, освободив для Астафьевых столик, предназначавшийся официантам. «Это был самый памятный праздник в нашей жизни. Я другого такого, шумного, веселого и дружного праздника не помню. Латыши тогда еще мало были поражены ржавчиной национализма», – подчеркнул Виктор Петрович. Последний вывод, правда, несколько странен – при чем же здесь «ржавчина национализма»? Латыши-то как раз выручили семью Астафьевых, а вот свои, московские собратья повели себя некрасиво.

А некоторые писатели в Дубулты плакали. Сценарист Наталия Рязанцева видела рыдающего Виктора Шкловского: «Однажды на семинаре в писательском доме “Дубулты” под Ригой мы стали Виктора Борисовича расспрашивать про книгу Валентина Катаева “Алмазный мой венец”. Тогда ее все обсуждали, пытаясь уточнить прототипы, кто под каким именем зашифрован – где Есенин, где Мандельштам? Сначала Шкловский что-то отвечал, объяснял, а потом вдруг заплакал и прямо со сцены проклял Катаева, прорычал что-то вроде – “нельзя же так!” – и не смог больше говорить. Его увели под руки. Мы притихли, но не расходились»¹²⁵.

Упомянутая книга Катаева вышла в 1978 году – Шкловскому в тот год исполнилось 85 лет. Было от чего зарыдать, не зря же Надежда Кожевникова пишет о «предательстве» Катаева. Кого же он «предал», по ее мнению? «Олешу, с которым якобы дружил, Мандельштама, которого якобы чтил, Бунина, учеником которого представлялся. Подтасовывал факты, как шулер, пользуясь тогдашним неведением читателей, из чужих бед, мук плел себе затейливый венец, но не терновый, нет, – “алмазный”, позаимствованный у пушкинской Марины Мнишек»¹²⁶. Мнения об «Алмазном венце» у читателей и писателей по сию пору прямо противоположные.

Последние годы существования общесоюзного Дома творчества оказались омрачены трагедией. 5 февраля 1987 года из окна на девятом этаже выпал молодой латышский поэт и переводчик Клавс Элсберг. Незадолго до гибели он давал интервью местному журналисту Александру Ольбику, который рассказывал, что «поэт жил на 9-м этаже, в комнате, примыкавшей к витринному (от потолка до самого пола) окну. Какая сила или какая рука толкнула его в пропасть – наверное, навсегда останется загадкой. Да, было проведено расследование, поскольку в тот для него роковой вечер на этаже был какой-то “сабантуйчик” с выпивкой, но ничего криминального в падении с девятого этажа известного поэта обнаружено не было»¹²⁷. Было ему от роду 28 лет…

В этой книге встречается немало писательских фамилий. И всё же: даже если их наберется на сотню-другую, то где отдыхали и работали остальные 9 тысяч 800 членов Союза писателей СССР? Вопрос, конечно, интересный. Ответим на него в духе советского времени. В начале 1980-х годов Литфонд в своей неустанной заботе о писателях задумал строительство нового корпуса чуть ли не в 15 этажей высотой. Слава богу, что грянула перестройка, и все приговоренное осталось на своих местах – пруд, розарий и Детский корпус. А вскоре развалился даже не Союз писателей, а куда больший союз, советский. Приезжавший в начале 1990-х годов в Дубулты Василий Аксёнов даже надеялся сохранить Дом творчества для русского Пен-клуба (как рассказывают местные знающие люди), но не сложилось. Видимо, слишком дорого. Столь огромные расходы по содержанию Дома творчества мог потянуть только Союз писателей СССР…

В один из последних своих приездов в Дубулты Давид Самойлов сел за письмо Лидии Чуковской:

«Дорогая Лидия Корнеевна!

Ужасно обрадовался, получив Ваше письмо именно здесь, в Дубулты, где я почти никого не знаю. А ведь раньше я почти всех знал! Но разве можно знать 12 000 членов Союза писателей. Да из них 11 500 и вовсе знать не хочется. Все же есть здесь человек пять знакомых. И, главное, мой добрый друг Абызов (литературовед. – А. В.)»¹²⁸.

Письмо это было отправлено 20 октября 1989 года.

Ах Юрмала! Все здесь с тех домотворческих времен осталось по-прежнему: корабельные и стройные сосны, подпирающие голубое небо, облака на котором не задерживаются, ибо морской балтийский ветер все гонит и гонит их вдаль. Море песка. И настоящее море – мелкое, как лужа. Идешь-идешь и все никак не достигнешь глубины. Народу мало. Та же электричка ходит из Риги на Тукумс. Остановки уже давно объявляют не на русском, а на латышском – Лиелупе, Булдури, Дзинтари, Майори, Дубулты, Яндубулты… Уютные станции с буфетами, а в буфетах помимо пива еще местное (!) шампанское. Только вот Дом творчества писателей имени Яна Райниса уже не существует. Продали его с потрохами. А воспоминания остались…

Глава третья
«И тебя вылечат, и меня вылечат». Писательская поликлиника и литературные негры

Не каждая эпоха имеет своего Пушкина, зато в каждой есть Булгарин.

Олесь Гончар

Бассейн для Александра Володина – Больная голова Эдуарда Успенского – На приеме у хирурга – Владимир Войнович как прокаженный – Рита Райт и ее прекрасный язык – Стукачи постукивают… – «Член Литфонда Пастернак» – Три инфаркта Александра Галича – Прикрепите Семёна Липкина обратно! – Анатолий Жигулин переживает – Десятка по больничному листу – Главврач Вильям Ефимович – На кого пашут литературные негры – Анатолий Гребнев рассказывает… – Александр Борщаговский продает свою пьесу – Шрамы Николая Старшинова – «Это нога у того, у кого надо нога!» – Зубы Владимира Крупина – Юлиан Семёнов и врачи – Заноза Арсения Тарковского – Спасение Эммануила Казакевича

Однажды министр культуры Екатерина Фурцева решила поговорить «за жизнь» с ведущими советскими драматургами, позвали и Александра Володина из Ленинграда. Собрались в здании ЦК КПСС на Старой площади. Кабинет светлый, просторный, чай в подстаканниках, сушки. Екатерина Алексеевна «приветливо спросила, что кому нужно, чем кому помочь. Одному, оказалось, нужно помочь съездить в Англию. “Конечно, почему же и нет, возможно, вы хотите написать что-то о капиталистической системе…”»¹²⁹, – вспоминал Володин. У других проблемы тоже разрешились. И, как написали бы в газетах, «большой, предметный разговор о перспективах советской драматургии, о поисках образа положительного героя нашей современности» подходил к концу.

И вдруг Александр Володин, вместо того чтобы тоже чего-то попросить (квартиру, например, или поездку в Швецию), заговорил «о положении искусства вообще – о том, что тогда и на кухнях обсуждали, понижая голос». И тут Фурцеву словно подменили: «Вы ходите в бассейн?» Володин не сразу понял, при чем здесь бассейн, замолк. А Екатерина Алексеевна продолжает: «Вот видите, Володин не ходит в бассейн, не следит за своим здоровьем. Как же вы будете писать пьесы?» Действительно, – как же писать пьесы-то, без бассейна?

Для того чтобы советские писатели были здоровенькими, долго жили и работали, наполняя драгоценный Литфонд отчислениями от своих гонораров, для них создали отдельные, так называемые ведомственные поликлиники. Центральная находилась в Москве, сначала в Лаврушинском переулке, затем у станции метро «Аэропорт». Юлий Крелин очень точно замечает: «Она, пожалуй, единственная, что была при советской власти создана за деньги клиентов. От продажи колоссальных тиражей писатели получали малую толику. Все уходило в Литфонд или черт его знает куда, на эти деньги содержалась и поликлиника»¹³⁰. С Крелиным согласились бы многие коллеги.

К ведомственным поликлиникам были прикреплены не только писатели, но и их семьи. В этой связи вспоминается случай с Ахматовой. В июне 1955 года Анна Андреевна находилась в Москве. Поэтесса приехала в Переделкино к Корнею Чуковскому, где ей всё чрезвычайно понравилось – и высоченные сосны, и пение птиц, и тишина, а увидев белку, быстро перелетавшую с одной сосны на другую, она поэтически сравнила ее с ртутью. «Здесь преступно хорошо», – молвила Ахматова. За обедом Корней Иванович принялся расспрашивать Анну Андреевну о здоровье, и она рассказала о своем посещении литфондовской поликлиники. Она заполнила там специальную карточку – ФИО, год рождения, пол, прописка и т. д. И на приеме услышала от врача: «Вы кто – мать писателя или сами пишете? Сами? А почему вы из Ленинграда сюда приехали лечиться? В Ленинграде ведь тоже есть Литфонд»¹³¹.

Вряд ли болтливый эскулап хотел унизить Ахматову – времена все-таки стояли уже не те, когда советские вожди Анну Андреевну именовали не иначе как «полумонахиней-полублудницей». Да и главные гонители поэтессы Сталин и Жданов уже упокоились на Красной площади – один поместился в Мавзолее, другой за ним, у Кремлевской стены. Так что дремучесть врача писательской поликлиники очевидна. Жаль, что Анна Андреевна не запомнила его фамилии, – иначе он бы остался в истории как человек, не знавший великой поэтессы. Хорошо еще, что Ахматову не отправили лечиться обратно в Ленинград. Вообще же глагол «прикрепить» и словечко «прикрепленные» – из советского словооборота, до 1917 года их в ходу не было. Прикрепляли, как правило, к тем или иным привилегиям и благам, коих остальные граждане были лишены. Быть прикрепленным к литфондовской поликлинике считалось престижным. Культуролог и сценарист Майя Иосифовна Туровская (самая известная ее работа – «Обыкновенный фашизм», 1965) расценивала «прикрепление» как одну из важных составляющих системы ценностей советской эпохи, сравнивая его с таким же важным понятием, как «блат»¹³².

Для их же собственной пользы писателей в официальном порядке обязали проходить ежегодную диспансеризацию и посещать отоларинголога, окулиста, хирурга и других врачей. Александр Гладков 20 марта 1974 года отметил в дневнике: «Письмо из поликлиники Литфонда с призывом явиться на обследование»¹³³. Но далеко не все литераторы относились к своему здоровью с должным пиететом, забывая сделать флюорографию или электрокардиограмму. Это понятно: гораздо удобнее писать книги за столом, а не сидя в очереди к терапевту. Тогда применяли действенный стимул: без справки из поликлиники могли не дать путевку в Дом творчества или, того хуже, не пустить в загранпоездку.

О том, чтобы литераторы выезжали за рубеж здоровыми, заботились и соответствующие инстанции. Эдуард Успенский в одном из интервью 1989 года вспоминал, как во время беседы в одной очень солидной организации его выспрашивали: «Вы как себя чувствуете? У врача давно были? С головой все в порядке?» Но это была не поликлиника и даже не больница, и вопросы задавали отнюдь не люди в белых халатах. Воспоминания относились к 1980 году, когда Эдуард Николаевич безуспешно пытался докопаться до истины: почему его не выпускают в безобидную Финляндию? Кому он только не писал: и в Союз писателей, и ЦК КПСС, и даже в Комитет партийного контроля. В итоге он дописался до того, что его вызвали «куда следует»¹³⁴. Успенскому казалось, будто ему намекают на необходимость лечения в специализированной клинике, где «и тебя вылечат, и меня вылечат», как говорила жена управдома Бунши из фильма Леонида Гайдая «Иван Васильевич меняет профессию».

Среди тех, кто пренебрегал диспансеризацией, был и Владимир Солоухин: «К концу года накапливается много нерадивых писателей, и вот они группами, если не толпами, вереницами во всяком случае, с обходными листочками бродят из кабинета в кабинет, исполняя свой долг перед родной поликлиникой. Брожу и я каждый год, ничего не поделаешь»¹³⁵.

А Константин Ваншенкин был более дисциплинированным:

«С утра сдавали на анализ то, что положено, а затем надлежало посетить кабинеты: глазной, отоларинголога, рентген, кардиологический и пр. Везде народ, а у хирурга – никого. Мой друг вошел, поздоровался, на вопрос о жалобах ответил отрицательно. После этого последовала просьба спустить штаны и нагнуться. Своей унизительностью процедура напоминала личный досмотр арестованного перед отправкой в камеру. Хирург бегло заглянул моему коллеге между ягодиц, небрежно спросил:

– Поэт? – и разрешил подтянуть брюки.

– Но откуда вы узнали? – изумился мой собрат.

– У всех прозаиков геморрой! – хладнокровно ответствовал доктор. И снисходительно пояснил: – Сидячий образ жизни!..»¹³⁶

Прикрепление писателей к одной и той же поликлинике открывало перед ними долгожданную возможность общения. Многие не виделись годами и потому радовались неожиданным встречам у зубного врача или другого доктора. Василий Аксёнов как-то оказался рядом с Андреем Вознесенским – они сидели в соседних креслах в стоматологическом кабинете. Заодно и поговорили.

Константин Ваншенкин однажды повстречал в поликлинике страдающего от депрессии Бориса Слуцкого, которого сопровождал его брат Ефим. Разговор, как и следовало ожидать, свелся к недугу Бориса Абрамовича:

– Ну как ты? – спросил Ваншенкин.

– У меня депрессия, – ответил Слуцкий и тут же поинтересовался последним писательским собранием, а потом и здоровьем собеседника.

– Ну какая же это депрессия, если тебе это интересно?! – резонно воскликнул Ваншенкин.

Свое слово сказал и Ефим Абрамович: «Конечно!» Но поэт был неумолим: «Нет, у меня депрессия!» В конечном итоге болезнь и свела поэта в могилу. Ваншенкин не указывает года встречи, скорее всего, это был конец 1970-х: после смерти жены Бориса Слуцкого Татьяны Дашковской в 1977 году за ним присматривал брат, забравший его к себе домой в Тулу. Там поэт и скончался в 1986 году.

Благодаря Марлену Хуциеву образ Бориса Слуцкого остался на кинопленке в фильме «Застава Ильича»: он один из тех поэтов, что запечатлен читающим стихи на вечере в Политехническом музее. Это свидетельствует и о популярности его стихов у советской научной интеллигенции, и о значении для отечественной поэзии ХХ века. Одно из самых известных стихотворений Слуцкого – «Лошади в океане», опубликованное в 1956 году. Сам поэт не понимал причин столь громкого успеха, назвав стихотворение «сентиментальным, небрежным». Но многие коллеги высоко его ставили, а Евгений Евтушенко расценил как шедевр мировой поэзии. Стихи эти так нравились Илье Григорьевичу Эренбургу, что автор их ему в итоге посвятил. Такое бывает нередко, когда стихотворения посвящают уже после того, как они опубликованы. А некоторые коллеги просят, чтобы именно им понравившееся стихотворение было предпослано. Еще одна визитная карточка Бориса Слуцкого – стихотворение «Физики и лирики» (1959) со знаменитым началом:

 
Что-то физики в почете.
Что-то лирики в загоне.
 

В мемуарах «О других и о себе» Слуцкий рассказал интересный эпизод, как одному из писателей, перенесшему инсульт, врач посоветовал повторять до бесконечности какое-нибудь стихотворение, чтобы восстановилась речь. Это был Аркадий Васильев, признавшийся Слуцкому: «Я, знаешь, твоих “Лошадей” наизусть помню. И вот начал я их твердить, сначала медленно, потом все быстрее»¹³⁷. И ведь действительно, дар речи вернулся, что в дальнейшем очень пригодилось: Васильев был и секретарем парткома московской писательской организации, и депутатом Моссовета. А там немому делать нечего.

Но, как мы уже поняли из первой главы, не все писатели были рады тому или иному коллеге. По разным причинам. Когда в феврале 1974 года Владимира Войновича исключили из Союза писателей и из Литфонда, от поликлиники его не открепили, по-прежнему приглашая на диспансеризацию. В этом даже можно усмотреть проявление некоей гуманности. Но если Ваншенкин и Слуцкий были приятны друг другу, то Войновичу обрадовались только врачи. Ибо исключенные из Союза писателей были как прокаженные. И потому писатели, столкнувшиеся с ним у врачебных кабинетов, опасались даже здороваться. А вдруг кто увидит и донесет? Как в опере «Пиковая дама»: «Сегодня ты, а завтра я!»

Но если мужчины-писатели боялись Войновича, то женщины находили в себе смелость не только кивнуть ему, но и заговорить. Среди таких смелых людей – переводчица Рита Яковлевна Райт-Ковалева. Несокрушимая и легендарная. Когда-то задолго до войны она перевела на немецкий язык «Мистерию-буфф» Маяковского. Но, конечно, ее заслуга не в этом. Рита Яковлевна открыла советским людям весь цвет мировой художественной литературы. Она перевела Бёлля, Кафку, Сэлинджера, Фолкнера, Воннегута. Если учесть, что в иное время публикация западных современных классиков была сродни раздаче пайков, то есть – помалу, редко и для избранных, можно представить, в какой праздник превращалась для многих читателей новая книга, переведенная Райт-Ковалевой. Как однажды выразился Михаил Сергеевич Горбачёв, «пир духа».

Сергей Довлатов в молодые годы служил литературным секретарем у прозаика Веры Пановой, классика соцреализма и лауреата трех Сталинских премий. И вот как-то Вера Фёдоровна спросила его:

«– У кого, по-вашему, самый лучший русский язык?..

– У Риты Ковалевой…

– Значит, Воннегут звучит по-русски лучше, чем Федин?

– Без всякого сомнения.

Панова задумалась и говорит:

– Как это страшно!..»¹³⁸

Действительно страшно. Столько наплодили у себя классиков, даже улиц в Москве не хватало, чтобы всех увековечить, а Воннегут все равно звучит лучше Федина. Так считал Довлатов. А про Панову теперь говорят: у нее сам Довлатов секретарем был!

В поликлинике Рита Яковлевна сама подошла к одинокому Войновичу, шепотом пригласив зайти к ней в гости на Красноармейскую, соблюдая конспирацию:

– На днях ко мне приедет один сумасшедший американец, он хочет вас переводить. Но не забывайте, что меня нужно беречь… Вы приходите просто так, без звонка. Хотя да… у нас ведь лифтерши.

– Насчет лифтерши не беспокойтесь, я приду в маске, – остроумно ответил Войнович.

Почему без звонка? Потому что телефон Войновича могли прослушивать. А при чем здесь лифтерша? Лифтерши вполне могли быть осведомителями. Так повелось еще с 1930-х годов. Варвара Шкловская, дочь Виктора Шкловского, не боявшегося принимать у себя в Лаврушинском переулке тех, кого освобождали из лагерей, вспоминала, что у них на лестнице дежурила «стучавшая» лифтерша. Потому на ночь никого из бывших зэков не оставляли. В то же время «своих» стукачей берегли, ибо появление новых грозило неприятностями.

Стукачей хватало и среди писателей, причем всегда. Но называлось это по-другому: сотрудничество. Критик Евгений Сидоров в своих «Записках из-под полы» рассказывает: «Когда некто Зубков, офицер Госбезопасности, которого я неоднократно видел в ЦДЛ, вдруг появился в моей квартире на Суворовском и стал предлагать сотрудничество, я отговорился тем, что работаю в Академии общественных наук при ЦК КПСС, и этого вполне достаточно. На прощание гость сказал: “Напрасно вы отказались помогать нам, вы даже не представляете, какие авторитетные люди в московской писательской организации охотно работают с нами”»¹³⁹.

Исключенные из Союза писателей, кстати говоря, могли пользоваться поликлиникой. Известна шутка Александра Галича: «Александр Галич, член поликлиники Литфонда». С Александром Аркадьевичем вообще произошла любопытная история. Первоначально его, пережившего три инфаркта, хотели «открепить» от поликлиники Литфонда. 7 марта 1972 года Александр Гладков отметил в своем дневнике: «К. Ваншенкин, являющийся членом Совета Литфонда, подтвердил, что Галич исключен и из Литфонда, но что это не обсуждалось, а сделано механически – так полагается. Я напомнил о Пастернаке. Он говорит, что тогда вот было решение сделать для Б. Л. исключение из правил и оставить его в Литфонде»¹⁴⁰.

Эта позорная формулировка – «член Литфонда Пастернак» вызвала бурю негодования у тех, кто прочитал официальное сообщение о смерти поэта в советских газетах. Возмущался Самуил Маршак: «Я взял газету, в которой что-то было завернуто, и вдруг читаю: “член Литфонда – Пастернак”. Мерзавцы! Мстительные мерзавцы! Меня как кнутом по лицу». Эти слова приводит в своем дневнике Лидия Чуковская, которая 1 июня 1960 года также отметила: «В “Литературе и жизни” объявление: “Литфонд с глубоким прискорбием сообщает о смерти члена Литфонда, Бориса Леонидовича Пастернака”. Не велика честь принадлежать к ихнему – и моему – Союзу. И сейчас, когда Пастернака уже нет, не все ли равно: член ли он Союза или всего лишь Литфонда? Но ведь это нарочно придумано в оскорбление почившему! в уничижение славы России! Могли же они просто написать: извещаем о смерти Бориса Пастернака»¹⁴¹.

Издававшуюся в 1958–1962 годах газету «Литература и жизнь» писатели в шутку прозвали «Лижи», вероятно, за подхалимский стиль публикаций. Это был орган правления Союза писателей РСФСР. С 1963 года ее сменил еженедельник «Литературная Россия». Остроумие советских писателей этим не ограничивалось, например, скучноватую газету «Советская культура» называли «Даниловским кладбищем» по фамилии его главного редактора Николая Николаевича Данилова (кстати, ранее трудившегося редактором в уже знакомом нам журнале «Блокнот агитатора»).

На счастье Александра Галича в поликлинике работала его многолетняя поклонница – Ирина Филипповна Балычева. Его биограф Валерий Лебедев рассказывает, что она специально устроилась в поликлинику, став лечащим врачом своего кумира. Сам Бог послал ее Галичу, когда потребовалась справка о состоянии его здоровья для назначения пенсии по инвалидности. Из ВТЭКа (комиссии, выдающей заключение об инвалидности) позвонили в поликлинику: не выдавать! Находчивая Ирина Балычева сообразила: «А если я уже выписала эту справку вчера и сказала об этом Галичу?»¹⁴² И справка была выписана и драматург Александр Галич («Верные друзья», «Вас вызывает Таймыр») смог получать пенсию в 54 рубля как инвалид второй группы. А поликлиника Литфонда находилась на первом этаже того дома, где жил Галич.

А когда его все же исключили из литфондовской поликлиники, ее доктора продолжали навещать Александра Аркадьевича. «Когда я был у него, там как раз приходили врачи из поликлиники, но он уже был откреплен, то есть они это делали на свой страх и риск. Многие не рисковали приходить и оказывать помощь. А он был сердечник, у него была масса всяких болячек»¹⁴³, – вспоминал Александр Мирзаян.