Kitobni o'qish: «Юность императора»

Нашей дорогой и любимой Полюшке посвящаю…

Медичи, Буонапарте, Паоли и Корсика…

Если пути господни и на самом деле неисповедимы, то с дороги, по которой шел к трону Лоренцо Медичи, сбился бы и сам дьявол. Да и охранял он его точно так же, как завоевывал: глумясь над верой и попирая законы.

Но нельзя до бесконечности испытывать терпение Бога на небе и людей на земле, и те самые кинжалы, которые привели Лоренцо к власти, решили у него эту власть отнять.

По замыслу заговорщиков правитель Флоренции должен был завершить свой земной путь в соборе Святого Репарта в один из церковных праздников. И как только отзвучали последние звуки торжественной мессы, один из них бросился на Лоренцо.

Однако кинжал лишь скользнул по шее Медичи, на помощь ему кинулась охрана, и в считанные минуты большинство заговорщиков было перебито. Те, кому посчастливилось уцелеть, поспешили покинуть Флоренцию.

Джиованни ди Буонапарте играл далеко не первые роли в заговоре, но и он посчитал за благо перебраться в тосканский городок Сарцану. Но и там он еще долго наглухо закрывал на ночь ставни и вздрагивал от каждого шороха.

Олнако никто не собирался преследовать неудачливого заговорщика, постепенно Джиованни успокоился, открыл нотариальную контору и даже женился.

По стопам отца пошел и его сын Героламо, и, похоже, всем представителям рода Буонапарте суждено было заверять чужие завещания и дарственные.

Но дети Героламо решили иначе. В их жилах текла горячая кровь искателей приключений, и они с юных лет мечтали о том счастливом дне, когда им удасться вырваться из пропахшей пылью конторы на свежий воздух.

На счастье братьев, их заметил кузен Джордано ди Орсини. Солдат в душе и наемник по призванию, он сражался по всей Европе, и, судя по многочисленным наградам и золотым перстням, дрался он отчаянно.

Затаив дыхание, слушали братья леденящие душу рассказы кузена о жестоких сражениях, пролитой крови и несметных сокровищах.

Картинно положив руку на усыпанную бриллиантами рукоять шпаги, Орсини обещал братьям немеркнущую в веках славу, гаремы наложниц и огромное богатство.

Его красноречие не пропало даром, и, к великому огорчению почтенных родителей, ослепленные речами кузена искатели приключений отправились вместе с ним в «небольшое путешествие» на Корсику.

По дороге эскадра зашла на Эльбу, и по извечной иронии судьбы Наполеоне ди Буонапарте, а именно так звали одного из заблудших сынов неутешного Героламо, вступил на землю печально знаменитого на весь мир острова.

«Небольшое путешествие» затянулось на два года боевых действий, и хотя Буонапарте не обрели в них ни мировой славы, ни великого богатства, вели они себя достойно.

Корсика братьям понравилась, и они остались на ней даже после того, как Орсини покинул надоевший ему своей непредсказуемостью остров. Один из них умер бездетным, а другой, как гласит легенда, и стал тем самым Буонапарте, от которого повел свою генеалогическую линию будущий завоеватель Европы…

В два часа пополудни 17 мая 1768 года в Бастию вошла красавица-шхуна «Святая Юлия». На ее грот-мачте гордо развивался флаг с изображенным на нем профилем африканца с белой повязкой на лбу – символом республики Корсики.

На шхуне царило всеобщее веселье, и только помощник капитана Джулиано Альтобелли, стройный молодой человек лет двадцати восьми с благородными манерами и внешностью, был, на удивление всей команды, хмур и неразговорчив.

Но еще больше он поразил своих товарищей, когда попросил разрешения покинуть «Святую Юлию» сразу после швартовки.

По неписаным корабельным законам никто из команды не сходил на берег до тех пор, пока не были исполнены все формальности и не распито несколько бутылок вина.

Капитан удивленно взглянул на помощника, но от распросов воздержался. Но когда Альтобелли спускался по трапу, один из его приятелей не выдержал.

– К чему такая спешка, Джулиано? – с нескрываемой иронией спросил он. – Соскучился по Марии? А может, – коротко хохотнул весельчак, – тебе не терпиться проверить, не выросло ли у тебя за время отсутствия на лбу что-нибудь твердое?

К счастью для балагура, Альтобелли не слышал его глупой шутки, иначе ему пришлось бы плохо. На палубе никто не улыбнулся, а капитан недовольно взглянул на шутника.

– Смотри, – покачал он головой, – Джулиано не из тех, кто пропускает подобные шутки мимо ушей… И мой тебе совет, Пиетро: не шути с огнем!

– Извините, капитан, – смиренно склонил голову матрос, – больше не буду!

– Ладно, Бог с ним, с Джулиано, – улыбнулся капитан, – а нам пора отметить возвращение!

Когда пирушка была в самом разгаре, Джулиано был далеко. В запряженной четверкой превосходных лошадей карете он во весь опор летел в Корте.

За всю долгую дорогу красивое лицо молодого офицера так ни разу не просветлело, а когда он подъезжал к резиденции Паоли, оно стало еще мрачнее.

Джулиано хмуро кивнул часовым и вошел в резиденцию. В ней царила приятная прохлада, пахло цветами и покоем.

– Здравствуйте, сеньор Карло, – без обычной улыбки приветствовал он секретаря Паоли Карло Буонапарте, молодого человека двадцати трех лет, изящного, ловкого и обходительного.

– Как прошло плавание, Джулиано? – удивленный холодностью всегда общительного моряка приветливо улыбнулся тот. – Надеюсь, все в порядке?

Альтобелли как-то странно посмотрел на холеное лицо Буонапарте и сухо сказал:

– Попросите дона Паскуале принять меня!

Улыбка сбежала с лица Буонапарте, и он быстро исчез за массивной дверью. Через полминуты он снова появился в приемной.

– Сеньер Паоли ждет вас!

Альтобелли вошел в просторную комнату с двумя искусно сработанными из красного дерева книжными шкафами. На одной из стен, на красивом светлом ковре, висел великолепной работы кинжал – подарок Фридриха Великого.

Посередине комнаты стоял просторный письменный стол, за которым величественно возвышался в своем кресле-троне правитель Корсики Паскуале Паоли.

Давно известно, что лучший способ попасть в историю – покрыть себя славой на полях сражений или на дипломатическом поприще. Между тем существовали люди, которые, отличившись, и как полководцы, и как политики, в памяти народной остались благодаря своей административной и просветительской деятельности. Именно таким человеком был Паускале Паоли.

Будущий отец нации родился в апреле 1725 года в деревушке Морозалья. В 1739 году его отец эмигрировал в Неаполь и взял с собой Паскуале. Здесь мальчик получил общее и военное образование, выучил французский и английский языки и увлекся идеями французских просветителей.

Некоторое время он служил офицером в кавалерийском отряде, состоявшем из его земляков. После убийства в 1753 году вождя корсиканцев, Джана Пьетро Гаффори, Паоли вернулся на родину и возглавил правительство острова. Его избрание не было единогласным.

Проигравший выборы Марий Матра поднял восстание. Против «чужака» выступили сторонники генуэзской и французской партий, но неудачно.

Генерал Паоли подавил восстание, а в 1764 году ограничил владычество генуэзцев несколькими приморскими городами и главным городом Бастией.

Желая сплотить нацию, он ввел на острове новую конституцию, наделив всех мужчин старше 25 лет правом избирать своих представителей в Административный Совет. Он создал систему постоянных судов, регулярную армию, торговый и небольшой военный флот. Он ввел принцип разделения властей, стал чеканить монету и боролся с главным бичом острова – вендеттой, которая только с 1683 по 1715 унесла жизни более 28000 человек. В среднем только за год от ударов кинжалов и выстрелов погибало около тысячи человек.

Смертельный спор мог возникнуть из-за чего угодно. Так в одной из ссор тридцать шесть человек полегли в результате конфликта из-за каштанового дерева, в другой было убито четырнадцать человек из-за кражи петуха.

Был случай, когда из-за детской шалости в течение месяца погибло 36 человек. И не случайно самой распространенной пословицей на Корсике была следующая: «Когда у тебя есть враг, нужно выбирать между тремя S: schiopetto (ружье), stiletto (кинжал), strada (бегство)».

Паоли ввел смертную казнь для зачинщиков. Количество убийств сократилось, но полностью покончить с вендеттой ему не удалось.

Паоли утвердил столицу острова в Корте, поскольку город был удален от опасного побережья, где хозяйничали генуэзцы, официально владевшие Корсикой с 1300 года.

Он в значительной степени способствовал развитию сельского хозяйства, затеял осушение болот, строительство дорог, разработку новых карьеров. Его стараниями в деревнях открывались школы, а в столице был создан университет.

В это время Паоли находился в самом расцвете своих сил и таланта и производил впечатление на всякого, кому выпадала честь общаться с признанным в Европе политиком. Завидев симпатичного ему молодого человека, он улыбнулся и с некоторым удивлением спросил:

– Что за похоронный вид, Джулиано?

Так и не проронив ни слова, моряк протянул Паоли привезенное им из Франции письмо.

Вождь углубился в чтение, и по мере того как он читал послание, на его смуглых щеках проступил румянец, верный признак вспышки гнева.

И она не заставила себя ждать.

Скомкав письмо, Паоли бросил его на стол и громко крикнул:

– Карло!

В кабинет вбежал встревоженный секретарь, и Паоли брезгливо кивнул на скомканное письмо.

– Прочти!

Тщательно разгладив тонкую бумагу, Карло быстро пробежал глазами послание и растерянно взглянул на Паоли.

– Но ведь это война! – воскликнул он.

– Да, война! – с трудом сдерживая ярость, тяжело тряхнул головой Паоли. – Но если король хочет, он получит ее!

В комнате воцарилось тягостное молчание. Несмотря на весь пафос вождя, особого впечатления на присутствовавших его слова не произвели. Франция не Генуя, и Корсика была обречена.

– Карло, – взглянул Паоли на секретаря, – собери членов Национального собрания и подготовь присягу. Надеюсь, нужные слова у тебя найдутся!

Расстроенный неприятным известием Буонапарте кивнул и покинул кабинет.

– Ты тоже иди! – взглянул Паоли на моряка. – Отдохни после плавания… Скоро нам будет не до отдыха…

Оставшись один, Паоли подошел к окну и долго смотрел на открывавшийся из него горный пейзаж. Корсика…

Не очень большая, не очень щедрая, но так любимая им земля.

Только-только начала она возрождаться, и вот снова война, снова лишения и кровь!

Финикяне, карфагеняне, римляне, византийцы, генуэзцы, берберийские пираты и кто только еще не стремился завладеть Корсикой!

И вот теперь, выкупив права на остров у его формальной владелицы Генуи, ею пожелал обладать французский король.

Паоли вздохнул. Да, Франция не Генуя и на этот раз все будет намного сложнее. Но сдаваться он не собирался…

Незванные гости не заставили себя долго ждать, и в августе на острове высадился французский экспедиционный корпус под командованием маркиза де Шовелина.

Французы прибыли на Корсику в игривом настроении, но очень скоро им пришлось позабыть о вине и женщинах.

Корсиканцы стояли насмерть, корпус нес огромные потери, и недовольный таким ходом дел министр иностранных дел де Шаузель вызвал де Шовелина во Францию.

Обычно сдержанный герцог был взбешен, поскольку задуманная им увеселительная прогулка грозила обернуться новым позором после поражения в Канаде.

Однако на собственном опыте познавший все прелести корсиканской войны де Шовелин смотрел на эту «прогулку» совсем другими глазами. И когда могущественный временщик позволил себе слишком резкий выпад, он не остался в долгу.

– Как и очень многие в Версале, – холодно ответил он, – вы, герцог, наивно полагаете, что достаточно одного вашего желания, чтобы покорить корсиканцев! А известно ли вам, что это за люди? Вы видели, как они дерутся в своих чертовых горах, где им знакомы каждый камень и каждая тропа? Если нет, то я вряд ли смогу рассказать вам об этом! Это надо видеть своими глазами! Впрочем, вы можете послать на Корсику другого командующего!

Де Шаузель так и сделал, и новому командующему тридцатитысячной армией графу де Воо, искусному солдату и знатоку Корсики, было приказано как можно быстрее оккупировать остров и опередить готовивших захват Корсики англичан.

Успешно отбив первые атаки патриотов, де Воо двинулся вглубь острова и в сражении у Понте-Нуово нанес малочисленной корсиканской армии сокрушительное поражение. При желании победоносный генерал мог взять в плен и самого Паоли, однако он оказался не только блестящим солдатом, но и тонким политиком, дабы сажать себе на шею такого беспокойного пленника, и милостиво позволил ему «бежать» в Англию.

Французы перекрыли все дороги в горы, где укрылись остатки разбитой армии, и вскоре новый губернатор Корсики генерал де Марбёф принимал в своей резиденции делегацию из Монте-Ротондо. Обещав помиловать всех сложивших оружие, он посоветовал прекратить сопротивление и разойтись по домам.

К великому негодованию паолистов, к тем немногим, кто выбрал бесчестие, примкнул и бравый капитан волонтеров Карло ди Буонапарте. И когда он вместе с женой и маленьким Жозефом покинул лагерь, ему еще долго неслись вслед усиленные горным эхом проклятия.

Несмотря на недомогание, Летиция шла легко и быстро, и, глядя на ее уверенную и гордую поступь, Карло вспомнил тот день, когда он вернулся из Италии и пребывал не в самом лучшем расположении духа.

Родители богатой и знатной синьорины Альберти так и не решились выдать за него свою дочь. И дело было не в его бедности. Альберти с радостью приняли бы его в свою семью, будь он на несколько лет старше. Вот тогда-то он и познакомился с юной представительницей древнего патрицианского рода Рамолино Летицией, которая считалась самой красивой девушкой Корсики.

Летиция рано потеряла отца, и ее мать вышла замуж за состоявшего на службе у генуэзцев капитана швейцарского полка Франсуа Феша. Летиция была красива и, как казалось Карло, богата.

Прогенуэзски настроенные Рамолино без особой охоты дали свое согласие на брак с паолистом, и 2 июня 1764 года викарий Рончеро совершил обряд венчания: жениху было восемнадцать, а невесте четырнадцать лет.

Ничего хорошего в столь раннем браке не было, трое детей молодой четы умерли в младенческом возрасте, и только в январе 1768 года Летиция родила здорового сына, которого назвали Жозефом. Когда началась война, она, уже снова беременная, последовала за мужем в горы.

Она никогда не говорила красивых слов, но вела себя во время сражений и походов так, что вызывала искреннее восхищение даже у привычных ко всему и у скупых на похвалу корсиканцев. И никто из них не бросил ни единого упрека в ее адрес после того, как она вместе с мужем покинула лагерь патриотов. Главой семьи был Карло, и только он отвечал за свое решение.

Километров через десять пути супруги вышли к Лиамоне. Из-за обильных дождей небольшая речушка превратилась в широкий бурный поток мутной воды, который с ревом катился к морю. Карло вопросительно взглянул на жену.

– Будем переходить! – решительно направила своего мула в воду Летиция.

– Подожди! – встревоженно вскричал Карло, увидев, как заскользили по камням копыта животного. Но было поздно. Мул поскользнулся, Летиция перелетела через его голову и упала в воду. Бурлящий поток с необыкновенной легкостью подхватил испуганную женщину и потащил на середину.

Карло скинул тяжелые сапоги и бросился в речку. Могучая стихия несколько раз ударила его о камни и, словно издеваясь над ним, вышвырнула на берег. Пробежав по скользкой гальке несколько десятков метров, Карло увидел среди желтой пены бледное лицо Летиции.

Силы ее были на исходе, и в тот самый момент, когда Карло снова собирался прыгнуть в воду, река сжалилась над ним и выбросила Летицию на отмель.

Он опустился на колени рядом с женой и, все еще не веря в счастливое спасение, принялся ощупывать ее. К несказанной радости Карло, кроме многочисленных царапин и синяков, серьезных повреждений у Летиции не было, и он осыпал ее иступленными поцелуями.

– Теперь, – улыбнулась Летиция, когда Карло оставил ее в покое, – можно и закусить! Сейчас я что-нибудь приготовлю!

– Нет, нет, сиди! Я все сделаю сам! – воскликнул Карло с таким испугом, словно Лиамоне, которая продолжала неистовать в нескольких метрах от них, снова могла утащить Летицию.

Подкрепившись размокшими в воде сухарями и бутылкой вина, супруги блаженно развалились на теплых камнях.

– Мне почему-то кажется, – улыбнулась Летиция, – что наш сын станет солдатом… В битвах он уже участвовал, да и сейчас, – Летиция нежно погладила себя по округлому животу, – с честью вышел из этого испытания!

Карло неопределенно пожал плечами. Ему давно надоела вся эта беготня со стрельбой, и он не горел желанием видеть своего будущего сына солдатом.

– Да, да, – продолжала Летиция, – он станет солдатом! И я назову его, как и обещала брату, Наполеоне…

Услышав о шурине, Карло вспомнил тот скорбный для них день. Ни слезинки не было на бледном лице Летиции, когда она, положив одну руку на грудь павшего героя и прижав другую к своему животу, произнесла простые и вместе с тем такие великие слова: «Ты умер славной смертью, и мы не плачем над тобой, ибо это было бы недостойно тебя… Мы гордимся тобой и клянемся отомстить! Если этого не сумеем сделать мы, то за тебя отомстит тот, кого я сейчас ношу в себе кому дам твое имя! Прощай!»

Когда тело погибшего было опущено в могилу и завалено камнями, Летиция еще долго сидела у могилы брата и о чем-то вполголоса говорила с ним, словно он мог слышать ее…

– И я, – улыбнулась Летиция, – даже не сомневаюсь, что у нас будет мальчик!

Карло вздохнул. Да, тогда под влиянием минуты он думал так же, но сейчас начинался новый отсчет времени, и его занимали совсем другие мысли.

Легко и быстро приспосабливавшийся к любым обстоятельствам, он быстро понял, что с Францией лучше дружить, чем воевать. И когда он принял предложение губернатора графа де Марбёфа, который обещал ему свое покровительство, он не услышал от жены ни единого слова упрека. Впрочем, он играл беспроигрышную партию и всегда мог оправдаться ее беременностью.

Как и Летиция, он родился в Аяччо и рано потерял отца. Его заменил ему энергичный и интеллигентный дядя Люциан Буонапарте, архидиакон аяччского собора. В четырнадцать лет дядя решил сделать из своего приемного сына юриста и отправил его в основанную Паоли высшую школу в Корте.

К окончанию курса Карло превратился в высокого стройного молодого человека, с приятным выразительным лицом. Благодаря светским манерам, умению поддерживать разговор и всегда элегантному костюму, он производил впечатление на любое общество. И не было ничего удивительного в том, что Летиция влюбилась в него с первого взгляда и вышла за Карло против желания своих родителей.

Нельзя сказать, чтобы Карло очень понравился Паоли, но грамотных людей на Корсике можно было пересчитать по пальцам, и он назначил его своим секретарем и сделал членом национального собрания.

Молодые люди поселились в Корте. Близкого к «отцу нации» Карло ожидала блестящая карьера, однако война с Францией перечеркнула все его планы.

Но он не огорчался и был уверен, что со своими способностями и обхождением не затеряется и при новой власти. Да и как затеряться, если, в отличие от многих других корсиканских аристократов, он прекрасно говорил и писал по-французски.

Гуляка и бонвиван, он проявлял твердость и хитрость там, где дело касалось интересов его семьи. Устав от войны и скитаний по горам, он был несказанно рад возвращению домой, где не надо было вскакивать по ночам от каждого шороха и хвататься за ружье. И когда они после долгой разлуки снова увидели родное жилище, Летиция не выдержала и всплакнула. Да и сам Карло повлажневшими глазами смотрел на возведенное еще в семнадцатом веке из желтого камня четырехэтажное здание. Но уже в следующее мгновенье их радость омрачил чей-то пронзительный крик.

– Предатели вернулись!

Вздрогнув как от удара, Карло повернулся к ватаге окруживших их ребятишек, и тот же самый, судя по голосу, парень, снова крикнул:

– Смотрите все! Предатели вернулись!

С намерением как следует проучить маленького наглеца, разгневанный Карло сделал шаг в его сторону, но Летиция удержала его.

– Не надо, Карло! – мягко сказала она. – Теперь нам придется привыкать к этому…

Карло вздохнул: на нем стояло клеймо дезертира, и ему надо было набираться терпения. Но как только супруги вошли в дом и увидели до боли знакомые вещи, они позабыли обо всем на свете. Они были живы, они были дома, и это было главным. В том, что он сумеет найти общий язык с новыми хозяевами острова и обеспечить семье достойное существование, Карло не сомневался.

15 августа 1769 года на Корсике отмечали день Вознесения Богородицы. Стоял великолепный летний день, яркое солнце щедро изливало свои золотые лучи, и празднично одетые веселые люди устремились в широко открытые двери собора.

Летиция с утра чувствовала себя неважо, но в собор пошла. У церкви ее встретил губернатор Корсики граф де Марбёф. Справившись о здоровье, он предложил ей руку и повел в церковь. Два стоявших недалеко от входа в собор корсиканца переглянулись.

– Ну и сволочи же эти Буонапарте! – презрительно сплюнул один из них, коренастый мужчина лет сорока с простреленной в двух местах негнувшейся рукой. – Похоже, этот щеголь уже забыл о том, как кричал во всю глотку, что мы должны либо умереть, либо добиться свободы! Впрочем, – поморщился он, – для себя он ее добился…

Его собеседник, одетый в черные бархатные штаны и такую же куртку, хмуро покачал головой.

– Подожди, – с ненавистью произнес он, – мы еще увидим свободу! И тогда, – сверкнул он глазами, – расчитаемся со всеми предателями!

– Послушай, – взглянул на него приятель, – а правду болтают, что Летиция пользуется особой благосклонностью губернатора?

– Да черт их там разберет! – равнодушно махнул тот рукой. – Видел, как он кинулся к ней? Может, и так… Сам знаешь, дыма без огня не…

Договорить он не успел, поскольку его внимание снова привлекла все та же Летиция, которая вышла из церкви с побледневшим лицом. Де Марбёф поддерживал ее за руку и что-то с явной тревогой говорил ей.

– Ничего страшного! – долетел до них слабый голос Летиции. – Не волнуйтесь, граф! В церкви душно, и у меня закружилась голова… Сейчас Гертруда, – кивнула она на соседку, – проводит меня домой!

Де Марбёф поклонился и остался стоять у входа в церковь до тех пор, пока женщины не свернули на соседнюю улицу.

– Вот и гадай, – неприятно усмехнулся мужчина с изувеченной рукой, – какие у них там дела!

Его товарищ ничего не ответил и презрительно сплюнул.

Конечно, Летиция слышала сплетни о ней и Марбефе, но в ту минуту ей было не до них. Едва она вошла в дом, как начались родовые схватки, и, так и не добравшись до спальни, она родила на небольшом диване, покрытом старинным ковром с изображениями героев Илиады.

Ребенок оказался мальчиком с чрезвычайно большой головой. Пронзительным криком приветствовал он свое появление на свет и кричал до тех пор, пока его не уложили в колыбельку.

При рождении его не присутствовали ни акушерки, ни доктора. Невестка Летиции, Гертруда Паравичини, бабка Саверия Буонапарте, считавшая своим долгом ежедневно молиться за каждое новорожденное дитя своей невестки и старая служанка Катарина оказали матери и ребенку нужную помощь.

Ввиду слабости ребенка его окрестили сразу после рождения. Как и обещала погибшему брату Летиция, его назвали Наполеоне, или, по-корсикански, Набулионе.

Настоящие крестины мальчика состоялись только 21 июля 1771 года вместе с родившейся 14 июля сестрой Марианной, которая умерла в 1776 году.

Архидиакон Люциано крестил сына и дочь своего племянника, восприемниками обоих детей были тетка Гертруда Паравичини, сестра Карло, и Лоренцо Джиубега, королевский прокуратор в Кальви.

Гертруда Паравичини была такой же мужественной корсиканкой, как и Летиция. Подобно ей, она вместе с мужем, Николо, принимала участие в войне за независимость и не страшилась ни опасностей, ни лишений. Лоренцо Джиубега был близким другом Карло. Оба они сражались с Паоли за свободу и одинаково смотрели на жизнь.

Так в этот мир пришел, возможно, самый гениальный человек в истории человечества, который сделает очень много для того, чтобы его изменить.

Часть I
«Я буду солдатом….»

«Этот юноша скроен по античным меркам…»

Паскуале Паоли

Глава I

Тяжелая дубовая дверь закрылась за небольшим, щуплым мальчиком лет десяти, и оживленные голоса посетителей таверны, словно по команде, смолкли.

– Не волнуйтесь, друзья! Это Набули! – поспешил успокоить гостей хозяин заведения, плотный мужчина лет пятидесяти с черными волосами и глубоким шрамом на правой щеке.

Мальчик уселся на высокую табуретку в углу небольшого зала, в котором густым облаком плавал синий табачный дым, и перед ним словно по мановению волшебной палочки появился стакан душистого чая и большой кусок лимонного пирога.

– Позвольте! – воскликнул из-за соседнего стола Николо Лоретти, известный на всю округу своей бесшабашной смелостью контрабандист. – Но ведь это сын Карло Буонапарте! Как можно пускать его сюда!

У отчаянного контрабандиста были все основания для недовольства. Почти все его родственники погибли у Понте-Нуово, и он лютой ненавистью ненавидел соотечественников, которые предали святое дело борьбы за свободу и прислуживали французам. Бенито, как звали хозяина таверны, недовольно нахмурил густые брови.

– Успокойся, Николо! – прогремел он. – Это тот редкий случай, когда яблоко падает далеко от яблони!

Он бросил быстрый взгляд на Наполеоне и, вспомнив свое собственное знакомство с ним, лукаво подмигнул ему. Да, поначалу он и сам был недоволен появлением в таверне этого маленького, как он тогда посчитал, шпиона, и встретил его крайне нелюбезно. Однако юного патриота подобный прием не смутил, и в следующее мгновенье он заставил всех завсегдатаев таверны раскрыть от изумления рты.

– Если вы полагаете, – с вызовом произнес он, – что я пришел сюда шпионить, то глубоко ошибаетесь! И я не меньше вашего осуждаю моего отца за его предательство!

В таверне установилась мертвая тишина, и, явись в нее сам «отец нации», гости Бенито удивились бы куда меньше. Далеко не каждый решился бы осуждать отца на острове, где почитание родителей считалось священным.

Мальчик спокойно ожидал своей участи, глядя на изумленного его речами Бенито своими синими глазами. И было в его взгляде нечто такое, что заставило трактирщика поверить ему. Бенито протянул возмутителю спокойствия свою похожую на лопату ладонь, и мир был восстановлен.

Лоретти было простительно не знать этих подробностей. Он только что вернулся из сицилианской тюрьмы, где провел несколько лет за вооруженное сопротивление таможенникам, и это был его первый выход в свет. Но поскольку Бенито пользовался на побережье непрерикаемым авторитетом, Николо сменил гнев на милость.

– Если так, то все в порядке, малыш! – протянул он мальчику свою жилистую руку. – Извини!

Не успел мальчик сделать и двух глотков душистого чая, как в таверне появился высокий незнакомец в черном плаще и надвинутой на глаза широкополой шляпе. Он разделся, и корсиканцы увидели симпатичного молодого человека с холеным бледным лицом и длинными светлыми волосами.

– Друзья, – с явным волнением заговорил он на одном из тех диалектов итальянского языка, который наиболее распространен на Корсике, – я рад передать вам привет от великого Паоли, другом которого я имею честь быть!

Его слова потонули в восторженных выкриках, и пока Бенито упрашивал гостей успокоиться, Джонатан Смолл, как звали англичанина, с интересом рассматривал корсиканцев.

Сколько раз представлял он себе встречу с этими мужественными и гордыми людьми, и все же увиденное им превзошло все его ожидания. Все как на подбор крепкие, с суровыми лицами и горящими отвагой глазами, они производили впечатление.

Смолл познакомился с Паоли в Лондоне, и тот настолько поразил его масштабами своей личности, что он выучил корсиканский язык и воспользовался первой же возможностью посетить легендарный остров. Тайная встреча в таверне на берегу моря только подогревала его романтическое воображение.

Да, начал он свой рассказ, Паоли неплохо живется в английской столице и все же он очень скучает в закутанном в туманы Лондоне о горячем солнце своей родины.

Вернется ли он на Корсику? Конечно, вернется! Когда? При более благоприятных обстоятельствах! Создать эти самые удобные обстоятельства ему поможет великая Англия. В его стране умеют уважать национальные суверенитеты, и когда Англия прогонит французов с Корсики…

– То придет к нам сама! – договорил за Смолла чей-то совсем юный голос. – Не так ли? Или Англия настолько бескорыстно любит Корсику, что будет воевать с французами только из-за симпатий к ней? Если это так, то мы вряд ли поверим в это!

К несказанному удивлению Смолла, это ломкий голос принадлежал сидевшему в углу мальчику. И ему было чему удивляться. Подобные вопросы мало вязались в его представлении с тем десятилетним возрастом, в котором пребывал юный патриот. В таверне установилась неловкая тишина. Кто бы ни задал вопрос, он попал в цель.

Смолл растерялся. Прозвучи в его словах малейшая фальшь, и ему оставалось бы только покинуть такую гостеприимную до этой самой минуты таверну, поскольку никто не поверил бы больше ни единому его слову.

– Конечно, – не очень уверенно произнес он, – у Англии есть свои соображения, но они никоим образом не будут ущемлять национальные интересы Корсики!

На этот раз аплодисментов не было, и, позабыв о всякой дипломатии, Смолл с отчаянием в голосе воскликнул:

– Но вы же прекрасно понимаете, что просто так никто ничего делать не будет! И не вашему народу, почти две тысячи лет сражающемуся за свободу, объяснять это!

Судя по тому волнению, которое испытывал Смолл, его восклицание шло от самого сердца и несколько разрядило напряжение.

– Это конечно! – раздались со всех сторон голоса корсиканцев, которые уже начали постигать все прелести цивилизации. – Задаром никто ничего делать не будет!

– А вы не ошибаетесь насчет двух тысяч лет, сеньор? – с явным недоверием вдруг спросил Николо Лоретти, которому с первого же взгляда не понравился этот, по всей вероятности и не нюхавший пороха, краснобай. – Что-то уж больно много!

– Да и мне кажется, – подхватил сидевший рядом со Смоллом коренастый корсиканец, – что вы несколько хватили!

– Я сказал правду! – улыбнулся Смолл. – На протяжении многих лет ваш остров являлся вожделенной добычей для многих стран, и еще две с половиной тысячи лет назад финикийские греки попытались завладеть Корсикой, да только ничего у них не вышло…

И снова рассказ Смолла прервали громкие одобрительные выкрики.

– Правильно! – послышалось со всех сторон. – Так и надо этим грекам! Нечего соваться на чужую землю!

– Но пять веков спустя, – продолжал Смолл, – им все-таки удалось основать на острове колонию…

Лица слушателей помрачнели.

– Но только на четыре года! – поспешил добавить англичанин. – Затем на Корсику пришли сицилианские греки и карфагеняне, но всех их ждала печальная участь, и рано или поздно всех незванных госте прогоняли с острова…

Последовал новый взрыв восторга, и после небольшой паузы Смолл продолжал.

– О Корсике, – все более оживлялся он, – писал в своей «Одиссее» Гомер, на ней жил изгнанный из Рима знаменитый философ Сенека. Известный древний историк Страбон прославял в своих трудах непокорность и свободолюбие корсиканцев, и даже могущественному Риму понадобилось на завоевание вашего острова почти сто лет. А ведь железные римские легионы вели такие прославленные полководцы, как Гай Марий и Корнелий Сулла! Но и они недолго правили бал на Корсике, ваши прадеды не дрогнули, и уже очень скоро римляне убрались восвояси…

На этот раз пауза длилась несколько минут. Отдавая дань своим свободолюбивым предкам, корсиканцы долго аплодировали и оживленно переговаривались.

– На смену Риму, – продолжал свой рассказ Смолл, – явился другой враг – Византия… И снова текла кровь, и снова корсиканцы отчаянно дрались с противником. А с моря уже шли безжалостные арабы, тосканские маркизы и Генуя. С помощью Пизы Генуе удалось выгнать арабов, но затем победители передрались между собой, и корсиканцам пришлось воевать и с Генуей, и с Австрией, и с Францией. А если ко всем этим напастям прибавить еще кровожадных берберийских и турецких корсаров, то можно себе представить, какие испытания выпали на долю вашего славного острова…

Корсиканцы снова захлопали в ладоши, и Смолл невольно улыбнулся. Как это ни странно, но борцам за свободу Корсики об истории этой самой борьбы рассказывал человек, который ни разу в жизни не держал в руках ружья.

– И хотя сейчас, – продолжал ободренный таким вниманием англичанин, – Корсика переживает не лучшие времена, Паоли верит в ее будущее и просит готовиться к новым битвам!

На этот раз не помог и Бенито. В таверне разразилась самая настоящая буря, и некоторые горячие головы были готовы хоть сейчас идти на французов. И пока трактирщик отговаривал их от этой безумной затеи, к Смоллу подошел так смутивший его своим вопросом Наполеоне.

– Сеньор, – спросил он, – где вы изучали историю Корсики?

– Я много работал в библиотеках, – ответил тот.

– Значит, те книги, которые вы читали, доступны всем? – последовал новый вопрос.

– Конечно!

– Это хорошо, – задумчиво покачал головой мальчик, – и мне остается только прочитать их и написать собственную историю Корсики….

Не зная, что отвечать своему странному собеседнику, Смолл пожал плечами. «Если у них все дети такие, – подумал он, – то напрасно Питт обхаживает Паоли, ни черта у него не выйдет!»

– Да, – задумчиво повторил Наполоене, – я обязательно напишу ее!

Смолл снисходительно улыбнулся. Конечно, он восхищался корсиканцами, но в то же время прекрасно понимал, что между умением стрелять и писать книги лежит дистанция огромного размера. Если бы он только мог знать, что перед ним стоит человек, который не только напишет историю своего родного острова, но и перевернет полмира, он повел бы себя, наверное, по-другому.

Впрочем, он еще увидится с Наполеоном в Рошфоре, небольшом порту на берегу Атлантического океана, откуда тот после своего второго отречения собирался в Америку. Преодолев все барьеры и кордоны, Смолл сумеет предстать перед Бонапартом, и тот узнает его.

– А сознайтесь, – улыбнется он, тронутый до глубины своей так никем и не разгаданной души воспоминаниями детства, – тогда вы не поверили мне!

– Не поверил… – почтительно склонит голову Смолл.

– И напрасно, – слегка ущипнет его за ухо Наполеон. – Как видите, мне кое-что удалось…

Но все это будет потом, а пока Смоллу надо было как можно быстрее уходить, поскольку к таверне направлялся привлеченный громкими криками французский патруль. Пожимая на ходу тянувшиеся к нему со всех сторон руки, англичанин облачился в плащ и через черный ход покинул таверну. За ним поспешили остальные, и вскоре в зале остались сам хозяин, два сильно подвыпивших рыбака и Наполеоне.

Минут через пять в таверну вошли французы. Высокий худой сержант удивленно взглянул на Бенито.

– Кто же так громко орал? Неужели эти пьянчуги?

Неприязненно взглянув на французов, Бенито пожал плечами. Понимай, мол, как хочешь!

– Ладно, – повернулся сержант к товарищам, – раз уж мы пришли сюда, давайте пропустим по стаканчику!

Его предложение нашло самый горячий отклик у всегда готовых выпить вина солдат, и пока они усаживались за стол, маленький патриот попрощался с Бенито и покинул таверну.

Всю дорогу домой он пребывал в приподнятом настроении. К его несказанной радости, желание вернуть Корсике свободу горело не только в его маленьком сердце.

Конечно, имей этот англичанин больше времени, он мог бы рассказать об истории Корсики куда подробней, и тогда бы Наполеоне узнал, что уже с конца XI века его остров стал яблоком раздора между Пизой и Генуэй и после победы в морском сражении при Мелори перешел под власть последней. Не желая причинять себе лишние хлопоты, Генуя предоставила корсиканцев собственным слабостям. Старинные обычаи и традиции оказались живучими, и кровная месть продолжала уносить целые кланы.

Малочисленное феодальное дворянство не пользовалось авторитетом, который бы признавался законом, и не старалось, по примеру дворянства других стран, вводить в своих замках хоть какие-то хозяйственные новшества.

Ни о какой мануфактуре не могло быть и речи, а денежный капитал у людей, которые работали ровно столько, сколько это было необходимо для пропитания, был весьма редким явлением на острове. Да и откуда ему было взяться, если большинство корсиканцев считало ниже своего достоинства работать за деньги.

В свое время земледелие было одним из основых занятий жившего в прибрежной полосе населения. Однако на остров часто наведывались пираты, и жившим у моря людям пришлось уходить в горы.

Земледелие быстро приходило в упадок, лучшие участки земли захватывались монастырями, и Генуя была рада такому развитию событий, поскольку религия облегчала управление беспокойным и совершенно неграмотным народом. И как это не печально для Корсики, одна из самых высокоразвитых республик в мире даже и не подумала приобщать и без того оторванных от мировой культуры островитян хоть к какой-то цивилизации.

Много интересного он мог бы рассказать и о самих корсиканцах. С чисто биологической точки зрения корсиканцы продолжали развиваться и совершенствоваться. Среднего роста и могучего сложения, одаренные острым зрением, неукротимым мужеством и другими первобытными доблестями, они пользовались репутацией отличных солдат и служили в армиях всех южно-европейских государств.

В корсиканском характере самым удивительным образом объединились меланхолия и страстность темперамента. Корсиканец воспламенялся внезапно, словно вулкан, а через мгновение становился печальным.

Он был скуп на слова, но не лишен красноречия, если ему представлялся случай поговорить. Он был сдержан и недоверчив в общественной жизни, но откровенен и искренен в дружбе. От природы чрезвычайно восприимчивый, он был способен на столь же большие страсти и чувства, как и на большие пороки.

В некоторых отношениях чрезвычайно честолюбивый, корсиканец считал величайшим достоинством показать другим свою храбрость или силу. Он невыразимо страдал, когда видел, что другие превосходят его, и стремился уподобиться им или превзойти их.

Больше всего на свете он ценил оружие, и не было на всем острове корсиканца, у которого бы его не было. Он скорее отказался бы от скота, от земли и от плуга, но обязательно приобрел бы ружье, кинжал и пистолет.

В обращении с оружием корсиканцы были всегда на высоте положения, непрестанная борьба с внутренними и внешними врагами сделала их мужественными и бесстрашными людьми, которых не пугает никакая опасность. Каждый из них был готов постоянно стать жертвой вендетты.

Кровная месть сыграла страшную роль на скалистом острове. Много горя причинила она многим семействам, ибо поклявшийся отомстить корсиканец был способен на все.

Он не боялся ни опасности, ни страданий, ни смерти. Чтобы дать волю своим страстям, он приносил в жертву жену и детей, дом и землю, репутацию и положение. Семейные распри тянулись иногда в течение нескольких поколений, и сила их страстности нисколько не ослабевала.

Когда у корсиканца убивали кого-либо из родственников, он не успокаивался до тех пор, пока не находил удовлетворения в вендетте. Исполнив свое дело, он бежал в горы и вел там жизнь бандита.

Попасть в руки судебных и полицейских стражников считалось величайшим позором. Вендетта была неотвратима. Оставшиеся в живых родственники и другие мстители не могли считать свою жизнь вне опасности: они должны были вести постоянную борьбу с врагом.

Детям уже в раннем возрасте внушалась, самая что ни на есть, паталогическая ненависть к обидчикам рода. Корсиканская женщина, у которой убивали мужа, хранила его окровавленное платье до тех пор, пока ее дети не подрастали настолько, что могли понять значение вендетты.

Перед детьми стояла всегда альтернатива: либо вести бесчестную и позорную жизнь, либо стать убийцами, и, преклоняясь перед честью, они обычно выбирали последнее.

Гордые и свободолюбивые, жители Корсики не желали смиряться и на протяжении многих лет вели ожесточенную борьбу с завоевателями. Но особых успехов им удалось добиться только в XYI веке, когда во главе патриотов встал величайший герой Корсики полковник Сампиеро.

Воинственный и мстительный, он обладал могучим умом и являл собой ярчайшее воплощение своей эпохи и своего народа. Он испортил немало крови генуэзцам, и в полную силу те смогли развернуться только после его смерти в 1567 году.

В 1729 году восстание против генуэзцев возглавили главы известных корсиканских кланов Чекальди и Джиофери. Но стоило им только склонить чашу весов в свою пользу, как на Корсику напала Австрия. Боевые действия затянулись на целых три года, и в 1732 году в Корте был подписан мирный договор.

Генуэзцы очень быстро забыли о своих уступках, и эта забывчивость привела к новому восстанию. На стороне Генуи выступила Франция, и к 1741 году Версаль заполучил в свои руки всю Северную Корсику. Но как только началась война за австрийское наследство, французская армия покинула остров.

На этом напасти Корсики не кончились, на остров напала поддержанная Англией Сардиния, и место погибшего в бою Джиафери занял Климент Паоли. Однако роль вождя оказалась ему не по силам, и он предложил на роль лидера нации своего младшего брата Паскуале, который состоял на неополитанской службе.

Оба брата получили прекрасное образование и воспитание. Климент носил рясу священника и имел душу солдата, в то время как Паскуале был по своей природе законодателем и организатором.

29 апреля 1755 года Паскуале Паоли с одобрения национального собрания получил верховную власть. Вскоре против него поднял восстание глава одного из самых влиятельных корсиканских кланов Марио Матра, который горел страстным желанием занять пост главнокомандующего.

Паоли подавил мятеж и принялся за дело. Создав основанную на всеобщих выборах демократическую политическую систему, он принялся за осушение болот, строительство дорог и мостов, разработку новых карьеров и создавание торгового флота.

Конечно, все это было прекрасно, и все же по большому счету речь шла не столько о нововведениях, сколько о сохранении общинного строя. Но как бы там ни было, в своих начинаниях Паоли намного опередил самые развитые страны феодальной Европы, чем привлек к себе внимание всех выдающихся мыслителей восемнадцатого века, которые видели в его деятельнсти воплощение своих идеалов.

«Есть в Европе еще одна страна, – писал восхищенный Жан-Жак Руссо, – способная принять свод законов, это – Корсика. Достоинство, упорство, с какими этот мужественный народ отстоял свою свободу, вполне заслужили того, чтобы какой-нибудь мудрец увековечил ее. Меня не оставляет предчувстие, что когда-нибудь этот маленький остров еще удивит Европу». И не случайно именно женевский мудрец написал для Корсики конституцию, которая так никогда и не нашла своего применения.

Успехи Паоли вызвали озабоченность Генуэзской республики, снова начались боевые действия, и после тяжелых боев Паоли удалось в начале 1764 года отбросить захватчиков к укрепленным позициям на побережье и освободить весь остров.

На помощь итальянцам пришла Франция, благо, что предлог у министра иностранных дел герцога де Шаузеля нашелся быстро. И после того как Паоли приютил на Корсике четыре тысячи иезуитов, которых де Шаузель изгнал из Франции, герцог изобразил благородное негодование и приказал командующему французских экспедицонных войск занять еще несколько корсиканских городов.

Паоли не осталось ничего другого, как подписать соглашение с Франицей, и Аяччо, Кальви, Альгайола, Сан-Фиоренцо и Бастия на четыре года перешли к французам.

Де Шуазель спал и видел, как ему прибрать к рукам весь остров. Через купленного им посланника Корсики в Версале Маттео Буттафоко, он с помощью золота и щедрых обещаний сумел склонить на свою сторону значительную часть влиятельных корсиканских кланов.

О своих далеко идущих планах французский министр молчал и раскрыл свои карты только после того, как Генуя продала права на Корсику Франции…

Через десять лет юный патриот узнает и об этом, поскольку сдержит свое обещание и напишет «Историю Корсики», которая никогда не будет опубликована и принесет ему одни разочарования.

Но все это будет потом, а пока, занятый мыслями о будущей борьбе за свободу, он спешил домой. Наказание за позднее возвращение не пугало его. К ругани и побоям он привык.

К его удивлению, мать и не думала ругаться. Быстро собрав на стол, она ушла в другую комнату, и мальчик услышал ее взволнованный голос.

– Ты не сделаешь этого, Карло!

– Почему ты так думаешь? – с раздраженнием спросил тот.

– Пусть он мне и отчим, но не чужой человек, – все с тем же волнением в голосе отвечала Летиция, – и я не хочу судиться с родственниками!

Мальчик усмехнулся. Как только речь заходила речь о чьем-нибудь наследстве, отец тотчас заявлял о своих правах. Именно так он заполучил Сан-Миниато и Миллели – небольшие поместья рядом с Аяччо, завещанные иезуитам его дальними родственниками.

Впрочем, объяснение тому было. Летиция оказалась далеко не так богата, как это казалось Карло до свадьбы, и все ее состояние – семь тысяч франков – было вложено в земельные участки.

Карло приходилось вести суровую борьбу за существоваание, и он с первого же дня семейной жизни мечтал прибрать к рукам четыре гектара земли и небольшой домик – так до сих пор и не полученное им приданое за Летицию. И он давно бы заполучил их, если бы всякий раз, как только речь заходила о суде, Летиция не отговаривала его от этой не совсем приличной, на ее взгляд, затеи.

– Удивительно! – повысил голос настроенный весьма воинственно Карло. – Судиться с твоими родственниками мне нельзя, а им нас обманывать можно! Как хочешь, Летиция, но мне это надоело! И будь он трижды твой отчим, я начну против него дело!

– Поступай, как знаешь, Карло, – уже сдаваясь, вздохнула Летиция, – только мне все это неприятно…

– А ты думаешь, вся эта возня доставляет радость мне? – уже без сарказма спросил Карло – Но видит Бог, моей вины здесь нет!

– Может, мне еще раз поговорить с ним? – неуверенно предложила Летиция.

– Бесполезно! – махнул рукой Карло. – Впрочем, – после небольшой паузы продолжал он, – попробуй… Но скажи ему, что это действительно в последний раз! Ни на какие уступки я больше не пойду…

– Спасибо, Карло! – звук поцелуя заставил мальчика поморщиться. – Я поговорю с отчимом, а теперь давай выпьем вина!

– Давай! – уже совсем другим голосом ответил довольный восстановленным согласием Карло.

Сидя за бутылкой вина, супруги еще долго о чем-то говорили вполголоса, но Наполеоне уже не слушал их. Куда больше его сейчас занимал… Сенека! И что же натворил этот самый философ, если ему пришлось прятаться от римлян на Корсику?

Большой интерес вызывали у него и прославленные полководцы Гай Марий и Корнелий Сулла, о которых с таким восторгом рассказывал англичанин. Но если они были такими великими, то почему им не удалось покорить Корсику?

Когда в комнате появился довольный окончанием неприятного разговора отец, Наполеоне спросил:

– Кто такой Сенека?

– Сенека?! – перестав от изумления улыбаться и полагая, что он ослышался, переспросил Карло.

– Да, Сенека, – кивнул мальчик, – философ…

Пребывая все в том же недоумении, Карло напряг память и вспомнил кое-что из того, чему его учили в университете.

– Сенека, – не совсем уверенно начал он, – жил в пятом… или в четвертом веке до нашей эры и прославился как воспитатель самого жестокого римского императора Нерона… И, как утверждают историки, он покончил жизнь самоубйством по приказу своего неблагодарного воспитанника…

– А что значит философ? – поинтересовался мальчик.

– Это слово происходит от слова «философия» и означает любовь к мысли. Да, именно так…. Философы создают системы, в которых выражают свое видение мира…

– И что увидел в мире этот самый Сенека? – последовал новый безжалостный вопрос.

– Насколько я помню, – слабо улыбнулся Карло, понимая, что это последнее, на что он может ответить, – он проповедовал презрение к смерти и отказ от страстей… По его мнению, только так можно было обрести истинную свободу, и, если я не ошибаюсь, это направление в философии называется стоицизмом….

Карло замолчал, с тревогой ожидая нового вопроса. Он знал о той неприязни, какую к нему питал сын из-за его предательства Паоли, и ему не хотелось, чтобы тот уличил его еще и в неграмотности. Но на помощь мужу пришла Летиция, поскольку ей надоели все эти заумные рассуждения, из которых она не поняла ни единого слова.

– Все! – решительно проговорила она. – Хватит на сегодня! Завтра займешься своими философами. И не вздумай являться домой так же поздно, как и сегодня. А теперь иди спать!

Пожелав родителям спокойной ночи, Наполеоне отправился в свою комнату, а озадаченный Карло продолжал ломать голову над тем, от кого сын мог услышать имя римского философа, которого на всей Корсике знали от силы три человека. Так и не справившись с этой неразрешимой задачей, он направился в спальню, где его ждала Летиция…

Глава II

Утром мальчик отправился на берег моря, где в небольшом гроте хранил свои сокровища: эполеты, солдатские пуговицы, шомпола, сломанные сабли и найденное в горах ружье.

Целый час он очищал длинное узкое лезвие подаренного ему одним из завсегдатаев таверны старинного кинжала от ржавчины, а затем долго любовался на славу сработанным клинком.

А что если, мелькнула шальная мысль, явиться с этим кинжалом на сегодняшнюю битву с мальчишками с соседней улицы. Но слишком славная история была у этого кинжала, да и не мог он унизиться до того, чтобы выйти с ним против безоружных ребят.

Впрочем, он и без кинжала расправился с ними на удивление легко, и устроенное им избиение младенцев удалось прекратить только с помощью проходивших мимо рыбаков.

Вечером к Летиции явилась целая делегация разъяренных жестокой расправой над их детьми родителей. Как только они ушли, мать взялась за ремень. Однако ударить сына ей так не пришлось: победа досталась дорогой ценой, и все его худенькое тело было покрыто кровоточащими ссадинами.

– Ну вот, – покачала головой Летиция, отбрасывая ремень в угол, – тебя и ударить-то некуда! Ладно, давай лечиться! – вздохнула она и принялась промывать многочисленные ссадины и смазывать их настоенной на травах мазью.

Летиция не жаловала тихонь, но необузданный характер сына пугал ее. До двух лет это был спокойный и тихий ребенок, за которым ухаживали мать, бабка и кормилица Камилла Илари. Но уже очень скоро он начал проявлять свой необузданный темперамент.

Он был самым непослушным из всех детей Летиции. Упрямый и настойчивый, он всегда делал, что ему хотелось. Нередко в семье Бонапартов происходили из-за него ссоры, особенно между Саверией, бабкой с отцовской стороны, и кормилицей. «Служите лучше свои мессы, только оставьте в покое моего Наполеона», – говорила с досадой Камилла, и на этом споры заканчивались.

Однако строгая Летиция сумела вселить в сына уважение к себе, что было собенно важно, так как отец был чересчур снисходителен к детям. Каким упрямым не был в детстве Наполеон, авторитет матери он признавал.

«Матери и ее строгим правилам, – говорил он позже, – я обязан всем своим счастьем и всем тем, что я сделал хорошего. Я утверждаю даже, что все будущее ребенка зависит от матери».

Несмотря на всю строгость матери, не скупившейся на розги, Наполеон отыскивал пути и средства по временам ускользать от ее бдительного ока. Он бегал с другими городскими детьми по крепостному валу, лазил по скалам и играл в солдаты.

Он всегда был предводителем победившей стороны, слова «поражение» для него не существовало. Домой он возвращался с разгоряченными щеками, горящими глазами, в промокшем насквозь и часто разорванном костюме, зная прекрасно, что его ожидает. Упрямый и настойчивый, он не считался ни с кем. Все запретное прельщало его, и он тянулся к нему даже под угрозой самого жестокого наказания.

В надежде хоть как-то смягчить неукротимый нрав сына Летиция отдала его в школу для девочек, но из этого благого начинания ничего не вышло. Наполеоне часто вспоминал об этом счастливом времени среди маленьких девочек, которые послушно исполняли все то, чего требовал от них необузданный мальчик.

Его живость и то, что он был единственным мальчиком в школе, сделали его любимцем благочестивых сестер. Они баловали его сладостями и ласками.

Их питомец быстро понял это и сумел использовать свое положение. Мало того, что он стал любимчиком благочестивых сестер, которые руководили школой, так он еще и влюбился.

Доведенные до отчаяния его страстью родители девочки потребовали принять меры, и Летиция, не надеясь пронять сына побоями и уговорами, забрала его из пансионата.

Однако тот быстро нашел себе новое развлечение и с великим знанием дела принялся терроризировать старшего брата. Впрочем, от него доставалось не только Жозефу, он лез в драку по любому поводу, и очень скоро сверстники стали избегать его.

– Скажи мне, Наубли, – спросила Летиция, макая очередной тампон в мазь, – почему ты не можешь играть так, как другие дети? Без драк, ссадин и скандалов? Посмотри на Жозефа. Никто о нем не сказал ни одного плохого слова. Всегда спокойный и опрятный, он играет совсем в другие игры. Неужели ты так не можешь?

– Не могу и не хочу! – покачал головой мальчик.

– Но почему? – в отчаянии воскликнула Летиция.

– Потому что хочу стать солдатом! – последовал быстрый ответ.

– Хочешь стать солдатом? – на всякий случай переспросила Летиция, хотя и ожидала услышать нечто подобное.

– Да, мама!

– И с кем же ты собираешься воевать?

– С французами! – последовал быстрый ответ. – Я должен освободить от них Корсику!

– Освободить Корсику? – уставилась на сына в великом изумлении Летиция.

– Да! – кивнул тот. – То, что не удалось вам, сделаем мы!

Летиция промолчала. Да и что говорить? Все было ясно и без слов. Впрочем, иного и быть не могло.

С младых ногтей ее сын слушал рассказы рыбаков и пастухов, с которыми сталкивался на своих прогулках за городом.

Все они были истинными корсиканцами, свободными, независимыми и гордыми. О французском владычестве они и слышать не хотели. Их героем, их богом был Паоли. Только одному Паоли хотели они повиноваться, и мальчик с первых дней общения с ними слышал неистовые проклятия на головы французов.

Внесли свою лепту в дело «патриотического» воспитания Наполеоне и Николо Паравичини с женой, рассказывавшие племяннику трогательные истории о героях-патриотах, которые ради свободы шли на смерть как на праздник. Эти в высшей степени романтические рассказы падали на хорошо удобренную почву, и в результате они получили то, что получили.

Накладывали свой отпечаток и повествования о вендетте, уносившей из жизни целые семейства. И мальчик не мог не видеть той жажды кровавой мести, которая блистала в глазах рассказчиков. Все эти рассказы могли вести только к тому, что Наполеоне начинал относиться к запретам (вендетта была официально запрещена) как к чему-то такому, что можно было обойти.

В детской маленьких Буонапарте было всегда очень оживленно. Мать, желая предоставить им больше свободы движения, отдала им большую комнату. Но играли они в разные игры. И если Жозеф и Люсьен рисовали на стенах человечков, шумели и прыгали, то Наполеоне выказывал особую любовь ко всему, что было связанно с армией и войной.

Опоясавшись деревянной саблей, с бумажным шлемом на голове, он начинал бить в барабан, а когда сестрыупрашивали его прекратить шум, он начинал гонять их по дому. При этом он не скупился на удары и шлепки.

Особенно доставалось мягкому по характеру Жозефу, и не случайно возмутителя спокойствия стали называть дома «Смутьяном».

«Я был упрямым мальчиком, – часто повторял император. – Мне ничто не импонировало, ничто не вселяло уважения. Я был сварлив и драчлив, не боялся никого. Одного я бил, другого царапал и все боялись меня. Особенно же страдал от меня мой брат Жозеф. Я колотил и кусал его. И его же потом за это ругали, потому что, пока он оправлялся от страха, я шел уже пожаловаться на него матери. Моя хитрость была очень кстати: мать не терпела драк!»

Когда он немного подрос, его вместе с Жозефом отдали в иезуитскую школу. Любовь мальчика к цифрам снискала ему прозвище «маленького математика». Он мог целыми часами решать математические задачи.

В восемь его любовь к арифметике дошла до того, что мать велела специально для него выстроить на террасе своего дома маленькую будку, в которой он мог решать свои задачи.

Наполеон просиживал в ней целые часы и выходил лишь вечером, рассеянный, небрежно одетый, с растрепанными волосами и спустившимися чулками. Потом он отправлялся гулять под руку со своей маленькой подругой из женской школы. Сверстники смеялись над ним и кричали: «Вот идет влюбленный в Джикоминетту Наполеоне со спущенными чулками!»

Мальчик бросался на насмешников с палкой или камнем. При этом его совершенно не смущало, сколько было врагов, и он бесстрашно лез в драку. Его властная натура не знала опасностей.

Почему стать солдатом и освобождать Корсику собирался именно Наполеоне, а не его старший брат Жозеф? Он тоже слушал рассказы о мужестве и стойкости корсиканцев, но рос тихим и спокойным ребенком.

На этот вопрос у Летиции не было ответа. На него ответит сам император, и мы еще услышим от него это весьма непростое для него объяснение.

Конечно, как истинной корсиканке, Летиции следовало гордиться сыном, но ей этого уже не хотелось. Слишком уж незавидна была участь корсиканского патриота.

– И все же, – примирительно сказала она, в глубине души довольная сыном, – я попрошу тебя обходиться в своей подготовке к будущей службе без таких кровопролитных сражений… Договорились?

– А вот этого я тебе обещать не могу… – покачал головой Наполеоне.

– Тогда, – потеряла терпение Летиция, – пообещаю тебе я! Ремень и розги! Ты понял меня?

– Да… – спокойно ответил сын, который давно уже привык к подобному окончанию бесед с матерью.

За ужином Летиция передала разговор с сыном Карло.

– Вот и сбылись твои мечты! – усмехнулся тот. – Можешь радоваться!

– Да хватит тебе, Карло! – с отчаянием в голосе воскликнула Летииция. – Не время иронизировать! Надо что-то делать, пока он кого-нибудь не искалечил!

– А сделать можно только одно, – пожал плечами Карло, – помочь ему стать солдатом! Все остальное, как ты сама понимаешь, бессмысленно…

Летиция вздохнула: что-что, а это она понимала.

– Вся беда в том, – продолжал Карло, – что для получения вакансии на королевскую стипендию во французское военное училище требуется разрешение военного министра!

– В таком случае, – взглянула на мужа Летиция, – придется просить Марбёфа! Ничего другого нам не остается…

Карло кивнул. Де Марбёф симпатизировал ему, и не только потому, что бывший секретарь Паоли в 1773 году выступил в защиту графа, которого политические противники обвинили в неблаговидных поступках, и командированный корсиканским дворянством в Версаль Карло выступил перед самим Людовиком XYI. Граф боготворил Летицию и ради ее благополучия был готов на все…

Де Марбёф с величайшей охотой откликнулся на просьбу своих друзей и обещал Карло получить вакансии для Наполеоне и Жозефа, которого он обещал устроить в духовный колледж. СамомуКарло надлежало получить свидетельства о «недостаточных средствах» и знатном происхождении.

Он обратился к известным корсиканским аристократам, и те в письменной форме подтвердили, что «сеньер Карло ди Буонапарте не обладает необходимыми средствами для воспитания детей».

А вот со свидетельством о благородном происхождении Карло пришлось помучиться, поскольку от него потребовали предъявить комиссии… герб его рода. И когда после долгих блужданий по инстанциям он представил его королевскому комиссару, де Марбёф отправил документы с рекомендательным письмом в Париж и посоветовал Карло и Летиции запастись терпением.

Пока бумаги блуждали по канцеляриям и кабинетам, маленький террорист продолжал свои выходки, и очередной его жертвой стал директор школы аббат Рекко. На одном из уроков чистописания аббат в какой уже раз с неудовольствием заметил, что Наполеоне не слушает его и рисует в тетради.

– Опять лошади и опять солдаты! – покачал он головой, незаметно подойдя к увлеченному своим занятием мальчику.

Мягкий и деликатный, он попытался придать своему голосу строгое выражение, но на Наполеоне показная строгость учителя не произвела ни малейшего впечатления, и он с обычным для него вызовом ответил:

– Да, опять лошади и опять солдаты!

– Ну что же, – внимательно разглядывая рисунок, одобрительно покачал головой Рекко, – на этот раз лучше… А свой хлеб ты опять отдал солдатам?

– Да!

– Значит, сегодня мать снова накажет тебя, – с мягким укором покачал головой Рекко.

– Что делать, – пожал плечами мальчик, который каждое утро менял у солдат свою белую булку на серую лепешку, – мне надо привыкать к солдатскому хлебу!

Аббат покачал головой. Подумать только! Всего девять лет и такая несокрушимая твердость духа. Вот только шла она не всегда на пользу. И в то же время ему не в чем было упрекнуть Наполеоне. Он прекрасно учился и легко разбирался с самыми сложными математическими задачами, над которыми другие ребята бились часами. Любил он и древнюю историю и мог целыми часами слушать о древней Греции, Риме, Спартаке, Ганнибале и Цезаре…

– Конечно, – мягко продолжал Рекко, который давно уже не подходил к Наполеоне с общими мерками, – хорошо, когда у человека есть в жизни цель… Плохо другое! Ты слишком часто огорчаешь своих родителей!

Вот тут-то с полнейшим равнодушием внимавший аббату Наполеоне и выдал то, отчего в классе установилась неловкая тишина.

– Мой отец, – холодно произнес он, – тоже сильно огорчил меня тем, что предал дело Паоли и служит нашим завоевателям! На его месте, – добил он бедного аббата, – я бы погиб в бою, но не сдался!

Добрый священник был потрясен этим откровением, но куда больше его поразило не столько само признание, сколько тот мрачный огонь, который горел в устремленных на него глазах мальчика.

Отвечать он не стал. Слишком щекотлива была тема для ее обсуждения с детьми. Свободолюбивые и гордые корсиканцы ненавидели как завоевателей, так и тех своих соотечествеников, которые служили французам.

Наполеоне приходилсь в этом отношении хуже других. Он был сыном не только бывшего секретаря почитаемого всеми Паоли, но и автором знаменитой на всю Корсику присяги, в которой призывал патриотов умереть, но не сдаваться. Правда, сам он почему-то не умер и сдалася.

В глубине души Рекко и сам недолюбливал завоевателей, но в силу своего мягкого характера никогда не высказывал крамольных мыслей. Беседовать же на подобные темы в школе он считал занятием даже не столько опасным, сколько не этичным. Потому и решил отвлечь детей от слишком печальной для корсиканцев темы, предложив поиграть в войну.

Ребята, которым надоело чистописание, с великой радостью откликнулись на его призыв. Как всегда, Рекко разделил детей на «римлян» и «карфагенян», их командирами он назначил братьев Буонапарте.

– И какая у нас будет битва? – спросил Наполеоне.

– Выбирайте сами! – ответил аббат.

– При Каннах! – закричали «карфагеняне».

– При Зама! – запростетсовали «римляне».

Рекко улыбнулся. Все правильно, Канны – это слава Ганнибала и позор римлян, и, наоборот, Зама – сокрушительное поражение Карфагена, навсегда потерявшего возможность противостоять Риму.

– Хорошо, – сказал он, – пусть будет Зама!

Но не тут-то было! Наполеоне наотрез отказался командовать потерпевшей много веков тому назад поражение армией, и напрасно аббат убеждал маленького упрямца, что выступать в роли Ганнибала даже при Зама не позорно и что, как полководец, он был на голову выше многих римских военначальников.

– Ладно, – безнадежно махнул рукой аббат, – давайте бросим жребий! Согласен?

– Бросайте, – пожал плечами Наполеоне, – но своего мнения я не изменю!

Теперь не только учитель, но и рвавшиеся в бой «карфагеняне» принялись уговаривать своего командира как можно скорее начать игру. Попытался образумить брата и сам предводитель «римлян», за что тут же и получил болезненную оплеуху. Расправившись с братом, мальчик торжествующе взглянул на директора.

– Так кто же из нас больше достоин звания победителя?

Понимая, что ни к чему хорошему дальнейшее выяснение отношений не приведет, Рекко недовольно сказал:

– Ладно! Пусть будут Канны!

По условиям игры победа доставалась тому, кто сумеет захватить знамя противника и сберечь свое собственное. Поставив знаменосца впереди своего войска, Наполеоне двинул его на противника. Жозеф приказал подпустить «римлян» как можно ближе и, отрезав знаменосца от основных сил, отнять у него знамя.

Но не все оказалось так просто, и как только «карфагеняне» бросились на знаменосца, ряды «римлян» расступились, и тот побежал назад.

Разгоряченные схваткой ребята кинулись за ним, и когда большинство «солдат» вбежало в образованный специально для них коридор, «римляне» сомкнулись и отрезали противника от его штаба.

Тем временем посланные Наполеоне в лагерь противника лазутчики без особого труда оттеснили немногочисленную охрану и завладели знаменем «карфагенян». Победа была полной, и «римляне» в один голос славили своего предводителя.

– Если мы бы начали все сначала, – заявил тот, – я победил бы еще быстрее!

Заметив удивленный взгляд далекого от воинских забав аббата, он быстро изложил ему еще более остроумный план захвата чужого знамени.

Рекко задумчиво покачал головой. Да, видимо, все-таки не зря отдавал этот мальчик свой хлеб солдатам… А ведь ничего особенного на первый взгляд! Обыкновенный и не очень заметный ребенок. Но если заменить маленький рост несгибаемой волей, а слабость сложения – необыкновенной мощью и быстротой мышления, то мальчик представал совсем в ином свете.

К счастью для Рекко, помимо других талантов, у Наполеоне была превосходная память, и он всегда помнил добро. Став властелином Европы, он не забудет о старом священнике и пришлет ему двадцать тысяч франков.

– Ладно, ребята, – улыбнулся Рекко, – на сегодня все! А теперь отправляйтесь по домам и готовьтесь к завтрашним занятиям!

В тот день маленький патриот решил поразить не только аббата, но и всю свою семью и, облачившись в подаренную ему форму французского офицера, целый час ходил по саду под проливным дождем.

Напрасно испуганая Летиция умоляла его прекратить это самоистязание: Наполеоне не слушал мать. Когда он вернулся в дом, и мать спросила его, для чего он подвергает себя таким мучениям, он только пожал плечами.

– Мне надо привыкать ко всему…

Летиция вздохнула. В бесконечной борьбе с сыном у нее не осталось даже желания наказывать его. Да и какой смысл наказывать человека, который презирал побои?

Она еще что-то говорила, но Наполеоне было не до нее. На чисто вымытомнебе ярко сияло солнце, из сада тянуло сыростью, пахло цветами и посвежевшей листвой. Дома сидеть не хотелось, и он решительно направился к двери.

– Ты куда? – недовольно спросила мать.

– Пройдусь!

Летиция обреченно махнула рукой.

– Иди…

Глава III

Утром мальчик отправился на свою любимую скалу. Море сильно штормило, и далеко внизу огромные волны с силой бились о камни.

В высоком чистом небе парил морской орел, и Наполеоне залюбовался могучей птицей. На какое-то мгновение ему даже показалось, что он встретился с орлом глазами и птица, не выдержав его пристального взгляда, взмахнула мощными крыльями и полетела в горы.

Интересно, подумал он, как бы повел себя этот орел, если кто-нибудь попытался бы отнять у него свободу? Безропотно променял бы это огромное синее небо на уготованную ему железную клетку или сражался бы до последней капли крови? Наверное, все-таки сражался бы…

Почему же тогда так легко смиряются с потерей свободы люди? Разве они не рождаются такими же свободными, как эта гордая и могучая птица? А если это так, то кто же дал право другим людям отнимать у них эту дарованную самой природой свободу? Это был вопрос вопросов, и сколько не бился над ним юный патриот, ответа на него он так и не нашел.

Вдоволь налюбовавшись бушующим морем, мальчик решил исполнить свою давнишнюю мечту и подняться по узкой расщелине, которая начиналась рядом с площадкой, как можно выше в горы.

Это рискованное восхождение чуть было не стоило ему жизни. Росшее на камнях небольшое деревцо сломалось, и Наполеоне повис над пропастью. На его счастье, кустарник выдержал, и мальчик упрямо продолжал карабкаться по скалам.

Уже очень скоро одежда на нем висела клочьями, а тело было покрыто ссадинами и царапинами, но он с таким упорством продолжал свое восхождение, словно от него и на самом деле зависел успех сражения.

Целый час играл он со смертью, пока не оказался на небольшой ровной площадке. Обогнув поросший рыжим мхом огромный камень, Наполеоне увидел мельницу.

Около нее, с наслаждением плеская воду на поросшую черным волосом грудь и бронзовое от загара тело, умывался рослый мужчина лет пятидесяти. Заметив одетого в окровавленные во многих местах лохмотья мальчика, он удивленно и в то же время встревоженно воскликнул низким голосом.

– Что с тобой? Заблудился?

– Нет, – покачал головой Наполеоне.

– А как ты сюда попал?

– Хотел подняться как можно выше в горы!

– Подняться в горы? – удивился мельник. – Но зачем?

– Проверить свои силы! – без малейшего смущения ответил мальчик.

– Для чего? – улыбнулся мельник. – Поспорил с кем-нибудь?

– Нет, – покачал головой гость, – я хочу стать солдатом…

– Хочешь стать солдатом? – удивленно воскликнул мельник.

– Да, стать солдатом и освободить Корсику! – ответил мальчик, пытливо вглядываясь в лицо мельника: засмеется тот или нет.

Мельник не засмеялся, и на его загорелом до черноты лице появилось какое-то несвойственное ему выражение. Он перевел взгляд своих погрустневших глаз на костер, и на какое-то мгновенье ему показалось, что он увидел в его пламени лица погибших товарищей.

– И как? Проверил?

– Не совсем! – покачал головой тот.

– Ладно, – улыбнулся мельник, – проверишь в другой раз, а сейчас будем ужинать! Проголодался, наверное?

Мальчик кивнул. После тяжелейшего подъема, на который отважился бы далеко не каждый взрослый, ему очень хотелось есть.

– Как тебя зовут? – спросил мельник, усаживаясь за грубый стол.

– Наполеоне Буонапарте! – назвал мальчик свое не совсем приятное для корсиканского слуха имя.

По лицу мельника пробежала тень.

– Сын Карло?

– Мне, – произнес мальчик, – стыдно за отца!

– Да, – понимающе покачал головой мельник, – бывший секретарь Паоли, который громче всех кричал «свобода или смерть» и первым побежал на службу к французам. Нет, не зря я никогда не верил тем, кто надрывается больше всех… Но к тебе это не относится, – поспешил добавить мельник, заметив, как помрачнело лицо мальчика. – Ты за него не ответчик! Главное, – улыбнулся он, – что из тебя растет настоящий корсиканец! Можешь называть меня папашей Луиджи! А теперь садись и ешь!

Маленькому гостю не надо было повторять подобное предложение, и он с удовольствием принялся за нежную поджаристую куропатку, запивая ее превосходным вином. Не отставал от него и мельник, который никогда не страдал отсутствием аппетита и особенно налегал на вино.

Насытившись, он взял из костра уголек и, раскурив трубку, выпустил такое огромное облако синего душистого дыма, что на какое-то мгновенье скрылся из вида.

– А где вы получили этот шрам? – спросил мальчик, даже не сомневаясь в том, что услышит сейчас какую-нибудь трагическую историю.

Сам того не ведая, он задел самое больное место, и на лице мельника появилось выражение глубкой печали.

– Лет пятнадцать назад, – глубоко затянувшись, начал тот, – пьяный генуэзец оскорбил невесту моего сына. В потасовке Геро ранил своего обидичка и убил одного из его товарищей. В тот же день его расстреляли…

Мельник вздохнул. Нет, никогда ему не забыть то ранне утро, когда его Геро вывели к свежевырытой могиле и генуэзский офицер взмахнул саблей. Он мотнул головой, словно стараясь отогнать от себя печальное видение и, жадно затянувшись, продолжал:

– Конечно, я расчитался с тем генуэзцем… Но убил я его в честном бою, на память о котором он и оставил мне вот этот самый шрам… – слегка коснулся он своими разбитыми работой пальцами правой щеки.

Печальные воспоминная нахлынули на мельника, он несколько раз глубоко зхатянулся и долго молчал, неподвижно глядя на пляшущее пламя костра.

– Несколько лет, – наконец продолжал он слегка дрогнувшим голосом, – я жил в горах и только ночью выходил на охоту! И каждая такая охота стоила жизни одному или нескольким захватчикам, и ты не можешь даже представить себе, малыш, с каким нетерпением я ждал той минуты, когда смогу сойтись с нашими врагами в открытом бою и как я был счастлив, когда этот священный для меня час наступил!

– Да, – воскликнул мельник, и в его потемневших глазах Наполеоне увидел такой восторг, словно ему удалось уничтожить всех прибывших на Корсику захватчиков, – мы славно бились и узнали, что такое свобода! Да вот только, – снова погрустнел он, – ненадолго…

Мельник налил вина и выпил. Тронутый его рассказом Наполеоне положил свою тонкую ручонку на его круглое плечо и с некоторой торжественностью произнес:

– Не печальтесь, папаша Луиджи! Вы честно исполнили свой долг, и теперь дело за нами! И я клянусь вам, что мы сделаем Корсику свободной!

Растроганный мельник прижал к себе мальчика одной рукой, а другой нежно погладил его по спадавшим на плечи длинным волосам. Глаза его повлажнели. Вот также он мечтал ласкать своих внуков, ибо после Корсики папаша Луиджи больше всего на свете любил детей.

– Дай-то Бог! – прошептал он, чувствуя, как по его изуродованной кинжалом щеке ползет предательская слеза.

При слове Бог, Наполеоне поморщился. Все связанное с церковью вызывало у него неприязнь, и для него не было страшнее наказания, нежели отстоять час в церкви. Несмотря на юный возраст, он интуитивно чувствовал: сколько бы люди не поклонялись этому самому Богу, он никогда не снизойдет до них. И он с явной неприязнью произнес:

– Бог ничего и никогда не даст! И свободу мы должны завоевать сами!

Мельник изумленно взглянул на мальчика. Он был верующим человеком и в то же время почувствовал скрытую в словах его странного гостя правоту. Да, в этой жизни надо было расчитывать только на себя, и если бы Бог на самом деле интересовался землей, он вряд ли бы допустил унижение одних людей другими.

В горах потемнело, на Корсику быстро надвигались сумерки, и Наполеоне засобирался домой.

– Спасибо за угощение, папаша Луиджи! – поднялся он с чурбака, заменявшего стул. – Мне пора…

Мельник прижал к себе мальчика.

– Приходи ко мне, малыш! – с понятной только ему грустью сказал он. – Ведь мне… – голос его неожиданно дрогнул, – не с кем перекинуться даже парой слов… Моя Анна ненадолго пережила Геро и осталась там, – махнул он рукой в сторону гор, – у Понте-Нуово..

Не плакавший даже под самыми жестокими наказаниями Наполеоне почувствовал, как у него защемило в горле и, боясь показаться слабым, он поспешил домой. А мельник еще долго сидел у костра и грустно смотрел на тлевшие у его ног поленья. Но это была уже совсем другая, никогда не испытанная им ранее светлая грусть…

Мальчик медленно спускался по узенькой тропинке к морю. Постепенно образ папаши Луиджо принимал в разгоряченном его рассказом воображении мальчика все новые черты, и, в конце концов, Наполеоне стало казаться, что он побывал в гостях не у обыкновенного мельника, а посетил какого-то мифического героя.

Ничего странного в этом не было. С трех лет он слушал рассказы кормилицы о подвигах своих соотчественников и привык видеть в каждом корсиканце патриота.

У берега маленький патриот услышал громкий смех и французскую речь. Выйдя из кустов, он увидел троих солдат, знакомого ему сержанта и офицера.

Они пили из большой плетеной бутылки вино и закусывали овечьим сыром. Сержант что-то оживленно рассказывал своим товарищам, и те то и дело покатывались со смеху. Заметив мальчика, хорошо говоривший по-корсикански сержант удивленно спросил:

– Откуда ты, малыш?

Наполеоне промолчал. Говорить о том, что он был в гостях у ненавидевшего французов мельника? Заметив его разовранную одежду и ссадины на руках, сержант понимающе покачал головой.

– Все готовишься стать солдатом?

– Да, – с вызвовом ответил мальчик, – готовлюсь!

– Зря, – махнул рукой сержант, – ничего у тебя не получится!

– Почему? – хмуро взглянул на него мальчик.

– Больно ты мал! – с наигранным сожалением развел руками Пьер. – Да и ни к чему это! Тебе никогда не победить французских солдат, лучших солдат в мире!

Прекрасно понимая, что сержант шутит, мальчик даже не улыбнулся. Да и какие могли быть улыбки, если над ним и его родиной смеялись ее враги! Разве это не они убили сына и жену папаши Луиджи? И разве он может спокойно слушать этот смех? Да никогда!

– В таком случае, – бледнея от ярости, – воскликнул он, я вызываю тебя на дуэль!

– Нет, – испуганно замахал руками сержант, – все что угодно, только не это!

– Почему? Боишься? – с трудом перевел дыхание Наполеоне.

– Конечно, боюсь! – кивнул Пьер. – Но не за себя! Дома, – продолжал он балагурить, – меня ждет моя малышка, и если ты, не дай Бог, убьешь меня, она приедет на Корсику и заставит тебя жениться на ней! И поверь мне, для тебя это будет похуже французского короля!

Он повторил эту фразу по-французски, и его товарищи снова громко засмеялись. Окончательно выведенный из себя мальчик выхватил из лежавших на траве ножен саблю и бросился на сержанта, чем еще больше развеселил солдат.

– Так его, малыш! Проучи его как следует! Давай, Набули, давай! – послышались одобрительные возгласы.

Мальчик был настроен серьезно, и когда сабля скользнула по ребрам продолжавшего дурачиться сержанта, улыбка слетела с его лица. Понимая, что парень разъярен по-настоящему, он отбросил все свое веселье и внимательно следил за его движениями.

Он был добрым малым, этот сержант, и теперь старался загладить свою вину. Сделав испуганный вид, он принялся отступать, а когда Наполеоне загнал его в колючий кустарник, поднял руки вверх.

– Все, сдаюсь! – тяжело дыша, произнес он. – И беру свои слова назад! Из тебя выйдет настоящий вояка!

Наполеоне отсалютовал побежденному противнику и, вернувшись на лужайку, вложил саблю в ножны. Солдаты наперебой принялись поздравлять его, а офицер отдал ему честь и торжественно произнес:

– Вы зачисляетесь в наш батальон! А чтобы еще больше походить на настоящего солдата, прошу вас принять вот это! – протянул он мальчику театральные усы. – Надеюсь, что когда у вас будут такие же, вы будете поручиком или даже капитаном! Всего каких-то пятнадцать лет!

Выслушав перевод, мальчик слегка поклонился.

– Благодарю вас!

Когда он ушел, все еще тяжело дышавший сержант задумчиво произнес:

– Не знаю, как насчет капитана, но солдатом этот парень может стать настоящим…

И никто из них даже и не мог подумать о том, что через пятнадцать лет этот мальчишка станет бригадным генералом и спасет Францию…

Увидев сына в окроваленной и разорванной во многих местах одежде, Летиция не на шутку испугалась. Но когда тот поведал ей о своих приключениях, она с трудом сдержалась, чтобы не отлупить его. Ему предстоял серьезный разговор с отцом, и, отложив наказание, она недовольно сказала:

– Приведи себя в порядок и приходи в столовую! С тобой хочет поговорить отец!

Через четверть часа одетый в нарядную красную рубашку Наполеоне появился в зале, отец ласково потрепал его по плечу и указал на стул. Мать села в углу, у окна.

– Тебе уже десять лет, Набули, – перешел к делу Карло, – и пора подумать о твоем будущем. Нам известно твое желание стать военным, и мы хотим отправить тебя во французскую военную школу…

Наполеоне изумленно уставился на отца. Неужели сбылась его мечта, и он станет военным? Но в следующее мгновение по его радостному лицу пробежала тень, и сдавленным голосом человека, у которого отнимают самое дорогое, он спросил:

– Значит, я должен буду оставить Корсику?

– Что делать, малыш? – развел руками Карло. – На Корсике нет военных школ… Впрочем, – на всякий случай добавил он, – если не хочешь, ты можешь остаться и стать юристом…

Наполеоне презрительно покачал головой.

– Так как? – испытующе взглянул на него Карло. – Поедешь?

– Да!

– Вот и прекрасно! – довольно улыбнулся Карло.

Говоря откровенно, он и сам был несказанно рад предстоящей поездке. Из Отена он собирался отправиться в Версаль, где министр финансов Неккер созывал представителей трех сословий, дабы к всеобщему удовольствию решить вопрос о налогах. Не смотря на свой асессорский оклад и членство во влиятельном дворянском «Совете двенадцати», Карло постоянно нуждался.

Причинами всех его бед были его непомерное расточительство и крах практически всех его начинаний. Заведенная с помощью французов школа шелководства не окупала расходов, солеварня не работала, и, дабы хоть как-то сводить концы с концами, он был вынужден закладыватьвиноградники.

И вот теперь, выбранный делегатом от корсиканского дворянства, он очень надеялся на то, что в обмен на свою лояльность французскому королю сумеет получить значительную компенсацию.

– Но прежде чем отправиться в школу, – снова заговорил Карло, – тебе придется провести несколько месяцев в Отене и в местной школе научиться говорить по-французски…

– Хорошо, – пожал плечами Наполеоне, – я выучу французский язык!

– А никто в этом и не сомневается! – улыбнулся отец.

– Когда я должен ехать?

– Через неделю… – вздохнула мать.

– Тогда все это время я не буду ходить в школу! – решительно произнес Наполеоне.

– Почему? – недовольно взглянула на него мать.

– Буду прощаться с Корсикой!

Летиция перевела взгляд на мужа, и тот, прекрасно зная, что все споры и тем более запреты бессмысленны, кивнул.

– Прощайся… – вздохнула она.

Все последующие дни мальчик уходил из дома с первыми лучами солнца и возвращался с его заходом. Он бродил по горам, спускался в ущелья и подолгу стоял на своей заветной скале, всматриваясь в горизонт с таким пристальным вниманием, словно пытался увидеть за ним неведомую ему страну.

Его постоянно мучили одни и те же мысли о том, как он уживется со своими завоевателями и не предаст ли он, уехав во Францию, самого себя, как это сделал его отец? Да и как можно служить французскому королю и в то же время оставаться корсиканским патриотом?

Размышляя над этими неразрешими для него вопросами, он потерял сон и аппетит, и Летиция с тревогой поглядывала на осунувшегся и постоянно мрачного сына.

Но однажды его осенило. А зачем ему верой и правдой служить какому-то там королю, когда у него была его Корсика! Он выучится, получит офицерское звание, вернется домой и тогда все узнают, на что он способен! А пока придется потерпеть…

Успокоив себя, Наполеоне часами бродил по острову и с такой жадностью вдыхал в себя пахнувший апельсинами и цветами родной воздух, словно хотел им надышаться на несколько лет вперед. И ему даже в голову не приходило то, что он заключил первый компромисс с собственной совестью, который, как известно, только в первый раз дается с трудом…

15 декабря 1778 года Карло с сыновьями и сводным братом своей жены, молодым Фешем, который должен был закончить свое образование в духовной семинарии Экса, покинул родной остров.

Вместе с Буонапарте ехал кузен Летиции, Аврелий Варезе, которого отенский епископ назначил субдьяконом. У всех на глазах были слезы, Жозеф разрыдался, и только Наполеон не проронил ни слезинки.

Когда шхуна вышла в открытое море, он прошел на корму и со скрещенными на груди руками простоял на ней до самого вечера, задумчиво глядя туда, где за игравшими белой пеной волнами осталась так любимая им родина…

Глава IV

В Оттен Карло приехал в двадцатых числах декабря. Местный колледж был училищем второго разряда, в котором детей готовили к дальнейшей учебе. Именно в нем будущему офицеру предстояло учиться французскому языку.

Юный корсиканский патриот вступил в совершенно новый для него мир, о существовании которого даже не подозревал. Его соплеменники продолжали жить в прошлом измерении.

Из их уст мальчик слышал угрозы и проклятия на голову угнетателей отчизны, и с первого дня своего пребывания в школе он чувствовал невольную антипатию к своим новым товарищам.

Он не понимал их шуток и игр, которые на Корсике так или иначе были связаны с патриотическими или военными событиями.

Что же касается его воспитания и образования, то здесь дело обстояло еще хуже. Он не знал ни единого слова по-франзцузски. Помимо итальянского языка, который он начал изучать в женской школе, его знания ограничивались отрывочными сведениями из Библии, арифметики и грамматики. В чем не было ничего странного, поскольку юного патриота куда больше интересовали рассказы его кормилицы, рыбаков и пастухов о священной войне за свободу.

Если говорить о воспитании нового ученика, то его попросту не было, и это был самый настоящий маленький дикарь со всеми вытекающими отсюда печальными последствиями. Однокашники сторонились диковатого и замкнутого в себе ученика.

Для многих французов корсиканцы и по сей день были подданными, и они не могли относиться к ним как к равным. Они ничего не знали ни о Корсике, ни об ее населении, и маленький представитель неизвестного и не почитаемого ими народа был для них чужим.

Итальянский акцент корсиканца, его странное имя, которое переводилось на французский язык как «Солома в носу», давали повод для насмешек.

Эти насмешки приводили Наполеоне в бешенство. Да что там насмешки! Одно слово «покоренные», которым товарищи называли корсиканцев, выводило его из себя. В ярости бросался он на обидчиков, и… своим неистовством вызывал у них еще большее веселье. Постепенно в Наполеоне развилось то самое недоверие к окружающим, от которого он не избавится никогда.

«Наполеон, – писал 30 июля 1833 года аббату Форьену в своем письме аббат Шардон, который обучал обоих Бонапартов в Отене французскому языку, – был в первое время своего пребывания в Отене ворчлив и меланхоличен. Он не играл ни с кем из своих сверстников и гулял один на дворе.

У него было много способностей, и учился он очень легко. Когда я давал ему уроки, он глядел на меня своими большими глазами, широко раскрыв рот; когда же я повторял ему только что сказанное, он не слушал. А когда я делал ему за это замечание, он отвечал холодно, почти повелительным тоном: «Я все это уже знаю»».

Так оно и было на самом деле. Юный корсиканец обладал прекрасной памятью и мог повторить за учителем почти слово в слово все, сказанное им.

Однажды кто-то из учеников заявил, что все корсиканцы трусы. Юный патриот в ярости накинулся на него.

– Если бы против одного корсиканца было хотя бы четверо французов, – в иступлении кричал он, – вам никогда бы не завоевать Корсики! Но вас было десять против одного!

Стараясь успокоить мальчика, Шардон примирительно сказал:

– Все так, Набули, и вам есть чем гордиться! Чего только стоит ваш славный генерал Паоли!

Мальчик мгновенно успокоился. В глазах его появилось какое-то одновременно восторженное и мечтательное выражение, и он мягко сказал:

– Да, это так, и я хотел бы стать таким же!

Жозеф относился ко всему проще. У него был мягкий, спокойный характер, он пропускал насмешки мимо ушей, никогда не ввязывался в драки и, в конце концов, мальчишки оставили его в покое.

Наполеон пробыл в Оттене около трех с половиной месяцев. Он научился довольно хорошо говорить по-французски. Его пребывание в школе обошлось в 111 франков, сумму довольно большую для Карло, который с помощью все того же Марбефа добился-таки вакансии для сына в Бриенне.

Карло пребывал на седьмом небе от радости, и понять его было можно: весьма стесненный в средствах, он избавлялся от забот о воспитании двух сыновей.

21 апреля 1779 года мальчик покинул колледж. В Оттене он оставлял Жозефа, «своего лучшего друга», как он впоследствии назвал его. Прощаясь с братом, Жозеф плакал горькими слезами, но глаза Наполеоне оставались сухими.

Всего одна единственная слезинка выкатилась из его глаз, но она означала значительно больше, чем все рыдания Жозефа. Привязанный всею душою к родине, он терял последний остаток живого воспоминания о доме.

Теперь у него не было никого, с кем он мог говорить на родном языке о родине, о семье и великом Паоли. Теперь он стал еще более одиноким, чем когда-либо, для него начиналась новая жизнь, которую он должен был вести с «врагами отечества».

Юный корсиканец благополучно выдержал экзамен по французскому языку. Несмотря на маленький рост и бледную внешность, его телосложение, которое надлежало иметь безукоризненным каждому принимаемому ученику, было признано удовлетворительным. Он был принят, и в конце апреля двери училища закрылись за ним на целых пять лет.

Военное училище в Бриенне находилось в одном из тринадцати монастырей, в начале восемнадцатого столетия принадлежавших ордену миноритов.

Начальником школы был патер Луи Бертон. Это был весьма энергичный человек, который сумел навести порядок в училище, чрезвычайно запущенном при его предшественнике.

В Бриенн принимали не более ста пятидесяти учеников в возрасте от восьми до одиннадцати лет, из которых около шестидесяти воспитывались на средства казны. За каждого стипендиата короля государство уплачивало по семьсот франков в год. Родителям при поступлении детей приходилось заботиться только о белье и платье.

Воспитанники не имели права получать никаких подарков из дома во время их пребывания в училище, кроме платья, книг и денег. Нельзя было посещать родственников. Каникул во французских военных училищах не было, их заменяли вакации, во время которых количество уроков сокращалась. На карманные расходы младшие получали по одному, а старшие по два франка в месяц.

В училище было пять классов. Ученики изучали историю, литературу, географию, математику, катехизис, немецкий и латинский языки.

Большое внимание в школе уделялось рисованию, фехтованию, пению, танцам и музыке. Ко времени поступления в училище Наполеоне музыку сменили на английский язык, знание которого военный министр Сегюр считал более важным для будущих офицеров.

Физическое развитие воспитанников было поставлено хорошо и приносило пользу здоровью. Каждый воспитанник имел отдельную комнату, однако это не мешало распространению в школе известного порока. В каждой комнате стояла кровать, таз и кувшин с водою, другой мебели не было. Воспитанники только спали в своих комнатах, все остальное время они проводили в классах и в саду.

Педагогический персонал состоял из двенадцати монахов и нескольких светских учителей. Оторванные от жизни монастырскими стенами, они не обладали ни педагогической практикой, ни педагогическим искусством.

Форма училища представляла синюю куртку с красным воротником и белыми пуговицами, короткие синие или черные штаны, синий жилет. Зимой ученики носили синюю шинель. Белье воспитанникам меняли два раза в неделю. Пища была хорошая и обильная.

Из учителей самым интересным был преподаватель математики, патер Патро. Он быстро оценил способности своего ученика и направил их на верный путь.

По извечной иронии судьбы, репетитором юного косриканского патриота стал ученик старшего класса Пишергю. Это был выдающийся математик. Он собирался стать монахом, но склонности к военным наукам перевесили, и будущий враг императора стал артиллерийским офицером. Его способности, проявлявшиеся во время революции, снискали ему славу. Таким образом, Наполеон в течение целого года учился у человека, который впоследствии так упорно жаждал его крови.

Патер Кель учил Наполеона немецкому языку, а патер Дюпон – французской грамматике. Закон Божий преподавал патер Шарль. Некий Дабоваль, впоследствии унтер-офицер жандармерии, посвятил Наполеона в искусство фехтования. У танцмейстера Жавилье юный Наполеон учился грации, к которой не проявил особых способностей. У него часто кружилась голова, но довольно сносно танцевать он выучился.

Его французский язык оказался недостаточным для училища, и Дюпон давал ему частные уроки. В своих мемуарах однокашник будущего императора, Анри де Кастра, вспоминал, что по приезде в Бриенн Буонапарте почти не умел говорить по-французски. Не выказал он никаких способностей и к латинскому языку, и начальство освободило его от этого предмета.

Де Кастра объяснял недостаточные познания Наполеона во французской орфографии и грамматике и его своеобразную французскую речь тем, что он никогда не учился латыни. И действительно, латинский язык доставлял ему большие трудности.

Более того, Наполеоне не считался способным учеником. По литературе и по языкам он отставал от других и только в абстрактных науках выказывал большие способности.

В языке своего нового отечества он довольно быстро добился заметных успехов, хотя некоторые обороты его речи и выговор выдавали в нем иностранца.

Синтаксис и орфография были для него камнем преткновения, но его выручала та страсть, с какой он говорил. Порою казалось, что новый для юного корсиканца язык не обладал достаточным темпераментом, чтобы выразить всю глубину его ощущений.

Его любовь к военным делам влекли его к тем наукам, которые были полезнее для карьеры, чем латынь и танцы, вместе взятые. Стратегия, такеика, математика и особенно древняя и новая история были его любимыми предметами. Он превосходно знал жизнь древних греческих и римских героев.

Все свободное время он посвящал чтению жизнеописаний. Больше всего любил он Плутарха, но охотно читал Полибия и Арриана. Его характер развивался по образцу этих героев, и он делал все, чтобы уподобиться им.

Помимо биографий, маленького корсиканца интересовала история его родины. Он с раннего детства стал делать выдержки из прочитанного, и к моменту поступления в военное училище в Париже у него уже была довольно объемистая груда рукописных заметок. При его ненасытной жажде чтения в Бриенне он больше всех других своих товарищей брал книг из школьной библиотеки.

У Наполеоне была превосходная память на хронологические даты, имена, названия местностей и тонкое понимание топографии. Он был единственным в школе, кто мог без особого труда повторить за учителем все, только что сказанное им.

Его тонкое понимание математики привлекла внимание учителей. Патер Патро называл его своим лучшим учеником и был убежден, что мальчик добьется выдающегося успеха на этом поприще.

Только один из его курсантов не отставал от него в этом отношении: Фовеле де Бурьен, его единственный товарищ по школе.

Физическое развитие мальчика оставляло желать лучшего. Его маленькое худощавое тело состояло, казалось, только из костей, кожи и нервов. На синевато-желтом лице в глубоких впадинах виднелись серые глаза, оттененные густыми темными бровями. У него были впалые щеки и выдающиеся скулы.

Обладая далеко не самым выдающимся телосложением, он в то же время поражал и учителей и учеников бившей из него решимостью и энергией. Но еще больше в маленьком корсиканце было развито самолюбие, весьма болезненное и чувствительное. Он не только хотел быть везде первым, но и был им.

Постоянное первенство юного корсиканца не нравилось многим, но особеннно оно пришлось не по нраву Эжену д`Илету. Более того, к ревности знатного дворянина примешивалась и его ненависть к рабу, осмелившемуся встать с ним на одну доску.

Причины для этой ненависти у Эжена были. Его любимый дядя погиб в сражении при Понте-Нуово, и с той поры он всей душой невзлюбил дикий остров, о существовании которого он до завоевания Корсики даже не подозревал.

Д`Илет возненавидел маленького «островитянина» с первого дня и всячески отравлял ему жизнь. Он был сильнее, но отчаянный корсиканец не только ни разу не дрогнул в драке с ним, но и часто выходил победителем.

Так, в трудах, ссорах, драках и постоянном чтении прошло несколько лет. Несмотря на все нурядицы, последний год своего пребывания в военной школе Наполеоне встречал с такой же высоко поднятой головой, с какой и начинал свое обучение в ней.

Глава V

Часы на часовне пробили двенадцать. Наполеоне отложил томик Плутарха и подошел к окну. Новогодняя ночь выдалась на славу. Одетые в сказочные наряды деревья, яркие звезды и мягкий пушистый снег производили впечатление. И все же это была не его красота, и он предпочел бы всему этому великолепию залитую солнцем Корсику, которую почти каждую ночь видел во сне.

Он вздохнул… Чужая земля встретила его неласково, и уже в Отене ему дали заглянуть в ту глубокую пропасть, которая отделяла его от всех остальных учеников. Он попал в совершенно иные измерения и приживался в них с таким трудом, с каким редкое экзотическое растение, вырванное из родной почвы, приживается на чужой и холодной почве.

Его отношения с товарищами оставляли желать много лучшего. Он не принимал участия в их играх и иногда за целый день не произносил ни единого слова, а когда с ним заговаривали, отвечал с таким видом, словно делал одолжение.

Чужой всем, он постоянно искал одиночества, и чаще всего проводил свободное время в маленьком садике, который был в школе у каждого ученика. Он уговорил соседа уступить ему свой участок и построил себе маленькое уютное гнездышко, окружив его стеною из досок и сучьев. Это было его владение, и горе было тому, кто посмел проникнуть в его святыню. Бледный от гнева, со сверкающими глазами, он бросался на обидчика и дрался до последнего.

Его считали гордецом, и он не старался изменить это мнение. Прекрасно зная, как это не нравится его однокашникам, он упорно называл себя корсиканцем, и не было ничего удивительного в том, что за проведенные в Бриенне годы пропасть между ним и его товарищами оказалась еще более глубокой.

Как и повсюду, в училище царила своя иерархия, и новичок мог расчитывать на хороший прием, лишь обладая толстым кошельком и хорошими манерами.

У юного корсиканца не было ни того, ни другого. С первого же дня его пребывания в школе однокашники стали насмехаться над его неряшливым видом, странным именем (его снова стали называть Соломой в носу) и плохим произношением.

Но еще больше они издевались над его бедностью, и дело дошло до того, что, доведенный до отчаяния, он попросил забрать его из училища.

Мать выслала ему немного денег, но при этом пригрозила отказаться от него, если он не выбросит эту блажь из головы. Наполеоне деньги взял. Но что значили эти жалкие гроши по сравнению с теми суммами, какие получали из дома его однокашники…

Насмешки не прекращались, и ему пришлось отстаивать свое право оставаться человеком с помощью кулаков. Издеваться над ним стали меньше, но ближе он никому не стал, и его убивала та несправедливость, с какой был построен этот жестокий мир, в котором процветали лишь те, у кого были громкое имя и деньги. Особенно тяжело ему было в праздники, когда ребята получали из дома роскошные посылки и устраивали складчину.

Вот и сегодня они собирались пировать всю ночь напролет. Наступал последний год их пребывания в училище, и молодые люди не скрывали своего восторга. Оно и понятно! Еще немного, и прощай латынь, исторические даты, и да здравствует свобода!

Из залы донесся очередной взрыв хохота. Наполеоне поморщился. Да, как видно, ничего не поделаешь. Каждому свое! Одним – веселье и шампанское, ему – тяжкие раздумья и одиночество даже в новогоднюю ночь.

– Да брось ты свои книги, Набули! – послышался у него за спиной не в меру возбужденный голос. – Пойдем к нам!

Наполеоне повернулся и увидел Фовеле Бурьенна, высокого широкоплечего юношу с открытым и симпатичным лицом.

– Нет, – покачал головой он, – не хочу…

– Ты меня обижаешь, Набули! – продолжал настаивать слегка опьяневший Бурьенн. – Я припрятал бутылочку вина, а ты отказываешься отпраздновать со мною Новый год!

Наполеоне мало тронула просьба приятеля, но ему вдруг до боли захотелось оказаться в залитой весельем и светом зале, где ярко горели свечи и звучал громкий смех, и, к великой радости Бурьенна, он направился к двери.

Появление великого завторника было встречено одобрительным шутками, и только Эжен д` Илет, рослый парень с несколько грубоватыми для аристократа чертами лица, не проявил ни малейшей радости при виде своего заклятого врага.

Он отчаянно завидовал блестящим способностям корсиканца и стремился занять его место капитана училищного батальона. Они дрались много раз, и почти всегда д`Илет оказывался бит. Он был сильнее корсиканца, но ему не хватало той самой твердости духа, которая, в конечном счете, и делала человека победителем.

В другой день он вряд ли бы осмелился задевать отчаянного корсиканца, но слишком много было выпито, и бродившее в нем вино придавало ему смелости. Хорошо зная по опыту, как вывести из себя эту ненависную ему Солому в носу, он попросил наполнить бокалы шампанским и провозгласил очередной тост.

– Я предлагаю, – громко сказал он, – выпить за нашу великую Францию! Ура!

Тост был встречен восторженными криками, будущие офицеры быстро осушили бокалы, и только Наполеоне не притронулся к вину. Д`Илет неприязненно взглянул на него и наткнулся на так выводивший его из себя презрительный взгляд голубых глаз.

– Ладно, – насмешливо признес он, – если ты не хочешь выпить за Францию, то выпей за своего отца! Может быть, тогда твой полицейский крючок расщедрится и вышлет тебе денег на кусок пирога!

Едва он произнес эти слова, как царившее в зале оживление стихло, и стало слышно, как потрескивают свечи и где-то далеко бьют часы. Все взоры были устремлены на Наполеоне, никто не сомневался в том, что он поднимет так неосторожно брошенную ему сейчас д` Илетом перчатку. И он поднял ее!

Медленно подойдя к своему обидчику, он достал из кармана мелочь и швырнул ее ему в лицо. Д`Илет сжал кулаки и бросился на своего врага, но тот знаком руки остановил его.

– Подожди, Эжен! – неожиданно для всех улыбнулся он. – Как я понимаю, тебе очень хочется со мной драться! Так?

– Да, – мотнул тот головой, – очень!

– В таком случае, – продолжал Наполеоне, – у тебя есть прекрасный шанс отделаться от меня навсегда…

– Каким образом? – недоуменно взглянул на него д`Илет.

– Очень просто! – согнав улыбку с лица, жестко произнес Наполеоне. – Мне надолели все эти детские игры с разбиванием носов, и я предлагаю тебе драться со мной на шпагах! Согласен?

Ошеломленный д`Илет молчал, не менее его были растеряны и остальные ребята, не на штуку встревоженные намерением Наполеоне устроить настоящую дуэль.

Так и не дождавшись ответа, Наполеоне отвесил д`Илету звонкую пощечину, отрезав ему таким образом пути к отступлению. Каким бы расстерянным не казался Эжен, в его жилах текла дворянская кровь, и он не мог обречь себя на полное бесчестье.

– Хорошо, корсиканский звереныш! – не помня себя от ярости, вскричал он. – Сейчас я прикончу тебя!

В мертвой тишине Наполеоне направился к своей кровати, вытащил из-под матраса две шпаги и предложил помрачневшему при виде смертоносного оружия д`Илету сделать свой выбор. Несколько перепуганных ребят кинулось к нему, умоляя его отказаться от этой безумной затеи, но тот даже не пожелал их слушать.

– Если кто-нибудь из вас хочет заменить д` Илета, – холодно произнес он, – я не возражаю!

Желающих не нашлось. Наполеоне отсалютовал своему противнику и встал в позицию. Д`Илет прекрасно владел шпагой, и все же ему пришлось нелегко.

Чувствоваший себя с первых шагов на французской земле изгоем корсиканец дрался сейчас в лице этого дворянчика со всей враждебной ему страной, и в каждый свой удар вкладывал всю ту ненависть, какую рабы испытывают к своим поработителям.

Не выдержав страшного напряжения, д`Илет начал делать одну ошибку за другой, и огромный зал ахнул, когда Наполеоне приставил шпагу к груди противника.

– Если ты еще раз, – отчетливо выговаривая каждое слово, произнес он, – позволишь себе пренебрежительно высказаться обо мне и моей родине, это будет твоя последняя сделанная тобою мерзость! Ты понял меня?

Бледный, как полотно, д`Илет кивнул.

– А сейчас, – с превосходством существа высшего порядка продолжал Наполеоне, – ты принесешь мне свои извинения!

Беспомощно оглянувшись по сторонам, д`Илет покачал головой. Просить прощения у этого дикаря было для него высшей степенью падения.

– Я жду! – слегка надавил на шпагу его противник.

Чувствуя, как холодный клинок входит ему в тело, д`Илет с трудом выдавил из себя:

– Извини…

В следующее мгновение он бросил на пол шпагу и, глотая бессильные слезы, бросился к выходу. Никто не поздравил победителя, и лишь облегченно вздохнувший Бурьенн протянул ему стакан вина. Наполеоне обвел холодным взглядом смущенных страшной расправой ребят.

– За Корсику! – громко произнес он и, выпив вино, все в той же мертвой тишине пошел к двери.

Вернувшись к себе в комнату, Наполеоне без сил опустился на кровать. Только сейчас стало отпускать то страшное нервное напряжение, в котором он находился. Там, в зале он держался усилием воли, но сейчас, после всего пережитого, он чувствовал себя опустошенным.

Неожиданно он почувствовал, как у него мелко затряслась левая нога. Он попытался было унять дрожь, но не тут-то было. Она не только не проходила, но и усиливалась. Испуганный юноша вскочил с кровати и сделал несколько шагов. Нога не слушалась и продолжала дрожать.

Только что смотревший в глаза смерти Наполеоне почувствовал, как у него на спине и лбу выступил холодный пот, потом его бросило в дрожь, и на несколько секунд он потерял сознание.

Когда он пришел в себя, дрожи не было, но всем теле чувствовалась какая-то неимоверная усталость, словно он целый день копал огромной лопатой землю. Чтобы отвлечься, он взял томик Плутарха, но только через двадцать минут он по-настоящему забылся.

Был ли этот припадок предвестником какой-то серьезной нервной болезни? Наверное, был, поскольку еще несколько раз в своей жизни он будет биться в конвульсиях.

Наблюдавший один из таких припадков в 1805 году Талейран опишет его так: «Наполеон встал из-за стола и направился к покоям императрицы, но вскоре быстро возвратился в свою комнату, позвав меня с собою, вместе с нами в комнату вошел и камердинер. Наполеон успел приказать запереть дверь комнаты и повалился на пол без чувств. Его тело сводили страшные судороги, а изо рта шла пена. Спустя пятнадцать минут Наполеон пришел в себя и начал сам одеваться. Во время припадка Наполеон стонал и задыхался, но рвоты не было. Наполеон запретил рассказывать о происшедшем. Вскоре он скакал на коне вдоль рядов армии».

Это описание представляет картину типичного припадка классической соматической эпилепсии. Этому заболеванию Наполеона знаменитый итальянский психиатр Ломброзо посвятит целую статью.

Он назовет его эпилептиком на основании того, что отец Наполеона был алкоголиком, сам Наполеон был мал ростом, имел большую нижнюю челюсть, выдающиеся скулы, глубокие впадины глаз, асимметрию лица, редкую бороду, короткие ноги и сгорбленную спину.

Он очень любил тепло, был слишком чувствителен к пахучим веществам и метеорологическим колебаниям, страдал мигренями, в гневе имел тик лица, плеча и правой руки, судороги в левой ноге и жевательные движения челюсти. Все это усугублялось его чудовищным самолюбием, эгоизмом, вспыльчивостью и импульсивностью, склонностью к суеверию, бессердечностью, отсутствием нравственного чувства и недостатком этического чувства.

«Из всего этого, – сделает вывод Ломброзо, – мы усматриваем, что в этом великом человеке произошло полное слияние гения с эпилепсией не только судорожной, мышечной, но и психической, выражавшейся в импульсивных действиях, затемнении умственных способностей, цинизме, чрезмерном эгоизме и мегаломании.

Из этого примера, являющегося в природе не единственным, мы можем вывести заключение, что эпилепсия может быть одним из составных элементов гениальности…»

Но кроме этих приступов классической эпилепсии у Наполеона бывали приступы неполные и измененные. Так, 18 брюмера Наполеон имел приступ бессознательного состояния, а затем проявил типичный бред эпилептика в своих речах к совету и войску.

Его поступки в это время можно признать вполне бессознательными и даже бессмысленными. Своими дикими поступками в течение нескольких минут он едва не разрушил составленного им грандиозного плана государственного переворота.

Судорожные припадки случались у Наполеона и позже. После объявления о разводе Жозефине он был невменяем. Близкие к императору люди поговаривали и о том, что под Бородино Наполеон пережил настолько сильный приступ, что не мог контролировать ход сражения.

Еще через два месяца он упал в обморок после того, как отдал приказ своей армии возвращаться. То же самое наблюдалось и в сражении под Дрезденом, где он, пребывая в каком-то никому непонятном замешательстве, погубил армию.

Под Лейпцигом Наполеон тоже впал в оцепенение и, как показалось многим офицерам, руководил сражением так, словно не понимал, что он делает. Та же сцена повторилась и в ночь, предшествующую его отречению от престола.

Какой из всего сказанного можно сделать вывод? Да только то, что Наполеон с детства страдал какой-то развивашейся в нем нервной болезни. И кто знает, кто был виноват в них: любивший выпить отец или то страшное нервное напряжение, в котором он пребывал все свое детство…

Помощник директора школы отец Валон встретил известие о дуэли с нескрываемой радостью. И еще бы ему не радоваться! Ведь именно сейчас, когда этому делу будет дан ход, у него появился прекрасный шанс отделаться от осточертевшего ему своими выходками и грубостью корсиканца. И когда тот появился у него в кабинете, он не скрывал своей радости.

– О вашем отвратительном проступке, – с иезуитской улыбкой на губах проговорил он, – будет доложено военному министру, и вы вряд ли останетесь в нашей школе! А пока посидите в карцере!

Ни один мускул не дрогнул в лице Наполеоне и, не удостоив Валона не единым словом, он повернулся и направился к двери.

Помощник неприязненно смотрел в его худенькую спину и вдруг поймал себя на мысли, что по большому счету ему совершенно все равно, выгонят этого дерзкого мальчишку из школы или нет. И больше всего его бесило то, что он так и не смог сломать этого словно выкованного из стали корсиканца.

– И как вам только не надоест, – не выдержал Валон, – скандалить из-за своей Корсики! Не понимаю!

– Не огорчайтесь, – неожиданно для преподавателя улыбнулся его строптивый ученик, – вы поймете это, когда вернется Паоли, и мы отомстим за все наши унижения!

– Отомстите за все ваши унижения? – воскликнул Валон, рассматривая стоявшего перед ним юношу с таким удивлением, словно он увидел его впервые. – Да кто вы такой, позвольте вас спросить?

– Человек, который любит свою родину! – последовал быстрый ответ. – Я не знаю, что решит ваш министр, но если меня оставят в школе, я советую вам запомнить, что корсиканцы, как некогда заметил Тит Ливий, мало чем отличаются от диких зверей. Они не смягчаются в неволе и делают невыносимой жизнь тех, кто посмел посягнуть на их свободу! Я, как вам известно, корсиканец, так что делайте выводы, господин Валон!

Закончив свой убийственный монолог, юный бунтарь отправился в хорошо знакомое помещение. Говоря откровенно, карцер не был для него наказанием. Книги можно было читать и там. А почитать ему было что. Совсем недавно он приборел дневник известного шотландского писателя Джеймса Босуэлла.

В свое время этот весьма отчаянный человек отправился на Корсику, где шло восстание против Генуи под руководством Паоли. После этой поездки он и написал тот самый «Рассказ о Корсике», которым теперь зачитывался молодой патриот. Говоря откровенно, Босуэлл Корсиканский, как стали называть литератора после выхода в свет его книги, дал в высшей степени им самим же идеализированный портрет отца нации.

Однако Наполеоне его преувеличения не смущали. Ведь именно таким, похожим на героев Плутарха, он и хотел видеть своего кумира.

Да и откуда он мог знать, каким на самом деле был Паоли. На острове его боготворили, а отец, который работал с ним, никогда не разговаривал с ним на эту тему. И теперь он с упоением читал о великом человеке, который создал новый тип демократического государства, который при всех своих изъянах превосходил политическое устройство европейских стран, задавленных аболютной королевской властью.

Размышляя над этим, Наполеоне начинал понимать, что, завоевав Корсику, Франция совершила преступление не только против его соплеменников, но и человечества. А поскольку главной виновницей падения Паоли и всех его нововведений была французская монархия, то вывод напрашивался сам собой: она должна была исчезнуть! И сам не осознавая того, молодой корсиканский патриот стал идейным республиканцем за несколько лет до падения монархии.

В дневниках Босуэлла он много раз встречал имя Жана-Жака Руссо. Он уже слышал о знаменитом женевце, но особый интерес к властителю дум у него проявился только сейчас, когда он узнал, что именно этот философ написал первую корсиканскую конституцию и вместе с аббатом Рейналем отставивал независимость Корсики. И он решил прочитать все сочинения знаменитого философа.

Целых четыре дня Наполеоне наслаждался своим относительным покоем, пока за ним не явился один из преподавателей и не отвел его в кабинет помощника директора школы.

– А вот и наш дуэлянт! – насмешливо проговорил Валон при виде появившейся на пороге тщедушной фигуры, обращаясь к сидевшему в потертом кресле высокому генералу, в котором Наполеоне с удивлением и радостью узнал графа де Марбёфа.

– Здравствуйте, Буонапарте, – не желая в присутствии директора выказывать своего истинного отношения к сыну своих друзей, сухо произнес генерал.

Наполеоне вытянулся и отдал честь. Де Марбёф был неприятно поражен его худобой, но в то же самое время он ясно ощущал, как от его тшедушной фигурки исходила какая-то необыкновенная внутренняя сила. Не изменилось и так хорошо ему знакомое выражение его отененных густыми бровями серо-голубых глаз, в которых, как видно, навсегда застыло чувство превосходства и презрения.

Де Марбёф слегка поморщился: и надо же было мальчику попасть именно в эту школу с ее никуда не годным преподаванием военного дела. Да и чему его могли научить малограмотные монахи? Процветавшему в училище содомскому греху?

Для Марбефа не было тайной то, чем в Бриенне, как и в других военных школах, занимались преподаватели со своими учениками.

Впрочем, сам Наполеоне избежал этой печальной участи и когда воспылавший к нему любовью патер попытался добиться взаимности, разъяренный мальчик ударил его деревянной скалкой по голове.

Генерал выразительно взглянул на застывшего словно в засаде, Валона, и тот сморщил свою лисью мордочку в неком подобии улыбки, отчего она приобрела еще более хищное выражение.

– Отставляю вас одних, господин генерал, – противно захихикал он, – дела, знаете ли, дела!

Как только за Валоном закрылась дверь, де Марбёф перевел взгляд на Наполеоне. Несмотря на требование начальника военных училищ де Кералио примерно наказать Буонапарте, он не собирался следовать его совету. Да и зачем лишний раз огорчать Летицию, которой и без того приходилось нелегко.

– Я понимаю и уважаю твои чувства, Набули, – мягко произнес он, – но что ты будешь делать, если тебя отчислят из училища? Вернешься на Корсику ловить рыбу?

Мальчик покачал головой. Ловить рыбу он не хотел.

– Да, – продолжал де Марбёф, – тебе трудно, но надо держаться! Ты не хуже меня знаешь, что в армии твое будущее и ты станешь первым корсиканцем с высшим военным образованием. А это дорогого стоит!

Наполеоне кивнул. Все правильно, именно он станет первым профессиональным военным на Корсике, и никакие валоны не стоили того, чтобы ради них жертвовать будущим. И все же покупать образование ценой новых унижений он не собирался.

– Вы правы, – согласно кивнул он, – я должен кончить школу… Но, – повысил он голос, – никто и никогда безнаказанно не оскорбит ни меня, ни моих родителей, ни Корсику! И прежде чем принять решение, я хочу, – продолжал он, – чтобы вы знали об этом…

Де Марбёф вздохнул. Ничего не поделаешь, натура есть натура, и ему оставалось уповать лишь на благоразумие притихших после дуэли курсантов. Ведь должно же у этих мальчишек хватить, если и не ума, то хотя бы страха не связываться с готовым на все корсиканцем. Одно дело получить синяк или пощечину, и совсем другое – удар шпаги!

– И все же я очень прошу тебя, Набули, – все так же мягко продолжал де Марбёф, – сначала думать, а потом делать… Не надо осложнять жизнь ни себе, ни родным! Договорились?

– Я постараюсь, – слегка склонил голову Наполоене, и по этой легкости, с какой он согласился, де Марбёф понял, что все его призывы так и останутся гласом вопиющего в пустыне. Он хотел еще что-то сказать, но не успел, дверь открылась, и в комнате снова появился Валон.

– Ну как, – вопросительно улыбнулся он, – поговорили?

– Поговорили… – сухо кивнул генерал.

– И… каков же результат? – с тайной надеждой на суровое взыскание спросил Валон.

– Буонапарте дал мне слово, – окатил помощника директора ледяным взглядом де Марбёф, – что будет вести себя более сдержанно…

Улыбка сбежала с лица Валона. Он поморщился, не скрывая своего разочарования. Впрочем, иного он и не ожидал. Да и как можно наказывать сына женщины, в любовниках у которой ты состоишь! Заметив его неудовольствие, де Марбёф добавил:

– А чтобы Буонапарте помнил о своем обещании, я временно смещаю его с должности капитана училищного батальона…

Валон в душе чертыхнулся. Вот это наказал! Да его судить надо, а он… Но генерал есть генерал, и, изобразив на своем лице полнейшее согласие с вынесенным его ученику приговором, Валон без особого энтузиазма произнес:

– Будем надеяться…

Отпустив возмутителя спокойствия, де Марбёф строго взглянул на Валона.

– Если Буонапарте будут задевать и дальше, это может плохо для вас кончиться! И советую вам поговорить со всеми учениками…

Валон покачал головой. Это надо же так повернуть! Если что, то неприятности будут в первую очередь у него! Но… что делать, он не Буонапарте и с начальством спорить не привык. И ему оставалось только совершенно искренне сказать:

– Я уже принял соответствующие меры, господин генерал…

– Вот и прекрасно, – не смягчая тона, кивнул де Марбёф. – Кстати, – прищурился он, – а почему никто из преподавателей не вмешался и не запретил ребятам драться?

Валон пробормотал что-то невразумительное. Не мог же он сказать, что, вопреки всем предписаниям и правилам, в ту ночь никого из воспитателей в школе не было. И прекрасно понимавший причину его смущения генерал не отказал себе в удовольствии больно щелкнуть этого хорька по носу.

– На этот раз, – проговорил он таким тоном, что Валон вздрогнул, – я не стану сообщать о тех беспорядках, которые царят в вверенном вам королем училище, но пусть эта новогодняя ночь станет для вас хорошим уроком…

Валон с трудом перевел дух. Да, в находчивости этому Марбёфу не откажешь. Еще немного и окажется, что это он заставил проклятого корсиканца вызвать д` Илета на дуэль.

– Все, господин Валон! – поднялся с кресла де Марбеф. – И если вы не возражаете, – едва заметно улыбнулся он, – я возьму Буонапарте с собою до вечера…

Господин Валон не возражал. Де Марбеф надменно кивнул и, не прощаясь, направился к двери.

– А обед? – воскликнул донельзя униженный Валон. – Ведь вы не откажитесь отобедать с преподавателями школы!

– Нет, – покачал головой де Марбеф, вспомнив о безобразных влечениях этих самых воспитателей, – у меня нет времени!

Как только за генералом закрылась дверь, Валон в бессильной ярости с силой ударил ногой по креслу, в котором только что сидел де Марбёф. С каким удовольствием он засадил бы ненавистного ему ученика в карцер до окончания курса! Но, увы, де Марбёф был ему не по зубам…

Глава VI

Старинная приятельница де Марбёфа госпожа де Брие встретила гостей с распростертыми объятиями. После смерти мужа добрая женщина жила одна в своем роскошном замке недалеко от Бриенна. Ее сын служил в министерстве иностранных дел и не баловал мать своими посещениями.

Услышав от Марбефа историю своего юного гостя, она увидела в худеньком юноше не будущего борца за свободу Корсики, а лишенного ухода и ласки ребенка, и окружила его поистине материнской заботой.

Наполеоне с каждой минутой проникался все большей симпатией к доброй женщине, и де Марбёф с радостью видел уже не того затравленного волчонка, каким он всего два часа назад предстал перед ним в кабинете Валона, а отзывчивого на доброе отношение мальчика.

Располагать к себе мадам Брие умела. Очень ненавязчиво она стала распрашивать своего юного гостя о Корсике. Поначалу тот отвечал односложными фразами, но постепенно увлекся и принялся увлеченно рассказывать о родине.

– Если бы вы только знали, – восторженно говорил он, – как прекрасна наша Корсика! Величественные горы, глубокие и таинственные ущелья, в которых клубятся задумчивые туманы, теплое море и неповторимый аромат цветов и апельсинов, – все поражет воображение! Все дико и пустынно! Никакого земледелия, никакого промысла и полнейшее равнодушие к обретению соблазнительных форм, которое называется искусством. А корсиканцы! Смелые и гордые, они не прощают обид и в то же время готовы отдать последнюю рубашку любому, кто нуждается в ней! И, как мне кажется, вся наша самобытность происходит от нашего уединения, какого лишены жители материков…

Они проговорили до вечера, а когда наступила минута прощания, госпожа де Брие протянула молодому человеку небольшой конверт.

– Эти деньги, – мягко пояснила она, – прислала ваша матушка, и я буду понемногу выдавать их вам…

Наполеоне вскинул голову и хотел ответить дерзостью. Однако взгляд доброй женщины, пожелавшей таким образом оградить его от насмешек и хоть как-то скрасить его бедственное положение, был полон нежности и мольбы простить ей эту невинную ложь. И он простил ее.

– Благодарю вас, мадам… – на удивление мягким голосом проговорил он.

С этого дня Наполеоне часто бывал у госпожи де Брие, и добрая женщина заботилась о нем так, как заботилась о собственном сыне в редкие минуты их общения. Теперь у него почти всегда были деньги на карманные расходы, но, верный себе, он тратил их только на книги. А зимой он еще раз доказал, кто есть кто в табели о рангах.

Он настолько блестяще отвечал по всем предметам, что проводивший инспекцию вверенных ему военных школ де Кералио заговорил о переводе Наполеоне в морское военное училище.

Не заметив у Валона ни малейшего энтузиазма, генерал выдал самому мятежному ученику училища свидетельство о том, что «Наполеоне ди Буонапарте превосходно развит физически, послушный и честный, отличается безукоризненным поведениеми прилежанием; будет превосходным морским офицером и заслуживает принятия в военное училище в Париже».

Если с признанием способностей Наполеоне Валон еще мог смириться, то «послушный характер» и особенно «безукоризненное поведение» самого строптивого ученика училища вызвали у него бурю негодования. Но на открытый бунт он не решился и только почтительно заметил, что в училище есть более достойные столь блестящего продолжения образования ученики.

– Ничего, – махнул рукой де Кералио, – более достойным помогут другие! Да говоря откровенно, что-то я не заметил их у вас, а в Буонапарте есть божья искра, и мой долг не дать ей угаснуть!

Покровительственно похлопав по плечу помощника директора школы, генерал уехал, а Наполеоне продолжал оправдывать выданные ему авансы и в январе снова доказал свое полное превосходство над остальными учениками.

Зимой выпало много снега. Преподаватель фортификации решил возвести во дворе училища снежную крепость и устроить военную игру.

Учеников эта затея страшно обрадовала, но никто из них не имел ни малейшего представления о фортификации. За дело принялся Наполеоне, который решил воздвигнуть цитадель по античному образцу.

Под его руководством ученики возвели мощные стены из снежных кирпичей, с четырьмя бастионами по углам с бойницами для метателей снежков.

Учеников разделили на две «армии», Наполеоне был назначен командиром одной из них, и ему предстояло защищать крепость от Эжена д`Илета, который горел страстным желанием поправить свой пошатнувшийся после злополучной дуэли авторитет. Ему помогал Пишегрю.

Да, пока они воевали между собой на школьном плацу, но пройдет совсем немного лет, и генерал Пишегрю станет злейшим врагом первого консула. Именно по его приказу он будет арестован и, не дожидаясь смертного приговора, покончит с собой в тюремной камере…

Но все это будет потом, а пока Наполеоне расставил своих бойцов по местам и поднялся на одну из башен. Как он и предполагал, у д`Илета не было даже намека на какую-то идею, словно на штурм крепости шли не будущие офицеры, а обыкновенные школьники.

Ему не составило особого труда заманить «армию» своего врага во двор крепости и обрушить на своих противников такое количество снежков, что те очень скоро запросили пощады.

– Да, – задумчиво произнес преподаватель математики Патроль, – это всего лишь игра, но как выделяется этот Буонапарте среди других!

– Вы правы! – подхватил историк Лякомб. – Из этого корсиканца выйдет толк. Он вынослив как два великана, до неимоверности трудолюбив и с необыкновенным интересом изучает все, что касается военных наук! И даже игры он подбирает с точки зрения их полезности для своей будущей профессии!

Через час на штурм крепости пошел сам Наполеоне, и многочисленные зрители только развели в восхищении руками, завидев сани с укрепленными на них фанерными щитами, за которыми сидели «солдаты» Наполеоне.

Как только сани приблизились к крепости, ребята обрушили на противника целый град снежков. В это время специальный десант взобрался с помощью деревянных лестниц на стены крепости.

Через несколько минут все было кончено, и восторгу победителей не было предела. Но когда командовавший десантом Жак де Брюссар предложил, как следует отметить победу, все оживление Наполеоне разом исчезло. Накануне он истратил все данные ему мадам де Брие деньги на редкую книгу по истории Греции и остался без гроша.

– Нет! Я хочу еще позаниматься! – резко ответил он и направился к двери казармы.

Когда за ним захлопнулась дверь, Жак недоуменно спросил.

– Что это с ним?

– Наверное, нет денег! – высказал предположение стоявший рядом парень.

На этот раз никто и не подумал острить по этому поводу. После его дуэли с д`Илетом смеяться над бедностью Наполеоне не осмеливались даже в его отсутствие.

– Ладно, – махнул рукой Жак, – не хочет, как хочет, а мы отметим победу!

Они отметили ее на славу, а в то время, когда в одной из комнат произносились тосты и звучал смех, главный виновник торжества в одиночестве бродил по заснеженному двору школы. И когда из открытого окна до него долетал очередной взрыв смеха, Наполеоне болезненно морщился.

У него никогда не лежала душа ко всем этим застольям, но сегодня был его праздник, и именно он должен был править балом!

Он взглянул на освещенное окно и грустно вздохнул. Да, всем этим илетам можно было веселиться. Их будущее оплачено родительским золотом и громкими именами. И только от одной мысли, что им будет командовать какой-нибудь недоучка с известным на всю страну аристократическим именем, его начинало трясти.

Он не хотел подчиняться никому. Властвовать самому – вот то, к чему надо было стремиться любой ценой! Только власть давала возможность созидать и творить, и именно это было главным.

В мае Наполеоне ждал сюрприз. По дороге в Сен-Сир, куда он отвозил дочь, к нему заехал отец, и он с удивившим его самого волнением поспешил к нему в гостиницу.

Но каково же было его изумление, когда он увидел отца! Похудевший, с осунувшимся лицом и грустными глазами Карло был похож на человека, которому оставалось жить несколько месяцев.

Потрясенный ужасным видом отца Наполеоне почувствовал, как к горлу подкатил тугой комок.

Растроганный встречей Карло обнял сына. В свою очередь, он тоже остался недоволен внешним видом сына и, отступив на шаг, спросил.

– Вас, что, плохо кормят?

– Почему ты так решил? – удивился тот.

– Уж очень ты худой!

– Все нормально, – улыбнулся Наполеоне, – кормят нас хорошо. Просто я много читаю по ночам…

Дело было не только в чтении. Накладывало свой отпечаток и постоянно напряжение, в каком он постоянно пребывал. Конечно, он мог рассказать отцу о своих переживаниях, вечных насмешках, о том, как ему приходилось кулаками и шпагой защищать свое право называться человеком.

Но говорить об этом не хотелось. Да и чем мог ему помочь отец? Советами? Они ему были не нужны! Деньгами? Их у него не было. А все остальное ему было не интересно…

Впрочем, Карло и не нуждался в его рассказах. Да и что нового мог поведать ему сын, который жил в совершенно чужой ему стране? Он и со своими соплеменниками не уживался, а тут…

Карло заговорил о Корсике, о богатом урожае винограда и о скучавшей по нему матери. Лицо Наполеоне просветлело, и он с несказанной тоской в голосе воскликнул:

– Если бы ты только знал, как часто мне снится наш остров! Почти каждую ночь я хожу по горам, купаюсь, а потом долго лежу на берегу моря и смотрю на парящих в высоком небе орлов…

Отец понимающе покачал головой.

– Ничего, Набули, – мягко произнес он, – закончишь учиться и приедешь! Насколько мне известно, тебя хотели взять в морскую школу?

По лицу Наполеоне пробежала тень.

– Ничего не получилось, – покачал он головой. – Де Кералио умер, и в нее взяли других ребят…

Карло вздохнул. Проблемы наваливались на него одна за другой. Мало того, что осложнилось будущее Наполеоне, совершенно неожиданно для всех вздумал бунтовать Жозеф.

– Он и сам толком не знает, чего хочет! – поделился он с сыном своими печалями. – То ему нравится одно, то другое, а сейчас он пожелал стать военным!

Тот усмехнулся. Слишком уж не вязался облик его ленивого брата с военным мундиром. О чем он откровенно и поведал отцу.

Прощаясь с сыном, Карло протянул ему несколько франков. «Это все, что у меня есть!» – говорили его грустные глаза.

Наполеоне взял деньги, несказанно удивляясь тому, что у отца остались даже эти крохи. Кто-кто, а он хорошо знал склонность отца к расточительству и прекрасно помнил уже ставшую легендой историю о том, как король вручил ему несколько тысяч франков и он умудрился вернуться домой без единого су в кармане.

Он долго не мог понять, как в отце могли сочетаться такие две несовместимые вещи, как стяжательство и расточительность.

В отличие от трясшейся над каждой монетой матери, он мог истратить на портных и парикмахеров целое состояние и не моргнуть при этом глазом.

На следующий день отец уехал, а через полтора месяца Наполеоне получил от него письмо. Уединившись в своем садике, он углубился в чтение.

«Мне, – писал отец, – удалось пристроить Люсьена и поговорить с Марбефом, который обещал замолвить за тебя словечко перед военным министром о парижской артиллерийской школе…»

Наполеоне грустно улыбнулся. Об этом ему можно было только мечтать. Парижская школа считалась лучшей во Франции, и ее выпускники высоко ценились в королевской армии. Впрочем, кто знает, маршал Сегюр, через которого собирался хлопотать де Марбёф, обладал достаточным влиянием и при желании мог помочь ему…

– Набули, можно к тебе!

Наполеоне быстро сунул письмо в карман и резко повернулся. Он не любил, когда нарушали его покой и вторгались в его границы. Недовольно взглянув на робко переминавшегося с ноги на ногу и чем-то расстроенного Бурьенна, он холодно спросил:

– Что случилось?

– Кто-то нагрубил Валону, и тот приказал никого не пускать на ярмарку! – поведал тот печальную для всей школы новость. – А чтобы никто не убежал, он выставил дежурных преподавателей!

Наполеоне усмехнулся. В умении наказывать этому иезуиту не откажешь. Знаменитая бриеннская ярмарка устраивалась раз в год и пользовалась у учеников школы большой популярностью, поскольку вносила хоть какое-то разнообразие в их унылую жизнь. И этот монашек знал, по какому месту бить! Впрочем, не все так плохо, и он сумеет в очередной раз огорчить Валона. Что-что, а план у него уже был…

– Не горюй! – махнул он рукой. – Завтра мы будем на ярмарке! Собирай ребят!

Через полчаса все те, кто не пожелал мириться с приказом Валона, были в сборе и с надеждой смотрели на Наполеоне. После дуэли с д`Илетом и зимних игр никто не осмеливался насмехаться над корсиканцем, который превратился в организатора всех запрещенных уставом деяний и своей неистощимой выдумкой и смелостью сумел завоевать уважение своих однокашников.

– Все очень просто, – улыбнулся нисколько не удивленный недогадливостью товарищей Наполеоне, – ночью мы сделаем подкоп под той стеной, где стоит сарай, и уйдем через него!

Предложение было встречено с восторгом, и после вечерней молитвы ребята собрались у сарая. Через три часа напряженной работы подкоп был готов, и на следующий день около тридцати учеников ушли в город.

Ярмарка уже открылась, повсюду царило оживление, но Наполеоне не радовала вся эту суета с товарами и торговлей. Ему было скучно. Пока существовала хоть какая-то опасность, ему было интересно, но теперь, когда все было позади, от его оживления не осталось и следа.

– Я, пожалуй, вернусь! – сказал он.

Начинавший привыкать к странностям приятеля Бурьенн только вопросительно поднял брови.

– Скучно мне все это! – поморщился Наполеоне. – Горшки, пироги, поросята…

– Как знаешь, Набули, – улыбнулся тот и поспешил на карусели, на которых уже разместились его веселые товарищи.

Едва Наполеоне вернулся в школу и уселся в своем садике с томиком Плутарха, как Валон устроил всеобщее построение. Как очень быстро выяснилось, в школе отсутствовало двадцать два ученика.

– Ладно, – злобно усмехнулся Валон, узнавший о подземном ходе, – подождем возвращения остальных! А вы, – обвел он гневным взглядом выстроенных на плацу учеников, – будете стоять до тех пор, пока в училище не вернется последний мерзавец!

«Последний мерзавец» вернулся только в семь вечера, и Валон обрушил на беглецов целые потоки брани. И понять его возмущение было можно. Его ждала симпатизировавшая ему вдова местного жандарма, и он сгорал от нетерпения как можно быстрее оказаться в так хорошо знакомой спальне. Однако ребята стояли насмерть, и тогда Валон нашел блестящий, как ему казалось, выход из создавшего положения.

– Или вы простоите на плацу до утра, – недобро усмехнулся он, – или скажете, кто надоумил вас сделать подкоп!

Ребята молчали.

– Ну как хотите, – пожал плечами Валон. – Хотите стоять, стойте! Мне, – повернулся он к старшему преподавателю патеру Бристолю, – надо зайти к мэру! Часов в десять я буду!

Окинув строй злобным взглядом, Валон направился к воротам. Но не успел он сделать и трех шагов, как услышал так хорошо знакомый ему голос.

– Это моя идея, господин Валон!

Помощник директора вспыхнул. Опять этот проклятый корсиканец!

– Я так и думал, – повернувшись к строю, покачал он головой. – Товарищей надоумил, а сам остался сидеть в школе! Нечего сказать, прекрасный поступок!

Конечно, подобный выпад был не достоин взрослого человека, а уж помощника директора школы тем более, ибо он мог восстановить ребят против Буонапарте. Но тот и не подумал оправдываться.

– Вы, как всегда, ошибаетесь, господин Валон, – насмешливо ответил Наполеоне, – я тоже был в городе, но поскольку я очень далек от всех этих каруселей и плясок, то вернулся…

На этот раз Валон и не подумал вступать с ним в словесную перепалку, хорошо зная, что победа будет не на его стороне, и коротко бросил:

– Пять суток карцера!

Наполеоне демонстративно отдал честь и, сопровождаемый восхищенными взглядами ребят, покинул плац. Да и кто на его месте с таким хладнокровием взял бы на себя вину.

Однако на этом его война с Валоном не кончилась. Накануне Дня короля Валон присвоил ученикам символические воинские звания.

Наполеоне получил звание… рядового. Он с трудом стерпел это унижение, но когда узнал, что они будут маршировать по плацу и скандировать «Слава королю!», то сказался больным, чем еще больше разозлил Валона.

Он заставил школьного врача осмотреть строптивого ученика и признать егосовершенно здоровым. И напрасно Наполеоне уверял помощника директора в том, что у него болит голова и каждый шаг отдается в ней нестерпимой болью. Валон был непреклонен.

– Не сочиняйте, Буонапарте! – пренебрежительно махнул он рукой. – Да и как это может болеть голова? – недоуменно пожал он плечами. – У меня она почему-то никогда не болит!

Наполеоне мгновенно воспользовался допущенным его врагом промахом.

– Оно и неудивительно, – громко рассмеялся он, – ведь для этого как минимум требуются мозги!

Как ни велик был страх учеников перед мстительным и злобным Валоном, они дружно расхохотались, по достоинству оценив шутку.

Услышав обвинение в идиотизме, Валон ответил не сразу, лихорадочно соображая, что же ему сделать. Конечно, после подобного оскорбления ему следовало бы отправить корсиканца в карцер. Но какой был смысл отправлять этого наглеца туда, куда он ходил как к себе домой?

– Сколько суток на этот раз, господин помощник директора? – весело спросил Наполеоне. – И прошу вас не церемониться и хотя бы таким образом в этот праздничный для вас день послужить королю!

Во дворе установилась мертвая тишина, и Валон, с трудом сдерживая ярость, прошипел:

– Немедленно уйдите отсюда!

И тут Наполеоне окончательно добил его.

– Вы можете посадить меня на год, – обливая Валона презрительным взглядом своих голубых глаз, заявил он, – но это ничего не изменит! И вот что я хочу вам сказать! Мне совершенно все равно, что думаете обо мне вы и другие люди, я знаю только одно: мне не нравится бессмысленно ходить по плацу, и я не буду этого делать, потому что моя воля сильнее вашей!

Закончив свой страстный монолог, Буонапарте с нарочитой почтительностью отдал честь и медленно пошел прочь. И когда потерявший дар речи Валон снова обрел его, Буонапарте уже не было на плацу.

Однако на этом его злоключения не кончились, и то, что произошло дальше, не могло присниться помощнику директора школы даже в самом страшном сне.

После того как официальная часть праздника была завершена и начались игры, по чьей-то оплошности в открытый ящик с порохом и петардами попала искра, раздался громкий взрыв, и перепуганные ученики бросились врассыпную. На свое несчастье, некоторые из них оказались во владениях Наполеоне, и тот наконец-то дал выход своему раздражению.

В диком озлоблении он накинулся на перепуганных ребят и, молотя их чем попало, погнал туда, где продолжали рваться ракеты. И надо ли говорить, как рассвирепел Валон, когда ему доложили о новой выходке корсиканца. Дети многих почтенных родителей получили серьезные ожоги, и ему грозили крупные неприятности.

С корсиканцем Валон даже не стал разговаривать. Бунтарь отправился в хорошо знакомую полутемную комнату и до самого вечера вместе с Плутархом пребывал в римском сенате, где был заколот заговорщиками божественный Цезарь. И только когда колокол бриеннской церкви стал призывать прихожан на вечернюю молитву, он отложил книгу и подошел в окну.

Не смотря на всю свою неприязнь к религии, он любил слушать эти мягкие торжественно-печальные звуки, которые напоминали ему о безвозвратно потерянном счастье детской веры.

Трудно сказать, что действовало на него больше: тот самый дух неверия, который уже начинал проникать в школу из мира, или его собственный печальный опыт, но от него Наполеоне не спасали ни обряды благочестия, ни уроки катехизиса, ни молитвы с постами, ни хождение в церковь и причащения.

Пройдет еще несколько лет, и Наполеон признается в том, что потерял веру в тринадцать лет. Да и во что было верить ему, на своем горьком опыте познавшему все несовершенство мира? А находить утешение в сказках он не мог даже при всем своем желании, поскольку в его давно уже не детской душе жил не бежавший от жизни монах, а готовившийся к битве воин. Да и зачем ему было верить в кого-то еще, если он верил только в себя…

Выход из карцера совпал с выпускными экзаменами и Наполеоне сдал их прекрасно. К великой радости всей семьи Буонапарте, старания де Марбёфа не пропали даром, и его зачислили в парижскую артиллерийскую школу.

И надо было видеть лицо Валона, когда он вручал своему самому непокорному ученику документ, в котором черным по белому было написано, что «имеющий покладистый характер и весьма похвальное поведение господин Буонапарте достин поступления в парижскую школу…»

Глава VII

Парижская военная школа по праву считалась самым лучшим заведением Франции. Все бремя по ее руководству лежало на плечах директора Вальфора, в высшей степени добросовестного и интеллигентного человека.

Персонал училища, помимо многочисленных канцелярских чиновников, директора и прочих чиновников, состоял из ста пятидесяти человек, – цифра весьма солидная по сравнению с незначительным числом учеников, которое не должно было превышать ста тридцати.

Из этих начальствующих лиц было тридцать учителей, они преподавали математику, историю, географию, рисование, фортификацию, немецкий и английский языки, литературу, верховую езду, фехтование и танцы.

Остальные были служителями в кухне, доме и конюшнях. Сторожевую службу в школе нес отряд инвалидов.

Форма парижского военного училища была нарядна и составляла предмет гордости молодых людей. Стол был обильный, но часто качество уступало количеству. К обеду подавали постоянно шесть блюд: суп, мясо, два жарких и два десерта.

Ужин состоял из жаркого, двух других блюд, салата и трех различных десертов. Во время постом блюд, особенно сладких, бывало еще больше. Как и в Бриенне, здесь каждый воспитанник спал в отдельной комнате.

Помещение училища было просторно и уютно. Стипендиаты и другие воспитанники, которые платили в училище по две тысячи франков в год, пользовались одинаковым преподаванием и одинаковым столом. В этом не было ничего удивительного, так как кадеты парижского военного училища имели тот же ранг, что и королевские войска.

Как и в Бриенне, здесь не существовало ни вакаций, ни отпусков к родным. Только один раз, за день до выхода из школы, Буонапарте получит разрешение посетить епископа Марбефа, находившегося в то время в Париже, да и то только в сопровождении унтер-офицера.

Развлечением и отдыхом служили военные упражнения и верховая езда. Два раза в неделю проходили упражнения в стрельбе. Те, кому плохо давалась эта наука, упражнялись в обращении с оружием и артиллерийскими снарядами каждый день.

Как и все новички, Наполеоне с представлявшим его вторым помощником директора бриеннской школы Шарлем Бенье был направлен к де Вальфору.

– Здравствуйте, молодой человек! – окинув быстрым взглядом вошедшего в его роскошный кабинет юношу, проговорил тот.

Наполеоне слегка поклонился. Де Вальфор даже не взглянул на присланные из Бриенна бумаги. Он уже хорошо знал, с кем ему предстоит иметь дело, и, если бы не военный министр, он никогда бы не взял к себе в школу этого дуэлянта.

Новый ученик не понравился де Вальфору с первого взгляда. С болезненным лицом, впалыми щеками и горящими глазами, он был похож на сжигаемого каким-то одному ему ведомым огнем фанатика. Не мог не заметить он и разлитую в юноше волю, и он как бы заранее предупреждал: «Я делаю то, что хочу, или умираю!»

– Я благодарю вас, мсье Бенье, – взглянул де Вальфор на почтительно застывшего посередине комнаты преподавателя и не смею больше задерживать вас!

Он испытывал сильное желание побеседовать с этим «исчадием ада», как отрекомендовали ему Буонапарте его доверенные лица.

Бенье неумело щелкнул каблуками и вышел из кабинета. Как только за ним закрылась дверь, де Вальфор бросил пробный камень.

– Вы не попрощались с вашим преподавателем! Он, что, не нравится вам?

– Нет! – последовал быстрый ответ.

– Почему? – слегка поднял де Вальфор правую бровь.

– А почему он мне должен нравиться? – в свою очередь удивился Наполеоне.

– Как же, – пожал плечами де Вальфор, – ведь он ваш учитель…

– Он очень плохой учитель! – резко ответил Наполеоне.

– И он старше вас!

– Я не виноват, что он родился раньше меня!

Уже прекрасно понимая, что он не ошибся в своих предположениях, де Вальфор и не подумал отступать и, делая вид, что не замечает резкого тона своего подчиненного, вновь повел наступление.

– Других учителей вы тоже не любили?

– Нет!

– А учеников?

– Нет!

– Но ведь должны же у вас быть какие-нибудь друзья?

Наполеоне внимательно посмотрел директору в глаза и медленно и чуть не по слогам произнес:

– У меня никогда не было друзей!

– И вы всегда и везде один? – впервые позволил себе удивиться де Вальфор.

– Да! Всегда и везде!

– И не скучно?

– Нет! – покачал головой Наполеоне. – Мне никогда не бывает скучно, да и как можно скучать, если на свете есть книги. И скучно мне бывает лишь тогда, когда я слушаю сплетни учителей и учеников!

– То, что вы много читаете, это прекрасно! – качнул головой де Вальфор. – В нашей школе прекрасная библиотека…

В глазах Наполеоне впервые за все его время пребывания в Париже мелькнуло что-то похожее на интерес.

– У вас есть какие-то пожелания? – поинтересовался де Вальфор.

– Мое единственное пожелание, – последовал быстрый и четкий ответ, – это видеть преподавание военных дисциплин на должном уровне!

– А что, в Бриенне не очень хорошо знают военное дело? – спросил слегка задетый этим не в меру разошедшимся юнцом директор.

– Там его не знают вообще! – отрезал Наполеоне.

– А вы не слишком категоричны, мой юный друг! – улыбнулся де Вальфор.

– Ничуть! – тряхнул головой Наполеоне. – Училище в Бриенне только формально считается военным. На самом же деле там слишком мало учат тому, что может пригодиться офицеру на войне. Зато, – поморщился он, – до смерти пичкают латынью и танцами и заставляют каждый день тратить два часа на молитвы! Я уже не говорю об истории военного искусства и фортификации, которые преподают совершенные неучи! И можно только поражаться тому умению, с каким бриеннские преподаватели отняли у нас целые годы, так и не дав ничего взамен! И, будь моя воля, я бы им показал, как надо готовить будущих воинов!

– И как же? – с интересом спросил де Вальфор.

– Так, как их готовили в Спарте! – с вызовом ответил Наполеоне.

– В Спарте?! – изумленно воскликнул де Вальфор, глаза глядя на невзрачную фигурку ниспровергателя порядков.

Скорее слабый, чем сильный, он по всей вероятности первым не выдержал бы жестоких спартанских условий. Да и откуда ему было знать, что за этой юношеской хрупкостью и кажущейся слабостью скрывались стальная воля и нечеловеческая выносливость!

– Но какая же сейчас нужда в столь жестоком воспитании? – спросил, увлекаясь весьма для него интересной беседой, де Вальфор. – Ведь в Спарте всех тех, кто не отвечал жестоким требованиям отбора, сбрасывали со скалы!

Окинув нового начальника взглядом своих синих глаз, в которых уже сквозило разочарование, Наполеоне кивнул.

– Да, это жестоко! Но разве война не жестока сама по себе? И если будущих офицеров готовят для войны, то надо и обучать их соответствующим образом! Когда человека учат шить сапоги, никому не придет в голову с утра до вечера обучать его тому, что не имеет ничего общего с его будущей профессией! Так почему же нас, вместо того, чтобы гонять в грязь и в снег по полигону, заставляют тратить драгоценное время на ненужные мессы! И офицеры, которые не способны не только пролежать два часа под дождем в окопах, но даже как следует заправить собственную постель, вряд ли смогут достойно воевать!

Де Вальфор покачал головой. Судя по той страстности, с какой этот странный юноша говорил о службе, это был для него отнюдь не праздный вопрос, а наболевшая рана. Но куда больше он удивлялся тому, как он это говорил. Да и какой курсант позволит себе вести подобные речи с генералом! Этот же вел себя так, словно считал все сказанное им единственно правильным.

– Я не знаю, как преподают военное дело в Бриенне, – пожал он плечами, – но с молитвами вы несколько преувеличиваете!

Наполеоне насмешливо и вместе с тем снисходительно взглянул на де Вальфора.

– А зачем они нужны?

– Для поддержания веры в справедливость всего сущего! – невольно повысил голос директор.

На лице Наполеоне заиграла мрачная усмешка.

– А вы полагаете, – с нескрываемой иронией спросил он, – что оно справедливо, и одни народы могут безнаказанно порабощать другие так, как это сделала Франция с Корсикой?

– Я думаю, – пожал плечами де Вальфор, – это не самый удачный пример! Ведь Франция только помогает Генуе наводить порядок на Корсике…

– А вы знаете, – вспыхнул Наполеоне, – сколько вдов и сирот осталось на нашем острове в результате этой самой помощи? И мне не совсем понятно, как могут верующие в Христа люди являться в чужой дом, убивать его хозяев, а после этого говорить о какой-то якобы царящей в мире высшей справедливости! Да что там Корсика! – поморщился он. – Насколько я успел заметить, и в самой Франции дело с ней обстоит далеко не самым лучшим образом и выходцы из бедных семей не имеют даже малейшего шанса на хорошую карьеру!

Де Вальфор покачал головой. Да, не случайно этот молодой человек был похож на фанатика. Впрочем, понять его можно. Жить в совершенно чужой ему Франции с такими идеями было нелегко, и можно было только догадываться, сколько внутренних драм пережил этот длинноволосый корсиканец за годы учения в Бриенне. Но не согнулся, не дрогнул, а продолжал идти по миру с гордо поднятой головой.

– Видите ли, Буонапарте, – пожал плечами де Вальфор, – общество всегда было устроено так, что всеми благами в первую очередь пользовались наиболее заслуженные…

– Не могу с вами согласиться! – повысил голос Наполеоне, окончательно позабыв, где он находится. – Изначально земля принадлежала всем, но, в конце концов, нашелся тот, кто, заявив «Это мое!», нашел тех простаков, которые имели наивность поверить ему! И не трудно себе представить, сколько преступлений, войн и бедствий отвратил бы от человеческого рода тот смельчак, который воскликнул бы: «Берегитесь слушать этого обманщика! Вы погибнете, если забудете, что плоды принадлежат всем, а земля никому!» И давно уже пора чины и звания присуждать только по заслугам! Да и какой толк от полковника, который стал таковым только потому, что у него есть родовое поместье и полученный от короля в двенадцатом веке титул?

Де Вальфор молчал. Он тоже читал Руссо, но продолжать разговор в подобном духе с воспитанником школы было неприлично, и оба почувствовали это.

– Занятия начнутся через неделю, – сухо произнес де Вальфор. – У вас есть, где остановиться?

– Да, – кивнул Наполеоне, – меня примут знакомые моей семьи…

– Я, – задумчиво покачал головой де Вальфор, – желаю вам, Буонапарте, всяческих благ, и сделаю все от меня возможное, чтобы вы стали настоящим артиллеристом!

– Я буду рад, – без особого энтузиазма ответил Наполеоне.

И тут де Вальфор неожиданно для самого себя спросил:

– А если и наша школа окажется, на ваш взгляд, плоха, что тогда?

– Тогда я напишу письмо военному министру! – просто ответил корсиканец.

– Что?! – изумленно вскричал де Вальфор. – Напишете военному министру?!

– Да, – все с тем же спокойствием повторил Буонапарте, – именно ему!

– Ладно, – несколько натянуто улыбнулся де Вальфор, – идите, и будем надеяться, что до этого дело не дойдет…

Буонапарте отдал честь и направился к выходу. Оставшись один, де Вальфор впал в глубокую задумчивость. Да, жизнь не стояла на месте, недовольных этой жизнью в стране становилось все больше, и не надо было обладать семью пядями во лбу, чтобы понять: на разоренную двором Францию надвигаются грозные события…

Наполеоне вышел на улицу. К его удивлению, патер Бенье все еще стоял у входа в школу с каким-то мужчиной лет сорока пяти, элегантно и со вкусом одетым. Заметив юношу, мужчина широко улыбнулся и подошел к нему.

– Здравствуй, Набули, – произнес он приятным низким голосом. – Меня зовут Дмитрий Комнин! Я родственник госпожи Пермон!

Молодой человек сдержанно поздоровался.

– Всего хорошего, господин Бенье, – повернулся Дмитрий к пастору, – и еще раз благодарю вас!

– До свиданья, сударь! – слегка приподнял тот шляпу.

Весьма удивленный тем, что молодой человек даже не взглянул на бывшего преподавателя, Дмитрий взял его чемоданы и кивнул в сторону стоявшей метрах в двадцати пяти карету.

– Пойдем!

Молодой человек медленно двинулся за ним. Судя по выражению его лица, он не был расположен к беседе.

– Что у тебя в чемоданах? – с улыбкой взглянул на него Дмитрий, сделав несколько шагов. – Ядра?

– Книги, – без особого выражения ответил юноша.

Карета тронулась. Не делая никакой попытки завязать разговор, Наполеоне смотрел в окно. И как не старался Дмитрий хоть что-то прочитать на бесстрастном лице юноши, он так и не смог этого сделать.

– Как тебе Париж? Нравится? – спросил он.

Наполеоне равнодушно пожал плечами.

– По тому, что я успел увидеть, не очень…

– А школа?

– Слишком много пышности, – поморщился Наполеоне, вспомнив роскошный кабинет директора и огромный холл с золочеными потолками и стенами.

– Ты против роскоши? – удивился Дмитрий.

– Да, если она мешает делу! – резко ответил юноша. – В военном училище все должно быть проще и постоянно напоминать его ученикам о той трудной и опасной профессии, какую они выбрали…

Дмитрий понимающе покачал головой. Где ты, юность, с твоими идеалами и возвышенными мечтами? Но, увы, ничто не вечно под луной, пройдет совсем немного времени, и юный романтик поймет, что аристократы меньше всего думали о службе отечеству и посылали своих детей в военные училища не ради знаний…

Госпожа Пермон, еще молодая и красивая женщина удачно вышла замуж за богатого подрядчика военного ведомства и проживала вместе с мужем в своем в доме в Монпелье. Сына подруги детства она встретила с распростертыми объятиями и долго расспрашивала гостя о матери и его многочисленных родственниках.

Целую неделю прожил Наполеоне в доме Пермонов и почти все это время провел в их великолепной библиотеке. Быстро почувствовав не очень общительную натуру сына своей приятельницы, госпожа Пермон не досаждала ему разговорами и расспросами.

Встречались они только за столом, но даже за это короткое время она смогла по достоинству оценить и обширные познания юноши и его бивший через край юношеский патриотизм, с каким он говорил о Корсике.

В то же время она то и дело ловила на себе его далеко не юношеский взгляд, и тогда ей начинало казаться, что на нее смотрит не шестнадцатилетний юноша, а неравнодушный к ней мужчина.

Так оно и было на самом деле, и Наполеоне с удивлением чувствовал, как в присутствии этой красивой женщины его с головы до ног окатывала какая-то теплая волна.

Более того, у него появилось непреодолимое желание обнять госпожу Пермон и впиться в ее полные губы горячим поцелуем. И однажды, подавая ей какие-то коробки и коснувшись ее упругих бедер, он не выдержал и прижался к ней еще сильнее.

Госпожа Пермон быстро уловила настроение молодого человека, но когда он стал собираться школу, она просила его запросто бывать у них в любое время.

С первого же урока Наполеоне почувствовал разницу между парижской школой и бриеннским училищем. Дело в ней знали и спрашивали по самому высокому счету.

После занятий его вызвал начальник курса, грузный полковник с огромными черными бакенбардами. В роскошном кабинете де Лурье, как была фамилия полковника, находился какой-то рослый парень с симпатичным и добрым лицом.

– У нас в училище, – с улыбкой взглянул на Наполеоне де Лурье, – каждый новичок получает своего наставника, и таким «старшим» для вас будет де Мазис! – указал он на парня. – Так что прошу любить и жаловать!

К удивлению полковника, новый ученик не выразил никакого восторга и, судя по его хмурому лицу, не испытывал ни малейшего желания знакомиться со своим наставником.

– Вас что-то не устраивает? – поинтересовался он.

– Я привык все делать сам, – пожал плечами Наполеоне, – и мне не нужна нянька!

Де Лурье был не из тех, кто вступал в споры с подчиненным, и его мало волновали их чувства. Он считал себя полновластным хозяином курса и никогда не упускал случая напомнить об этом.

– А мы, – слегка повысил он голос, – привыкли к тому, что наши ученики не обсуждают введенные нами правила, а беспрекословно исполняют их! А тех, кому они не нравятся, мы не держим! Приступайте к своим обязанностям, шевалье! – взглянул он на де Мазиса.

Тот щелкнул каблуками и направился к выходу из кабинета. Наполеоне последовал за ним. Как только они оказались в коридоре, де Мазис протянул Наполеоне руку.

– Меня зовут Александр! – мягко сказал он.

Желая с первой же минуты знакомства поставить на место совершенно ненужного ему «старшего», Наполеоне хотел было ответить резкостью, но взглянув в добрые глаза своего опекуна, неожиданно для самого себя крепко пожал протянутую ему руку.

– Наполеоне!

– Как-как? – совсем рядом послышался чей-то громкий насмешливый голос. – На-по-ей-о-не? Так что ли?

Молодой корсиканец повернулся и увидел двух высоких стройных ребят с красивыми и надменными лицами.

– Что ты молчишь? – усмехнулся один из них, ухоженный блондин с неприятным взглядом больших карих глаз. – Надо отвечать, когда спрашивают старшие! Он, что, глухой? – вопросительно взглянул он на де Мазиса.

– Он нормальный парень, – недовольно ответил тот, – и прошу тебя, Пикар, оставь нас в покое!

Однако по тому, как повел себя этот самый Пикар, юный корсиканец понял, что в покое его он не оставит.

– Как, Пико? – взглянул он на своего товарища.

– Нехороший ты товарищ, Александр! – покачал головой Пико де Пикадю, как полностью было имя этого знатного аристократа. – Вместо того, что бы сообщить нам о таком ценном приобретении, – кивнул он на Наполеоне, – и как следует позабавиться, ты решил насладиться этим подарком судьбы один! Не хорошо!

– Так как тебя все-таки зовут? – взглянул на Буонапарте Пикар.

– Меня зовут Наполеоне, и прошу, как следует запомнить это! – с вызовом взглянул Буонапарте в насмешливые глаза парня.

– Странное имя! – пожал тот широкими плечами. – А тебе не кажется, – вкрадчиво спросил он, – что куда проще называть тебя Соломой в носу!

Буонапарте вздрогнул, словно от удара. Как видно, и здесь все надо было начинать сначала! Хорошо зная по опыту, как себя вести в подобных ситуациях, он сильно ударил ухмылявшегося Пикара в живот.

– Ты что? С ума сошел? – сгибаясь пополам, простонал он.

– Нет! – покачал головой Наполеоне. – Просто я очень не люблю, когда путают мое имя, только и всего! Ты, – повернулся он к изумленно взиравшему на него Пико, – тоже хочешь меня называть Соломой в носу?

– Да нет, зачем же… – промямлил тот.

– Ладно, – взглянул на де Мазиса Наполеоне, – на первый раз, я думаю, достаточно, а там видно будет… Идем!

Де Мазис грустно вздохнул и двинулся вслед за своим подопечным. Такое начало ему не понравилось. Пикар де Филиппо и Пико де Пикадю не забывали подобных обид, и их злопамятство могло сравниться разве только с их блестящими способностями. И он даже не сомневался в том, что в лице этих выделявшихся своей надменностью даже среди равных себе аристократов Наполеоне приобрел могущественных врагов.

Он не ошибся. До самого последнего дня пребывания в училище между ними шла самая настоящая война, и главной причиной их бесконечных ссор и драк было то презрение, с каким представители высшей знати смотрели на бедных дворян. Впрочем, их соперничество продолжится и после.

Пройдут годы, и полковник английской армии и комендант крепости Сен-Жан д`Акр де Филиппо встретится с главнокомандующим французской армией Бонапартом под стенами осажденного им сирийского города. Шестьдесят два дня продлится осада, и прославленный генерал так и не сумеет взять крепость.

Первый ученик парижской школы Пико де Пикадю тоже будет воевать с Наполеоном, но только на стороне австрийцев и попадет в плен.

В 1811 году он окончательно изменит родине и станет Герценбергом. Под Дрезденом он будет ранен, возглавит кавалерийскую школу и умрет в 1820 году в звании фельдмаршала-лейтенанта австрийской армии.

Задевали Наполеоне и другие знатные аристократы, но он быстро поставил их на место, и очень скоро даже самые отчаянные курсанты предпочитали думать, прежде чем оскорбить не знавшего страха корсиканца.

Конечно, это было неприятно, но Буонапарте мало волновали подобные мелочи, и он с каждым днем все больше втягивался в учебу.

Преподавание в школе находилось на очень высоком уровне, и Наполеоне быстро завоевал расположение преподавателей своими блестящими способностями, великолепной памятью и остроумными суждениями.

Единственное, что продолжало вызывать у него осуждение, так это та самая роскошь, которая окружала будущих офицеров. И, в конце концов, он дал выход своему недовольству в самый неподходящий для этого момент.

В День короля школу посетил принц Кондэ. Принц с некоторым интересом посмотрел соревнования по фехтованию и стрельбе и заснул на математическом конкурсе, который с присущим ему блеском выиграл Наполеоне. Но когда царственная особа очнулась от дремоты и поздравила победителя, тот вдруг заговорил о том, что в школе ни к чему держать такую многочисленную прислугу, готовить для курсантов несколько блюд и устраивать дорогие конные парады.

Все это, убеждал он принца, только разлагает слушателей школы и, чтобы подготовить их к настоящей службе, их следовало бы кормить солдатским хлебом и приучить чистить свою одежду и сапоги. И только тогда будущие офицеры станут более выносливыми, научатся мужественно переносить тяготы и вызывать так необходимое на войне уважение своих солдат…

Принц рассеянно слушал и не понимал, о чем говорил этот юноша. Так ничего не поняв, он распорядился выдать победителю конкурса денежную премию и, милостиво кивнув обличителю королевских порядков, покинул класс.

Через минуту принц навсегда позабыл о Наполеоне, однако де Вальфор не собирался оставлять без внимания безобразное поведение своего ученика.

Говоря откровенно, его куда больше удивил не поступок Буонапарте, а то, что он, схватывавший на лету самые сложные вещи, так и не смог понять той простой вещи, что военные карьеры во Франции делались не в окопах. Да и о какой простоте могла идти речь в заведении, где учились князья Роганы-Геменеи и герцоги Лавали-Монморанси!

При желании он мог найти повод и отчислить Буонапарте, который достал своим вызывающим поведением не только учеников, но некоторых преподавателей, но в то же время ему не хотелось гасить и на самом деле горевшую в нем божью искру.

Более того, ему было интересно, если и не подчинить корсиканца своей воле, то хотя бы заставить его уважать себя. И как только возмутитель спокойствия появился у него в кабинете, он с хорошо наигранной грустью произнес:

– Ваше вчерашнее обращение к принцу произвело весьма неблагоприятное впечатление на некоторых высокопоставленных особ, и теперь меня ждут неприятности… Я не собираюсь читать вам нотации и хочу только спросить: чем я заслужил подобное отношение?

Де Вальфор все рассчитал правильно, и будущий офицер растерялся. Если бы генерал принялся кричать на него и грозить карцером, он знал, как себя вести. Более того, ему самому было стыдно за свое вчерашнее поведение.

Да, он в какой уже раз доказал свое превосходство над остальными учениками, но разве вспомнит о его дарованиях тот же Кондэ, когда ему придется выбирать между ним и тем же де Пико? Да никогда!

Но пока он собирался с мыслями, что ему все-таки ответить, к его великому удивлению, в кабинете в сопровождении адъютанта директора появился… Дмитрий Комнин и с грустью поведал о безвременной кончине Карло ди Буонапарте.

Де Вальфор поднялся из-за стола и с искренним сочувствием произнес:

– Я выражаю вам свое искреннее сожаление и отпускаю вас на неделю… Сейчас, – продолжал он, хорошо знавший о тяжелом финансовом положении семьи Буонапарте, – господин де Жанвье, – взглянул он на застывшего у дверей адъютанта, – напишет приказ о выделении вам денежной субсидии, и вы можете получить у интенданта деньги…

Буонапарте взглянул ему в глаза, и по его красноречивому взгляду де Вальфор понял, что его самый строптивый ученик может быть не только дерзким, но и благодарным.

Оставшись один, генерал уселся в свое достойное музея кресло и погрузился в глубокую задумчивость. Сам того не подозревая, его строптивый ученик предлагал начать давно уже назревшие военные реформы, и он был полностью согласен с ним…

Глава VIII

Когда Наполеоне приехал в Монпелье, Карло Буонапарте лежал в гробу, и он с трудом узнал в высохшем желтом мертвеце красавца и весельчака отца. Крепко сжав губы, без единой слезинки в глазах Наполеоне смотрел на изменившееся лицо родного ему человека.

Да, измена делу Паоли внесла известное отчуждение в их отношения, но только сейчас, глядя на высохшие руки отца, в которых теплилась свеча, Наполеоне с поразившей его вдруг ясностью понял ту простую истину, что они были предназначены ласкать детей и жену, а не держать оружие и уж тем более убивать.

Только теперь до него полной мерой начинало доходить, чем был для всех них лежавший в гробу человек, и его сразу же повзрослевшая душа пусть и запоздало, но все же наполнилась огромным уважением и любовью к нему…

Карло Буонапарте был похоронен в церкви Кордельеров. Когда они вернулись в гостиницу, Жозеф поведал брату о последних днях отца.

Они приехали в Париж две недели назад. Здесь отец намеревался достать денег и устроить его в военное училище. Не добившись ни того, ни другого, он решил вернуться домой, но по дороге почувствовал себя настолько плохо, что смог доехать только до Монпелье.

Владелец гостиницы вызвал к нему врача, однако тот только развел руками: его пациент больше нуждался в священнике. В тот же вечер к отцу с некоторой опаской пригласили викария церкви Сен-Дени Кусту. Но все страхи оказались напрасными. Никогда не отличавшийся особой религиозностью Карло с поразившим всех рвением ухватился за принесенные ему Святые дары.

– За несколько минут до кончины отец попросил нас не повторять его ошибки и быть примерными христианами! – заканчивая свое печальное повествование, всхлипнул Жозеф. – И он очень хотел видеть тебя! Набули, сказал он, усладил бы последние мгновения моей жизни, но…

Жозеф не договорил и, еще раз всхлипнув, развел руками.

– Да, – вздохнул Наполеоне, – мы потеряли отца, и только один Бог знает, какой это был отец…

«Утешьтесь, дорогая матушка! – писал он в своем письме в тот же вечер. – Того требуют обстоятельства. Мы удвоим нашу признательностьи заботы и будем счастливы облегчить, насколько это возможно, нашим послушанием невозвратимую потерю Вашего дорогого мужа! Обрушившееся на нас всех горе заставляет просить Вас успокоить Вашу скорбь…»

Отправив письмо, он вернулся в номер и взглянул на Жозефа.

– Что ты думаешь делать? – спросил он.

– Как что? – пожал тот плечами. – Стать офицером! Отец что-то говорил о Меце… А если не выйдет там, есть еще Бриенн и Париж!

– Остается только узнать, – не скрывая насмешки, понтересовался Наполеоне, – как ты собираешься туда попасть?

– С помощью Марбёфа, – все с той же беспечностью продолжал Жозеф. – Я думаю, что в память об отце он не откажет нам в этой любезности!

Наполеоне смерил брата выскомерным взглядом и властно произнес:

– Ты можешь думать все, что тебе угодно, но делать ты будешь то, что скажу тебе я! Так вот! – продолжал он тем же жестким тоном. – С этой минуты ты выкинешь из головы бредни о военном образовании! Офицером ты не сможешь стать по трем причинам! Во-первых, никто не возьмет тебя в военное училище в таком возрасте! Во-вторых, никакой Марбёф тебе уже не поможет, и память отца принадлежит только нам, но никак не чиновникам, которым нет до него никакого дела! И, наконец, ты слишком ленив и беспечен, чтобы тянуть солдатскую лямку! А если бы ты каким-то чудом и попал в военное училище, то, уж поверь мне на слово, долго бы в нем ты не задержался!

Да, все это было так, и Жозеф даже не стал спорить с братом. Но одна только мысль о возвращении в семинарию наводила на него страшную тоску, и он в отчаянии воскликнул:

– Как ты не можешь понять той простой вещи, что я ненавижу сутану! И если бы только ты знал, сколько я пережил из-за этого разочаровния, ты заговорил бы совсем иначе!

Наполеоне усмехнулся: как переживают разочарования ему было известно лучше многих.

– Ничего не поделаешь, – несколько смягчил он тон, – надо было раньше думать… И хватит об этом! В ближайшее время ты вернешься на Корсику и сделаешь все возможное, чтобы успокоить и поддержать мать в эти тяжелые для нее дни. Затем ты отправишься в Пизу изучать право, поскольку без образования ни о какой карьере не может быть и речи!

После смерти отца для Наполеоне начались еще более тяжелые времена. Теперь некому было заботиться о семье, и чтобы отослать домой лишний франк, он экономил на всем. Он ел раз в сутки, но продолжал работать по восемнадцать часов. Подобное самоотречение не пропало даром, и преподаватели в один голос пели ему заслуженные дифирамбы.

Особенно он преуспевал в математике, истории и географии, а профессор словесности Домерон, отмечая прекрасные литературные способности молодого человека, назвал его литературные упражения «расплавленным вулканом гранитом».

А вот с немецким языком он был не в ладу и часто ссорился с герром Баером, как звали преподавателя. И когда тот заметил, что считает математику занятием для глупцов, он пошел еще дальше и назвал идиотами всех тех, кто может променять какие-то там никому не нужные давно прошедшие времена на магию цифр.

Смертельно обиженный Баер помчался к де Вальфору, и мятежный математик получил пять суток карцера.

Да что там времена! В своем очередном «расплавленном вулканом граните» Наполеоне договорился до того, что в Европе нет достойных своих престолов королей, и дело отлучения их от них – вопрос времени.

Посчитав подобные мысли призывом к революции, Домерон отнес сочинение де Вальфору, и тот незамедлительно вызвал смутьяна к себе.

– Я не собираюсь обсуждать с вами ваши убеждения, – сухо произнес он, – и хочу предложить вам следующее! Учитывая то, что по своим знаниям вы переросли наше училище и весьма насущную для вас необходимость помогать вашей семье, я хочу в виде исключения выпустить вас из школы раньше положенного срока… Как вы на это смотрите? – испытующе взглянул он на изумленного услышанным Наполеоне.

– Я буду только рад, господин директор! – ничем не выказывая охватившей его радости, ответил тот.

– Хорошо, – кивнул головой де Вальфор, – так и сделаем… Но прежде чем продолжить разговор о вашем будущем давайте покончим с не очень-то приятным для всех нас настоящим… Я имею в виду вот это! – указал он на так хорошо знакомую Наполеоне тетрадь.

Наполеоне взглянул на исписанные мелким неровынм почерком листы и… побледнел от гнева. Только сейчас до него дошло, что его не выпускают из школы благодаря его блестящим знаниям, а отделываются от неудобного ученика. Он уже собирался разразиться гневной тирадой, однако де Вальфор опередил его.

– Поймите, Наполеоне, – неожиданно мягко произнес он, впервые назвав своего ученика по имени, – человек, который исповедует подобные взгляды, не может не только служить в королевской армии, но и учиться в нашей школе! А я, – после небольшой паузы продолжал он, – обещаю вам, что все эти… недоразумения останутся между нами…

На этот раз Наполеоне мучился недолго. Да и что значили какие-то там идеи, если они могли стоить ему карьеры! И, в какой уже раз оценив благородство сидевшего напротив него в своем роскошном кресле человека, он с признательностью сказал.

– Хорошо, господин директор…

– Вот и прекрасно, – улыбнулся тот и на глазах у Наполеоне сжег злополучную тетрадь.

Как завороженный, смотрел он, как бумага превращается в пепел. Ему было грустно. По большому счету в роскошной бронзовой пепельнице де Вальфора сгорала не бумага, а его мечты.

– И вот еще что, – снова перешел на официальный тон де Вальфор, – я могу посодействовать вашему назначению в полк Ла-Фер, который стоит сейчас в Валансе. Вам это будет выгодно по той простой причине, что этот полк уже неоднократно посылался на Корсику… Согласны?

Буонапарте с благодарностью взглянул на симпатичного ему, несмотря на все их разногласия, генерала.

– Благодарю вас, господин директор… – на удивление мягким голосом произнес он.

– Хорошо, – удовлетворенно кивнул де Вальфор, – будем считать, что договорились! И, – многозначительно взглянул он на Наполеоне, – я хотел бы очень надеяться на то, что в эти оставшиеся дни вы не испортите себе краьеру!

Де Вальфор сдержал свое слово, и первого сентября 1785 король подписал указ о присвоении Наполеоне ди Буонапарте воинского звания подпоручика артиллерии и его зачислении в роту бомбардиров полка Ла-Фер.

Через месяц Буонапарте вместе с де Мазисом сидел в почтовой карете, направлявшейся на юг. В кармане его мундира лежал пакет с направлением и рекомендациями. И если верить написанному в них, то подпоручик Наполеоне ди Буонапарте «обладал прекрасными способностями, был сдержан, расположен к уединению, своенравен, резок в ответах и находчив».

Но новоиспеченного подпоручика мало волновало то, что о нем думали его бывшие учителя, и куда больше его сейчас занимала будущая жизнь…

Часть II
На службе короля

Глава I

Гулко громыхая по мощеным крупным булыжником улицам, забрызганный грязью дилижанс медленно катился к центру Валанса. Впрочем, центром эту часть города можно было назвать условно, ибо по своему запустению и унылости она мало чем отличалась от остальных районов.

На центральной площади дилижанс остановился. Из него вышло пятеро путешественников, среди которых выделялись два молодых человека, облаченных в никогда не виданную в Валансе военную форму. Это были де Мазис и Наполеоне Буонапарте.

Их внимание привлек огромный плакат на порыжевшем от времени и дождей заборе. Молодые люди подошли поближе, и Наполеоне с нескрываемой иронией прочитал:

– Приглашаем всех желающих вступить в артиллерийский полк Ла-Фер. Наши солдаты не только ходят в караул и на учения, но занимаются танцами, играют в кегли и чехарду! Мы обеспечим хорошее жалованье и прекрасно обращение с нижними чинами! Мы ждем вас!

Закончив чтение, он хмуро взглянул на де Мазиса.

– Сильна же такая армия, в которой между играми в кегли и мяч солдаты ходят в караул!

Понять разочарование молодого офицера было можно. Все эти годы он мечтал по-настоящему учиться военному делу и, вырвавшись, наконец, из училища, очень надеялся на осуществление своей мечты. И вот на тебе! Танцы и чехарда…

Де Мазис неопределенно пожал плечами. В отличие от своего приятеля он не собирался излишне утруждать себя на службе и был не прочь и потанцевать, и поиграть в кегли.

Однако молодой офицер возмущался зря. Ничего другого в то время во Франции и не могло быть. В армии, как в зеркале, отражалось истинное положение дел в государстве, и, будучи олицетворением верховной власти, она жадно впитывала в себя все свойственные ей пороки.

Да и чего было можно требовать от офицеров, если сам король тратил куда больше времени на развлечения, нежели на государственные дела. В результате в предававшуюся развлечениям армию шли далеко не самые достойные военной службы люди, а казармы и военные лагеря превращались в рассадники всевозможных пороков.

– Так куда? – взглянул на приятеля де Мазис. – К Жерому?

– Нет, – покачал головой тот, – сначала к командиру полка!

Де Мазис вздохнул, но спорить не стал.

– К командиру, так к командиру! – без особого энтузиазма произнес он.

По заваленной мокрыми листьями улице молодые люди двинулись на поиски штаба полка. Не успели они сделать и несколько шагов, как за их спинами раздался чей-то хриплый голос.

– Это еще что за явление?

Как по команде приятели обернулись и увидели перед собой насмешливо взиравшего на них капитана лет тридцати с помятым лицом и мутными глазами.

– Откуда вы, дети мои? – дыхнул он на них густым перегаром.

– Из Парижа! – ответил де Мазис. – Вы не могли бы нам сказать, как пройти к штабу, господин капитан!

– Не надо никакого господина! – поморщился офицер. – У нас это не принято! Меня зовут Пьер! Пьер Луа!

Молодые люди представились. Услышав фамилию де Мазиса, Луа с интересом взглянул на него.

– А Жозеф де Мазис…

– Мой старший брат! – быстро ответил тот.

Капитан удовлетворенно кивнул. Жозеф являлся одним из его постоянных собутыльников, и если его младший брат был таким же врагом бутылки, как и сам Жозеф, то можно было считать, что их полку прибыло в буквальном смысле.

– Так как нам пройти в штаб! – снова спросил де Мазис.

Капитан расхохотался. Вот дети, так дети! Время обеда, а они собираются идти в штаб. Да там с утра-то никого не найдешь, а уж сейчас!

Молодые люди в явном недоумении смотрели на него. Луа вдруг вспомнил самого себя и те надежды, с какими он много лет тому назад прибыл к месту своей первой службы, и совсем другим тоном произнес:

– Не обижайтесь, это я так… про себя… Идемте, я покажу!

К удивлению приятелей, Луа препроводил их не в штаб, а к занимаемому командиром полка дому. Полковник де Ланс, грузный мужчина с львиной гривой начинавших седеть волос и огромными прокуренными усами, встретил своих новых подчиненных радушно.

Отчасти это радушие объяснялось выпитой за обедом бутылкой шампанского и предстоящим вечером у законодательницы местных мод госпожи дю Коломбье. Он пожал молодым людям руки и, даже не взглянув на их бумаги, обнажил в улыбке ряд желтых зубов заядлого курильщика.

– Как там столица, шумит?

Буонапарте неопределенно пожал плечами, а де Мазис поспешил заверить полковника в правоте его предположения.

– Еще как, господин полковник, – улыбнулся он.

– Да-а-а, – блаженно прищурившись, протянул де Ланс, – Париж есть Париж!

Ему было что вспомнить. В молодости полковник по делам службы частенько бывал в Париже и сохранил самые трогательные воспоминания о своих любовных похождениях, одно из которых закончилось дуэлью. Что там говорить, были времена!

– Насколько я понимаю, – вернулся из сладкого прошлого де Ланс в свою пропахшую табачным дымом квартиру, – вам, де Мазис, квартира не нужна!

– Нет, – покачал тот головой, – я буду жить у брата!

– Прекрасно! – кивнул полковник. – А вам, – взглянул он Буонапарте, – я сейчас дам рекомендательное письмо…

– Буду крайне признателен, – поклонился тот.

Де Ланс быстро начертал на бумаге несколько предложений и протянул ее Наполеоне.

– Госпожа Бу, – пояснил он, – живет на углу улицы Круассан, это совсем недалеко отсюда…

На этом аудиенция закончилась, и молодой офицер отправился по указанному адресу. Мадемуазель Клодин-Мари Бу оказалась благообразной женщиной лет пятидесяти пяти, добродушной и гостеприимной.

Даже не взглянув в послание полковника, в котором тот предлагал ей предоставить подпоручику Буонапарте жилье, она угостила его душистым чаем с пирогом, а затем отвела в небольшую комнатку на втором этаже с более чем скромной обстановкой.

– Я прошу всего восемь ливров, – произнесла госпожа Бу с таким видом, словно сдавала комнату задаром, – сюда входит и стирка белья!

– Я согласен, – кивнул Буонапарте.

– Если вы пожелаете столоваться у меня, – продолжала госпожа Бу, – это будет вам стоить ровно столько же… Впрочем, – поспешила добавить она, не заметив на лице своего постояльца особого энтузиазма, – вы можете обедать в «Трех голубях», это в нескольких шагах отсюда, на улице Перолери. Там дешевле…

– Я так и сделаю, – улыбнулся молодой офицер.

– Не буду вам мешать, – засуетилась хозяйка, – вам надо отдохнуть с дороги…

Оставшись один, Буонапарте прилег на кровать. В какой уже раз нищета больно отхлестала его по щекам. Неужели он так никогда и не возвысится над нею?

Судя по тому, как складывались дела, вряд ли, и его ждала серая и тоскливая жизнь в этом забытом богом и людьми городишке, с его грязными улицами и сломанными заборами. И даже если он уйдет в отставку и вернется на Корсику, вряд ли это будет для него лучшим выходом. Паоли не собирался возвращаться на остров, и ни о какой борьбе с французами не могло быть и речи.

Да и с кем ему бороться? С контрабандистом Лоретти и папашей Луиджи? С трактирщиком Бенито? Да, это были честные и смелые люди, но для победы над французской регулярной армией этого было мало. Что ему оставалось? Тянуть лямку и спиться, как этот пропахший вином капитан Луа?

Подпоручик поморщился. Нет! Таким он не станет никогда! И ему оставалось только ждать и надеяться. На что? Он и сам пока не знал…

Незаметно для себя он задремал. Очнулся он от громкого стука в дверь. Это был де Мазис.

– Ну что, – осматривая скромное жилище приятеля, спросил он, – устроился?

– Как видишь, – пожал плечами Наполоене.

– Тогда пошли!

– Куда?

– К брату! – улыбнулся де Мазис. – Он дает обед в честь нашего прибытия!

Буонапарте встал с кровати. Конечно, он предпочел бы почитать, но было неудобно отказываться от встречи с будущими сослуживцами.

Офицеры собрались в заведении самого известного в округе ресторатора Фору и встретили появление своих новых товарищей радостными возгласами.

Капитан де Мазис, рослый мужчина с пристальным взглядом больших карих глаз, произнес первый тост и выразил твердую уверенность в том, что и Александр и Наполеоне станут достойными членами их дружной офицерской семьи.

Тосты следовали один за другим, Буонапарте с удовольствием пил холодное шампанское и присматривался к офицерам. И странное дело! Ему все время казалось, что они начнут задирать его.

Но никто и не думал насмехаться ни над его одеждой, ни над странным для французского слуха именем и далеко не парижским произношением, и впервые за многие годы он чувствовал себя легко и непринужденно.

Часов в девять к компании присоеденился капитан Луа. Он в мгновение ока опорожнил бутылку шампанского и принялся рассказывать анекдоты. Буонапарте слушал его с недоумением.

Как и для всякого корсиканца, женщина была для него символом верности и чистоты, сестрой, матерью и женой, но никак не той похотливой и грязной самкой, какою она представала из сальных историй Луа, которыми он сыпал словно из рога изобилия.

Он присмотрелся к капитану и обнаружил весьма интересную особенность. Несмотря на всю его веселость, глаза его оставались печальными, и было похоже, что своим показным весельем капитан пытался заглушить какую-то тайную печаль. Заметив на себе внимательный взгляд Наполеоне, Луа вопросительно улыбнулся.

– У меня такое впечатление, – сказал тот, – что тебе не очень-то весело…

Улыбка сбежала с лица Луа. Юнец попал по больному месту. Когда-то он тоже мечтал о славе и карьере. Со временем острота стерлась, но сегодня грусть о загубленной жизни с новой силой охватила его. Но объяснять ничего не стал. Зачем? Пройдет несколько лет, и этот корсиканец сам все поймет. Ну а не поймет… тем лучше для него…

Так и не получив ответа, подпоручик недовольно поморщился. Тоже святой отец нашелся! Два часа знает человека, а уже полез исповедовать его!

Попойка закончилась далеко за полночь. К удивлению Буонапарте, капитан Луа, не смотря на большое количество выпитого им вина, совсем не был пьян. Он тепло простился со своими новыми товарищами и вернулся в свою каморку.

В свете луны она показалась ему еще более убогой. Он уселся на свою монашескую кровать и, вспомнив застывшую в глазах Луа печаль, грустно вздохнул. Наверное, это и на самом деле трудно: остаться человеком в нечеловеческих условиях…

К великой радости молодого офицера, полковая жизнь оказалась намного интереснее той, какую обещал рекламный плакат.

Прежде чем получить офицерские погоны Наполеоне должен был пройти своеобразную отделку мальчишки под настоящего солдата и побывать в шкуре рядового, канонира, унтер-офицера, капрала и сержанта.

День был расписан по минутам. Полигон, стрельба из гаубиц, мортир и фальконетов, затем занятия по высшей математике, фортификация, тактика, верховая езда и фехтование…

В отличие от своего приятеля, он в течение трех месяцев ни разу не выходил в свет. Ни на минуту не забывая о постоянно нуждавшейся семье, он не мог себе позволить лишних трат. Да и не хотел он никуда ходить в инфантильном мундире парижской школы.

Закусив после службы в «Трех голубях», он возвращался домой и садился за учебники. Затем следовал пятичасовой сон, скудный завтрак, и все начиналось сначала. И чем больше он занимался, тем более несовершенными казались ему некоторые положения современной артиллерии.

К его удивлению, ни у кого из офицеров полка они не вызывали ни малейших сомнений, и они воспринимали указания и артикулы как нечто раз и навсегда данное.

Он поделился своими мыслями с де Мазисом, но, несказанно далекий от подобных проблем, тот посмотрел на него с таким недоумением, словно приятель попросил у него миллион франков.

В последнее время с ним творилось нечто невообразимое, он стал рассеян и не проявлял никакого интереса к службе.

– Что с тобой, Александр? – раздраженно воскликнул Буонапарте, всматриваясь в осунувшееся лицо приятеля. – Ты болен?

– Да, – кивнул тот, – любовью…

– Чем? – изумленно вскричал Буонапарте.

– Любовью! – повторил де Мазис, и в следующее мгновенье Наполеоне услышал драматическую историю его несчастной любви.

Вот уже три недели как его приятель был влюблен в дочь местного судебного чиновника, но та и не думала отвечать ему взаимностью.

– Все, Набули, – горестно вздохнул де Мазис, – жизнь моя разбита и я навсегда останусь несчастным…

Буонапарте в недоумении уставился на приятеля: уж не издевается ли он над ним? Убедившись, что нет, он с нескрываемым презрением пожал плечами.

– Не понимаю, как можно тратить время на подобную чепуху! – с нескрываемым презрением произнес он. – Неужели тебе больше нечем заняться?

– А какой в этом смысл? – грустно улыбнулся де Мазис, – Чтобы я не делал, у меня перед глазами все время стоит ее лицо! И я только и жду той счастливой минуты, когда смогу оставить все эти пушки и бомбы и отправиться к ней! И если бы только знал, – с необыкновенной торжественностью произнес он, и глаза его посветлели, – какое это великое счастье держать за руку обожаемое тобой существо, смотреть ему в глаза и говорить о своей любви!

Буонапарте покачал головой. Такого странного счастья он не понимал. Несмотря на тот самый возраст, когда молодой человек начинает думать о женщинах под вполне определенным углом, Наполеоне подобные проблемы пока не волновали. Слишком ярким пламенем горела в его груди любовь к родине, и ни для чего другого в ней места пока не находилось. Да и уставал он так, что ему пока было не до любовных похождений…

Махнув рукой, он отправился к капитану Луа. Несколько дней капитан не являлся на полевые занятия, и де Ланс приказал ему выяснить, что с ним.

За проведенные в полку месяцы он сблизился с этим незаурядным человеком и все больше убеждался в том, что за всей его бравадой скрывается какая-то великая драма. Но после памятного застолья в душу к нему больше не лез…

Как ни скромно жил сам поручик, но и он был изумлен тем убожеством, каким был окружен Луа. В полутемной каморке стояли грозившая вот-вот развалиться кровать, стол и тумбочка.

Единственным украшением его убого жилища была картина над его кроватью. Сюжет ее был куда как прост. На фоне темного грозового неба, озаренного далекими вспышками молний, молодая женщина собирала в лесу хворост. И все же было в ней нечто такое, что заставило Наполеоне задержать на ней свой взгляд.

– Я знал, что мадам Предвестница не оставит тебя равнодушным! – произнес Луа, поднимаясь с кровати.

Несмотря на улыбку, капитан был явно раздасован визитом приятеля, как, наверное, был бы недоволен человек, с которого сорвали фрак, за которым скрывалось несвежее и рваное белье.

– А почему ты назвал ее Предвестницей, – спросил Наполеоне, переводя взгляд с картины на опухшее лицо Луа.

– Зачем тебе мои пояснения? – усмехнулся тот. – До этого каждый доходит сам… Но лучше, конечно, если не доходит, ибо многие знания только увеличивают печали…

Буонапарте почувствовал себя задетым за живое. В несообразительности его еще не упрекали. Не дождавшись более пространных пояснений, он сказал:

– Де Ланс интересуется, почему ты не являешься на службу!

– Так, – вяло махнул рукой Луа, – простудился! Завтра… нет, послезавтра я буду в строю!

Буонапарте скользнул взглядом по выстроившейся рядом с кроватью батарее бутылок и покачал головой. Капитан лечился весьма странным способом.

– Хорошо, Пьер, – кивнул он, – я так и передам полковнику… Поправляйся!

Он уже взялся за ручку двери, когда Луа позвал его.

– Подожди, Набули!

Гость уселся на единственную табуретку и вопросительно взглянул на приятеля. Луа подошел к небольшому буфету, достал из него бутылку вина и разлил вино.

– Если ты голоден, можно попросить яичницу с ветчиной!

– Не надо…

Луа выпил вино и сразу же налил еще. Наполеоне поморщился. На Корсике умели ценить хорошее вино, он с детства привык трепетно относиться к этой великой радости жизни и не понимал, как можно хлестать прекрасный напиток бутылками.

– Что, не нравлюсь? – спросил Луа, ставя пустой стакан на пол, рядом с бутылкой.

– Нет, – покачал головой его гость.

– Почему? – в голосе Луа слышался не столько вызов, сколько интерес.

Буонапарте, которому давно хотелось поговорить с Луа по душам, выразительно пожал плечами.

– Говори! – повысил голос Луа. – Я не обижусь!

И молодой офицер решился. Да и что, собственно, он теряет? Не понравится – уйдет!

– Извини меня, Пьер, – произнес он, – но мне странно видеть одаренного человека, который целыми днями валяется на кровати и пьет вино! Никакая у тебя не простуда, – махнул он рукой, – а самый обыкновенный запой! И я не понимаю, как можно быть рабом постыдной слабости?

В словах молодого корсиканца звучала озлобленность. Неужели люди и на самом деле настолько слабы, что не в силах владеть собой. Один сходит с ума от неразделенной любви, а второй сутками валяется в своей каморке и хлещет вино. А ведь это были далеко не самые худшие представители человеческого рода!

– Видеть одаренного человека… быть рабом постыдной слабости… – с каким-то странным выражением в глазах повторил Луа. – Боже ты мой, – поморщился он, – какие красивые и бессмысленные слова! А не странно тебе, – повысил он голос, – видеть этого самого одаренного человека в той клетке, в которую его заперли?

– В какую клетку тебя заперли? – недоуменно взглянул на приятеля Наполеоне.

– А в ту самую, которая называется полком Ла-Фер! – еще более повысил голос капитан. – Если не сказать большего! Ты видишь эту женщину! – ткнул он рукой в картину.

– Конечно, вижу! – пожал плечами Буонапарте.

– Да ни черта ты не видишь! – махнул рукой Луа, снова наливая себе вина.

Он сделал несколько больших глотков, жарко выдохнул и взял с засыпанного пеплом стола трубку. В комнате запахло превосходным голландским табаком, единственной роскоши, которую позволял себе Луа.

– А что я должен в ней видеть? – с вызовом спросил Наполеоне, которому становилось все интереснее.

Луа смерил приятеля долгим взглядом и, к великому изумлению своего гостя, воскликнул:

– Себя, кого же еще! Вот ты обвинил меня в рабстве, – с необыкновенным оживлением продолжал он, – но ведь и ты такой же раб, как и я! Да, ты молод, талантлив и думаешь, что стоит тебе только протянуть руку, как звания, должности и награды сами упадут в нее! Но… ничего этого не будет! Пройдет еще несколько лет, и ты поймешь, что прожил всю свою жизнь точно в таком же темном и глухом лесу, какой окружает эту мадам Предвестницу и из которого тебе никогда не выбраться! Да, ты на две головы выше всех остальных, но что толку от всех твоих дарований, если ты навсегда останешься в капитанах, а бездельник и дубина де Пешо через несколько лет станет генералом только потому, что в его жилах течет голубая кровь древнего бретонского рода! Великое преимущество, не правда ли?

Подпоручик пожал плечами. Ничего нового для себя он не услышал и даже не собирался спорить с Луа.

– Ты прав, Пьер! – спокойно ответил он. – Но почему ты решил, что я пойму все это только через несколько лет! Все сказанное тобою для меня не новость, и меня, если я останусь во Франции, ждет самая беспросветная жизнь… Но не об этом сейчас речь…

– А о чем? – пытливо взглянул на него Луа.

– О том, – глядя ему в глаза, твердо проговорил Наполеоне, – чтобы набраться как можно больше знаний и выбраться из этого темного и глухого леса!

Луа внимательно взглянул на приятеля. Да, не зря ему нравился этот корсиканец. Он наклонился к тумбочке и извлек из нее несколько дорогих, насколько успел заметить Наполеоне, книг в кожаном переплете.

– Возьми! – протянул он их. – Там ответы на все вопросы!

К великому удивлению Буонапарте, это были Руссо и аббат Рейналь.

– Я читал… – равнодушно произнес он.

– Тогда какого черта, – вспыхнул Луа, – ты задаешь мне глупые вопросы?

Буонапарте взял книги. Последнее время он был занят службой и забросил не только Руссо, но и своих любимых Тацита и Плутарха. Но после того, как впервые в жизни столкнулся с человеком, который обвинил его в несообразительности, он решил заново почитать прославленного философа.

– Бери, бери! – загадочно усмехнулся Луа. – В начале всегда было слово…

Он выпил очередной стакан вина и прилег на жалобно заскрипевшую под ним кровать. Он хотел что-то еще сказать, но, окончательно опьянев, понес какую-то околесицу о начитавшихся Руссо аристократках и через минуту тяжело заснул…

Глава II

Несколько ночей молодой офицер читал взятые у Луа книги и то и дело восторженно восклицал:

– Ты гений, Руссо!

Да, теперь это был совсем другой Руссо, нежели тот, которого он читал в Валансе.

Если раньше увлекательный стиль, убедительная логика и вдохновение пророка заставяли верить женевскому мудрецу на слово, то теперь многое из того, о чем Буонапарте смутно догадывался, начинало приобретать стройную логическую систему, и каждая прочитанная им фраза самым чудесным образом находило отклик в его душе.

Да, библейские мудрецы были правы: в начале всегда было слово, и именно философы XVIII века начали подрывать основы современных государств, в которых и политическая власть, и громадная доля богатства принадлежали аристократии и духовенству.

Они провозглашали власть разума и веру в человеческую природу, которая, по их мнению, была испорчена разного рода учреждениями.

Они были уверены в том, что стоит только разрушить эти поработившие человеческую природу учреждения и возвратить ей изначальную свободу, как она проявит все свои лучшие стороны. Так философы открывали перед человечеством новые широкие горизонты.

Равенство всех людей без различия рода и племени, свобода договоров между свободными людьми и уничтожение феодальной зависимости, – все эти требования философов, связанные в одно целое, подготовили в умах падение старого строя.

Исходным пунктом построения социальных программ для всех просветителей был человек в качестве природного существа. Большинство просветителей полагало, что на первоначальной стадии, в своем естественном состоянии, люди жили вне социума и обладали вследствие этого неограниченными правами и абсолютной свободой.

Однако очень скоро пришло понимание того, что такая свобода не нужна и что лучше добровольно ограничить непомерные притязания, чем вступить в «войну всех против всех».

Именно доводы разумного эгоизма подталкивали людей к заключению общественного договора, когда они переходили на стадию общественного, или, выражаясь языком Руссо, гражданского состояния.

Эта модель, которую принимали все просветители, свое наиболее полное выражение нашла в «Общественном договоре» Руссо.

Его идеи оказали огромное воздействие на революционеров, прежде всего якобинцев, а многие его положения обрели реальность как раз в ходе революции. И здесь речь, прежде всего, шла о праве народа на расторжение несправедливого договора и ниспровержение монархии, о неотчуждаемости народного суверенитета, о правах и обязанностях депутатов, о необходимости культа Верховного существа и правомерности введения кратковременного диктаторского правления.

Для характеристики прав и обязанностей граждан Руссо нашел четкие и выразительные определения, многие из которых в несколько измененном виде войдут в «Декларацию прав человека и гражданина» 1789 года, а затем и во «Всеобщую декларацию прав человека» 1948 года.

Рассматривая процесс возникновения общественного, или гражданского состояния, Руссо уделил особое внимание тому обстоятельству, что первоначальный договор оказался ложным, потому что богачи силой и хитростью захватили власть и связанные с нею преимущества. И теперь, согласно его идеям, потребность эпохи заключалась в том, чтобы разорвать прежний и заключить новый, теперь уже справедливый договор. В качестве одного из средств его достижения Руссо допускал революцию, а в тех исключительных случаях, когда отечеству грозит опасность, диктатуру.

Руссо считал, что по своему содержанию истинный общественный договор всегда является республиканским по характеру.

Самым существенным при заключении общественного договора является то, что устанавливается суверенитет народа, который неделим и неотчуждаем. А коль так, то, согласно философу, власть должна принадлежать одному только народу, она не может отчуждаться от него и принимать или отвергать законы может один лишь народ. Так и только так выражается общая воля.

Важным являлось и то, что общественный договор есть согласие всех его участников соблюдать общие правила: преследуя собственные интересы, каждый должен считаться с интересами других. А раз так, то следовало ограничить собственную свободу ради свободы остальных и признать частную собственность необходимым условием общежития, а права личности священными и неотчуждаемыми.

Понятно, что все эти идеи падали на хорошо подготовленную для их взращивания почву. Как и всякий бедный дворянин, Буонапарте был обречен на прозябание на задворках жизни и не мог не мечтать о том царстве свободы, которое с таким блеском воспевал в своих трудах женевский мудрец.

Да и как его могла не увлечь идея общественного договора, согласно которой государственную власть правители получали не от бога, а от народа, который имел полное право свергнуть их, если они с этой властью не справлялись.

А она с ней не справлялась. Ленивый и совершенно не обеспокоенный делами государства Людовик XVI ничего не понимал в финансах. Расточительность придворной аристократии достигла невиданных размеров, и далеко не случайно королеву Марию-Антуанетту за непомерные траты на наряды и драгоценности называли «мадам Дефицит».

В народе росло негодование против беспутствующих аристократов. В деревнях, где сохранились все феодальные повинности, то и дело бунтовали крестьяне. Очень недовольны своим положением были рабочие, ремесленники, мелкие чиновники, и, конечно, буржуазия.

И еще бы ей быть довольной! Она предоставляла двору огромные займы, жила в центре Парижа в роскошных дворцах и в то же самое время была отчуждена от власти. Ну и, конечно, главным противоречием между дворянами и духовенством и третьим сословием, к которому принадлежала буржуазия, были налоги, от которых и аристократы и священники были освобождены.

Назначенный министром финансов известный экономист и философ А. Тюрго попытался было выправить экономическое положение страны, но стоило ему только заикнуться об отмене привилегий, как двор быстро добился его отставки.

Незадачливого реформатора сменил опытный швейцарский банкир Жак Неккер, но и его ждала та же самая участь, едва он заговорил об изменениях.

Министром финансов король назначил печально знаменитого Калонна, который за несколько лет умудрился промотать огромное состояние.

Целых семь лет Калонн и его преемник де Брийен грабили страну, и в 1778 году король был вынужден вернуть Неккера на пост главы финансового ведомства.

Но… было поздно: революция стояла на пороге. И, конечно, такие умные и образованные люди, как Буонапарте и Луа не могли не чувствовать ее приближение.

Другое дело, что Буонапарте в то время не было никакого дела до самой Франции, и французская революция интересовала молодого офицера, прежде всего, тем, что она могла дать независимость его родине. Вряд ли, наивно полагал он, один освободившийся народ будет угнетать другой.

Начитавшись книг, он даже не мог предположить, что на самом деле представлял собою этот самый «освободившийся народ». И до поры до времени Революция являлась к нему в его сладостных мечтах прекрасной феей, но никак не злой волшебницей, которая больше всего на свете любила кровь.

Пройдет всего несколько лет, и увидевший собственными глазами «естественного человека» Буонапарте отречется от идола своей молодости.

Став императором, он заявит, что идеи женевского мыслителя взорвали Францию, взбудоражили Европу и изменили ее. Что же касается «благородного дикаря» Руссо, то именно он, по его мнению, породил европейского мещанина, пролив попутно реки крови.

В один прекрасный день Бонапарт посетит гробницу Руссо на Тополином острове в Эрменонвиле под Парижем.

– Для Франции было бы намного лучше, – скажет он, – если бы этот человек не существовал…

– Но почему, гражданин консул? – возразят ему. – Ведь это он подготовил ту самую революцию, которая вознесла вас!

– Кто знает, – пожмет плечами Наполеон, – будущее покажет, не лучше ли было бы для человечества, если бы ни Руссо, ни я никогда не существовали…

В отличие от философа, которого Наполеон с некоторых пор будет считать «красноречивым идеологом» и «болтуном», себя он будет ощущать бичом божьим, человеком, приговоренным изменить лицо своего отечества и мира. Но при этом ни разу не обмолвится о том, что и этому он будет обязан женевскому мудрецу.

И все же первый консул был не совсем справедлив к женевскому чудаку, как будут называть Руссо. «Гражданский кодекс» Бонапарта, ставший образцом гражданского законодательства для всех европейских стран, многим обязан «Общественному договору» Руссо.

Это понимал и сам Бонапарт. «Моя истинная слава, – скажет он незадолго до смерти на Святой Елене, – не сорок выигранных битв: одно Ватерлоо изглаживает воспоминания о стольких победах! Но что никогда не забудется, что будет жить вечно, это мой Гражданский кодекс».

Но все это будет потом, а пока еще страстный поклонник мятежного мыслителя в третий раз перечитывал его «Общественный договор», который без малейшего преувеличения стал его Библией.

Дочитав последние страницы, он отложил книгу и взглянул в окно. В комнату медленно вползал тусклый, как и вся ее обстановка, рассвет. Он вспомнил картину в комнате Луа и поразился таланту писавшего ее художника. Вряд ли он думал о грядущей революции, однако его мадам Предвестница поведала о ней лучше тысячи ораторов. А это и было то, что называлось предчувствием…

Ему очень хотелось продолжить вчерашний разговор, однако капитан на службу не явился, а навестить приятеля Буонапарте не решился, дабы не ставить его в неудобное положение. В последующие дни ему было не до Руссо: стажировка подходила к концу, и молодой офицер даже при всей своей выносливости валился с ног от усталости после возвращения с полигона.

В ноябре учеба была закончена. Буонапарте получил звание подпоручика и наконец-то облачился в офицерскую форму.

Взглянув на себя в зеркало, он довольно покачал головой. Ему очень шли синие рейтузы и голубой мундир с синими реверами, красными обшлагами и с обшитыми красным шнуром карманами.

Блестящий вид завершали золотые пуговицы с номером полка, белый галстук и белые батистовые манжеты.

Не успел молодой офицер налюбоваться собой, как к нему в комнату влетел де Мазис.

– Я за вами, господин подпоручик! – улыбнулся приятель и, заметив вопросительный взгляд приятеля, торжественно выпалил: – Мы приглашены к дю Коломбье!

Во времена своей юности Буонапарте не был снобом, но и он не смог сдержать довольной улыбки. Он давно мечтал познакомиться с женщиной, чей дом посещала вся местная знать. И не только потому, что она была молода и красива и считалась местной законодательницей мод. Судя по долетавшим до него слухам, мадам Коломбье была одной из самых образованных женщин Валанса, и Наполеоне очень хотелось поговорить с ней о литературе и философии.

Первым, кого молодые офицеры встретили у валанской законодательницы мод, был де Ланс. Судя по покрасневшему загривку, бравый полковник пропустил уже не один бокал шампанского. Завидев приятелей в новенькой форме, он довольно улыбнулся.

– Совсем другое дело! – пробасил он. – Идемте, я представлю вас хозяйке!

Госпожа дю Коломбье, миловидная тридцатишестилетняя дама, встретила молодых офицеров чарующей улыбкой и познакомила их со своей дочерью Каролиной, мадмуазелью де Лорансен и госпожой Лобери де Сен-Жермен.

Буонапарте взглянул на ясную, словно майское утро, Каролину и с изумлением почувствовал, как по всему его телу пробежала теплая волна.

Ее нельзя было назвать красавицей в классическом понимании этого слова, но большие темные глаза, густые черные волосы, нежная кожа и пухлые губы придавали девушке выражение необычайной прелести.

Весь вечер он не спускал своего удивительно потеплевшего взгляда с девушки. Ему очень хотелось пригласить ее на танец, но, увы, танцы ему не давались, и, проклиная свое неумение, молодой офицер отчаянно завидовал ее партнерам, которые так непринужденно обнимали девушку за тонкую талию.

Ревнивым взглядом он успел разглядеть и то, что у Каролины было три поклонника, которые вели отчаянную борьбу за право танцевать с ней. Это были его сослуживцы лейтенанты де Менуар, Раже де Фонтаниль и Эрме де Винье.

Они наперебой приглашали девушку на кадрили и вальсы. Заметив муки молодого офицера, мадам дю Коломбье подошла к нему и с ласковой улыбкой спросила, почему он не танцует.

– Боюсь затеряться среди поклонников вашей дочери, мадам! – ответил Наполеоне.

– Если вы так свободно об этом говорите, – окинула его внимательным взглядом женщина, – значит, вы этого не боитесь… И, насколько мне известно, корсиканцы вообще ничего не боятся! Я не ошибаюсь?

– Благодарю вас! – поклонился Наполеоне.

– Вы скучаете по дому? – спросила госпожа дю Колобье, прекрасно зная, чем она может заинтересовать этого невысокого подпоручика, о чьих необыкновенных талантах она уже была наслышана.

– Да, – кивнул подпоручик, – скучаю… Мне часто снится наш остров, – проговорил он таким тоном, каким еще никогда и ни с кем не говорил во Франции, – и в своих снах я брожу по горам, купаюсь в море и дышу воздухом, с которым не сравнится ни один воздух в мире…

Поощренный оказанным ему вниманием офицер заговорил об истории, и мадам дю Коломбье на какие-то мгновенья показалось, что она слушает не артиллерийского офицера, а ученого, настолько интересен был его рассказ.

– Жители островов благодаря своей отрезанности, защищающей их от вражеских нападений и постоянного смешения рас, несут в себе всегда нечто своеобразное. Горный народ обладает свойственной лишь ему силою характера и величием души. И какое драгоценное обаяние таит в себе родная земля!.. Там все лучше, даже запах земли: с закрытыми глазами узнал бы я его. Нигде, нигде больше не слышал я этого аромата!

Молодая женщина с интересом смотрела на подпоручика. Говоря откровенно, она никак не ожидала встретить среди довольно однообразных офицеров полка столь блистательного поэта. На какое-то мгновение ей даже показалось, что она почувствовала в зале запах цветущей акации.

– Можно подумать, – улыбнулась она, – что в военных школах вы изучали не только фортификацию и историю войн, но и историю Корсики!

– Это и на самом деле так, мадам, – ответил Наполеоне. – Я не только изучал ее, но даже начал писать ее!

– Начали писать историю Корсики? – в изумлении воскликнула его собеседница.

– Да…

– Представляю, – покачала головой дю Коломбье, – сколько же вам пришлось прочитать!

Молодой офицер улыбнулся. Если эта самая мадам дю Коломбье и обладала хорошо развитым воображением, она все равно не могла представить себе круг его интересов.

Читал он запоем, с неслыханной жадностью, заполняя заметками и конспектами свои тетради. Больше всего его интересовали книги по военной истории, математике, географии, описания путешествий. Читал он и философов, и после Руссо он приступит к знакомству с Вольтером, Даламбером, Мабли и Рейналем.

Читал он и беллетристику и стихи, увлекался «Страданиями молодого Вертера» и некоторыми другими вещами Гете, читал Расина, Корнеля, Мольера, нашумевшую тогда книгу стихов, приписанных средневековому шотландскому барду Оссиану. Затем снова бросался к математическим трактатам, к книгам военного содержания, особенно к сочинениям об артиллерийском деле.

– Да, много, – просто ответил подпоручик, чувствуя, как между ним и этой женщиной все более крепнут невидимые нити.

– В таком случае, – услышал он нежный девичий голосок, – расскажите нам какую-нибудь старинную легенду или историю!

Этот голос принадлежал Каролине, и как ему показалось, он увидел в ласковых глазах девушки интерес не только к его знанию истории, но и к нему самому.

Подпоручик вопросительно взглянул на мадам дю Коломбье.

– Я тоже с удовольствием послушала бы что-нибудь занимательное! – улыбнулась та.

– В семнадцатом веке, – начал Наполеоне, – борьбу корсиканцев с генуэзцами возглавил Сампиеро. Это был великий воин, и только одно его имя наводило ужас на врагов! Однажды его жену захватили генуэзцы и, угрожая ее дочери смертью, заставили назвать место, в котором Сампиеро получал оружие и боеприпасы. В жестоком бою большая часть отряда Сампиеро погибла, и оружие досталось врагам. Он узнал имя предательницы и приговорил ее к смерти! Ванина, как звали его супругу, попросила мужа убить ее собственными руками, дабы палач не осквернил ее своим грязным прикосновением, и Сампиеро исполнил ее просьбу… А потом просидел целую ночь у ее могилы…

Молодой офицер замолчал и обвел взглядом пораженных страшным рассказом слушателей. На лицах многих были написаны испуг и недоумение.

– Вот это я понимаю! – воскликнул лейтенант де Менуар, изумленно глядя на рассказчика и не понимая, шутит тот или нет.

– Извините меня, – пожал плечами Буонапарте, – если я смутил вас своим рассказом…

В эту минуту загремел оркестр, и офицеры отправились танцевать.

– Да, месье Буонапарте, – покачала головой потрясенная мадам дю Коломбье, когда они остались вдвоем, – это впечатляет… Даже мороз по коже! Интересно, чтобы сказал господин Рейналь, услышав вашу историю?

– А вы знаете аббата? – удивленно взглянул на нее молодой офицер.

– Да, – улыбнулась госпожа дю Коломбье, – этой мой дальний родственник!

– Да что вы говорите? – воскликнул подпоручик.

– Правду! – рассмеялась госпожа дю Коломбье.

– И вы не сочтете за дерзость мою просьбу рекомендовать меня ему?

– Нет, конечно! – пожала плечами дю Коломбье. – И завтра же напишу ему о вас!

– Благодарю вас, – глядя в лучистые глаза молодой женщины, произнес Наполеоне, – и еще раз прошу извинить меня за страшный рассказ!

– Не надо извиняться! – улыбнулась своей обворожительной улыбкой дю Коломбье. – Мы ведь сами вас просили! А что бы вы сделали на месте этого… Сампиеро? – лукаво взглянула она на Буонапарте.

– Не знаю, – пожал тот плечами. – Не каждый решится на подобное даже среди корсиканцев! Если только капитан Луа…

– Капитан Луа? – с необычайным волнением воскликнула мадам дю Коломбье. – Вы дружны с капитаном Луа?

– Да, это мой приятель…

– И что же он сказал? – спросила, несколько изменившись в лице, женщина.

– Что поступил бы также!

Как показалось Буонапарте, мадам дю Коломбье вспыхнула и хотела что-то сказать, но в эту минуту к ней обратился кто-то из гостей.

– Извините меня, – несколько натянуто улыбнулась она, – мне надо исполнять обязанности хозяйки дома, и я с удовольствием послушаю ваши рассказы в другой раз! Надеюсь, теперь вы будете бывать у меня. Обещаете?

– Благодарю вас! – слегка поклонился Наполеоне.

– Смотрите же, не обманывайте меня! – шутливо погрозила ему пальцем дю Коломбье и, еще раз одарив молодого человека ласковой улыбкой, отошла к гостям.

Дома Буонапарте решил немного позаниматься, но, к его великому удивлению, читать ему не хотелось. Он разделся и лег в кровать. Но стоило ему только закрыть глаза, как он увидел улыбавшуюся Каролину.

«Я потерял ко всему интерес, – вспомнил он де Мазиса, – и постоянно вижу перед собой ее лицо…»

Подпоручик встал с кровати, зажег свечу и взял Руссо. Он открыл книгу, но уже через несколько страниц поймал себя на мысли, что не вдумывается в то, что читает, и снова думает о Каролине.

Он поморщился. Нет, все что угодно, но только не это, и он никогда не станет рабом постыдной, как он совсем еще недавно заявлял де Мазису, слабости! Битый час пытался он взять себя в руки, но ничего не получалось. Ему было явно не до «Общественного договора»…

Он снова улегся в кровать, закрыл глаза с твердым намерением заснуть и… увидел Каролину. Она улыбалась и манила его рукой. Отгоняя от себя навязчивый образ, он промучился еще два часа, и, засыпая, в первый раз за многие годы, думал не о Корсике, а об удивительно милой девушке с темными глазами.

Наваждение продолжалось целый день, и даже на полевых занятиях Наполеоне то и дело вспоминал стройный стан девушки и ее очаровательную улыбку. Ему стало не по себе. Та самая любовь, которую он так презирал, оказалась, к его стыду, сильнее его, и он был ничуть не лучше продолжавшего страдать и по сей день де Мазиса…

С каждым днем его страсть усиливалась. Не пожелав оставаться в тени поклонников Каролины, Наполеоне взял несколько уроков у полкового танцмейстера. Кое-как освоив фигуры вальса, он отправился к госпоже дю Коломбье.

Однако, к его великой радости, танцевать ему не пришлось, он весь вечер рассказывал о Корсике, и его пылкий взор то и дело останавливался на лице девушки, которое казалось ему с каждой минутой еще более прекрасным.

Мадам дю Коломбье слушала его с рассеянным видом, ее мысли были явно заняты чем-то другим, и когда Каролина на несколько минут покинула их, она весьма искусно перевела разговор на капитана Луа.

Молодая женщина говорила она о нем довольно равнодушно, но по ее заблестевшим глазам Наполеоне угадал за этим показным безразличием нечто большее. И он не очень удивился, когда мадам дю Коломбье как бы невзначай попросила его бывать у нее вместе с капитаном.

Вечер пролетел быстро, а когда подпоручик стал прощаться с дамами, дю Коломбье протянула ему конверт.

– Здесь рекомендательное письмо аббату Рейналю, – улыбнулась она. – Так что можете писать ему!

Молодой офицер от всей души поблагодарил добрую женщину и в тот же вечер уселся за письмо великому человеку. Хотя, говоря откровенно, таковым аббат Рейналь никогда не был, и его «Философская и политическая история европейских поселений и торговли в обеих Индиях» была самой обыкновенной компиляцией из различных авторитетных произведений и кратких очерков, написанных гениальными приятелями и знакомыми Рейналя на самые жгучие темы современности. Почти треть этого сборника вышла из-под пера Дидро.

Напичканная революционными идеями книга стала пользоваться таким огромным успехом, что власти предложили аббату сжечь ее.

Рейналь отказался и бежал за границу. Но уже очень скоро буря улеглась, аббат вернулся во Францию и стал одним из самых модных философов своего времени.

Буонапарте посчитал за великое счастье общаться с прославленным на всю Европу писателем и с упоением писал ему: «Мне еще не исполнилось восемнадцати лет, а я уже писатель в таком возрасте, когда надлежало бы еще учиться. Не сделает ли меня такая моя смелость предметом ваших насмешек? Нет, не сделает! Если снисходительность является характерной чертой истинного гения, то вы должны обладать большой дозой снисходительности. Посылаю вам с этим письмом первую и вторую главу истории Корсики с кратким конспектом остального сочинения. Если вы одобрите начало, то я буду продолжать, если же вы посоветуете остановиться, то я не пойду дальше…»

На следующий день он отправил письмо, а вечером отправился к Луа. По своему обыкновению капитан был слегка пьян, и, завидев приятеля, с быстротою фокусника извлек из-под кровати две бутылки вина.

– Ну как, – усмехнулся он, когда с первой бутылкой было покончено, – нашел ответы?

– Не знаю, – пожал плечами Напоелоне, – но твою картину я начинаю понимать!

– И что же ты на ней теперь увидел? – с неподдельным интересом взглянул на него капитан, делая ударение на слове «теперь».

– Все очищающий огонь и кладущее начало великому созиданию не менее великое разрушение!

Луа был настолько поражен этим блестящим определением, что захлопал в ладоши.

– Браво, Набули! – восторженно воскликнул он. – Браво, малыш! Ты прав! Ждать осталось совсем недолго!

– Ты думаешь?

– Да, – кивнул Луа, – думаю! Иначе и быть не может! И уже очень скоро мы с тобой увидим много интересного! Ведь революция это не только красивые идеи, но и уничтожение тех самых учреждений, которые устанавливались веками, это полный переворот в сложившихся понятиях и мнениях по отношению ко всем сложным отношениям между отдельными единицами человеческого стада. Это распад всего того, что составляло до этого времени сущность общественной, религиозной, политической и экономической жизни нации…

Буонапарте смотрел на приятеля с некоторым удивлением. Никогда он не видел в его глазах того удивительного света, который лился сейчас из них. Да и все его лицо было освящено тем же светом, исходившим из самой глубины его загадочной для многих души.

– Конечно, ты спросишь, что же в таком случае надо для этой самой революции? – продолжал Луа с некоторой торжественностью, которую ему придавало выпитое вино, – и я отвечу тебе! Наплыв новых понятий относительно политического переустройства государства и стремление крестьян, коих в нашей стране большинство к улучшению своей жизни! И то и другое у нас в стране, как ты, наверное, успел заметить, имеется. Философы давно расшатывают основы абсолютной монархии и провозглашают верховное владычество разума и равенство перед законом всех без исключения людей, будь-то сам король или капитан Луа! Восстаний у нас тоже хватает. Они начались сразу же после вступления в 1774 году Людовика XYI на престол, и, если поначалу ими двигало только чувство голода, то последние крестьянские выступления идут по сути дела уже под политическими лозунгами отмены платежа феодальных повинностей!

Луа налил себе полный стакан вина, в несколько глотков выпил его и все тем же странным оживлением в глазах продолжал:

– Строй расшатывается, но сами по себе восстания крестьян еще не революция, и они станут таковой только тогда, когда революционное движение народа совпадет с движением революционной мысли, которая идет от образованных классов и в первую очередь от буржуазии. А ей, поверь мне на слово, уже давно надоело кормить короля и его бездельников, и она полна желания захватить власть в свои руки! Но в то же самое время король и его двор, который ничего не делает, сам создает все условия для революции, и уже скоро, очень скоро мадам Предвестница сбросит с себя свои жалкие лохмотья и, надев чистые одежды, войдет в светлый храм!

Капитан замолчал и, подмигнув приятелю, с удовольствием раскурил трубку. Буонапарте с невольной улыбкой спросил:

– А вслед за ней в этот светлый храм войдешь и ты вместе с мадам дю Коломбье?

От неожиданности Луа поперхнулся дымом и, откашлявшись, внимательно посмотрел на подпоручика.

– Почему ты… так решил? – каким-то странным тоном, словно его уличили в чем-то постыдном, спросил он, и по его растерянному лицу тот понял, что попал в цель.

– Да только потому, – усмехнулся он, – что красивая женщина проявляет повышенный интерес к одинокому спившемуся капитану и приглашает его к себе в гости…

Луа не ответил. Сам не ведая того, Буонапарте ударил его по больному месту. Еще совсем недавно он проводил у дю Коломбье целые вечера, и между ними завязалось то, что принято называть чувством. Опытный в подобных делах Луа усилил натиск, и через несколько недель казавшаяся неприступной крепость пала.

Целый год любовники прожили в стране грез, где не было ни титулов, ни званий, ни ренты. Но стоило только Луа намекнуть о женитьбе, как его прекрасную возлюбленную словно подменили. Она ничего не сказала ему, но взглянула на бедного капитана так, что тому все стало ясно. Да и какой мог быть брачный союз между богатой аристократкой и сыном простого бакалейщика!

Разрыв с Луизой стоил ему многих бессонных ночей, и именно тогда он начал пить. Конечно, его тянуло к своей возлюбленной, но он так ни разу больше и не переступил порога ее дома. Тяжело переносила разлуку и сама дю Колобье. Она засыпала капитана письмами и просила посетить ее для решающего объяснения.

Луа не отвечал, и гордая аристократка сама отправилась к своему возлюбленному. Капитан не стал ее слушать, она ушла, и только сам Луа знал, чего ему стоила его холодность по отношению к любимой им и по сей день женщине…

– Так что мне передать мадам дю Коломбье? – спросил Буонапарте, догадываясь о состоянии приятеля. – Ты придешь к ней?

– Нет! – покачал головой Луа. – Никогда!

Подпоручик пожал плечами и откланялся. Конечно, он понимал, что совершенно невольно стал свидетелем самой настоящей трагедии.

Оставив Луа, молодой офицер тут же забыл и о нем, и его драме. Он сам пребывал в состоянии любовного опьянения, и, как всякого влюбленного, его волновала только собственная судьба.

В эти столь печальные для него дни несчастный влюбленный несколько раз перечитал «Страдания молодого Вертера». И если раньше знаменитая книга Гете не произвела на него особого впечатления, то теперь молодой офицер был настолько потрясен трагической историей влюбленного юноши, что уселся за написание собственного романа о любви.

Чуть ли не каждый вечер, к явному неудовольствию всех троих предендентов на руку Каролины, он проводил у дю Коломбье. И хотя девушка не была очарована молодым офицером, ей нравилось слушать его и на самом деле интересные рассказы о Корсике.

Под их влиянием в ее сознании сложился образ какой-то земли обетованной, населенной смелыми и свободолюбивыми людьми, которые без малейшего сожаления отдавали свои жизни за свободу своей родины.

Как-то в приливе романтического откровения Наполеоне проговорился о том, что мечтает возвратить Корсике свободу, и Каролина стала видеть в нем некое подобие героя читаемых ею романов. И когда он назначил ей свидание, она с радостью согласилась. Именно так все происходило в любимых ее рыцарских романах, и ей не терпелось стать участницей так занимательно описанных в них любовных сцен.

Ранним субботним утром она поспешила в сад, где ее уже ожидал ее поклонник. Но, к ее великому разочарованию, все было совсем не так, как это было описано в книгах. И, вместо того, чтобы пасть к ее ногам, целовать подол ее платья и клясться в вечной любви, явно неопытный в таких делах подпоручик угостил свою возлюбленную вишнями и стал выяснять, как она относится к детям.

– К детям? – с изумлением взглянула на него Каролина, полагая, что ослышалась.

– Да, к детям, – кивнул Наполеоне.

Девушка недоуменно пожала плечами. Да и как она могла относиться к детям, о которых никогда не думала? Она была настроена на прекрасные стихи, а ей предлагали презренную прозу! Молодой офицер смутился еще больше и принялся рассказывать о той радости, с какой на Корсике встречают появление каждого ребенка и как прекрасно чувствовать себя главой большой семьи.

Но чем больше он говорил, тем с большим недоумением смотрела на него Каролина. Неужели это был тот самый Буонапарте, который так блистательно рассказывал о Юлии Цезаре и Александре Македонском, словно был знаком с ними? И куда девалась его восторженность, с какой он говорил о Корсике?

Каролине стало скучно. Против своей воли она зевнула, и Наполеоне осекся на полуслове. Ему стало стыдно. Рядом с ним стояло небесное создание, а он нес какую-то околесицу, и, к великой радости Каролины, ее странный поклонник заговорил на совершенно другом языке.

– Я не знаю, – решительно произнес он, – удивит ли или оскорбит вас мое признание, но больше я молчать не могу! Я люблю вас, Каролина, и люблю больше всего на свете! Я полюбил вас в ту самую минуту, как только увидел, и все мои мысли заняты только вами! Я измучился, Каролина, и, если вы согласны, я сегодня же поговорю с вашей матушкой!

На этот раз пылкие речи очнувшегося подпоручика не оставили девушку равнодушной. Наконец-то она услышала то, что хотела услышать. Все три ее поклонника до сих пор только намекали ей о своих чувствах, но в любви ей не признавался еще никто. Но как только до Каролины дошло, что ей предлагают руку и сердце, улыбка сбежала с ее лица. Флирт флиртом, а выходить замуж за этого корсиканца с оливковым лицом и странным именем она не собиралась.

– Почему вы молчите? – с нетерпением воскликнул Наполеоне, заметив, как девушка нахмурила лобик. – Вы не любите меня?

– Нет, почему же… – пожала плечами Каролина, раздумывавшая над тем как бы ей выбраться из того весьма заруднительного положения, в какое она сама поставила себя.

– Тогда отвечайте! – с той самой решительностью, с какой он когда-то бросался в драки, произнес Наполеоне.

Девушка молчала. Обижать своего не в меру ретивого поклонника ей не хотелось. Но и сказать ему ей было нечего.

– Каролина, где ты? – вдруг где-то совсем рядом раздался голос матери.

Девушка в отчаянии взглянула на Наполеоне. Даже такое невинное свидание наедине с молодым офицером могло бросить тень на ее репутацию.

– Вечером я приду к вашей матушке! – прошептал тот и быстро направился к выходу из сада.

Весь день он провел в приподнятом настроении, и на контрольных стрельбах поразил самого капитана Луа, который считался лучшим бомбардиром в полку. Выпущенные подпоручиком бомбы ложились в цель с такой точностью, словно он бросал их рукой. И, глядя на его сияющее лицо, Луа усмехнулся.

– Не влюблен ли ты?

Почувствовав насмешку, подпоручик вспыхнул, но ничего не ответил.

Вечером мадам дю Коломбье давала большой прием по случаю приезда ее родственников, и Наполеоне явился к ней одним из первых. К своему великому неудовольствию, он увидел рядом с хозяйкой дома высокого стройного капитана лет двадцати пяти в форме Лотарингского полка. Но куда больше его изумила та холодность, с какой мадам дю Коломбье встретила его. Окатив подпоручика равнодушным взглядом, она сухо поздоровалась и представила его гостю.

– Мсье Буонапарте!

– Капитан де Брессье! – с радушной улыбкой поклонился молодой офицер.

Капитан не понравился Буонапарте. Несмотря на улыбку на красивом лице, он повел себя с той сдержанной холодностью, с какой высшая аристократия вела себя по отношению к бедным дворянам.

Он откланялся и отправился приглашать Каролину на танец. К его разочарованию, девушка уже была приглашена на танец… капитаном де Брессье!

Обиженный подпоручик отошел к стене и с мрачным видом принялся наблюдать за танцующей парой. Каролина смотрела капитану в глаза и улыбалась. Молодого офицера сжигала ревность. Не удалось ему пригласить Каролину и на второй танец, поскольку и он был обещан де Брассье. На этот раз его горячая корсиканская кровь взыграла не на шутку, и побледневший от унижения Наполеоне подумывал о том, как ему найти благоприятный предлог и вызвать капитана на дуэль. Но в то самое мгновенье, когда он с решительным видом двинулся к своему обидчику, его остановила мадам дю Коломбье.

– Какая прекрасная пара, – без своей обычной улыбки произнесла она, слегка удерживая молодого офицера за рукав, – не правда ли, месье Буонапарте?

– Кого вы имеете в виду? – взглянул на нее Наполеоне.

– Каролину и господина де Брассье, кого же еще! – пожала плечами мадам дю Коломбье.

Она улыбнулась, но в ее холодных глазах не было и намека на радушие. Испуганная бурным признанием молодого офицера Каролина рассказала матери о сделанном ей предложении, и она сразу же решила принять меры, дабы оградить себя от подобного сватовства.

Да, она выделяла способного подпоручика среди всех остальных, но отдавать свою единственную дочь за человека без имени и состояния не собиралась.

Она решила объясниться с молодым офицером, поскольку именно в эти дни должден был приехать вместе с двоюродной сестрой и ее мужем капитан де Брассье, с которым она уже давно вела переговоры о замужестве дочери. Да и сама Каролина была не против брака с прекрасно обеспеченным человеком из одной из самых громких дворянских фамилий Франции.

– И скажу вам откровенно, – продолжала добивать бедного корсиканца дю Коломбье, – лучшего мужа для своей дочери я и не представляю!

– Каролина выходит замуж? – воскликнул Буонапарте.

– Да, – пожала плечами дю Коломбье. – Не понимаю, что вас удивляет, – улыбнулась она, – рано или поздно все девушки выходят замуж. Месье де Брассье богат и знатен, и я не вижу особых препятствий для этого брака…

Дю Коломбье сухо кивнула подпоручику и, посчитав свою миссию исполненной, поспешила навстречу Каролине, которая под руку с де Брассье направлялась к ней.

На Наполеоне они даже не взглянули, и тот, совершенно уничтоженный, поспешил к выходу. Да, это была пощечина так пощечина! Но самое печальное заключалось в том, что теперь, когда все его мечты оказались разбитыми, а Каролина потеряна навсегда, он еще сильнее любил ее.

Не раздеваясь, чего с ним никогда не бывало, Наполеоне завалился на кровать и целую ночь пролежал с открытыми глазами. На душе было пусто и тоскливо. И только теперь он по-настоящему начинал понимать, что испытал Пьер Луа, получив такой же удар в самое сердце.

Нет, никто в полку и не думал называть его теперь Соломой в носу или маленьким дикарем, и относились к нему как к равному. Но как только этот равный попытался было обрести это самое равенство не на словах, а на деле, ему тотчас указали на его место…

Наполеоне поморщился. Да, он мог сколько угодно развлекать всех этих лощеных господ и их дам рассказами о Корсике и Плутархе, но стоило ему только попытаться перейти разделявшую их черту, как он сразу же превратился в человека второго сорта. И это он, который был на три головы выше всех их!

Только теперь он по-настоящему понял, о какой клетке говорил ему Луа. Этой клеткой была окружавшая его жизнь, в которой не было места бедным и талантливым и в которой процветали только богатые, независимо от своего дарования. И как ни старался он заставить себя заниматься по восемнадцать часов в сутки и забыть о своей несчастной любви, Каролина не только не выходила у него из головы, но становилась все желаннее.

Он закрывал глаза и… видел Каролину с горстью вишен в руках. Она улыбалась, но стоило ему только протянуть к ней руку за ягодами, как их тотчас же перехватывал капитан де Брассье.

Он попытался выбить клин клином и принялся ухаживать за девицей Сен-Жермен и молоденькой дочерью соседнего помещика Мион-Деплас.

Но и здесь ему очень быстро дали понять всю тщетность его усилий, и он оставил свои попытки. Самолюбие его страдало, и после очередной бессонной ночи несчастный влюбленный понял, что ему надо делать.

Он вскочил с кровати и достал из ящика стола пистолет. Как все просто, усмехнулся он, заглядывая в темное дуло, какая-то доля секунды, и не будет ни боли, ни тяжких раздумий, ничего!

Но в тот самый момент, когда он уже собирался спустить курок, он вдруг увидел насмешливо смотревшую на него Каролину.

Но эта была уже не та красавица, которая являлась к нему в его грезах, а самая обыкновенная дворяночка, каких во Франции были тысячи.

В следующее мгновенье портрет лишился своей позолоты, и все его недавние страдания показались Наполеоне настолько ничтожными, что он громко рассмеялся.

Нет, он еще не сошел с ума, чтобы стреляться из-за смазливой девчонки, которая не стоила со всеми своими титулами и богатством его мизинца! И не за тем он пришел в этом мир, чтобы так бесславно покинуть его! Он будет драться за свое место под солнцем, чего бы ему это не стоило! Он умен, смел и рано или поздно обязательно добьется своего! У него есть Корсика, которую он любит так, как никогда не будет любить ни одну женщину на свете.

Наполеоне встал из-за стола, быстро разделся и впервые за много недель заснул глубоким спокойным сном.

Он проснулся свежим и отдохнувшим, словно и не было этих изнурительных недель, и с новыми силами принялся за занятия.

Гете, Расин, Мольер, Корнель… Он буквально глотал их книги одну за другой, не забывая и своих любимых Плутархе, Геродоте, Страбоне и Диодоре Сицилийском.

Он получил письмо от Рейналя, аббат хвалил его и советовал пополнять знания. Наполеоне была приятна похвала знаменитого человека, и он принялся еще внимательнее изучать Руссо, Вольтера, Неккера, Филанджиери и Адама Смита, делая на полях книг множество замечаний.

Он попал в плен сладостных грез о свободе и торжестве разума, и даже не сомневался в том, что все сущее должно быть изменено.

Он увлекся таинственным Востоком и с огромным интересом читал книги о Китае, Аравии и Индии. Затем все с тем же усердием принялся за историю Англии, Германии, Франции, Сорбонны и церкви.

Характер народов, происхождение государственных институтов, философия законодательства – все служило предметом тщательного изучения, и сухие цифры поступления государственных доходов и подробности организации самых различных учреждений привлекали его куда больше описаний битв и походов.

Изучая деятельность Ост-Индийской компании, он наткнулся на описание небольшого островка, затерянного в бескрайних водах Атлантического океана.

Этот пустынный клочок земли был открыт Васко де Гама в мае 1501 года. В тот день католическая церковь праздновала память Святой Елены, и остров получил свое название в честь этой самой святой.

Остров принадлежал в XVII веке голландцам, а в 1673 году его отобрали у них англичане. Английская Ост-Индская компания устроила здесь стоянку для судов, направляющихся из Англии в Индию и обратно.

Самый близкий африканский берег находится в двух тысячах километрах от острова, расстояние от Англии до острова для тогдашнего парусного флота измерялось, приблизительно, двумя-тремя месяцами пути. И именно сюда английское правительство сошлет Наполеона после его отречения, дабы предупредить его теперь уже третье пришествие и новую европейскую войну.

Можно без особого преувеличения сказать, что острова сыграли в жизни Наполеона известную роль. Он родился и вырос на острове, остров был родиной Жозефины, свою первую ссылку он отбывал на Эльбе, его злейшие враги англичане были островитяне, а свою удивительную жизнь ему было суждено закончить на возвышавшемся из океана клочке суши.

Но все это было впереди, а пока молодого офицера от Святой Елены разделяли тысячи миль и десятки лет. Однако затерянный в океане и никогда не виданный им остров произвел на него такое впечатление, словно ему удалось заглянуть в будущее. И он с каким-то необъяснимым трепетом записал в дневнике: «Святая Елена, маленький остров…»

Несколько дней он пребывал в глубокой задумчивости. И когда Луа в очередной раз поинтересовался, не влюбился ли он, подпоручик с улыбкой покачал головой. Любовь была для него пройденным этапом…

Но… никогда не говори никогда, и, конечно, молодой офицер ошибался, наивно полагая, что ему, так высоко стоявшему над другими людьми, удастся победить чувство, перед которым склоняли головы даже самые непокорные.

Пройдет всего каких-то десять лет, и он безумно влюбится в Жозефину. Ту самую Жозефину, которая будет изменять ему чуть ли ни у него на глазах.

«Я прибываю в Милан, – будет он писать ей лихорадочные послания из действующей армии, – я кидаюсь в твою комнату; я оставил армию, чтобы сжать тебя в своих объятиях… а тебя нет… ты устремилась в другие города в поисках развлечений… ты удалилась от меня… Неужели ты не думаешь о своем Наполеоне?.. Это было бы страшным бедствием, я страдаю, но надеюсь, что это неправда. Я буду здесь до 9-го числа. Не покидай празднества, развлекайся – ты создана для счастья, и все счастливы доставлять тебе удовольствие. Но твой муж очень, очень несчастлив…»

Он и на самом деле был несчастлив, и стоило ему расстаться с Жозефиной, как та мгновенно забывала о нем. Узнав о любовнике жены Шарле Ипполите, Бонапарт отправит «ничтожного полишинеля» в Рим. Однако Жозефина сумеет уговорить его, и он назначит Шарля капитаном первого пехотного гусарского полка.

Получая сведения из разных источников, Бонапарт прикажет провести тайное расследование и узнает, что ловкий капитан служит посредником между продажными членами Директории и армейскими интендантами, спекулируя на поставках продовольствия армии. Ему станет известно и то, что сообщницей капитана во всех этих грязных делах является его жена.

Бонапарт распорядится хранить все в тайне, вызовет Жозефину и сообщит ей об аресте капитана Шарля.

– Я знаю, – скажет он, – что он покровительствовал грабежам! Гло, Оге, Уврар и другие мерзавцы совершали грязные сделки с его и твоей помощью!

Жозефина заплачет.

– Завтра утром, – добьет ее Бонапарт, – Шарль будет осужден военным советом и расстрелян!

Креолка упадет в обморок. В какой уже раз чувство возьмет верх над гневом, и, обвиняя себя в жестокости, Бонапарт будет просить извинения.

Бонапарт вышлет капитана из Милана в Париж, а уже через неделю Жозефина поспешит в столицу. В одной из гостиниц в пригороде Парижа она кинется в обьятия Шарля с такой страстностью, что испугает его. А еще через некоторое время тосковавший по жене Бонапарт получит следующее послание.

«Как только Жозефина вышла из кареты, – напишет ему хорошо осведомленный агент, – мсье Шарль увлек ее в спальню, где для удобства в любовных забавах две кровати были поставлены рядом. Они приступили к делу с таким пылом, что повешенный над кроватью коврик затрясся и с шумом свалился на них. Горничная отогнула ковер и увидела голых любовников. Освободившись от ковра они, не стесняясь присутствия горничной, принялись за старое.

Оставшись одни, любовники взобрались на сдвинутые кровати и начали резвиться, катаясь по ней, как пара игривых щенков. Жозефина показывала любовнику сложные позиции и таким образом разжигала любовное неистовство Шарля. Переизбыток страсти привел к тому, что сдвинутые кровати разъехались и любовники очутились на полу.

Горничная помогла привести ложе в порядок, после чего вернулась к своим делам. Ничуть не обескураженные, любовники снова залезли на кровать и продолжали свое занятие. Затем последовала новая катастрофа. Когда маленький капитан пылко трудился, даруя блаженство своей возлюбленной, сорвалась драпировка над кроватью и любовники оказались в темноте. На их крики снова явилась безмолвная горничная, распутала штору и исчезла…»

Только 2 января 1798 года Жозефина прибудет в Париж. Она найдет тысячу оправданий для своего отсутствия, и будущий император и повелитель Европы снова простит ее.

Но даже после этого Жозефина не успокоится и продолжит заниматься с Шарлем не только любовью, но и спекуляцией на поставках в армию. Родственники первого консула раскроют ему глаза, и потерявший терпение Бонапарт выскажет жене все, что думает о ней.

Жозефина в очередной раз выпросит прощение и в тот же день отправит письмо любовнику. «Да, мой Ипполит, – напишет она, – моя любовь и нежность принадлежат только тебе; они видят, как они мне омерзительны, будучи причиной моей разлуки с тобой; они видят мою тоску, мое отчаяние. Ипполит, я покончу с собой, да, я хочу покончить свою жизнь, которая отныне для меня тягостное бремя, раз я не могу посвятить ее тебе. Увы! что же мне делать? но что бы они ни делали, я не покорюсь этим монстрам. Но знай, что как бы они меня не мучили, они не в силах оторвать меня от моего дорогого Ипполита, мой последний вздох будет о тебе. Я сделаю все, чтобы увидеть тебя сегодня.

Скажи Бодэну, чтобы он говорил, что меня не знает, что он получил снабжение итальянской армии не через мое посредство.

Прощай, мой Ипполит, тысяча поцелуев пламенной любви…»

Остается только добавить, что под местоимением «они» Жозефина подразумевала родственников мужа, которые делали все возможное, чтобы избавиться от столь опасной соперницы.

Отправив письмо, Жозефина явится к Бонапарту и осыплет его ласками, а он, как всегда, не сможет устоять перед ней.

Как это ни печально для владыки полумира, все это будет именно так. Но если кто-нибудь сказал бы ему тогда в Валансе о той жалкой участи, которая ждала его, он посчитал бы такого предсказателя сумасшедшим. Что же касается Каролины, то она станет женой де Брассье и уедет жить в его замок.

Через двадцать лет Наполеон получит от нее письмо, в котором она представит ему своего брата. В своем ответе он пообещает, что воспользуется первым же случаем быть полезным господину дю Коломбье.

«Память о вашей матери и о вас, – напишет он, – всегда была мне близка. Я вижу из вашего письма, что вы живете близ Лиона, и я должен упрекнуть вас за то, что вы не приехали туда, когда я там был. Заверяю вас, что мне всегда будет приятно видет вас».

Каролина все поймет, как надо, и когда император, отправляясь в Милан на коронацию, будет проезжать в апреле 1806 через Лион, она представится ему.

К этому времени она очень сильно изменится и подурнеет, и Наполеон с трудом узнает в ней прелестное создание, которое он когда-то кормил вишнями в утреннем саду. Тем не менее, она получит все, о чем просила: исключения из списка эмигрантов, место для своего мужа и чин поручика для своего брата.

В январе 1807 года она снова напомнит о себе императору, справившись о его здоровье. Прекрасно понимая, о чем идет речь, Наполеон назначит ее придворной дамой в свиту императрицы-матери, а ее мужа сделает председателем Избирательного собрания в Изере и бароном.

Глава III

В августе 1786 года в Лионе начались забастовки ткачей, которые требовали повышения заработной платы, и один из батальонов полка Ла Фер был командирован на подавление восстания. Вместе с де Мазисом в Лион отправился и подпоручик Буонапарте.

Офицеры поселились в видных купеческих семействах и были очень довольны своим времяпровождением. Стрелять им не пришлось, поскольку беспорядки кончились еще до их прибытия, и они жили в свое удовольствие.

Буонапарте поселился у вдовы Блан и, как поговаривали злые языки, сделал все возможное, чтобы скрасить ее вдовье положение. Однако безмятежная жизнь длилась недолго, и в октябре батальон отправился на новое место дислокации полка, который теперь располагался в небольшом городке Дуэ во Фландрии.

Проведенное в пограничной крепости время стало для Наполеоне одним из самых печальных в его жизни. А все началось с того, что он подхватил болотную лихорадку. С каждым днем ему становилось все хуже, и он перестал ходить на службу.

В довершение ко всему он получил из дома опечалившее его письмо от матери. Жозеф, писала она, все еще оставался не у дел, для Луи не было вакансии, а денежные дела семьи пришли в полный упадок. В течение нескольких лет Летиция получала казенную субсидию за разведение шелковичных деревьев. Однако на этот раз инспекторы забраковали новую тутовую плантацию и денег не дали.

Из каждой строчки письма матери било такое отчаяние, что Наполеоне отправился к командиру полка и попросил отпуск. Де Ланс ответил, что его просьба может быть уважена только в начале следующего года. Наполеоне впал в хандру, и его снова стали посещать мысли о самоубийстве.

Да и зачем жить? Человечество вырождается, на его родной Корсике французы разрушали ее первобытную простоту, а сам он одинок и никем не понят.

«Жизнь тяготит меня, – писал он в дневнике, – я ни в чем не нахожу удовлетворения, все причиняет мне только страдания. И во многом она тяготит меня от того, что нравы людей, с которыми я живу, столь же отличаются от моего характера, как свет луны от солнца. Если бы поперек дороги стояла всего только одна жизнь, то я бы не задумался вонзить в грудь тирана клинок и таким образом отомстить за свою отчизну и попранные законы…»

И все же за пистолет молодой страдалец больше не хватался. В глубине свой таинственной и сумрачной души он и сам прекрасно понимал, что его время еще не пришло, и мечтал о том счастливом для него дне, когда снова увидит свою Корсику.

В конце августа, когда полк Наполеоне готовился к переходу в новый гарнизон Дуэ, Наполеоне приехал в Валанс, чтобы запаковать чемоданы: ему разрешили шестимесячный отпуск в Корсику.

Сердце его билось учащенно. Наконец-то, увидит он «свою дорогую отчизну, где будет, – как он сам выражался, – поживет хотя бы некоторое время сердцем», после того как он так долго жил разумом.

По дороге на Корсику он заехал в Экс навестить Феша. Он свиделся с маленьким Люсьеном, который учился в семинарии, нанес визит ее директору Амьену и со спокойной совестью отправился на родину.

15 сентября 1786 года Наполеоне после семилетнего отсутствия приехал на Корсику. У него сжалось сердце, когда он с палубы корабля увидел вздымавшиеся из моря темные скалы любимого острова. А когда приблизился к нему, тο почувствовал «его аромат».

Весь город знал о прибытии второго сына Карло Бонапарта. И его приезд стал событием. Уехав диким, необузданным мальчиком, Наполеоне возвращался молодым и вполне зрелым для семнадцати лет человеком, облаченным в королевский мундир. Земляки гордились молодым офицером, первым корсиканцем, вышедшим из парижского военного училища.

В гавань пришли все знакомые, друзья и родные. Старая Катарина, верная Камилла Иллари, сиявшая от счастья, что видит снова своего «caro figlio», пастух Багалино, – все его верные слуги приветствовали возвращение своего любимца. Его обнимали, хлопали по плечам, целовали.

Дома ждали его мать с сестрами и братьями, бабка Феш, дядя Люциано, дядя Паравичини и тетка Гертруда. Трех младших детей, шестилетнюю Полетту, четырехлетнюю Аннунциату и маленького Джироламо, которому исполнилось всего два года, Наполеон увидел впервые.

Домашние обязанности и заботы превратили Летицию в пожилую женщину. Дядя архидиакон был уже целый год прикован к постели, но он был силен духом и заботился о детях, насколько это было возможно в его положении. Ему помогали в этом Жозеф и тетка Паравичини.

Молодой офицер был тронут. Да, это не холодная и чужая Франция, где никому не было до него дела. Он с улыбкой отвечал землякам и с удивлением чувствовал, как отвык от родного языка. Поразила его и мать. Годы лишений не прошли для нее даром, и теперь она лишь отдаленно напоминала первую красавицу Корсики. Да и прикованный к постели дядя Люциано выглядел не лучшим образом. После стоившего Летиции еще одной морщины праздничного обеда, Наполеоне с таинственным видом подошел к большому сундуку.

– Что там? – с улыбкой спросил Жозеф. – Сокровища?

– Да, – кивнул брат, – здесь самые дорогие для меня вещи!

Сестры переглянулись. Неужели Набули не забыл о них и привез им целый ящик подарков? Но когда вместо ожидаемых платков и помад, он достал из сундука книги, по столовой пронесся вздох разочарования.

– Это и есть твое самое дорогое? – с нескрываемой насмешкой спросил Жозеф.

– Да! – улыбнулся Наполеоне. – Смотри сам! Руссо, Вольтер, Плутарх, Платон, Тит Ливий, Тацит, Монтень, Монтескье, Рейналь! И если бы ты только знал, какого труда стоило мне собрать эту библиотеку! Но больше всех я ценю, конечно, Руссо, это настоящий мудрец! Ты помнишь, что он говорил о Корсике?

Жозеф покачал головой.

– В Европе, – восторженно процитировал Наполеоне, – есть только одна страна, способная принять свод законов, и эта страна – Корсика! Достоинство и упорство, с какими этот мужественный народ отстаивал свою свободу, заслужили того, чтобы какой-нибудь мудрец увековечил ее для нее! И меня не покидает предчувствие, что когда-нибудь этот маленький остров еще удивит Европу! Каково? – торжествующе оглядел он родственников.

Цитата не произвела на них ни малейшего впечатления, Наполеоне не заметил этого и все с той же восторженностью продолжал:

– И Руссо не случайно понравилась Корсика! Ведь именно на ней люди наиболее близки к своему естественному состоянию…

Сев на любимого конька, молодой офицер долго продолжал в том же духе и даже не замечал, как потускнели лица с недоумением взиравших на него родственников.

Из всего сказанного сыном мать не поняла ни единого слова и с ужасом подсчитывала, во сколько обошлись Наполеоне обтянутые дорогой кожей «сокровища». А когда подсчитала, в ее глазах мелькнуло нечто похожее на обиду. Она выбивалась из сил и экономила каждый франк, а ее сын бросал деньги на ветер, покупая какие-то бессмысленные книги!

Сестры вообще не слушали заумные речи брата, а помрачневший Жозеф смотрел на него уже не с насмешкой, а с сожалением, и только дядя Люциан внимал речам племянника с видимым интересом. А тот все с тем же вдохновением продолжал вещать об обманутых народах, великих идеях и грядущем царстве свободы.

Вволю наговорившись и так и не встретив никакого участия, он утратил всю свою восторженность и холодно сказал:

– Пойду прогуляюсь…

– Если хочешь, – предложил Жозеф, – я пойду с тобой!

– Не надо, – жестом руки остановил его брат, – я хочу побыть один…

Жозеф проводил брата недовольным взглядом и, когда за ним закрылась дверь, безнадежно махнул рукой.

– Каким был отшельником, таким и остался!

Позже он так опишет приезд брата: «Приехал Наполеоне. Это было большим счастьем для матери и для меня. Корсика приводила его в восхищение, он стал прилежным, вдумчивым человеком, но совсем иным, чем изображают его авторы мемуаров, впадающие все в одни и те же ошибки. В то время он был страстным поклонником Руссо и витал, как мы все выражались, в идеальном мире.

Ему нравились шедевры Корнеля, Расина и Вольтера, которые мы постоянно читали вслух. У него были произведения Плутарха, Платона, Корнеля, Непота, Тита Ливия и Тацита во французских переводах.

Кроме того, книги Монтеня, Монтескье и Рейналя. Все они находились в сундуке, который был гораздо больше того, где лежало его платье. Я не отрицаю, что у него были и стихи Оссиана, но категорически опровергаю сообщение, будто он предпочитал их Гомеру».

Как только за сыном захлопнулась дверь, Летиция вздохнула. Она и раньше-то не чувствовала себя особенно близкой к сыну, а после его совершенно непонятных для нее речей он еще больше удалился от нее.

В какой-то степени он разочаровал ее. Она ожидала увидеть не юного мечтателя, а взрослого человека, у которого на первом месте стояли не какие-то совершенно неизвестные ей Тацит и Плутарх, а правительственные субсидии на производство шелка и прочие заботы о семье.

Молодой офицер не стал больше говорить о Руссо и грядущем царстве свободы. Несколько дней он вообще ни о чем не говорил. Наконец-то сбылась его мечта, и он отдыхал душой и телом так, как еще никогда не отдыхал в жизни.

Он вставал рано утром, завтракал и уходил к морю. Вдоволь наплававшись, он долго бродил по горам, затем снова купался и долго лежал на горячем песке, задумчиво глядя в высокое синее небо.

И, странное дело, заботы, тяготившие его, казались ему здесь не такими уже мрачными. По примеру Руссо, он испытывал на себе чары природы.

Его Корсика, аромат которой, как он говорил, он отличил бы от всех прочих стран, остров с красивыми долинами и могучими скалами, омываемый лазурными волнами моря, был предметом его неустанного воодушевления. Наполеон был счастлив.

Больше, чем когда-либо, испытывал Наполеон необходимость стать опорой многочисленной семьи. Семидесятилетний дядя мог умереть каждый день, а Жозеф, несмотря на все свое желание, не был для этого подходящим человеком и, кроме того, намеревался вообще уехать в Пизу для соискания докторской степени. Получив ее, он мог получить должность на Корсике и быть рядом с матерью.

Впоследствии он говорил как-то об этом первом пребывании на Корсике:

– Для моего счастья не доставало тогда лишь двух дорогих мне людей: отца и графа Марбефа, о котором долго скорбела вся наша семья…

Да, Корсика была все также прекрасна, и все же это была уже совсем другая Корсика. Даже при всем своем желании Наполеоне не мог не видеть ее безнадежной отсталости, и теперь она пробуждала в нем совсем иные мысли.

Корсиканцы и сейчас казались ему самыми «естественными» людьми в мире, и в то же время он уже не мог не понимать, что вся их «естественность» определялась не близостью к природе, а вопиющей необразованностью и самой настоящей дикостью.

Даже образ папаши Луиджо, который совсем еще недавно представлялся ему сказочным героем, сильно потускнел в его глазах, и теперь он видел в нем самого обыкновенным дикаря с дубиной в руке. После десяти проведенных с ним минут ему стал несказанно скучно, и он поспешил откланяться.

Через неделю его страстно потянуло к работе, он отправился в Миллели, где так хорошо думалось в тени олив, и засел за историю Корсики.

«Я едва достиг зрелого возраста, – записал он в предисловии к одной из глав, – как уже берусь за историю! Я знаю свои слабости… но, быть может, как раз это наилучшее душевное состояниедля такого рода работы. Мною владеет воодушевление, которое разрушается в нашем сердце более глубоким изучением людей. Но подкупности зрелого возраста не осквернить моего пера! При чтении описаний наших страданий я вижу, дорогие соотечественники, как текут у вас горячие слезы!»

В эти дни он написал небольшую повесть. Ее действие происходило на Корсике, и с самого начала она изобиловала озлобленными высказываниями против Франции.

В первозданной тишине виллы месяц пролетел незаметно, а когда Наполеоне вернулся в Аяччо, его ждал сюрприз в лице Андреа Поццо ди Борго, с которым они некогда поклялись посвятить свои жизни освобождению Корсики. Тот вернулся из Корте и горел страстным желанием увидеть старинного приятеля. Они отправились к папаше Бенито.

Трактирщик почти не изменился за эти годы, разве седины стало больше, и встретил «малыша» без особого восторга. Ведь теперь в его таверну пришел не восторженный патриот, а офицер вражеской армии, и даже при всем своем желании он не мог симпатизировать человеку, который носил ненавистный ему французский мундир. Да и не было у него такого желания…

Так и не предложив выпить за встречу, Бенито попросил внучку обслужить гостей и за весь вечер не проронил ни слова. Подпоручик прекрасно понимал чувства старого вояки, и все же ему было неприятно: хотел он того или нет, но он напоминал патриотам своего отца, который говорил одно и делал совсем другое.

Но и исповедоваться перед трактирщиком он не собирался. Не хотят принимать, пусть не принимают. Он проживет и без любви Бенито.

– И как тебе Корсика? – с многозначительным видом спросил Андреа, когда приятели разделались с первой бутылкой вина.