Kitobni o'qish: «Русские парижане глазами французской полиции ХVIII века»

Name: Русские парижане глазами французской полиции ХVIII века
ISBN: 9785444828922

Shrift:

УДК [325.2(=161.1)](091)(44)«175/179»

ББК 63.3(4Фра)51-284.6(=411.2)

Р89

Составление: Д. Кондаков, А. Строев Перевод с французского Д. Кондакова

Русские парижане глазами французской полиции ХVIII века. – М.: Новое литературное обозрение, 2025.

В эпоху Просвещения более шестисот россиян жительствуют в Париже: вельможи, дипломаты, писатели и ученые, художники и коллекционеры, масоны и авантюристы. Русские парижане общаются с Руссо и Дидро, д’Аламбером и Мармонтелем, переписываются с Вольтером, и в то же время содержат танцовщиц, играют в карты, влезают в долги и попадают в тюрьму. Полицейские донесения, собранные в книге, рисуют психологический портрет русского дворянства эпохи Просвещения и заодно позволяют проследить эволюцию французского сыска на протяжении XVIII века. Денис Кондаков – автор книг «Творчество Эжена Ионеско в контексте идейно-художественных исканий европейской литературы ХX века» (2008), «Les Russes à Paris au XVIIIe siècle sous l’œil de la police» (совместно с А. Строевым, 2024). Александр Строев – автор книг «Les Aventuriers des Lumières» (1997), «„Те, кто поправляет фортуну“: Авантюристы Просвещения» (1998), «La Russie et la France des Lumières: Monarques et philosophes, écrivains et espions» (2017), «Литературные судьбы русских писателей во Франции» (2023).

В оформлении обложки использован фрагмент иллюстрации из «Journal des Dames et des Modes». 15 октября 1806. Рейксмузеум, Амстердам / Rijksmuseum Amsterdam.

ISBN 978-5-4448-2892-2

Денис Кондаков, Александр Строев
«Русские парижанцы» в век Просвещения

Красное место! Драгой берег Сенски!
Где быть не смеет манер деревенски:
Ибо всё держишь в себе благородно,
Богам, богиням ты место природно.

В. К. Тредиаковский. Стихи похвальные Парижу

Эта книга – плод долгой коллективной работы. В 2012–2013 гг. вместе с магистрантами кафедры компаративистики Университета Новая Сорбонна мы отыскали и переписали в архиве Министерства иностранных дел Франции в фонде слежки за иностранцами все полицейские донесения, где упоминались русские (1771–1791)¹. Парижские инспекторы представляли отчеты по сообщениям осведомителей, далее они редактировались, систематизировались, переписывались и обычно еженедельно, по пятницам, пересылались в МИД. Затем мы присоединили к ним разрозненные дела 1743–1747 гг. из архива МИДа, из фонда «Мемуары и документы»². Часть донесений 1740–1760 гг. хранится в библиотеке Арсенала.

К ним добавляются донесения полиции нравов, следившей за актерками, домами терпимости и содержанками, которые инспектор Маре посылал генерал-полицмейстеру Парижа Антуану де Сартину в 1759–1777 гг.³ Это самая яркая и забавная часть, ибо полицейские инспекторы, зная, сколь король Людовик XV был охоч до пикантных историй, писали элегантно и иронично. Увы, его внук Людовик XVІ подобными материалами не интересовался, и источник вдохновения иссяк.

Третий тип документов составляют следственные дела подданных Российской империи, отправленных в тюрьму за долги и мошенничество, а также французского авантюриста, обвиненного в шпионаже⁴. Мы использовали только небольшую часть их, ибо они заслуживают отдельного издания.

Все вместе эти материалы дают довольно полную картину жизни русских в Париже XVIII века и заодно позволяют проследить, как менялись методы работы полиции на протяжении столетия.

Донесения полиции нравов и надзора за иностранцами, следственные дела, сохранившиеся во французских архивах, описывают повседневную жизнь более шестисот подданных Российской империи, проживавших в Париже в век Просвещения. Осведомители следят за вельможами, дипломатами и писателями, фаворитами и сыновьями императрицы Екатерины ІІ, учеными и врачами, за графами Воронцовыми, Разумовскими, Румянцевыми, Салтыковыми, Шуваловыми, Чернышевыми, Строгановыми и Орловыми, за князьями и княгинями Белосельскими, Барятинскими, Долгорукими, Голицыными, Кантемирами и Дашковыми, а также за Денисом Фонвизиным, Иваном Хемницером, Максимом Невзоровым и другими. Они шпионят за ними в частных особняках и посольствах, в салонах и литературных собраниях, в домах свиданий и загородных домах, вплоть до альковов.

Россияне водят дружбу с Дидро и Мармонтелем, посещают Руссо, переписываются с Вольтером, печатаются во «Французском Меркурии». Они представляются ко двору в Версале, посещают масонские ложи, а во время Революции – Национальное собрание. Граф Александр Строганов, семьи Шуваловых и Голицыных сами держат салоны и открытые столы, задают балы и концерты, и, благодаря полицейским донесениям, мы знаем имена их гостей. Они с восторгом погружаются в светскую жизнь, шьют наряды у лучших портных, в том числе у модистки королевы Марии-Антуанетты, наслаждаются изысканной кухней и винами, спектаклями и актрисами.

Донесения позволяют описать круг общения дипломатов Антиоха Кантемира, Дмитрия Голицына, Фридриха Мельхиора Гримма, Ивана Барятинского, знакомство Семена Нарышкина с ученым Луи-Бертраном Кастелем, Алексея Гросса с маркизом де Стенвилем, отцом герцога де Шуазеля, проследить за деятельностью Жильбера Ромма и его воспитанника Павла Строганова в начале Революции, за пребыванием в Париже вице-канцлера Михаила Воронцова в мае 1746 г. и графа и графини Северных (великого князя Павла Петровича и Марии Федоровны) в мае-июне 1782 г.

Они раскрывают с новой стороны работу парижской полиции в эпоху Просвещения. Если в начале века она предстает как хорошо отлаженная карательная машина, обеспечивающая тотальную слежку, то позднее она стремится также к исправлению нравов. Если в 1730–1740 гг. осведомители принуждены изыскивать благовидные предлоги, дабы проникнуть в дома приезжих, рискуя попасть под град палочных ударов от слуг, то затем генерал-полицмейстеры Антуан де Сартин и Жан-Шарль-Пьер Ленуар наносят визиты знатным иностранцам, иногда вызволяют тех, кто попал в затруднительные положение, и не отправляют их без раздумья в тюрьму за долги, как раньше. Полиция тесно сотрудничает с министерством иностранных дел, при необходимости советуется с русскими дипломатами и Гриммом, доверенным лицом Екатерины ІІ.

Несмотря на ошибки и неточности, донесения рисуют вполне достоверные портреты русских дворян. В первую очередь правонарушителей: профессиональных картежников (граф Дмитрий Матюшкин, полковник Гавриил Бибиков), злостных должников (Сергей Пушкин, принц Карл Курляндский), распутников (Сергей Салтыков, Кирилл Разумовский, Андрей Белосельский и др.). «Французские Лаисы» обирают приезжих по всем правилам искусства, а заодно дают им уроки парижской жизни. Другие дамы заводят более-менее постоянные связи с русскими, получают от них ренту, рожают детей, живут почти семейной жизнью многие годы, как актриса Деглан с советником посольства Николаем Хотинским.

Полиция нравов иронично и красочно описывает похождения россиян: они сорят деньгами, содержат танцовщиц, подхватывают дурные болезни, проигрываются в пух и прах, подделывают векселя, влезают в огромные долги, попадают в тюрьму. Эти донесения читаются словно романы. Мы следим за приключениями персонажей новеллы Дидро «Мистификация» князем Дмитрием Голицыным и девицей Дорне, за прототипами «Пиковой дамы» Пушкина.

Русская колония в Париже XVIII столетия – отнюдь не зеркало Российской империи. Однако она позволяет лучше понять устремления и чаяния русского дворянства эпохи Просвещения, их психологические комплексы, непростые отношения с власть предержащими на чужбине и на родине. «Русские парижанцы», воспитанные на французской культуре, сталкиваются с реалиями французской жизни, далекими от идеала. Литературный персонаж, созданный Вольтером и воспетый его подражателями, осмеянный графом Дмитрием Хвостовым и Денисом Фонвизиным, стал заметной фигурой в Париже (как свидетельствует Луи-Себастьян Мерсье) и вызвал пристальное внимание королевской власти и, разумеется, полиции.

Во французском варианте книги⁵ мы поместили в хронологическом порядке все сохранившиеся донесения за период с 1729 по 1791 г. и часть следственных дел из архива Бастилии. Для контекста мы добавили послание министра иностранных графа де Вержена 1782 г., письма девиц легкого поведения к графу Ивану Салтыкову, а также список русских дворян, приезжавших пить минеральные воды и лечиться в бельгийский город Спа в 1757–1791 гг., – он позволяет установить личность некоторых из тех, кто был в Париже. Мы сердечно благодарим коллег, которые щедро поделись с нами сведениями и документами: Владимира Яковлевича Береловича, Катрин Вольпияк-Оже, Рашель Кутюр, Владислава Станиславовича Ржеуцкого и, разумеется, Игоря Игоревича Федюкина, который затем отредактировал русское издание.

По договоренности с издателем русский вариант книги мы сократили и построили принципиально иначе: по персоналиям. Мы отобрали донесения, описывающие парижскую жизнь самых известных русских вельмож, дипломатов, литераторов. Подчеркнем, что и во французском варианте книги учтены отнюдь не все русские, приезжавшие во Францию, ибо за многие годы донесения не сохранились, кого-то полиция не заметила, кто-то жил не в столице, а в провинции и т. д. (мы еще к этому вернемся).

Как издавали донесения

Публикация документов из архива полиции началась во время Французской революции. В 1789 г., вскоре после взятия Бастилии, авантюрист, журналист и революционер Жан-Луи Карра (1742–1793, гильотинирован) напечатал «Подлинные исторические мемуары о Бастилии», куда включил документы из следственного дела принца Карла Курляндского⁶. Как водится, он пересказал жизнь принца и историю России на свой лад. Самый интересный из напечатанных им документов, письмо от Джакомо Казановы к принцу об изготовлении золота алхимическим путем, пропал из архива⁷, тогда как копии других писем сохранились. Книгу перевели и издали в Германии и Англии⁸, европейская пресса перепечатала дело Карла Курляндского⁹. Казанова, живший в Богемии, разозлился на то, что журналисты выставили его шарлатаном, и в 1792 г. включил свой вариант этого письма в мемуары¹⁰.

Другой революционер, депутат Конвента Луи-Пьер Манюэль (1751–1793, гильотинирован), бывший полицейский осведомитель и вестовщик, издал книгу «Разоблаченная парижская полиция» (1791), также используя архив Бастилии. Он включил в нее материалы полиции нравов об актерках и девицах легкого поведения¹¹. Манюэль отобрал понравившиеся ему донесения, переписал их на свой лад, выбросил даты и превратил в забавные истории. Источники некоторых из них мы так и не нашли, в том числе описанного им забавного происшествия с Дмитрием Матюшкиным, объявленным им поляком: «Граф Матуски спал на груди девицы Дюте, когда герцог де Дюрфор¹² разбудил их обоих. Поляк бросился бежать, француз за ним. Стража, увидав его в одной рубашке, укутала его в плащ»¹³.

Историки XIX века Лоредан Ларше, Камий Питон и Артюр де Буалиль издавали самые любопытные донесения, а именно материалы полиции нравов¹⁴. Франсуа Равессон и Франц Функ-Брентано, хранитель библиотеки Арсенала, изучали и публиковали бастильские архивы¹⁵. Жюль Маторес использовал их в книге «Иностранцы в дореволюционной Франции: история народонаселения»¹⁶. Григорий Лозинский одним из первых занялся полицейскими донесениями о русских в Париже. В 1925 г. он посвятил три статьи Антиоху Кантемиру, в которых также использовал документы Национального архива о кончине князя¹⁷. В последние годы историки все чаще обращаются к этим источникам: назовем, в частности, превосходные работы Эрики-Мари Бенабу, Жана-Франсуа Дюбоста и Антуана Лилти¹⁸. Мы использовали работы наших предшественников, уточняя и дополняя их сведения.

Как работала французская полиция

В эпоху Просвещения французская полиция считалась лучшей в Европе. Усилиями ее высших чинов была создана эффективная система внешнего наблюдения, поквартальной слежки, а также разветвленная сеть осведомителей, в том числе слуг, работавших у знатных иностранцев. Однако сведения, добытые таким способом, не могут быть абсолютно полными и точными. Полицейские зачастую путают родственников (Голицыных, Салтыковых, Шуваловых). Агенты записывают русские фамилии на слух, на французский, немецкий или польский лад. Так, Фонвизин стал г-ном де Визини, а Иван Хемницер – г-ном Хенниценом. При этом последнего представили как офицера, собиравшего военные сведения в Германии и с этой же целью приехавшего во Францию¹⁹, т. е. как шпиона. А когда дело доходит до ливонцев, то полицейский, не слишком утруждаясь, переписывает одни и те же сведения.

В донесениях упоминается более шестисот подданных Российской империи, посетивших в Париж, но в действительности их было намного больше. Полиция следит в первую голову за дипломатами и аристократами, живущими подолгу в Париже, за богатыми и знатными путешественниками. Их слуги в отчеты не попадают, так же как, за редкими исключениями, мещане, купцы и студенты. Между тем многие пансионеры петербургской Академии художеств, отправленные на учебу в Париж, стали затем знаменитыми художниками, скульпторами, архитекторами.

Не найдем мы в публикуемых донесениях, увы, и имен многих русских писателей, приезжавших в Париж. Отсутствие Василия Тредиаковского, который посещал занятия в Сорбонне в 1727–1729 гг., или писателя и переводчика Ерофея Каржавина (жил в Париже с 1746 г. до начала 1760‑х), можно объяснить тем, что плохо сохранились донесения этого времени. Что до племянника последнего, писателя и авантюриста Федора Каржавина, который трижды бывал в Париже (во второй раз под вымышленной французской фамилией), то полицейские его заметили только в 1788 г. Нет в донесениях и Николая Карамзина, рассказавшего о своем пребывании в Париже в 1790 г. в «Письмах русского путешественника». Его приезд остался незамеченным, вероятно из‑за того, что после Революции слежка за иностранцами пришла в упадок (добавим, что в начале века под руководством Фуше она расцвела). Кроме того, как следует из донесения рижской пограничной полиции, хранящегося в АВПРИ, Николай Михайлович Карамзин выехал из России в 1789 г. под именем Николай Михайлов, а такая фамилия привлечь внимание полицейских не могла.

Чтобы точно установить, кто именно приезжал в Париж, мы использовали многочисленные источники, в первую очередь воспоминания, письма и дневники русских путешественников, а также списки отдыхавших на водах в Спа и посетителей масонских лож²⁰.

Полиция в царствования Людовика XV и Людовика XVI

В век Просвещения французские литераторы клянут парижскую полицию, простолюдины ненавидят доносчиков²¹, а вот чужеземцы, включая государей, ею живо интересуются. Императрица Мария-Терезия желает знать, как именно поддерживается порядок в столице, и комиссар Жан-Батист-Шарль Лемер пишет для нее подробный отчет²². Для ХХІ статьи «Наказа» Уложенной комиссии «О благочинии, называемом инако Полициею» (1768) Екатерина ІІ воспользовалась французским опытом, а в 1773–1774 гг. попросила приехавшего в Петербург Дени Дидро рассказать ей и написать о полиции и деятельности правосудия²³.

Русские путешественники почитают полицию за одну из парижских достопримечательностей. Денис Фонвизин в письме к Петру Панину, написанном уже за пределами Франции (Аахен, 18 (29) сентября 1778 г.), как ему свойственно, начинает за здравие, а кончает за упокой:

Полиция парижская славна в Европе. Говорят, что полицеймейстер их всеведущ; что он, как невидимый дух, присутствует везде, слышит всех беседы, видит всех деяния²⁴, и, кроме одних помышлений человеческих, ничто от него не скрыто. Поздравляю его с таким преестественным проницанием; но при сем небесном даре желал бы я ему лучшего обоняния, ибо на скотном дворе у нашего доброго помещика чистоты гораздо больше, нежели пред самыми дворцами французских королей²⁵. <…> Что же касается до безопасности в Париже, то я внутренне уверен, что всевидение полицеймейстера не весьма действительно и польза от полицейских шпионов отнюдь не соответствует той ужасной сумме, которую полиция на них употребляет. Грабят по улицам и режут в домах нередко²⁶.

Подобные филиппики, критикующие дороговизну полиции, произносят и сами французы²⁷.

Однако Жан-Шарль-Пьер Ленуар, генерал-полицмейстер в 1774–1775, 1776–1785 гг., истинный человек Просвещения, отстаивает принцип «благочиния» («une douce police»). Он уподобляет полицию хорошо действующему отлаженному механизму²⁸. Так же, как его предшественник Антуан де Сартин, Ленуар полагает, что лучше не только карать, но и воспитывать, по мере возможности улучшать нравы. Ленуар прекрасно понимал, что дело это непростое:

В городе, населенном людьми из всех стран, где каждую минуту что-то происходит, где страсти никогда не утихают, где непременно у всех горожан разные привычки и образ жизни, невозможно постоянно поддерживать одинаковые, ровные и строгие нравы²⁹.

Однако генерал-полицмейстер предпочитал предотвращать преступления, злоупотребления или распутство, а не расследовать их. Гласная опека дополняла наружное наблюдение. Инспекторы полиции стремились распутывать дела, в которых были замешаны знатные русские, и действовать со всей возможной осмотрительностью.

Методы наблюдения: сбор сведений, сеть осведомителей, слежка

Официально слежка за иностранцами установилась в начале XV в., когда домовладельцев и хозяев гостиниц обязали извещать парижского прево о своих постояльцах. В 1611 г. полицейский устав вменяет в обязанность инспекторам полиции наблюдать за приезжими во вверенных им кварталах³⁰. Слежка сохранилась на века. Достоевский в «Зимних заметках о летних впечатлениях» (1863, «Глава IV и не лишняя для путешественников») описывает сперва внимательную пограничную слежку, а затем донесения владельцев парижской гостиницы:

В отеле, в котором я остановился, немедленно описали все малейшие приметы мои и сообщили их, куда следует. По точности и мелочности, с которой рассматривают вас при описании примет, можно заключить, что и вся дальнейшая ваша жизнь в отеле, так сказать, все ваши шаги скрупулезно наблюдаются и сосчитываются. Впрочем, на первый раз в отеле меня лично не много беспокоили и описали меня втихомолку, кроме, разумеется, тех вопросов, какие задаются вам по книге, и в нее же вы вписываете показания ваши: кто, как, откуда, с какими помыслами? и проч.³¹

Сведения о постояльцах поступали в особый отдел полиции, созданный в начале царствования Людовика XV, когда после преступлений разбойника Картуша, казненного в 1721 г., возникли новые приемы слежки³². Как показывает Рашель Кутюр, служба безопасности и служба наблюдения за приезжими разделились лишь в 1747 г.³³ Это произошло в первую очередь по политическим причинам. Министерство иностранных дел желало знать все о дипломатах и государственных деятелях, проживавших в Париже. Однако для этого была необходима большая сеть осведомителей, отличная от той, которая следила за частными лицами. А для полиции, как считает Даниель Рош, политические резоны (государству нужно знать, с кем встречаются иностранцы, как ведут себя, каковы их взгляды) менее важны, чем экономические: знатные чужеземцы могли наделать долгов и ввести в убыток парижских купцов и ремесленников³⁴. Потому, как уже было сказано, полиция следила в первую очередь за вельможами, за Воронцовыми, Шуваловыми, Строгановыми, Чернышевыми, Голицыными и другими, не обращала особого внимания на приезжих со скромным достатком (Денис Фонвизин, Федор Каржавин, Родион Кошелев) и не замечала слуг, студентов и пр.

Если в 1740‑е гг., во время Войны за австрийское наследство, в которой Россия противостоит Франции, тема шпионажа часто возникает в донесениях, то в конце века, в царствование Людовика XVI, она уходит на периферию, отчеты становятся более сухими и стереотипными. Однако полиция, вероятно по указанию свыше, пристально следила за оппозиционным политическим салоном Андрея Шувалова в 1777–1781 гг., во время войны за независимость США (мы к этому вернемся позже). В эти же годы полиция 22 раза сообщает о том, что русские военные моряки едут через Париж в Брест, где находится объединенный французско-испанский флот. Одновременно полиция в Бресте получает задание усилить слежку в городе³⁵, вероятно, дабы предупредить возможную шпионскую деятельность.

В 1770–1780‑е гг. полиция уделяет все больше и больше внимания русским. Из общего числа упоминаний об иностранцах о русских говорится в 6,7% донесений в 1774 г., 10,3% в 1775 г., 17% в 1781 г. Больше следят только за англичанами и немцами, подданными враждебных государств³⁶. Видимо, эта статистика отражает роль Российской империи в европейской политике и рост ее военной мощи.

Слежка за приезжими, как уже было сказано, ведется по кварталам. Хозяева постоялых дворов и меблированных комнат подают полиции сведения о приезжих (национальность, возраст, социальное положение, профессия). Затем, в случае необходимости, устанавливается наружное наблюдение. Однако оно не всегда эффективно, ибо зачастую соглядатаи не слишком усердны, а дипломаты, обнаружив слежку, уходят от нее.

Так, осенью 1741 г. парижская полиция не может установить личность некоего «Кянкина», состоящего в родстве с Петром І. Все уловки тщетны, в том числе слежка за его банкиром Кристоф-Жаном Бауром, видным масоном, и за русским послом князем Антиохом Кантемиром, который принимает «Кянкина» каждый день. Ни маркиз д’Аржансон, ни генерал-полицмейстер Клод-Анри Фейдо де Марвиль не могут узнать его подлинное имя: Семен Кириллович Нарышкин³⁷.

Слежка за «Кянкиным» показывает также, насколько осмотрителен князь Кантемир. Его преемник, Алексей Гросс, не менее осторожен. 20 декабря 1746 г. соглядатай доносит: «Был в Версале, а воротившись, выехал один на фиакре и сказал кучеру: „Как будешь на улице Вожирар, я скажу, куда нужно ехать“. Неизвестно, где он был, никто за ним не следил»³⁸.

Когда наружное наблюдение не дает желаемых результатов, в дом внедряют своего человека в качестве слуги или просто подкупают лакея. Но это проходит не всегда, ибо дипломаты тоже не лыком шиты. Инспектор Жан Пуссо, следивший за иностранцами с 1741 по 1747 г., сетовал, что князь Кантемир «слишком осторожен; нет никакого средства внедрить к нему в дом человека, он берет в услужение лишь тех, кто ему рекомендован иным послом, и имеет за правило не пускать к себе на порог тех, кто вышли от него со службы»³⁹. Однако некий Шантийи сумел подружиться со слугами князя и стал выведывать у них, что говорят в доме о политике.

Но и этот источник доверия не вызывает. Соглядатаи, и том числе Шантийи, могут приврать, ошибиться, а иногда их нарочно вводят в заблуждение. Сорок лет спустя, уходя в отставку, генерал-полицмейстер Ленуар оправдывается перед графом де Верженом:

Поданные мне отчеты, кои я имею честь препроводить вам, могут проистекать лишь из наблюдений и того, что говорят в домах иностранных посланников. За ними нельзя вести наружное наблюдение, как при обычной слежке, а не при постоянной. Поэтому полицейские инспекторы всегда стремятся получить полезные сведения от слуг, которые за хорошую плату передают им записки и сведения, на основе которых составляются полицейские отчеты. Неудивительно, и этого следовало ожидать, что среди множества донесений можно найти не слишком точные и даже превратные.
Мы оба [Ленуар и Тиру де Крон, его преемник] просим вас учесть, что слежка за иностранцами – дело трудное, что неожиданности и ошибки у всех бывают и что надо иногда проявлять снисходительность⁴⁰.

Учитывая, что сведения от соглядатаев особого доверия не вызывают, полиция изыскивает более надежные способы узнать, что говорят и делают иностранцы, в первую очередь дипломаты. У них были заветные места, где они обедали, играли, говорили о политике. В 1740‑е гг. они собирались у бакалейщика Прево на улице Святой Маргариты, напротив тюрьмы аббатства Сен-Жермен. Согласно донесениям, в мае-июле 1744 г. там играли в карты всякий день, даже на Страстную неделю, туда заглядывали даже монахи. Поговаривали, будто жена и дочь бакалейщика ублажали гостей⁴¹. 16 августа 1744 г. полиция нагрянула в заведение с обыском и принудила Прево шпионить за посетителями⁴². Сохранились также весьма любопытные доносы его супруги, свидетельствующие, что дипломаты были настороже. 18 августа 1746 г. Алексей Гросс и Мессе, секретарь вюртембергского посланника, беседовали у бакалейщицы:

19 августа [?] 1746
Вчера господа Гросс и Мессе явились ко мне, спросив ужина, и я подслушала следующие новости. Г-н Гросс весьма удивлен, что герцог Монтелимар войдет в испанский совет. Г-н Гросс зачитал г-ну Мессе письмо на языке, коего я не разумею. Тот хотел что-то ответить по-французски, тогда г-н Гросс ему сказал по-немецки: «Остерегайтесь кумушки», разумея тут меня. И удалились в сад.⁴³

Поскольку косвенным путем раздобыть полезные сведения удается редко, можно прибегнуть и к более радикальному способу: напрямую обратиться к дипломату. В течение долгого времени, пока парижской полицией руководили Клод-Анри Фейдо де Марвиль (1739–1747) и Анри-Леонар Бертен (1757–1759), это казалось невозможным. Так, 3 февраля 1746 г. среди бела дня полиция бесцеремонно арестовала на улице Шерш-Миди князя Владимира Долгорукого, задолжавшего торговцу 1100 ливров. Юноша состоял при посольской миссии и проживал под вымышленной фамилией Ришковский (обычная практика для того времени). Сумма довольно значительная, а посему Гросс обратился напрямую к д’Аржансону и Фейдо де Марвилю, дабы вызволить подчиненного из тюрьмы⁴⁴. В 1759 г., когда также за долги был арестован граф Иван Салтыков, русский посланник Михаил Бестужев-Рюмин вступил в конфликт с герцогом де Шуазелем, министром иностранных дел⁴⁵.

Антуан де Сартин, руководивший полицией с ноября 1759 г. по май 1774 г., стал сотрудничать с дипломатами. Перед тем как арестовать в сентябре 1761 г. Сергея Пушкина (ок. 1737 – 1795), вора и мошенника, предка поэта, инспекторы полиции заранее поставили в известность русского посла, графа Петра Чернышева, и согласовали свои действия с герцогом де Шуазелем. Мы вернемся к этому случаю позже⁴⁶.

Россияне глазами парижан: городские легенды

Жак Пеше (1758–1830), юрист, журналист, полицейский чиновник времен Революции, затем хранитель архивов в префектуре полиции, писал книги об истории полиции⁴⁷. В 1838 г. литератор Этьен-Леон де Ламот-Лангон, автор поддельных мемуаров по истории Франции, напечатал шесть томов «Записок, извлеченных из архивов парижской полиции, служащих для истории морали и полиции, начиная с Людовика XIV и до наших дней», приписав их Жаку Пеше⁴⁸. Среди прочего он рассказал о знаменитом деле о похищении детей.

Как показали Арлетт Фарж и Жак Ревель в книге «Логика толпы: дело о похищении детей. Париж, 1750» (1988), полиция в качестве профилактической меры задерживала подростков-бродяг и нищих, а также детей ремесленников; родители должны были заплатить полицейским, чтобы их чад выпустили⁴⁹.

Жан-Франсуа Барбье записал в дневнике, что поползли слухи, будто детей похищают для того, чтобы исцелить прокаженного принца крови, который принимает кровавые ванны⁵⁰. Об этом маркиза Помпадур сообщила своему брату, а маркиз д’Аржансон рассказал в мемуарах⁵¹. Фарж и Ревель объясняют, что легенда о прокаженном короле, которого Бог покарал за грехи, восходит к Библии, а затем возрождается в Средние века. Якобы врачи (зачастую евреи) предлагают исцелиться детской кровью императору Константину, Ричарду Львиное Сердце или Людовику ХІ⁵². Эта легенда соединяется с библейским рассказом об избиении младенцев и слухами о том, что евреи якобы используют в ритуальных целях кровь христианских младенцев, дошедшими до ХХ в. (дело Бейлиса; устные предания)⁵³.

В россказнях 1750 г. сам Людовик XV предстает как монарх-кровопийца. Карамзин, посетивший Париж в 1790 г., вольно или невольно переиначил ситуацию. Фраза из «Писем русского путешественника» «народ любит еще кровь царскую!» после Террора и казней Людовика XVІ и Марии-Антуанетты приобрела иной смысл⁵⁴.

В ХІХ в. эту тему подхватили легенды о бессмертных вампирах, питающихся кровью. В 1838 г. Этьен-Леон де Ламот-Лангон, уверяя, что пересказывает архивы полиции, сочинил фантастическую новеллу, героем которой стал русский князь:

Около 1749 года в Париже объявился татарский князь, российский вельможа. То был человек-чудище, гигант, похожий на отпрыска Бриарея или Энкелада. Сторуким он не был, но имел сто слуг, что не менее удивительно. Только богач может так жить на чужбине, и татарин действительно был несметно богат. Его сперва сочли за глупца, но он был всего лишь невеждой, и его татарская сметливость проявлялась во всем. Остроумие, роскошь, великолепные одеяния, суровый взгляд и высокомерные речи создали ему изрядную репутацию. Звали его князь Креспаткий. По прибытии он объявил, как именно намерен развлекаться. Он не станет посещать Версаль, ибо находится в опале у императора Ивана VI, или, вернее сказать, у регента сего несчастного юного государя, но будет веселиться на славу попеременно с хорошей и дурной компанией.
Во Франции всем правит мода. Шесть месяцев кряду блестящий татарин был у всех на устах: роскошный особняк, пышная обстановка, прекрасные лошади и кареты, изысканный стол, бриллианты, наряды, любовницы, загородный дом и прочие расточительства превосходили самые смелые фантазии. Женщины были от него без ума, мужчины злились. Все блага мира были ему доступны.
Внезапно разнесся слух, что великолепный чужеземец заразился смертельной, страшной и мерзкой хворью. Врачи, к коим он обратился, решительно объявили его бесповоротно погибшим. Их приговор потряс его друзей. А он, рассмеявшись, объявил королю об отъезде и пообещал вернуться через год свежим, сильным и здоровым.
Верилось в это с трудом – болезнь казалась неисцелимой. Ужасная проказа покрывала все тело, и недуг усиливался с каждым днем. Врачи, узнав о безумных упованиях татарина, не стали разубеждать его, посчитав, что химерические надежды помогут перенести боль. Господа Бувар, Фуркё⁵⁵ и другие утверждали, что самой вероятной новостью станет кончина князя, и оною ему даже желали, столь ужасно было его состояние.
Прошло пятнадцать месяцев, о князе Треспатком [sic!] забыли совершенно, как вдруг по Парижу и Версалю разнесся слух, что князь вернулся полностью исцеленным и на нем не осталось ни малейшего следа ужасной болезни. Это было более чем удивительно, ибо почиталось невозможным.
Многие знатные особы, светские дамы и девицы легкого поведения, видели благородного чужеземца во власти ужасного недуга; все они захотели воочию узреть чудо, и все согласились, что чудо свершилось: прыщи, гнойники, струпья, нарывы – все исчезло. Татарин вновь обрел прекрасный бело-розовый оттенок кожи; вернулся румянец, исцелись веки, ресницы и брови, ранее изъеденные болезнью.
Медицинский факультет разволновался, возопил, выдвинул самые нелепые предположения, отрицал сперва существование болезни, затем исцеление, но факт был налицо: пятнадцать месяцев спустя двести человек из разных сословий подтвердили состояние князя до и после. Кончили тем, с чего должны были начать: согласились, что тайное лечение свершило чудо.
То была сущая правда: князь полностью исцелился благодаря снадобьям, победившим недуг.
Но что это были за средства? Лечение даровало больше, чем жизнь: оно вернуло былую красоту. Десять тысяч голосов вопрошали, сто близких друзей, триста женщин, придворных дам, актерок и шлюх добивались свидания. Ценой своих прелестей они желали узнать секрет, спасающий от разрушительного действия старости или болезни. Галантный татарин любезно принимал дам и удовлетворял все их желания, за исключением любопытства.
Меж тем три счастливейшие особы были посвящены в жгучую тайну. То были герцогиня О…, женщина жестокая, бесстыдная, безнравственная, бессовестная, но поистине великосветская дама; граф де…, совершеннейший вельможа, грубый, ревнивый и злобный, почитавший, что жизнь других создана для его развлечения или выгоды, ненавидимый всеми и презираемый большинством, внушавший омерзение ко всему своему сословию; и наконец маркиз де М…, граф, а позднее герцог С…
Основным лекарством и лечением, исцеляющим испорченную кровь, было переливание молодой, свежей, чистой крови⁵⁶. Сперва производилось полное кровопускание, затем с помощью специально изготовленного прибора пускали в пустые вены жидкость, взятую от умерщвленных сим способом детей. Редкие растения, минералы, исторгнутые из земли в тайных местах, и сопутствующие обряды придавали операции сатанинский характер. Вот подлинная копия, сделанная г-ном Ленуаром⁵⁷ с письма об этом графа…, адресованного Его Величеству Людовику XV. Оно показывает, в какие заблуждения могут впасть знатные люди, обуянные преступной манией. Можно сказать, что привычка пользоваться всем побуждает их всеми помыкать, и даже самое рабское послушание не может утолить их причудливые прихоти. Ясно, что все тогда им кажется пресным, если не приправлено каким-нибудь злодейством⁵⁸.

Разумеется, сочинитель множит анахронизмы: Иван VI был провозглашен императором в возрасте двух месяцев при регенте герцоге Бироне, вскоре свергнутом Анной Леопольдовной, матерью ребенка. В 1741 г. Елизавета Петровна совершила переворот, взошла на престол и отправила младенца в заточение. Ламот-Лангон изображает татарского князя в духе романов маркиза де Сада и Шодерло де Лакло, вдохновляясь персонажами «Преуспеяний порока» и «Опасных связей»: великаном-людоедом Минским и маркизой де Мертей⁵⁹.

Позднее Габриель-Анна де Систерн де Кутира, виконтесса де Пуалю де Сен-Мар, писавшая под псевдонимом графиня Даш, еще сильнее расцветила историю «вампира Креспаткого, заклятого врага Ришелье», разумеется, представив ее как подлинную⁶⁰. Нам она интересна именно стереотипами восприятия русских во Франции, которые мы замечаем и у полицейских, и у писателей.

Русская колония в Париже в XVIII веке

Свет с Севера?

В послании к Екатерине ІІ Вольтер льстиво уверяет, что отныне свет Просвещения приходит с Севера. Однако на протяжении всего XVIII в. россияне приезжают в Париж, дабы набраться лоску. Учатся они быстро, но это не мешает парижанам посмеиваться над ними. Луи-Себастьян Мерсье в «Картинах Парижа» обращается к русскому (главы «Преподаватели приятных манер», «Драгоценные вещи») и объясняет, что «существуют особые преподаватели, обучающие манерам и всему, что необходимо знать молодым людям, желающим овладеть искусством нравиться! Это искусство имеет свои законы и развивается не ощупью, как на берегах Невы»⁶¹.

Русским, возможно, недостает изящных манер, зато денег у них хватает. Они приезжают одеться по моде и поразвлечься. И если высшая знать общается с аристократами, то остальные посещают театры, кабаки и злачные места, за коими следит полиция.

Полицейские и девки

Обычно инспектора держатся в тени и доверяют деликатные поручения частным лицам. Они, как правило, прибегают к услугам девиц легкого поведения, содержанок, танцовщиц кордебалета в Опере и актрис Итальянского театра. В своих мемуарах Ленуар утверждает, будто численность тайных осведомителей и осведомительниц была много ниже, чем те баснословные цифры, что приводила молва, а их значение в работе полиции было не слишком существенно. Однако донесения комиссаров полиции свидетельствуют об обратном. Чужестранцы весьма охочи до модных куртизанок: такой связью можно затем похваляться у себя на родине, в салонах и при дворе. Можно вступить в соперничество с французскими или другими европейскими щеголями. Что до девиц, то они облегчают кошелек северных увальней, а взамен обтесывают их.

Вот несколько примеров. В донесениях полиции князь Андрей Белосельский, посланник при саксонском дворе, предстает как персонаж комедии. В 1761 г. он тратит по меньшей мере 80 000 ливров на Лакур, танцовщицу Оперы, а она изменяет ему с Бомарше и с мушкетером де Бюси и порывает с русским, полностью общипав его. Жена про это узнала, князь испугался, что она пожалуется посланнику в Париже графу Чернышеву и герцогу де Шуазелю, и обращается к инспектору полиции, дабы замять дело.

В 1762 г. Андрей Белосельский ограничивается разовыми посещениями девиц Лафон, Радзетти, Дюарле, Россиньоль, Сиам и Дюбуа, которые за 10–50 луидоров забывают на время о своих основных любовниках. Некоторые заботятся не только о деньгах, но и об облике русского, как о том свидетельствует донесение инспектора полиции нравов Луи Маре от 19 ноября 1762 г:

На днях князь Белосельский подарил танцовщице кордебалета Оперы девице Сиам, кою содержит принц Лимбургский, несколько прекрасных штук ткани. В прошлую среду сия барышня была в Итальянском театре в самом что ни на есть изысканном облачении. Князь Белосельский сидел в ложе напротив, и не было зрелища смешнее, чем сей русский, весьма упитанный от природы, пытавшийся своими ужимками подражать нашим петиметрам. Девица Сиам, приняв подарки, в то же время изрядно позабавилась и без конца повторяла шевалье де Бюси: «Вы должны дать ему несколько уроков; коли сумеете сделать из него щеголя, то обретете бессмертную славу». «Неуклюжий вид его неисправим, – отвечал ей де Бюси, – да и ты не оставила ему ни су, чтоб заплатить учителю»⁶².

Другой соперник князя – Джакомо Казанова, добрый знакомый Андрея Белосельского и его младшего брата Александра. Его мать, актриса Дзанетта Казанова, играла в придворном саксонском театре. Джакомо познакомился с Андреем в Дрездене в 1766 г., возвращаясь из России, и, возможно, виделся с ним в Риме с 1770–1771 гг. Младший брат Джакомо, художник Джованни Батиста Казанова, директор Академии изящных искусств в Дрездене, в 1769 г. участвовал в продаже Екатерине ІІ коллекции картин графа фон Брюля, а затем, в 1770–1771 гг., сопровождал Андрея Белосельского в поездке по Италии⁶³.

Россияне частенько посещают одних и тех же девиц, как, например, итальянку Гертруду Соави (Сюави), любовницу Джакомо Казановы. Венецианец встречался с ней в Италии и в Париже, где она танцевала в Опере и была на содержании у русского вельможи⁶⁴. Юный граф Александр Воронцов так ей увлекся, что взял на содержание в 1759–1761 гг., и платил ей годовую ренту в 12 000 ливров до 1764 г. уже после отъезда из Парижа. Сюави принимала также разовых посетителей, в том числе графа Петра Апраксина в 1761 г. и князя Дмитрия Голицына в 1764 г. В 1766 она удалилась на заслуженный отдых в Италию.

Девица Рей, танцовщица кордебалета в Опере, в 1761 г. привлекла внимание графа Петра Апраксина и князя Дмитрия Голицына. Девицей Россиньоль заинтересовались граф Петр Репнин в 1761 г. и князь Андрей Белосельский в 1762 г. Репнин к тому же посетил девиц Летуаль в 1761 г. и Фамфаль в 1762 г. (обе состояли при заведении дамы Эке).

Дмитрий Голицын посещал заведение дамы Гурдан и содержал девицу Сир, она же Дорне, танцовщицу в Опере до 1767 г., составившую себе изрядное состояние. Дидро рассказал об их отношениях в новелле «Мистификация, или История портретов»⁶⁵. В 1761 г. Дорне приняли в Общество элегантных дам (Société des Élégantes), кое объединяло самым блестящих актерок Оперы и организовывало ужины с аристократами. Этот своеобразный «профсоюз» обеспечивал богатого покровителя каждой вступившей в него даме.

Как мы видим, находящиеся под контролем полиции девицы легкого поведения придают лоску «русским парижанцам», приехавшим в столицу Европы прожигать жизнь, и обирают их до нитки. Как здесь не вспомнить Бланш де Коменж из «Игрока» Достоевского.

Источники информации

Точность и элегантность донесений не удивляет. Полицейские пишут, как профессиональные писатели, подстраиваясь под главного своего читателя – монарха. Людовик XV Возлюбленный не чурался прекрасного пола (ему регулярно поставляли красивых девушек) и по утрам читал или слушал отчеты полиции нравов. Инспекторы адресуются генерал-полицмейстеру, а через него – королю. Это ясно видно в донесении от 6 декабря 1765 г., рассказывающем об актерке Кларимонд, новой любовнице графа Кирилла Разумовского:

Как говорится, все в нашем мире прихоть, ибо по правде барышня не обладает никакими чудесными качествами, как Вы сами сможете убедиться завтра, милостивый государь, когда она явится к Вам на аудиенцию⁶⁶.

Пикантные и ироничные рассказы этих лет решительно отличаются от скучных и однообразных донесений времен царствования Людовика XVІ, ибо этот король любовными похождениями не интересовался.

Отчеты о слежке за иностранцами адресованы начальнику полиции и министру иностранных дел, которые постоянно сотрудничают. Как мы уже видели, они включают донесения осведомителей, сведения, полученные от слуг, от держателей питейных заведений (супруги Прево), хозяев домов свиданий и от девиц, нередко высмеивающих своих коллег и клиентов.

Все сие может показаться баснословным, но в следующем донесении я надеюсь предоставить тому убедительное доказательство, получив в руки письмо, написанное сей дамой [графиней Салтыковой] нашему офицеру. К тому же названный г-н Демар попросил у одного из своих приятелей пустить его к себе в дом, дабы иметь больше удобства в общении с дамой, и просьба его будет удовлетворена, а сей самый приятель преданно служит мне и, видя мои сомнения на сей счет (ибо в подобного рода делах всегда требуется изображать сомнение, дабы убедиться в достоверности происходящего), предложил мне подслушать из соседней комнаты разговор любовников. Увидев, сколь уверенно и твердо он говорит, я сказал ему, что довольствуюсь письмом от дамы (6 мая 1763 г.)⁶⁷.

Россияне своих соотечественников не щадят:

Граф Салтыков большой русский вельможа, обретающийся в Париже с госпожой своей супругой, заразил венерической болезнью, как все о том утвердительно говорят, актрису Комической оперы бедняжку Люси. Самому мне о том поведал князь Белосельский. «Никогда еще не видано было, как молвят, чтоб яд за столь малое время причинил столь много вреда, да с трудом верится, чтоб она смогла перенести воздействие снадобий. По правде говоря, дворянину следовало бы иметь больше человечности». И впрямь, его одноземцы редко располагают сим качеством (11 сентября 1761 г.)⁶⁸.

Многие сведения о происхождении, титулах, чинах и заслугах русских настольно подробны и точны, что встает вопрос: кто их поставляет? Видимо, в первую очередь те, кто долго жил в России. Таков Николя-Габриель Клер (Леклерк), в течение многих лет личный врач графа Кирилла Разумовского, затем профессор Сухопутного кадетского корпуса. В жительство свое в Петербурге в 1769–1775 гг., во время войны между Россией и Турцией, он поставлял секретные сведения французским и шведским дипломатам⁶⁹. Вернувшись на родину, он предложил свои услуги МИДу и написал «Историю России». Сотрудничал ли он полицией? Прямых доказательств этому нет, но внимание привлекает отчет от 1 ноября 1776 г., посвященный приезду в Париж старшего сына Кирилла Разумовского, Петра⁷⁰. В донесении полиции так много сведений о семье, о русской истории, политике и культуре, что кажется вполне вероятным, что поставлял их Леклерк. Но он сам отчет не писал, ибо упоминается в нем. Автор или осведомитель явно жил в Москве, карьеру не сделал и затаил обиду.

Разумеется, сведения также поставляют литераторы, завсегдатаи светских салонов. Ленуар в своих воспоминаниях поминает некоего юного и бедного писателя, вхожего в особняк д’Обюссон и регулярно писавшего донесения⁷¹. Роберт Дарнтон упоминает многих писателей, сотрудничавших с полицией, в том числе будущего деятеля Революции Жан-Пьера Бриссо де Варвиля, шевалье де Муи и даже Луи-Себастьяна Мерсье.

Можно выделить четыре типа сведений о «русских парижанцах»: фактографические (в такой-то день имярек был в таком-то салоне, в театре, в гостях), биографические (обычно довольно точные, хотя полицейские зачастую путают членов больших семей), нравоописательные и политические (хотя русские не слывут заговорщиками, в отличие от ирландцев). Рассказы об их любовных похождениях частенько ироничны и забавны.

Под пером полицейских вельможи и актерки ведут себя как персонажи комедий, состязаются в остроумии и хитростях. Об этих приключениях мы подробно рассказывали в наших статьях⁷², а потому приведем лишь самые примечательные.

Генерал Михаил Яковлев понудил девицу Файон переселиться к себе, оплатил ее долги, выкупил заложенные ею за 60 луидоров наряды и не выпускал из дома, «уговаривая предаться неслыханным наслаждениям». Когда она отказалась, он оставил у себя всю ее одежду в возмещение расходов и выпроводил из дому в тапочках и постельном покрывале (9 марта 1764 г.)⁷³.

Русский граф Боборыкин [Bouraquinois], коего граф Бутурлин представил актрисе Итальянского театра Бопре, отужинал с ней, но не удовлетворил, ибо после того, как воспользовался ею как хотел, счел, что щедро вознаградит ее пятнадцатью луидорами. Но девица, напротив, выказала недовольство, обрушилась на него с бранью, крича, что она-де в ладах с полицией, что она научит его удовлетворять ее иным способом и все такое прочее, из чего он вынес низкое мнение о воспитании наших актрис. Потому он объявил Брисо, что впредь будет посещать только ее заведение, дабы избежать споров об оплате (28 августа 1767 г.)⁷⁴.

Граф Апраксин, который вот уже две недели как опекает девицу Шедевиль, танцовщицу кордебалета в Опере, тем не менее захотел полакомиться насчет девицы Сюави, танцовщицы того же спектакля. Я не знаю, чего это ему стоило, но есть все основания полагать, что он остался ею недоволен, ибо во всеуслышание заявляет, что она хороша лишь на театре (13 февраля 1761 г.)⁷⁵.

Русский князь гетман Разумовский [prince de Razomowky], видом и статью напоминающий резвого скакуна, посетил 16 числа сего месяца девицу Грекур, коя не на шутку обрадовалась, вообразив, будто имеет дело с недюжинным силачом, но крепко обманулась в своих ожиданиях, ибо, как она уверяет, не только потребен микроскоп, дабы узреть его прелести, но вдобавок, вопреки пословице «мал золотник, да дорог», тот выдохся после первой скачки и никакими ухищрениями ни вздоха более от него нельзя было добиться. Воистину, много гонору, да мало толку. Десять луидоров послужили ей в утешение (22 ноября 1765 г.)⁷⁶.

Полицейские подражают авторам комедий, мечтающим исправлять нравы смехом (Castigat ridendo mores). Однако граф Кирилл Разумовский об их писаниях не ведает и остается самим собой. Согласно донесению от 1 ноября 1776 г.,

Бывший гетман умеет здраво рассуждать, чем можно было бы воспользоваться, не будь его образование столь несовершенно. Но что говорить об образовании в стране, где не находят лучшего способа научить детей иноземным языкам, как приставив к ним людей, кои оных не знают, благопристойности не имеют и в науках не сведущи!⁷⁷

Однако осведомитель сосредотачивается на событиях 1750–1760‑х гг. С той поры Кирилл Разумовский во Францию не приезжал. Возможно, выражение «чем можно было бы воспользоваться» намекает на попытки французских дипломатов сблизиться с ним и предложить создать независимое казачье государство⁷⁸.

Как пишет Мерсье в утопическом романе «Год две тысячи четыреста сороковой. Сон, которого, возможно, не было» (1771),

полиция была тогда еще весьма несовершенна. Шпионаж был главным прибежищем этого слабого, мелочного, неуверенного в себе правления. Обычно шпионы более руководствовались злобным любопытством, нежели мыслью о всеобщей пользе⁷⁹.

Сатира – не свидетельство, даже если Мерсье знает толк в деле. На протяжении века французская полиция изменила методы расследования и воздействия. Силы правопорядка становились все более профессиональными. Внимательная опека сменила подслушивание под дверью (или под окном), подробные отчеты вытеснили сухие донесения. Осведомители не ограничиваются слежкой и слухами. По мере возможности полиция воспитывает иностранцев. Даже если это не всегда приносит плоды, намерения благие. Россияне, приехавшие в Париж наслаждаться жизнью, узнают правила светского поведения.

Полицейские дела позволяют нам исследовать круг общения русских в Париже и понять, как создается репутация в столице Просвещения, в столице французской Европы.

Россияне в Париже: опыт социокультурного описания

После официального визита Петра І в 1717 г.⁸⁰, Париж стал местом паломничества для россиян. Тредиаковский обожествляет город, Фонвизин высмеивает, но никто не остается равнодушным. Как магнит, он влечет аристократов и авантюристов, игроков и торговцев. Их путевые дневники, письма и мемуары подробно описывают их пребывание в городе. Полицейские донесения дополняют их, позволяют лучше представить себе их дела и досуги, круг знакомств, излюбленные места. Иными словами, становятся ли они истинным «парижанцами» или не принимают французский образ жизни.

Кто же эти шестьсот с лишним подданных Российской империи, посетивших Париж с 1729 по 1791 г., появляющиеся в полицейских донесениях? Полный список фамилий, зачастую перевранных, есть в указателе французского издания этой книги. Здесь мы дадим небольшой социокультурный очерк, не претендующий на полноту. Подобная работа была уж проделана Владимиром Береловичем, который, опираясь на дела о выдаче паспортов в АВПРИ и записки русских путешественников во Францию (а не только в Париж) в 1756–1812 гг., составил список из двухсот имен, исключительно мужчин⁸¹.

Для начала кратко представим политический и дипломатический контекст русско-французских отношений в век Просвещения. Первому официальному визиту русского государя во Францию в 1717 г. предшествовали тайные переговоры, которые вел при версальском дворе в 1705–1706 гг. Андрей Матвеев, русский посол в Гааге. Дипломат добивался французского посредничества для окончания Северной войны и предложил заключить прямое торговое соглашение между двумя странам. В своих записках Матвеев описывает церемонию представления государю, структуру королевского двора, придворные обряды и обычаи, парижские достопримечательности⁸², но ничего не говорит ни о своих знакомствах, ни об учении (он значительно улучшил за год знание французского языка)⁸³. Отметим существенное несовпадение русского и французского дипломатического этикета в XVII веке: стольник Петр Потемкин полагал, что все расходы по его пребыванию во Франции в 1668 г. должен нести принимающий двор, так как это было тогда принято делать в отношении иностранных послов в России, и добился этого⁸⁴. На Матвеева, приехавшего инкогнито из страны, с которой Франция находилась в состоянии войны⁸⁵, это правило не распространялось. По-видимому, французские газетчики и мемуаристы не обратили внимания на его тайную миссию, чего Матвеев и желал. Разумеется, когда в Париж приехал сам Петр І, о нем без устали писали французские газеты⁸⁶, рассказывали в письмах, дневниках и мемуарах, в том числе герцог де Сен-Симон⁸⁷. Но полицейских донесений начала века нет в архивах.

Очень много отчетов о приезде в Париж графа Михаила Воронцова. В отпуске с конца 1745 г. вице-канцлер и свойственник императрицы Елизаветы Петровны путешествует по Европе с женой и дочкой и с 15 по 26 мая 1746 г. осматривает Париж. Его вояж более всего напоминает почетную ссылку. Летом 1744 г. канцлер Бестужев, сторонник союза с Австрией, которая воюет с Францией, перехватывает тайную переписку маркиза де ла Шетарди, отправленного послом в Россию, и добивается его высылки. Доверенное лицо императрицы, медик Иоганн Герман (Жан-Арман) Лесток, попадает в опалу. Михаил Воронцов тщетно ищет сближения с Францией.

Граф приезжает в Париж как частное лицо, но слухи возводят его в ранг посла⁸⁸. В разгар Войны за австрийское наследство правительство, высший свет и дипломаты оказывают ему радушный прием. В списке посетителей, явившихся к Воронцовым с визитом, значатся принц Карл Александр Лотарингский, кардинал де Тансен, морской министр граф де Морепа, посланники союзников Франции Пруссии, Австрии и Швеции, а также Дании, Португалии и Голландии. Русский посланник Алексей Гросс сопровождает супругов в Тюильри, на мануфактуру Гобеленов, в Дом инвалидов, Валь-де-Грас, Оперу и Лувр. Наконец, 24 мая 1746 г. Воронцовы были официально представлены в Версале королеве, дофину и его супруге. Король Людовик XV находился во Фландрии, где французская армия под командованием Морица Саксонского осаждала город Турне. «Их приняли чрезвычайно благосклонно, давали водное представление, они были в Трианоне, плавали по каналу на королевских шлюпках и вечером воротились в Париж»⁸⁹. Частный визит предстает как дипломатическая миссия.

В 1782 г. приезд в Париж великого князя Павла Петровича и великой княгини Марии Федоровны проходит по тому же сценарию, но с гораздо большим размахом. Франция хочет выказать уважение наследнику престола. Августейшие супруги, путешествующие по Европе под именем графа и графини Северных, прибывают 18 мая и проводят месяц в столице. Они очаровали Версаль и Париж изысканными манерами и вкусами, образованностью, желанием понравиться, узнавать новое.

Согласно составленным полицией спискам от 24 и 25 мая 1782 г., к ним явились засвидетельствовать свое почтение более ста пятидесяти человек, цвет французской и вообще европейской аристократии⁹⁰. Об их пребывании в Париже по горячим следам написал Александр-Жак дю Кудре⁹¹. Граф и графиня Северные получили королевские дары из мануфактуры Гобеленов, Севрской мануфактуры и мастерской краснодеревщика Анри Жакоба. Эти драгоценные вещи, а также коллекция гравюр, приобретенная у Жан-Батиста Грёза, заняли почетное место в Павловском императорском дворце⁹². Визит августейших путешественников положил начало русской моде во Франции.

Прекрасный пол – сильный пол?

Приятно, что Анна Воронцова и великая княгиня Мария Федоровна понравились столице и двору, а княгиня Дашкова – философам. Но действительно ли женщины способствовали развитию русско-французских связей – культурных, торговых и политических?

Князь Михаил Щербатов утверждал в памфлете «О повреждении нравов в России» (ок. 1786 – 1787, опубл. 1870), что из‑за сластолюбия и роскоши, из‑за подражания Европе «достигла Россия до разрушения всех добрых нравов», и возлагал вину в первую очередь на женщин. Однако он всего лишь выворачивает наизнанку аргументы Монтескье, который писал в трактате «О духе законов» (1748, кн. XIX, гл. XIV), что женщины помогли Петру І привить в России европейские нравы и обычаи:

Он и сам видел, как легко совершались эти перемены. Женщины были затворницами и в известном смысле рабынями. Он призвал их ко двору, велел им одеться по немецкой моде, он сам посылал им материи на платье, – и женщины тотчас же полюбили новый образ жизни, столь благоприятствовавший развитию их вкуса, тщеславия и страстей, и заставили полюбить его и мужчин⁹³.

Но парижская полиция уделяла мало внимания женщинам. В донесениях появляются всего 56 русских дам (9,42% от общего числа приезжих). Жены и дочери путешественников, о которых редко упоминалось в отчетах, пребывали в тени своих мужей и отцов. Дамы редко отправлялись в странствия в одиночку. Такой вояж могли себе позволить лишь богатые вдовы, женщины, заботившиеся о воспитании своих детей (княгини Екатерина Дашкова и Варвара Шаховская). Как правило, они путешествовали с компаньонками или приятельницами.

Некоторые дамы наделали шуму в Париже и привлекли внимание полиции. Как мы видели, графиня Мария Салтыкова, взбешенная распутством своего супруга, посланника Сергея Салтыкова, подцепившего венерическую болезнь, завела любовника-офицера, с которым встречалась в карете (май 1763 г.)⁹⁴.

В том же духе полиция описывает супругов Петра и Марию Бутурлиных, которые провели в Париже осень и зиму 1763 г. перед тем, как переехать в Испанию:

Сии супруги часто давали повод говорить о себе, но редко их поминали добрым словом – как из‑за испорченного нрава мужа, его долгов и мошенничества, так и по причине скандального распутства жены, и сего поведения они придерживались во всех странах, где только жили, что и стало причиной графова отзыва из Мадрида.
Дошедшая до российской императрицы молва сподвигла государыню заключить графиню Бутурлину на некоторое время под стражу⁹⁵.

Однако полиция пишет это в 1778 г., а Мария Бутурлина умерла в 1765 г., до того, как семья вернулась в Россию. Что касается донесений за 1763 г., то в них упоминается только муж.

Когда графиня Софья Разумовская проживала в Париже в 1787–1789 гг., она уже давно вышла из нежного возраста. Возможно, соотечественники помнили о скандальных похождениях бывшей любовницы великого князя Павла Петровича, за которые в России ее прозвали «petite-maîtresse», но полиция о них не упоминает.

Графиня Разумовская шила платья у Розы Бертен, модистки королевы Марии-Антуанетты. Русские аристократы много заказывали в кредит, поднимали престиж заведения, но платить не торопились и, увы, способствовали его разорению. Как показала Ксения Бордэриу, долги числись за 21 русским, в том числе за теми, кто появляется в донесениях полиции. Это, в частности, графиня Екатерина Строганова, графиня Прасковья Брюс, княгиня Мария Барятинская, Варвара Кошелева, баронесса Варвара Юлия фон Крюденер и Мария фон Круз. Кроме того, самые важные клиентки, такие как великая княгиня Мария Федоровна, не приходили сами, а пользовались услугами комиссионеров. Сумма, которую задолжали русские, составила 300 000 франков – 20% от всех неоплаченных долгов⁹⁶.

Лечение

Другая забота русских, мужчин и женщин, – лечение, ибо европейская медицина была намного лучше отечественной. Князь Кантемир ездил на воды в Аахен в 1741 г. и в Пломбьер в мае 1743 г. Денис Фонвизин приехал с супругой в Монпелье, дабы избавить ее от солитера, и лечение прошло удачно⁹⁷. В 1774 г. князь Александр Белосельский отправляется не мешкая из Парижа на юг Франции лечить легочное заболевание. Так же поступили Иван Мелиссино и его жена Прасковья в 1779–1780 гг. Что до графини Софьи Разумовской, то она останавливалась в Париже между поездками в Монпелье и на воды в Бареж. Курорт в Верхних Пиренеях привлек также в 1784 г. княгиню Анну Шаховскую, князя Николая Путятина и его жену Елизавету.

Но, конечно, больше всего русских притягивает курорт в Спа. Своей славой он обязан Петру І, который пил там целебные воды (и, добавим, не только их) после своего пребывания в Париже в 1717 г. Город Спа, «европейское кафе», расположенный в нынешней Бельгии, стал светским местом во второй половине XVIII века. Там необходимо было показаться летом всем европейским знаменитостям, включая коронованных особ⁹⁸. Там поддерживались полезные знакомства и завязывались приятные, туда в сезон приезжали картежники (в том числе Джакомо Казанова), девицы легкого поведения (как в «Игроке» Достоевского) и, отметим особо, высокопрофессиональные врачи⁹⁹.

Спа лечит, Париж калечит. Танцовщицы-чаровницы опасны не только для кошелька, но и для здоровья приезжих. Поскольку всякий знатный чужеземец обязан изведать тайные прелести галантного мира, многие русские после первого посещения Парижа возвращаются снова, уже для лечения венерических заболеваний: князь Михаил Долгорукий в 1774 г., князь Андрей Белосельский и Василий Зиновьев в 1776 г., Александр Самойлов в 1780 г.

Путешествия образовательные и мистические

Дидро уверял Екатерину ІІ, что «Париж – место погибели для всякого юнца, оставленного без присмотра»¹⁰⁰. Русских недорослей посылали учиться в сопровождении наставника, нередко группами, в немецкие университеты¹⁰¹, в Лейден или в Страсбург¹⁰². Этот город представал как удачный компромисс между немецким порядком и приятностью французской жизни. Затем юноши отправлялись в Париж, где совершенствовали знание французского, светских обычаев и мод, заводили полезные знакомства¹⁰³, а после путешествовали по Европе, прежде чем вернуться на родину. Лучшие из них стали частью европейской элиты и сделали блестящую карьеру в России.

Как мы уже отметили, к сожалению, нет полицейских донесений о жизни студентов во Франции в царствование Петра І, ни слова об учебе Василия Тредиаковского¹⁰⁴. Однако известны фамилии русских гардемаринов, подготовленных в Бресте и Тулоне в 1717–1722 гг., и можно найти сведения об их жизни и об их долгах в Национальном архиве в Париже и в Портовом архиве Тулона¹⁰⁵.

В донесениях за 1774–1791 гг. значатся 55 юношей, прибывающих в Париж в сопровождении наставников. Обычно они не учатся официально в Сорбонне, а посещают отдельные лекции. Именно в Париже Головкины, Строгановы и Голицыны находят наставников для своих сыновей. Александр Строганов использует масонские знакомства: Жильбер Ромм так же, как он, состоит в знаменитой ложе «Девять сестер», объединявшей цвет французской культуры¹⁰⁶. Другие предпочитают нанимать швейцарцев, слывущих честными и порядочными¹⁰⁷. Напомним, что Фредерик-Сезар Лагарп был масоном и посвятил юного Ланского во время путешествия по Италии.

В донесениях значатся 13 прибывающих в Париж из России врачей и студентов-медиков, но обучались они в Страсбурге и Лейдене. В их числе будущие профессора Московского университета, Московского врачебного училища и Санкт-Петербургского медико-хирургической академии Александр Шумлянский, Мартын Тереховский, Феодосий Курика и Федор Политковский.

С 1760 г. Императорская академия художеств в Санкт-Петербурге, основанная Иваном Шуваловым в 1757 г., отправляла своих лучших учеников в Париж в качестве пенсионеров, начиная с Василия Баженова и Антона Лосенко. В 1767 г. Дени Дидро и князь Дмитрий Голицын, посланник России во Франции (1763–1767), взяли молодых русских художников под свою опеку. Они читали им свои статьи об искусстве¹⁰⁸, устраивали их в ученики к парижским живописцам, скульпторам и архитекторам, в том числе к Жану-Батисту Пигалю, Франсуа Буше, Жану-Батисту Грёзу и Франческо Казанове¹⁰⁹.

Князь Дмитрий Голицын ссужал пансионеров деньгами, приглашал их обедать к себе. Дидро наставлял их. После того как в 1768 г. Голицына перевели посланником в Гаагу, философа попросили ежеквартально представлять отчеты о нравах и успехах учеников.

Зиму 1773–1774 гг. в Петербурге Дидро провел в беседах с царицей и предложил ей поместить всех пансионеров в отдельный дом наподобие Французской академии в Риме и обучать их там, дабы оградить от парижских соблазнов, или напрямую отправлять их из России в Италию. В итоге наблюдение за пансионерами поручили бывшим профессорам петербургской Академии художеств архитектору Жан-Батисту Валлену де ла Моту и скульптору Николя-Франсуа Жилле. Внимание полиции они не привлекают. В донесениях за 1774–1789 гг. появляются лишь архитектор Михаил Ветошников, художник Иван Ерменёв, гравер Гавриил Скородумов и скульптор Гавриил Замараев.

Зато в донесениях упоминаются 82 студента родом из Лифляндии и Курляндии, по всей видимости реально существовавшие. Однако все донесения написаны по шаблону: молодой дворянин из хорошей чиновной семьи, обычно после обучения в Лейпциге, следует в Орлеан, где находятся его родственники и сограждане, дабы пробыть там от четырех месяцев до года, выучить лучше французский язык, попрактиковаться в фехтовании и верховой езде, а затем вернуться в Париж, чтобы набраться в обществе хороших манер, принимая участие в увеселениях. Однако ни одного упоминания об их возвращении в Париж в донесениях нет, а посему поразительное сходство донесений заставляет усомниться в добросовестности осведомителя.

В XVIII столетии образовательные путешествия по Европе зачастую соединяются с масонской инициацией. Одним из первых в масоны во Франции был посвящен Семен Нарышкин. В царствование Анны Иоанновны он уехал во Францию и жил там под чужим именем, брал частные уроки в Париже, а также был посвящен в 1737 г. в ложе «Кусто-Вильруа», куда его принял второй наблюдатель ложи, банкир, богатый финансист Кристоф-Жан Баур¹¹⁰. После многомесячного отсутствия Нарышкин возвращается в Париж из Италии в октябре 1740 г. и вновь берется за учебу. Полиция отмечает, что он усиленно занимается математикой, посещает иезуитов и часто видится с преподобным отцом Луи-Бертраном Кастелем, знаменитым ученым, изобретателем клавесина для глаз, иными словами, цветомузыки¹¹¹. Знатность и масонские связи позволяют ему жить на широкую ногу в столице. Осведомители отмечают, что он ежедневно видится с Бауром, который также ведет денежные дела князя Кантемира. Уверяют, что банкир ссудил Нарышкину миллион. По всей видимости, именно Кристоф-Жан Баур свел Нарышкина с другим влиятельным банкиром, Пьером Корнманом¹¹². После воцарения Елизаветы Петровны Нарышкин был назначен посланником в Англии (1741–1743), а по возвращению в Россию стал генерал-аншефом и обер-егермейстером.

Другие русские юноши отправляются в путешествие в сопровождении наставника, опытного масона, посредника между европейским и русским масонством. Наиболее известные – саксонец Карл Фридрих Тиман фон Беренд, офицер на русской службе¹¹³, Жан-Пьер Массене, Жильбер Ромм и Фредерик-Сезар Лагарп. Увы, о масонской деятельности двух последних в России нам ничего не известно. Зато есть сведения о том, что многие русские студенты, обучавшиеся в Страсбурге, проходили там посвящение¹¹⁴.

Тиман, масон-мистик высоких степеней, был опытным наставником. Он сопровождал юного графа Готтхарда Андреса (Андрея Андреевича) фон Мантейфеля (1762–1832), будущего сенатора, в длительном путешествии по Европе, посещал с ним масонов, алхимиков, философов, в том числе Каспара Лафатера в Цюрихе в 1777 г. Они дважды побывали в Париже, в июне 1779 г. и в октябре 1782 г.¹¹⁵ Там они встретились с маркизом Шарль-Пьер-Полем де Савалетом де Ланжем, королевским казначеем, основателем ложи «Соединенных друзей» (1771), Великим оратором Великого Востока Франции (1782).

Затем в 1784–1785 гг. Тиман сопровождал братьев Алексея и Сергея Шкуриных. В Монпелье они были приняты в русско-французскую ложу «Собрание северных избранников», основанную в 1784 г.¹¹⁶ Затем вместе с Жаном-Полем Кюрто, достопочтимым мастером ложи, драгунским офицером на русской службе, они отправились в Париж, где продолжили свое посвящение в ложе «Собрание иностранцев»¹¹⁷. В эту ложу также вступил князь Михаил Голицын, которого сопровождал в путешествии Жан-Пьер Массене, видный масон, друг Жильбера Ромма¹¹⁸. Его брат, князь Борис Голицын, был принят в ложу в Страсбурге и в лионскую ложу «Благотворительность». Луи-Клод де Сен-Мартен сопровождал Бориса Голицына и Тимана в их путешествиях в Лондон и в Рим в 1787 г.

Напротив, Алексей Бобринский, несмотря на встречи с Калиостро и с великими лионскими мистиками Жан-Батистом Виллермозом и Жан-Жак-Франсуа Миллануа, на сеансы магнетизма и сомнамбулизма, организованные Тиманом в Лионе в декабре 1784 г., высокой мистикой не проникся и в орден не вступил.

Полагают, что великий князь Павел Петрович во время путешествия по Европе был посвящен, возможно в Вене, своим другом князем Александром Куракиным, но доказательств этому нет. Позднее другой его друг, Сергей Плещеев, посетил в 1788–1789 гг. самых влиятельных масонов в Страсбурге, Париже, Лионе и Авиньоне, но его фамилия не появляется ни в полицейских донесениях, ни в регистрах французских лож¹¹⁹.

В 1780‑х гг. не только дворяне, но и русские разночинцы, благодаря помощи масонов круга Николая Новикова, отправляются в Европу учиться и посещают Париж. Иван Оршаво-Чижевский, Максим Невзоров и Василий Колокольников обучаются медицине в Лейдене, а затем, получив дипломы, приезжают в Париж¹²⁰. Поскольку Невзоров и Колокольников попадают во Францию в разгар Революции, то по возвращению в феврале 1792 г. в Россию их берут под арест и после допросов с пристрастием отправляют в сумасшедший дом, где Колокольников вскоре умирает. Невзоров выйдет на свободу только в царствование Павла І.

Как мы видим, масонские связи могут сильно навредить. Но в то же время они открывают многие двери в Париже и Петербурге, помогают подняться по служебной лестнице, а на собраниях ложи позволяют беседовать как равный с любыми вельможами.

В обеих столицах высоко ценят коллекционера и мецената графа Александра Строганова¹²¹. Долгое пребывание в Париже в 1772–1779 гг. упрочило его репутацию. Член масонских лож «Соединенные друзья», «Искренность» и «Девять сестер», он готовил к посвящению Вольтера в 1778 г., имел возможность общаться с Гольбахом, Франклином, Гудоном, Грёзом, Пиччини и другими политиками, философами и художниками.

В отличие от него, дипломат Родион Кошелев вел в Париже в 1787–1789 гг. довольно скромный образ жизни. Его имя мелькает только в поквартальной слежке¹²². В 1786–1787 гг. он состоял в петербургской ложе «Молчание», в 1788 г. он посетил парижскую ложу «Олимпийское сообщество». Другой масон, граф Евграф Комаровский, в ту пору молодой дипломатический курьер, упоминает в мемуарах о пребывании Кошелева с женой (сестрой Сергея Плещеева) в Париже весной 1787 г.¹²³ В 1788 г. в Страсбурге Кошелев познакомился с мистиком Луи-Клодом де Сен-Мартеном, который оказал на него огромное влияние. В царствование Александра І Родион Кошелев стал заместителем председателя библейского общества, членом Государственного совета, духовным наставником императора и обер-прокурора князя Александра Голицына. Вместе все трое объединились в духовный мистический союз¹²⁴.

Русские масонки

В XVIII в. в Европе появляются парамасонские объединения, куда принимают дам («Орден Мопса»), а также смешанные ложи во Франции и Польше, но не в России¹²⁵. Однако в 1770–1780‑е гг. многие дворянки, супруги, сестры и дочери масонов, интересовались мистическими учениями, в том числе Елизавета Хераскова, Варвара Трубецкая, Екатерина Урусова, Анна Турчанинова, Александра Хвостова¹²⁶. Появление русских женщин в парижских смешанных ложах вызывает немало вопросов. Речь идет о моде или о духовных исканиях? Рене Лефорестье считает, что смешанные ложи давали дамам приятный и полезный досуг, возможность заниматься благотворительностью. С ним соглашается Мирей Бонье: дам не посвящали в таинства, их приглашали прежде всего на увеселительные собрания и обеды¹²⁷.

Согласно правилам Великого Востока, смешанные ложи работали под руководством мужчин и принимали в первую очередь жен и родственниц масонов. Членами парижской ложи Святого Иоанна «Искренность» были граф Александр Строганов (брат-основатель), Степан Колычев, советник русского посольства (брат-основатель), князь Василий Хованский (принят по рекомендации Строганова)¹²⁸. В 1775–1776 гг. ее посещали князь Федор Голицын, князь Иван Барятинский, русский посланник в Париже, и его брат Федор¹²⁹.

2 февраля 1776 г. на седьмом собрании смешанной ложи в первый раз появляются две посетительницы: княгиня Барятинская и графиня Головкина¹³⁰. Речь идет о невестке дипломата, Марии Барятинской, урожденной Хованской, супруге Федора Барятинского и сестре Василия Хованского. Согласно донесению полиции от 17 мая 1776 г., «она-де внушила своему деверю князю и министру чувство более глубокое, нежели уважение, и якобы не оставила оное без ответа»¹³¹.

Вторая посетительница, графиня Головкина, – дочь немца Иоганна Лоренца фон Мошейма, профессора богословия в Геттингене, жена графа Александра Головкина. Супруги жили в Париже постоянно, но порознь под одной крышей. Графиня дружила с г-жой Неккер.

Участвовали ли эти дамы в работе ложи или их допустили только на банкет? Скорее первое, ибо подпись герцога Люксембургского, главы Великого Востока, который участвовал в посвящении графини де Бриен в подмастерья, стоит ниже подписи русских посетительниц. Их представили как сестер, но где и когда их посвятили, неизвестно.

23 декабря 1777 г. посетительницам смешанной ложи устраивают проверку, дабы развеять сомнения:

Объявили, что у врат ложи дожидаются сестры княгиня Сапега, княгиня Сангушко, графиня Разумовская и брат граф Разумовский; удостоверившись, что сестры и брат были посвящены в таинства, за ними послали делегацию и усадили их на Востоке. Досточтимый мастер от имени ложи выразил сестрам-посетительницам удовлетворение тем, что они могут принять участие в работе¹³².

Их ввели уже после посвящения французских «сестер» из учениц в подмастерья и после приема графини д’Эврё в ложу. Однако две польки, княгиня Магдалена Сапега и ее дочь княгиня Анна Сангушко, и двое русских присутствовали при выборе руководства ложи, которую возглавила графиня де Бриен.

Русские, о которых идет речь, – граф Петр Разумовский, генерал-майор, масон, и его супруга, уже упоминавшаяся Софья Разумовская, урожденная Ушакова, дочка масона, вдова Михаила Черторыжского (ум. 1771). В 1776 г. Разумовские проводят лето в Спа и зиму в Париже. Согласно донесению парижской полиции от 1 ноября 1776 г., граф Петр Разумовский, капитан гвардии, старший сын графа Кирилла Разумовского, прибыл на днях из Спа, «намеревается провести здесь два месяца, по истечении которых он отправится со своей супругой графиней в Ниццу, что в Провансе, дабы провести там зиму»¹³³.

В конце февраля 1778 г. Денис Фонвизин встретил в Париже Петра Разумовского¹³⁴. Если дата писем Разумовских к отцу Петра, Кириллу Разумовскому, верна (СПб, 24 августа (4 сентября) 1778 г.), то после недолго пребывания в Москве супруги вернулись в Европу, чтобы вылечить Софью Степановну от солитера. Они намеревались проехать через Германию, посетить врача в Лейдене, а затем продолжить лечение в Лионе или в Швейцарии¹³⁵. Однако осенью они снова в Париже. 27 октября 1778 г. князь Иван Барятинский обедает у графини Шуваловой вместе с супругами Разумовскими¹³⁶.

Софья Разумовская слыла легкомысленной женщиной. Свекор ее не выносил и порицал кочевую жизнь супругов¹³⁷. Василий Зиновьев, путешествовавший по Европе в 1784–1788 гг. в поисках высшей истины (он был посвящен в масоны в Берлине в 1784 г., посещал английские ложи, состоял членом лионских лож «Благотворительность» и «Шотландский капитул» в 1788 г.¹³⁸, свел дружбу с Луи-Клодом Сен-Мартеном), в июне 1787 г. встретился в Париже с Софьей Разумовской. По сведениям полиции, она приехала из Петербурга 12 апреля 1787 г. Зиновьев пишет в дневнике, что провел два чудесных дня с графиней, что их возвышенные беседы длились до двух часов ночи и что он подпал под ее обаяние¹³⁹.

В том же месяце Василий Зиновьев встретил в русской церкви Родиона Кошелева и его супругу Варвару, урожденную Плещееву, которая произвела на него огромное впечатление. Зиновьев воспринял ее как духовную сестру и в многочисленных письмах именовал ее «моя дорогая сестра». В частности, он рассказывал ей, как в Лионе познакомился с Терезой Провансаль, родной сестрой Жан-Батиста Виллермоза, которую в августе 1773 г. с дозволения Луи-Клода Сен-Мартена приняли в «Ложу Избранных Коэнов»¹⁴⁰. Зиновьев представил супругов Кошелевых Сен-Мартену, и они подружились с «неведомым философом».

В том же 1787 г. Софья Разумовская общалась в Париже с Алексеем Бобринским, поручила Евграфу Комаровскому передать подарки свекру (шейный платок, жилет, пуговицы для камзола)¹⁴¹. По донесениям полиции, 29 августа 1788 г. она вернулась из курорта Бареж в Париж¹⁴². С осени 1788 г. по июнь 1789 г. она принимала в своем салоне дипломатов: русского посланника Ивана Симолина и прусского посланника барона Вильгельма фон дер Гольца.

В своем завещании, составленном в декабре 1802 – июле 1803 г., графиня Разумовская перечисляет многочисленные долги: покойному Сергею Плещееву, модистке Розе Бертен, многочисленным английским и голландским портным и поставщикам, французским аристократам, своим родственникам и горничной. Перед смертью она дарует вольную своим крепостным слугам и думает о Боге. Супруг ее повелел выбить на надгробном памятнике эпитафию:

Во мраке веры ты Спасителя любила,
Любила ближнего, порочных не судила,
Любила ты меня, любила всех людей,
Любовь к Спасителю был свет твоих путей¹⁴³.

Мистический термин «во мраке веры», возможно, отсылает к учению св. Иоанна Креста о «Темной ночи души»: «чтобы получить больше от Божьего сияния, нужно скорее слепнуть и идти, погружаясь во мрак, нежели отворяя очи» («Восхождение на гору Кармель», книга ІІ, гл. VIII), которое переняли масоны¹⁴⁴.

Как мы видим, в конце XVIII и начале XIX в. многие русские женщины тянутся к заветным знаниям, читают книги, встречаются с философами-мистиками. Для одних посещение смешанной масонской ложи – светская забава, для других – веха на пути духовного становления. Вернувшись в Россию, Варвара Кошелева продолжила мистические поиски.

Те, кого не видит полиция

В век Просвещения торговля между Россией и Францией идет достаточно активно, хотя и уступает торговле с Англией и Голландией¹⁴⁵. Официальный торговый договор между двумя странами подписан лишь накануне Революции, в 1787 г. Численность купцов, приезжающих в Париж из Москвы и Петербурга, растет: восемь в 1774–1786 гг. и тринадцать в 1787–1790 гг. Но из них всего двое носят русские фамилии: Малышев и Походяшин, ибо до 1787 г. торговлю вели в основном выходцы из Франции и Германии.

Полиция практически не обращает внимания на православных священников. В донесении от 1 ноября 1742 г. встречается единственное глухое упоминание о некоем священнике, прибывшем из России и остановившемся в доме посланника, князя Антиоха Кантемира¹⁴⁶. Лишь после 1785 г. полиция время от времени упоминает о службах в часовне при русской дипломатической миссии. Однако на протяжении века в Париже служили священники Даниил Яковлев, Андрей Геневский, иеромонахи Иосаф (Осип Шестаковский), Кирилл (Флоринский), Гервасий, священники Симеон Матвеев, Павел Васильевич Криницкий.

Не замечает полиция также крепостных, слуг и ремесленников, тогда как в списке русских подданных, находящихся в Париже, составленном Иваном Симолиным 27 июля 1790 г., числятся 12 бывших крепостных, которые давно обосновались в городе и обзавелись семьями¹⁴⁷.

Русские посольства

Если про жизнь русских мещан в Париже мы знаем крайне мало, то круг общения русских аристократов известен довольно хорошо благодаря их переписке, мемуарам и, разумеется, донесениям полиции. Аристократы хорошо (во всяком случае, старательно) вписываются в столичную светскую жизнь. Центр притяжения – дом посла, где справляют религиозные праздники, играют в карты, общаются, плетут интриги и передают сплетни. Первый из таких домов – Овернский особняк на улице Святого Доминика, где проживал князь Антиох Кантемир. Его секретарь, а затем поверенный в делах, потом полномочный посланник во Франции Алексей Гросс подражал ему, но без особого успеха, ибо родом был из вюртембергских мещан, особыми талантами не блистал и с высшей французской знатью не знался. После кончины князя он завел роман с его любовницей Энглебер, а затем с авантюристкой Франсуазой-Бенинь Ремон де Монмор, вдовой д’Аквиль.

Другие дипломаты, благодаря своей родовитости и любви к светской жизни, удачно встроились в парижское общество. Князь Иван Барятинский пробыл на посту посланника с 1774 по 1785 г., более всех остальных, за исключением его подчиненного, Николая Хотинского, поверенного в делах (1767–1774, 1780–1782), который многие годы жил с актрисой Деглан и в 1790 г. все еще находился в Париже. Правда, столь долгое пребывание Барятинского в Париже отчасти объясняется его долгами, ибо когда в конце 1770‑х гг. разнесся слух о его отъезде, местные лавочники обратились в полицию¹⁴⁸.

Князь Барятинский превосходно справляется с дипломатическими и светскими обязанностями. Он общается с послами как дружественных, так и враждебных держав, посещает самые престижные светские салоны: г-жи Неккер и г-жи Жофрен, герцогини Люксембургской и маркизы де Лаферте-Эмбо. Постоянно ходит в Оперу и Итальянский театр, на концерты духовной музыки и на ярмарочные спектакли. Он играет сам и, пользуясь дипломатической неприкосновенностью, открывает свой дом для игроков, как это делают также посланники Венеции и Сардинии. Видимо, это приносило ему доход¹⁴⁹. По вечерам он отправляется на улицу Бальифа к своей любовнице девице Жертрюд, которая родила ему двоих детей¹⁵⁰. Т. е. ведет обычную жизнь дипломата его ранга.

По свидетельству мемуаристов и полицейских, Симолина, профессионального дипломата, не особо ценили в Париже, так как он «вел жизнь весьма уединенную, даже во многих отношениях несоответственную званию российского посланника»¹⁵¹. Всему виной происхождение – так же, как и Фридрих Мельхиор Гримм, Иван Симолин был сыном пастора, и двери аристократических салонов были для него закрыты. Однако во время Революции, в 1789–1792 гг., он выполняет важные дипломатические задания, анализирует быстро меняющиеся события, пытается маневрировать, отправляет на родину подданных Российской империи¹⁵² и организует вместе с Гриммом неудачный побег королевской семьи в июне 1791 г., прерванный в городе Варене.

Русские салоны

Русские вельможи вносят свою лепту в светскую жизнь: задают в Париже концерты, балы, званые обеды и ужины, не говоря уж о карточной игре. В 1772–1779 гг. дом графа Александра Строганова славится своим гостеприимством. Он держит открытый стол, летом устраивает концерты в загородном доме в Пасси, а зимой на улице Монмартр. У него играли по-крупному в бириби и в карты, банк держали банкометы из Пале-Рояля¹⁵³. Граф собрал замечательную коллекцию картин и скульптур.

Через пять лет после отъезда графа Строганова граф Владимир Голицын и его супруга Наталья, урожденная Чернышева, задают празднества в Париже. Княгиня Голицына с осени 1785 г. устраивает званые обеды и ужины, принимает русских, французов, иностранцев. Балы у «княгини Мусташ»¹⁵⁴ собирают весь парижский свет, юная Жермена Неккер (будущая г-жа де Сталь) также получает приглашение. Полиция пишет об успехе грандиозного бала, проводившегося в январе 1787 г. и длившегося с 5 вечера до утра¹⁵⁵. Революция положила конец увеселениям.

О самом влиятельном салоне графа и графини Шуваловых мы расскажем позже.

Русские писатели в Париже

Русские писатели, историки и ученые подолгу живут во Франции, некоторые в качестве дипломатов: князь Антиох Кантемир, Никита Демидов, князь Александр Белосельский, князь Дмитрий Голицын, Сергей Плещеев, Варвара Юлия фон Крюденер, Павел Потемкин, Иван Хемницер, Николай Львов, граф Андрей Шувалов, Денис Фонвизин, Андрей Нартов, граф Сергей Румянцев, Николай Карамзин. Французская полиция видит не всех, но многих. Приезжают действующие и будущие президенты и директора Академии наук и Российской академии: графы Кирилл Разумовский и Владимир Орлов, княгиня Екатерина Дашкова, президенты Академии художеств князь Иван Бецкой и граф Александр Строганов, основатель Петербургской академии художеств и Московского университета Иван Шувалов, куратор Московского университета Иван Мелиссино.

Они сводят знакомство с французскими философами, посещают их, вступают в переписку, переводят их сочинения, как, например, Александр Воронцов и Павел Потемкин. Иван Шувалов поручил Вольтеру написать «Историю Российской империи при Петре Великом». Нелюдимый Жан-Жак Руссо в конце жизни принимает графа Владимира Орлова, дружит с графом Александром Головкиным. Иван Хемницер ходит каждое утро к его дому, чтобы увидеть его издали, а Денис Фонвизин повидать философа не успевает и подробно описывает его кончину. Он же рассказывает о приезде в Париж Вольтера, тогда как остальные посещают Вольтера в Фернее и Женеве¹⁵⁶ и/или переписываются с ним (Антиох Кантемир, Иван Шувалов, граф Андрей Шувалов, князь Александр Белосельский, княгиня Екатерина Дашкова и др.). К сожалению, когда Фридрих Мельхиор Гримм и братья Николай и Сергей Румянцевы пожелали навестить его, он заболел или сказался больным; но патриарх читал французские стихи Сергея Румянцева, присланные Гриммом, и цитировал их в своих письмах.

Именно знакомство с Вольтером и обеспечивает европейскую славу, ведь обмен письмами и стихотворными посланиями с фернейским патриархом непременно попадает во французскую прессу. Андрей Шувалов и Александр Белосельский печатаются во Франции, составляя репутацию не только себе, но и всей русской литературе. Дидро переписывается с Иваном Бецким, беседует с Екатериной Дашковой и Владимиром Орловым, а вот Фонвизина не принимает, и тот, обидевшись, в письмах называет философов шарлатанами, довольствуясь знакомством с Мармонтелем и Тома. Карамзин в 1790 г. познакомился с аббатом Жан-Жаком Бартелеми и представился ему в качестве его собственного персонажа, скифского философа Анахарсиса.

О пребывании в Париже русские путешественники – Александр Воронцов, Екатерина Дашкова, Денис Фонвизин, Сергей Румянцев, Владимир Орлов, Иван Хемницер, Алексей Бобринский, Алексей Голицын, Федор Каржавин, Василий Зиновьев, Наталья Голицына, Евграф Комаровский, Наталья Строганова, Кирилл Разумовский, Михаил Воронцов, Василий Зиновьев, Шуваловы и другие – рассказывали в мемуарах, дневниках и письмах на русском и французском языках.

Русский парижанец стал литературным персонажем. Французские и русские комедии высмеивают неотесанность россиян (Ремон Пуассон «Поддельные московитяне», 1668; Денис Фонвизин «Бригадир», 1769; Дмитрий Хвостов «Руской парижанец», 1783), и полицейские донесения им вторят. Напротив, Вольтер в поэме «Россиянин в Париже» (1760) представляет своего героя как истинного знатока французской культуры, переживающей упадок¹⁵⁷. Поэма вызывала многочисленные подражания на литературные, политические и музыкальные темы: «Новый Россиянин в Париже» (Le Nouveau Russe à Paris, épître à Mme Reich, par M. de Tchérébatoff, 1770), Луи Леклер де Вож «Россиянин в Париже» (Louis Leclerc des Vosges, Le Russe à Paris, petit poème en vers alexandrins, imité de M. Ivan Aléthof, composé au mois de vendémiaire an 7, par M. Peters-Subwathékoff, arrivé de Rastadt, beau-frère de M. Aléthof ; mis en lumière, avec des notes critiques et politiques, pour se conformer aux temps et aux mœurs, par Guillaume Vadé, ex membre de l’ex-académie de Besançon, 1798)¹⁵⁸, «Россиянин в Опере» (Le Russe à l’Opéra, réflexions sur les institutions musicales de la France, 1802) и другие. Они используют прием остранения, восходящий к «Персидским письмам» Монтескье.

Каждая встреча с Парижем русских писателей и вельмож заслуживает отдельного исследования. Рассмотрим более подробно, как жили в столице Франции Антиох Кантемир, Денис Фонвизин, Андрей Шувалов, как литератор и дипломат Фридрих Мельхиор Гримм улаживал проблемы Якова Ланского, приходившегося фавориту Екатерины II братом, и Алексея Бобринского, сына императрицы. Упомянем также похождения Сергея Пушкина и Дмитрия Матюшкина, лишь косвенно связанные с историей литературы.

Философское одиночество князя Кантемира

Кажется удивительным, что человек такого знатного происхождения, блестящего образования и выдающегося литературного таланта, как Антиох Кантемир, довольствовался в Париже столь (относительно) скромным обществом¹⁵⁹. Полиция французской столицы наблюдала прежде всего за дипломатами, и потому в 1741–1742 гг. в поле ее зрения объяснимо попадают его встречи с коллегами: саксонским посланником графом Иоганном Адольфом фон Лоссом, послами Священной Римской империи князьями Иосифом Венцелем Лихтенштейном и Луи-Жозефом д’Альбером де Люином де Гринбергеном, представителем Тосканы Франсуа-Жозефом фон Шуазелем, маркизом де Стенвилем, венецианским посланником Андреа да Лецце, чрезвычайным послом Португалии Луишем да Куньей, а также представителями Дании и Вюртемберга – Нильсом Краббе Виндом и Иоганном Рудольфом Фешем. Все они – дипломаты союзных держав России и соперниц Франции во время войн за польское и австрийское наследство.

В 1737 г. Кантемир способствует восстановлению дипломатических отношений между Россией и Францией, и его назначение в Париж становится наградой за усилия. Страны стремятся к сближению, но все заканчивается в 1744 г. провалом, за которым в 1748 г. следует разрыв официальных отношений. Шпионы, наблюдающие за князем Кантемиром и опрашивающие его слуг, замечают 3 октября 1741 г., что его отношения с кардиналом Флёри, главным государственным министром, и Жан-Жаком Амело де Шайу, министром иностранных дел, оставляют желать лучшего:

Слуги посла Московии говорят, де Его Превосходительство были чрезвычайно уязвлены приемом монсеньора кардинала Флёри, когда оне явились сообщить о разгроме шведов в последней битве. Его Превосходительство сетует также на г-на Амело, коий якобы отвернулся от него, когда оне прибыли к нему по тому же делу¹⁶⁰.

21 января 1742 г., в момент сближения, когда ранг Кантемира официально повышен до статуса посла, Амело пишет в Санкт-Петербург маркизу де ла Шетарди:

Не должен от Вас скрывать, что из всех посланников, находящихся здесь, нет никого, кто был бы столь дружественен англичанам и австрийцам, как князь Кантемир, и я не думаю, чтобы его связи могли нам быть хоть в чем-нибудь благоприятны¹⁶¹.

Поведение князя Кантемира тем более подозрительно, что он не считается с полицией, уходит от слежки и не пускает в свой дом незнакомцев. Из рапорта в рапорт повторяются сетования на то, что шпионы не могут уследить за князем, чей экипаж слишком скор для пешего наблюдателя, к тому же на запятках кареты всегда стоит лакей. Инспектор Жан Пуссо подчеркивает, что Кантемир не дает никакой возможности внедрить к себе в дом соглядатая, поскольку нанимает слуг только из тех, кто имеет рекомендацию от другого дипломата, и запрещает пускать в дом людей, ушедших от него со службы. Для «просвещенной» полиции, замечает Венсан Мийо, любая попытка ускользнуть от ее надзора становится серьезной причиной для подозрений¹⁶².

Озабоченность князя Кантемира полицейской слежкой находит отклик в его «Сатире III». Это сочинение, первый вариант которого был написан в 1730 г. в России, а окончательный сложился в 1743 г. в Париже, выводит на сцену чрезмерно любопытного персонажа:

С зарею вставши, Менандр везде побывает,
Развесит уши везде, везде примечает,
Что в домех, что в улице, в дворе и в приказе
Говорят и делают. О всяком указе,
Что вновь выдет, о всякой перемене чина
Он известен прежде всех, что всему причина,
<…> где кто с кем подрался,
Сватается кто на ком, где кто проигрался,
Кто за кем волочится, кто выехал, въехал,
У кого родился сын, кто на тот свет съехал.
Когда же Менандр новизн наберет нескудно <…>
Встретит ли тебя – тотчас в уши вестей с двести
Насвищет, и слышал те из верных рук вести¹⁶³.

Кто этот Менандр, чьи прототипы отыскиваются в «Характерах Теофраста» (раздел «О хождении новостей») и «Характерах, или Нравах нынешнего века» (главы «О творениях человеческого разума» и «О достоинствах человека») Жана де Лабрюйера? Прежде всего, в нем распознается хорошо знакомая парижанам XVIII в. фигура вестовщика – профессионального сборщика и распространителя новостей, охочего до слухов и сплетен. Услугами этих людей охотно пользовалась полиция¹⁶⁴.

В 1749 г. аббат Октавиано Гуаско публикует прозаический перевод «Сатиры III» на французский язык – перевод довольно точный, но развернутый и дополняющий подробностями некоторые места оригинала. Это в особенности коснулось тех тем, которые волнуют полицию: карточная игра («где кто проигрался»), любовные похождения знати («кто за кем волочится»), прибытие иностранцев в Париж («кто выехал, въехал»), слухи и сплетни («что в домех, что в улице […] говорят и делают»). Трудно с точностью определить, кто был инициатором развернутых дополнений в переводе. По словам Гуаско, в конце жизни Кантемир переводил с ним сатиры на итальянский язык, затем аббат переложил их на французский¹⁶⁵. Спустя несколько недель после смерти князя в «Журналь универсель» появился некролог в сопровождении отрывка из «Сатиры I», итальянский перевод которого, как уверяет журнал, был выполнен князьями Долгорукими¹⁶⁶.

Таким образом, видно, что князь Кантемир хорошо осведомлен о деятельности полиции. А вот полицейские информаторы плохо знают окружение русского дипломата. Генерал-полицмейстер Клод-Анри Фейдо де Марвиль помечает на полях рапорта о слежке за Кантемиром:

Продолжить наблюдения да сказать, что оные не вполне точны, ибо мне ведомо, что г-н Кантемир посещает множество мест, о коих вовсе в сем донесении не говорится, и принимает многих особ, кои никак не упоминаются (22 октября 1741 г.)¹⁶⁷.

Попытаемся вкратце описать парижский круг общения Кантемира, опираясь, помимо сведений полиции, на работы наших предшественников¹⁶⁸. Из донесений соглядатаев следует, что Кантемир посещает дома советника парижского парламента Пьер-Алексиса Дюбуа, виконта д’Анизи; принца Карла Лотаринского, графа д’Арманьяка; и некоего графа или виконта де Руана (Григорий Лозинский и Марсель Эрар предполагают, что речь идет о виконте де Рогане). Русский дипломат часто бывает на улице Ришелье: либо у Франсуа-Оливье де Сенозана, главного интенданта по временным делам духовенства, либо у его брата, Жана-Антуана, президента одной из палат парижского парламента. Подобно Семену Нарышкину и своему секретарю Алексею Гроссу, князь посещает банкиров Жана-Клода Туртона и Кристофа-Жана Баура. Последний из них, как было сказано выше, – видный масон, но Кантемира, в отличие от Нарышкина, соединяют с ним финансовые дела, а не масонские.

Русский дипломат был завсегдатаем салона маркизы Сесиль де Монконсей, с которой он познакомился в свой первый визит в Париж в конце лета – начала осени 1736 г. В их переписке и беседах важное место занимает политика. Отправляя 23 июня (4 июля) 1741 г. в Санкт-Петербург информацию о решениях королевского совета, Кантемир сообщает, что источником сведений является маркиза де Монконсей, дама весьма осведомленная в международных делах, и просит не компрометировать ее¹⁶⁹.

Осведомленность маркизы объясняется ее близкой дружбой с Жерменом-Луи Шовленом, хранителем королевской печати и секретарем министерства иностранных дел (1727–1737); графом д’Аржансоном, военным министром (1743–1757); будущим маршалом Франции герцогом Ришелье и прочими сановниками. В 1736 г. маркиза знакомит князя со своим родственником кардиналом Мельхиором де Полиньяком, дипломатом и новолатинским поэтом, автором поэмы «Анти-Лукреций» (см. письмо Кантемира госпоже де Монконсей от 19 февраля 1737 г.)¹⁷⁰. Как свидетельствуют полицейские донесения, русский дипломат в 1740‑е гг. переписывается и встречается с кардиналом.

В своем доме на улице Святого Доминика Антиох Кантемир принимает секретарей Алексея Гросса и Александра Модзалевского, а также русских, проживавших в Париже: графа Андрея Ефимовского, числившегося при посольстве, уже упомянутых Семена Нарышкина и братьев Долгоруких, князей Александра и Петра Хованских, графов Ивана и Василия Головиных, и прочих.

Французские гости приходят к русскому дипломату редко. Соглядатаи упоминают лишь имена членов одной семьи: Оливье дю Куэдика де Кердрена, главного секретаря ведомства каторжных работ и контролера казначеев ордена Людовика Святого, его супруги и их дочери, Жанны Дюбуа, виконтессы д’Анизи, жены члена парижского парламента. Инспектор Бернар Руссель пишет 3 ноября 1742 г.:

Имею честь доложить Вам, что первого числа сего месяца г-н князь Кантемир дал ужин трем дамам, из них одна г-жа д’Анизи, другая г-жа Депорт, а третьей имя узнать не удалось.
Вчера ровно в полдень он приехал в Тюильри и, явившись, прямиком отправился навстречу некоему частному лицу с двумя дамами, они прогуливались вместе до половины второго часа. <…> зовут его г-н Дегердрен [де Кердрен], он был со своей супругой. В отношении другой дамы, что была с ними, разузнать ничего не удалось, ибо проследить за ней не смогли¹⁷¹.

За этими встречами, очевидно, стоит не светская учтивость, а профессиональный интерес. Таково мнение инспектора Жана Пуссо, с недоверием относящегося к русскому дипломату:

Что до его поведения здесь, то оно основано на расчете, коим определяется всякий его поступок, нет ничего, что бы он делал без намерения, и даже увеселения устраиваются нарочно; он вступил в знакомство со многими дамами и дает для них трапезы, действуя не из учтивости и не от любви к застольям, на которых он скучает чрезвычайно; но поскольку все те самые дамы могут знать, что говорится и делается, а он не может вести с ними беседу о серьезных делах во время визитов вежливости, то он собирает их всех у себя и, как заметит, что языки развязались, идет на все, чтобы их еще более раззадорить. Рассказавший мне о том человек утверждает, будто названный князь узнал таким образом столько, сколько б ему и десять шпионов не выведали (8 октября 1741 г.)¹⁷².

Соглядатаи упоминают имена двух дам, которых посещает русский дипломат. Это Элен Эро, вдова интенданта полиции (1725–1739) Рене Эро, и Мари-Анна Амело, супруга министра иностранных дел – обе дамы с репутацией обаятельных ветрениц¹⁷³. Рапорты полиции за ноябрь-декабрь 1741 г. сообщают также о ежедневных визитах князя к его любовнице, мадемуазель д’Энглебер. Инспекторам не удается проникнуть в дом, они знают лишь, что дама ждет от него второго ребенка¹⁷⁴. Связь Кантемира с ней прекращается весной следующего года благодаря Монтескье¹⁷⁵. Французского философа и русского дипломата связывало многое. Монтескье жил в Париже на той же улице, что и Кантемир; их лечил один и тот же окулист Клод-Дэе Жандрон¹⁷⁶; издателя для переводов сатир Кантемира на французский язык нашел Монтескье; в библиотеке замка Ла-Бред хранился французский перевод сочинения Дмитрия Кантемира «История возвышения и упадка Османского двора», а у Антиоха Кантемира имелся экземпляр «Размышлений о причинах величия и падения римлян» Монтескье. Однако полиция не упоминает об их встречах, как не делает этого и русский дипломат в своих бумагах, лишь философ изредка пишет о них аббату Гуаско.

Официальная и частная переписка Кантемира проливает дополнительный свет на его парижские знакомства¹⁷⁷. Но не со всеми корреспондентами князь одинаково откровенен или обстоятелен. В переписке с сестрой Марией за 1738–1744 гг. Кантемир вовсе не упоминает о своем обществе и лишь повторяет о настойчивом желании покинуть Париж¹⁷⁸. В то же время его письма в Петербургскую Академию наук показывают, что дипломат общался с французскими учеными, прежде всего с иностранными членами Академии: Фонтенелем, чьи «Разговоры о множестве миров» он перевел на русский язык, а Академия издала в Санкт-Петербурге в 1740 г.; Мопертюи, для которого в 1739 г. он добился пенсии в 200 рублей; Реомюром, Жан-Жаком Дорту де Мераном и Клеро. Кантемир руководит книгообменом между Парижской и Петербургской академиями наук, получает научные публикации от книготорговцев Антуан-Клода Бриасона из Парижа и Пьера Госса из Гааги и передает их в Королевскую библиотеку.

Не забудем и о Вольтере, которому Антиох Кантемир одалживает английский перевод сочинения своего отца «История возвышения и упадка Османского двора» и предлагает внести исправления в «Историю Карла XII»¹⁷⁹. За учтивым обменом любезностями, книгами и знаниями русский дипломат скрывает между тем насмешку и едва ли не презрение. В переписке с маркизой де Монконсей он критикует Вольтера как историка и философа, называя его «Историю Карла XII» романом и ожидая такого же «романа» от «Письма о философии Ньютона» (1738) (см. письма от 29 ноября 1736 г. и 21 января 1737 г.)¹⁸⁰. Сам Кантемир интересуется идеями Ньютона, переводит на русский язык «Ньютонизм для дам» (1739) Франческо Альгаротти, а также слушает курс экспериментальной физики под руководством аббата Ноле, изучает алгебру и пишет о ней трактат¹⁸¹.

С самого начала своего пребывания в Париже князь Кантемир предпочитает общество дипломатов и ученых удовольствиям светской жизни. В этом он признается Джузеппе Осорио Аларсону, сардинскому посланнику в Лондоне в письме от 28 ноября 1738 г.:

Я веду ныне весьма скучную жизнь. Я завел очень мало знакомств и, по всей вероятности, больше не заведу, ибо для этого следует иметь два отличных качества, которых мне недостает, то есть крепкого здоровья, дабы бдеть за ужинами, и нерушимой и вечной склонности к карточной игре <…>. Обычно я откланиваюсь в десять часов, после того как исколешу улицы и погреюсь у двух-трех каминов. Тут я разумею французские дома, ибо иностранные посланники здесь как повсюду, то есть едят и пьют в уместный час, играют, а также ведут беседы, когда нужно. По всей вероятности, с ними одними я смогу проводить приятные мгновения. Отсюда Вы увидите, сударь, что мне трудно будет привыкнуть к французским модам¹⁸².

Аббат Гуаско подтверждает это признание¹⁸³.

Жизнь Кантемира в Париже напоминает поведение философа («homme d’esprit»), который, говоря словами героя «Персидских писем» Монтескье, «обычно бывает разборчив в отношении общества; он избирает для себя немногих; ему скучно со всей той массой людей, которую он привык называть дурным обществом <…>. Он склонен к критике, потому что видит и чувствует многое лучше, чем кто-либо другой»¹⁸⁴. Князь, переводивший роман на русский язык, не мог не узнать себя в этих строках.

Подобно прочим дипломатам XVIII в., как русским, так и иностранным, Кантемир содержит в Париже любовницу и, несмотря на собственные уверения, не гнушается карт (см. свидетельство Фейдо де Марвиля в письме от 12 июля 1742 г.)¹⁸⁵. Он должен завязывать полезные знакомства, дабы получать важные сведения, блистать при дворе и в столице, демонстрируя величие своей державы. Однако душевные наклонности, денежные затруднения, долги, доходившие до 12 000 рублей (см. письмо Кантемира Михаилу Воронцову от 20 (31) января 1743 г.¹⁸⁶), болезни, мешавшие ему часто бывать в Версале, препятствуют исполнению сего. Антиох Кантемир умирает в Париже во цвете лет.

Д. И. Фонвизин в Париже: ярмарка тщеславия

Как мы видели, Денис Фонвизин приехал во Францию для лечения супруги, и в 1777–1778 гг. они жили в Монпелье и Париже. Однако называются и другие причины поездки: недовольство князя Потемкина, обидевшегося на шутку писателя, тайная дипломатическая миссия и покупка произведений искусства. Во всяком случае, драматург соединяет приятное с полезным. Фонвизин был причислен к Коллегии иностранных дел в 1763–1782 гг., с 1769 г. состоял секретарем графа Никиты Панина, главы русской дипломатии до 1781 г. и наставника великого князя Павла Петровича до 1773 г. В Париже он ведет себя как писатель и дипломат¹⁸⁷. Как подчеркивает Алексис (Алексей) Стричек, Степан Зиновьев, посланник России в Мадриде, специально приезжает в Монпелье, чтобы встретиться с Фонвизиным, а князь Иван Барятинский не мешкая велит седлать коня и мчится к нему домой в Париже¹⁸⁸. Герман Иоганн Клостерман, торговец книгами и картинами, доверенное лицо и торговый партнер Фонвизина с 1785 г., уверяет в своих мемуарах, что в 1778 г. в Париже писатель приобретал книги и произведения искусства для Никиты Панина и для великого князя, и поручил ему покупать их на распродажах и у букинистов. Но увы, в воспоминаниях Клостермана так много неточностей, что к ним приходится относиться критически¹⁸⁹. Однако Фонвизин пишет своей сестре Федосье Аргамаковой (Париж, [5 июля] 1778): «Приятель мой Гудон, славный скульптор» и сообщает, что покупает книги, чем восхищаются французские писатели¹⁹⁰. Позднее, в 1780 г., в Петербурге Фонвизин просит князя Александра Куракина заплатить за купленные для него вещи, ибо он должен отправить деньги в Париж.

Во время путешествия Фонвизин пишет нескольким адресатам. Письма к Никите Панину не сохранились. Письма к коллеге, дипломату Якову Булгакову, посвящены в первую очередь русским делам. В письмах к сестре и к генералу Петру Панину, брату Никиты Панина, он рассказывает про путешествие, дав волю своему дару сатирика. По сути это путевой дневник в эпистолярной форме. Цель его – доказать, что неправы русские галломаны, что России ни к чему следовать по французскому пути. Писатель думал превратить письма к Панину в литературное произведение, и в объявлении о подписке на его собрание сочинений, опубликованном в «Санкт-Петербургских ведомостях» в мае 1788 г., значится название «Записки первого путешествия»¹⁹¹. Литературный характер писем отчасти объясняет многочисленные умолчания и заимствования из французских газет и книг. Высмеивая характер французов, нравы и обычаи, Фонвизин гордо заявляет: «Приметил я вообще, что…», а затем пересказывает «Рассуждения о нравах нынешнего века» Шарля Пино Дюкло (1751, переизд. 1772), как об этом писал еще князь Петр Вяземский¹⁹².

Фонвизин описывает праздничное шествие в Экс-ан-Провансе, которое он не видел¹⁹³. Он уверяет, что был свидетелем памятных парижских событий: приход герцога Бурбонского в Оперу 16 марта 1778 г. после поединка, чествование Вольтера в театре на представлении его трагедии, его посещение заседаний Французской академии и Академии наук. Однако он пересказывает их по заметкам из газеты «Журналь де Пари».

Супруги Фонвизины приезжают в Париж 20 февраля (3 марта) 1778 г. Месяц спустя полиция подает донесение, неточно пересказывающее сведения, которые, видимо, сам о себе сообщил писатель:

Пятница 3 апреля 1778.
Г-н Фонвизин [de Wisiny], ливонец, советник императрицы российской, прибыл сюда намедни из Санкт-Петербурга и остановился в Датской гостинице на улице Иакова.
Сей дворянин прибыл в Париж для поправления своего здоровья, он намеревается пробыть здесь некоторое время, а после объехать различные наши провинции.
Г-н Фонвизин – литератор, обладающий весьма широкими познаниями, особливо в юриспруденции. Он трудился над созданием уложения, и государыня чрезвычайно щедро отблагодарила его¹⁹⁴.

Напомним, что писатель происходил из обрусевшей немецкой семьи родом из Ливонии. Разумеется, советником императрицы он не был, но был в чинах, и в 1781 г. его произведут в статские советники. Приехал он не из Петербурга, а из Монпелье, где как мы уже знаем, его жена Екатерина Фонвизина (которая в донесении не упоминается) с ноября 1777 г. по февраль 1778 г. лечилась у доктора Деламюра. Фонвизин пишет Петру Панину (Париж, 20 (31) марта 1778 г.): «Я видел Лангедок, Прованс, Дюфине, Лион, Бургонь, Шампань»¹⁹⁵. Из Парижа супруги приедут в начале сентября на воды в Спа, затем на воды в Аахен, а потом вернутся в Россию.

Писатель не был «чрезвычайно щедро» награжден императрицей; однако когда в 1773 г. Никита Панин лишился должности наставника великого князя, то поделил часть полученной награды между тремя своими секретарями, в том числе Фонвизиным. Он не участвовал в работе Уложенной комиссии, ибо в 1763–1769 гг. был секретарем Ивана Елагина, главы кабинета императрицы по принятию челобитных и с 1766 г. директора императорских театров.

Однако Фонвизин интересовался законами, которые должен блюсти государь. Незадолго до поездки во Францию он перевел на русский «Слово похвальное Марку Аврелию, сочиненное Г. Томасом, членом Французской Академии» (опубл. 1777). Французский текст 1775 г.¹⁹⁶ мог восприниматься как образец для Людовика XVI, взошедшего на трон в 1774 г., а русский, напечатанный в 1777 г., мог быть обращен как к наследнику престола Павлу Петровичу, так и к Екатерине ІІ. Именно Антуана-Леонара Тома Фонвизин особо ценил за ум, кротость и порядочность¹⁹⁷.

В Париже Фонвизин приобрел книгу «Mémoires concernant l’histoire, les sciences, les arts, les mœurs, les usages, etc. des Chinois» («Записки об истории, науках, искусствах, нравах, обычаях и пр. китайцев», 1776), в которой был напечатан французский перевод китайского конфуцианского трактата «Tao-Xio ou la grande science», посвященный основам государственного устройства. Перевод на русский Фонвизина «Та-Гио, или Великая наука, заключающая в себе высокую китайскую философию. Примечания на „Та-Гио“» был напечатан в 1779 г.¹⁹⁸ В примечании ХХІІ пропущено сравнение жестокого и сладострастного императора Кие, злоупотребляющим властью, с распутной женщиной¹⁹⁹. Поскольку в другом переводе этого трактата, сделанном Алексеем Леонтиевым не с французского, а манчьжурского, «Сы шу-гей» (1780), эта фраза сохранилась, то возможно, что ее сократил сам Фонвизин, полагая, что его может читать императрица. Политическое сочинение Фонвизина, «Рассуждение о непременных государственных законах», осталось неизданным. Оно сохранилось в бумагах Никиты Панина и было предназначено для великого князя Павла Петровича вместе с проектом «фундаментальных прав», написанным Петром Паниным, но передано не было²⁰⁰. Как пишет князь Вяземский, это произведение Фонвизина «дошло до сведения императрицы, которая осталась им недовольною и сказала однажды, шутя в кругу приближенных своих, „худо мне жить приходит: уж и г-н Фонвизин хочет учить меня царствовать!“».²⁰¹ Как мы видим, сведения полиции не столь абсурдны, как кажутся на первый взгляд. Они отражают амбиции писателя.

В письмах из Франции Фонвизин высмеивает своих соотечественников, живущих в Париже, гротескно преувеличивая, но не погрешая против истины:

Русских здесь множество, и все живут как одна семья <…>. Никакого в распоряжении времени порядка нет: день делают ночью, а ночь днем. Игра и le beau sexe занимают каждую минуту. Кто не подвергается всякую минуту опасности потерять свое имение и здоровье, тот называется здесь философ²⁰².

Бесчинство дошло до такой степени, что знатнейшие люди не стыдятся сидеть с девками в ложах публично. Сии твари осыпаны бриллиантами. Для них великолепные дома, столы, экипажи – словом, они одни наслаждаются всеми благами мира сего. С каким искусством они умеют соединить прелести красоты с приятностию разума, чтоб уловить в сети жертву свою!²⁰³ Сею жертвою по большей части бывают чужестранцы, кои привозят с собою обыкновенно денег сколько можно больше, и если не всегда здравый ум, то по крайней мере часто здравое тело; а из Парижа выезжают, потеряв и то и другое, часто невозвратно. Я думаю, что если отец не хочет погубить своего сына, то не должен посылать его сюда ранее двадцати пяти лет, и то под присмотром человека, знающего все опасности Парижа²⁰⁴.

Между тем скажу тебе, что меня здесь более всего удивляет: это мои любезные сограждане. <…> я сам свидетель, что они умирают со скуки; если б не спектакли и не много было здесь русских, то бы действительно Париж укоротил век многих наших русских французов. <…> чтоб дать вам идею, как живут здесь все вообще чужестранцы, то расскажу тебе все часы дня, как они его проводят. Поутру, встав очень поздно, мужчина надевает фрак с камзолом или, справедливее сказать, с душегрейкою весьма неблагопристойною. Весь растрепан, побежит au Palais-Royal, где, нашед целую пропасть девок, возьмет одну или нескольких с собою домой обедать. Сие непотребное сонмище поведет с собою в спектакль на свои деньги; а из спектакля возьмет с собою свою девку и теряет свои деньги со здоровьем невозвратно. <…> Что ж надлежит до дам, то наши русские знаются между собою; но сие могли бы они делать точнехонько и в России <…>. Буде же знаться с француженками, то по короткому пребыванию не стоит и заводить с ними знакомства; да французские дамы притом и горды. Шувалова ездит ко многим, а к ней никто <…>²⁰⁵.

Историк Антуан Лилти, внимательно изучивший донесения полиции, цитирует Фонвизина и подтверждает справедливость его слов²⁰⁶. Луи-Себастьян Мерсье полагает, что

иностранец, приезжающий в Париж, часто бывает введен в заблуждение: он воображает, что несколько рекомендательных писем откроют ему настежь двери наиболее знатных домов. Это большая ошибка: парижане избегают сближаться с людьми, боясь, что такие отношения потом будут им в тягость²⁰⁷.

Двери распахиваются перед аристократами и знаменитостями, хозяйки салонов наперебой стараются заполучить их. Когда княгиня Дашкова приезжает в первый раз в Париж, а г-жа Жофрен и г-жа Неккер приходят к ней с визитом, то Дидро велит ей сказаться больной и не принимать их, ибо они могут испортить ее репутацию, трубя о княгине по всему Парижу²⁰⁸.

Три русских семьи держат салоны. Парижане в изрядном числе посещают обеды и концерты у богача Александра Строганова. Однако, за редкими исключениями, они манкируют приглашениями Шуваловых и Голицыных. Фонвизин ищет расположения французских писателей и ученых. Вольтера он видит лишь издали и ему не удается посетить Руссо, который покинул столицу и скончался в имении маркиза де Жирардена. Фонвизин на русский манер держит открытый стол для ученого люда:

Кроме охоты моей к литературе, имею я в их глазах другой мерит, а именно, покупаю книги, езжу в карете и живу домом, то есть можно прийти ко мне обедать. Сие достоинство весьма принадлежит к литературе, ибо ученые люди любят, чтоб их почитали и кормили²⁰⁹.

Он принимает Жана-Франсуа Мармонтеля, который после того, как его запрещенный философский роман «Велизарий» (1767) был переведен Екатериной ІІ и ее двором и напечатан в России («Велизер», 1768), старательно привечал русских, в том числе князя Александра Белосельского. Разумеется, Фонвизин не забывает Антуана-Леонара Тома, которого недавно перевел, автора неоконченной эпической поэмы «Царь Петр І» (ок. 1762 г.). Имена других он не называет, но осмеивает всех, а заодно и Александра Сумарокова:

…имею также знакомство с авторами – вот что примиряет меня несколько с Парижем. Мармонтель, Томас и еще некоторые ходят ко мне в дом; люди умные, но большая часть врали. Исключая Томаса, который кажется мне кротким и честным человеком, почти все прочие таковы, что гораздо приятнее читать их сочинения, нежели слышать их разговоры. Самолюбие в них такое, что не только думают о себе как о людях, достойных алтарей, но и бесстыдно сами о себе говорят, что они умом и творениями своими приобрели бессмертную славу. Помнишь, какого мнения был о себе наш Сумароков и что он о своих достоинствах говаривал? Здесь все Сумароковы: разница только та, что здешние смешнее, потому что вид на них гораздо важнее. Я, с моей стороны, персонально их учтивостию доволен²¹⁰.

Томас, сочинитель переведенного мною похвального слова Марку Аврелию, Мармонтель и еще некоторые ходят ко мне в дом. Весьма учтивое и приятельское их со мною обхождение не ослепило глаз моих на их пороки. Исключая Томаса, которого кротость и честность мне очень понравились, нашел я почти во всех других много высокомерия, лжи, корыстолюбия и подлейшей лести²¹¹.

Трудно сказать, кого именно Фонвизин имеет в виду под словом «врали». Вероятно, сплетники, вестовщики (о которых речь шла выше), литературные паразиты, о которых писал Дидро в «Племяннике Рамо». Лестью и новостями они расплачиваются за обеды.

Фонвизин берет уроки экспериментальной физики у Матюрена-Жака Бриссона, модного ученого, ценимого салонными дамами²¹². Увидав издали д’Аламбера, он отзывается о нем язвительно: «Из всех ученых удивил меня д’Аламберт. Я воображал лицо важное, почтенное, а нашел премерзкую фигуру и преподленькую физиономию»²¹³. Но беседой с ним гордится: «Завтра утро будет у меня ученое; проведу его с д’Аламбертом»²¹⁴.

Однако, уже покинув пределы Франции, он яростно нападает на философов, кои не уделили ему особого внимания:

Д’Аламберты, Дидероты в своем роде такие же шарлатаны, каких видал я всякий день на бульваре; все они народ обманывают за деньги, и разница между шарлатаном и философом только та, что последний к сребролюбию присовокупляет беспримерное тщеславие. Я докажу опытом справедливость моего примечания. Приехал в Париж брат г. Зорича, полковник Неранчич, человек, впрочем, честный, но совсем незнакомый с науками. Служил он весь век в гусарских полках, никогда не брал книг в руки и никогда карт из рук не выпускал. Лишь только проведали д’Аламберт, Мармонтель и прочие, что он брат г-на Зорича, то не почли уже за нужное осведомляться о прочих его достоинствах, а явились у него в передней засвидетельствовать свое нижайшее почтение. Мое к ним душевное почтение совсем истребилось после такого подлого поступка²¹⁵.

Тут необходимы уточнения. Французские писатели считают необходимым выказать уважение родственнику Семена Зорича, фаворита Екатерины ІІ. 2 февраля 1778 г. парижская полиция сообщает о его приезде, о его родстве и добавляет, что «Русские вельможи, тут проживающие, относятся к этой семье свысока и даже отзываются с некоторым презрением. Видимо, вознаграждают себя за то, что не осмеливались ни сделать, ни сказать в Петербурге»²¹⁶. Однако в начале февраля 1778 г. Семен Зорич теряет свое влияние. 3 (14) апреля Фонвизин пишет Якову Булгакову, что многих русских в Париже известили, что Зорич выходит из фавора, но что он сам читал письмо от Зорича к Неранчичу, где ни о каких переменах речи не было²¹⁷. Это значит, что сам Фонвизин обхаживал Неранчича, как все. Однако в мае 1778 г. Зорич получил отставку, и писатель знает об этом, когда пишет Петру Панину в сентябре.

Как только кто-то обращается к нему как к писателю, Фонвизин раздувается от тщеславия. Он тотчас пишет об этом сестре:

Сегодня открылось в Париже собрание, называемое: Le rendez-vous de la République des lettres et des arts. Господа ученые почтили меня приглашением, и я после обеда туда еду. Они хотят иметь меня своим корреспондентом. Бог ведает, кто-то им сказал, будто я русский un homme de lettres. Сам директор сего собрания у меня был, и комплиментам конца не было. Вчера было собрание в Академии наук. Вольтер присутствовал; я сидел от него очень близко и не спускал глаз с его мощей. Обещают мне здешние ученые показать Руссо, и как скоро его увижу, то могу сказать, что видел всех мудрых века сего²¹⁸.

Через два месяца он все подробно рассказывает:

Они, услышав от Строганова, Барятинского и прочих, что я люблю литературу и в ней упражняюсь, очень меня приласкали, даже до того, что в заведенное нынешним годом собрание, под именем Le rendez-vous des gens des lettres, прислали ко мне инвитацию, так же как и к славному Франклину, который живет здесь министром от американских соединенных провинций. Он, славный английский физик Магеллан²¹⁹ и я были приняты отменно хорошо, даже до того, что на другой день напечатали в газетах о нашем визите. Вы увидите в газете имя мое, estropié по обычаю, и посмотрите, сколько в Париже вседневных забав. Я имел удачу понравиться в собрании рассказыванием о свойстве нашего языка, так что директор сего собрания, la Blancherie, один из мудрых века сего, прислал ко мне звать и в будущее собрание²²⁰.

Тщеславный Фонвизин именует литератора-авантюриста одним «из мудрых века сего», ставя его вровень с Вольтером и Руссо и намного выше Дидро, д’Аламбера, Мармонтеля, Тома. Письма и приглашения, коими Клод Маммес Паен де Шамплен де ла Бланшри забрасывал Франклина в апреле-июне 1778 г., прося его походатайствовать перед Академией наук, свидетельствуют, что Франклин и Фонвизин посетили собрание в один и тот же день, 30 апреля²²¹. Однако не стоит выдвигать гипотезы о возможности их бесед на политические темы,

Ла Бланшри усиленно рекламирует «Собрание Республики словесности и искусств», создает еженедельник Nouvelles de la République des Lettres et des Arts (1777, проспект; 1779–1788) и Бюро Всеобщей корреспонденции о науках и искусствах, которое в числе прочего организует выставки, где художники выставляют картины, а инженеры и ученые – свои изобретения и машины.

Однако Фонвизин пишет об этом сестре после того, как газета Journal de Paris напечатала письмо Ла Бланшри от 20 июня 1778:

Я не посмею назвать вам, господа, всех ученых, художников и любителей, отечественных и иностранных, боясь их упреков в нескромности; их было много, но я не могу обойти молчанием любезность г-на доктора Франклина, который выказывает благожелательное отношение к заведению и соизволит приходить к нам отдохнуть от избытка важных дел, и удовольствие принять г-на Магеллана из Королевского общества города Лондона, где он проживает, и г-на де Визина, отменного русского поэта²²².

Ла Бланшри считает Фонвизина поэтом и расспрашивает его об особенностях русского языка (иными словами, можно ли на нем писать стихи). Он предлагает Фонвизину присылать ему заметки для еженедельника, но Фонвизин, насколько известно, ничего не прислал.

Писатель высмеивает тщеславие русских и французских сочинителей, но и сам не без греха.

Шуваловы в Париже: салоны и политика

Граф Андрей Петрович Шувалов²²³ был, пожалуй, самый известным из русских франкоязычных писателей²²⁴. Гражданин Республики Словесности, автор «Послания к Нинон де Ланкло» ведет в стихах беседу с Вольтером, Лагарпом, Дора, Парни, Сен-Ламбером. В конце 1770-гг. камергер, сенатор, директор Ассигнационного банка, он уже не робкий ученик фернейского патриарха. Стихи Шувалова славят успехи россиян в науках, ремеслах и искусствах. В том числе в искусствах нравиться (l’art de plaire) и любить (ars amandi), в коих, по мнению Клода-Жозефа Дора, граф – истинный мастер. «Ты с дальнего стылого Севера / явился к нам, мастер приязни…»²²⁵. Чем же он заслужил сей почетный титул?

Андрей Шувалов впервые приехал в Париж еще подростком, в 1757 г. В начале Семилетней войны все наперебой превозносят образованность, ум, манеры и знания племянника фаворита императрицы Ивана Шувалова, главы (вместе с графом Михаилом Воронцовым) французской партии при русском дворе. В 13 лет он представляется при дворе, его удостаивают беседой король и дофин, его приглашает на обед министр иностранных дел аббат де Бернис, он посещает вместе с поверенным в делах Федором Бехтеевым европейских послов и маркизу де Л’Опиталь (ее супруг был тогда послом в России). Бехтеев превозносит Шувалова в письме вице-канцлеру Воронцову (Париж, 22 августа 1757 г.):

Я не мог довольно нарадоваться, какое хорошее поведение было оказано от сего нашего молодого вояжира при всех сих случаях. Я удивился: хотя человек в совершенных летах был бы, больше того сделать не может: остер, жив и ни малой застенчивости не имеет. Притом делает все с умеренностью, отвечает à propos и без запинки […] Одним словом, непонятно, сколько он знает не по его летам, и все, кои его видели, налюбоваться не могут, генерально говоря: c’est un homme fait, qu’il est charmant!²²⁶

В 1764 г. в 20 лет граф приехал в Париж со своей женой Екатериной Петровной, урожденной Салтыковой. Как уверяет полиция в 1777 г., «Девица Клерон, бывшая актриса Французского театра, стала его первой провожатой в мире прелестниц»²²⁷. Затем полиция повторяет в 1779 г.: «Во время первого своего пребывания здесь сей вельможа жил с девицей Клерон, бывшей актрисой Французского театра, и делал ради нее изрядные траты»²²⁸. Трудно сказать, правда ли это, ибо донесения полиции нравов 1760‑х гг. об этом умалчивают. Напротив, в 1761 г. они рассказывают, что Клерон тяжело переживала кончину сестры Антиоха Кантемира, Смарагды Голицыной (1720–1761), с которой ее связывала нежная дружба²²⁹. Полицейские несколько раз упоминают Шувалова, который встречается с девицами Роб, Грекур и Данжвиль в 1765 г. и маркизой де Бельгард в 1766 г.²³⁰, но по всей вероятности речь идет о дяде Андрея Петровича, Иване Шувалове.

Что касается племянника, то он из галантного Парижа отправился в паломничество к Вольтеру в Ферней и преподнес ему свое стихотворное послание. Оно тотчас увидело свет в Journal encyclopédique от 1 октября 1765 г. вместе с благожелательным и шутливым ответом Вольтера и репликой графа. Литературное крещение состоялось.

Третий приезд Андрея Шувалова в Париж имеет иную подоплеку. Он следует за неудачной дипломатической миссией в Стокгольм, куда граф отправился летом 1775 г. Она не должна была вызвать трудностей, ибо была лишь ответным визитом российского представителя, дабы укрепить отношения со Швецией после подписания Кючук-Кайнарджийского мира с Турцией. Однако миссия провалилась. Как следует из депеш поверенного в делах Священной Римской империи Зедделера канцлеру Кауницу, Шувалов был «слишком резок», чем вызвал неудовольствие шведского двора. Екатерина II, сперва винившая шведов, скоро поняла, что оплошал ее посланец²³¹. В ноябре 1776 г. Андрей Шувалов получает отпуск для поездки в чужие края. Выезжает он из Петербурга в июне 1777 г., согласно объявлениям об отъезде за границу в «Санкт-Петербургских ведомостях». Ситуация напоминает добровольно-вынужденные путешествия по Европе Семена Нарышкина, графа Михаила Воронцова, а позднее – почетные отставки от екатерининского двора Ивана Шувалова и графа Кирилла Разумовского.

В ноябре 1777 г. полиция подробно рассказывает о возвращении графа Шувалова в Париж. Не без ошибок поведав о его жизни и родне, инспектор превозносит богатство и щедрость Андрея Петровича:

Г-н граф Шувалов выехал из Санкт-Петербурга в июне месяце, прямиком направляясь в Париж, но преследовавшие супругов хвори, а також падение кареты с детьми в реку в Курляндии, едва не стоившее оным жизни, задержали путешествие.
Сей несчастный случай произошел в глухом месте, где невозможно было отыскать убежища, дабы выходить детей, один из которых слегка поранил лоб. Г-н граф послал человека верхом, дабы попросить о гостеприимстве некоего курляндского помещика, коий отказался их принимать. Им пришлось проехать еще две лиги, и тогда они были радушно приняты неким священником, коий самым благородным образом заботился о них на протяжении трех дней.
В знак признательности за прием и обхождение, г-н граф преподнес священнику кольцо с бриллиантами на 2000 рублей, а как тот не захотел принимать, то граф оставил оное на столе²³².

Полицию весьма занимают светские и дипломатические знакомства графа и его жены: с ноября 1777 г. по июль 1781 г. их упоминают 150 раз, больше, чем других русских. Осведомители уверяют, что у каждого свой круг общения²³³. Отчасти это правда. Шуваловы вместе и порознь посещают маршала де Бирона, саксонского посланника барона фон Шенфельда, маркизу дю Деффан, которая, впрочем, относится к ним саркастически. 8 марта 1778 г. она пишет Хорасу Уолполу: «У нас здесь г-н и г-жа Шуваловы, племянник вашего знакомого, племянница бездарна и скучна, племянник – род завзятого остроумца. Правду сказать, приятные люди – большая редкость»²³⁴. В другие светские салоны, судя по донесениям полиции, к герцогине д’Анвиль, герцогине Люксембургской, принцессе де Гемене, герцогине де Мирпуа, князю Августу Казимиру Сулковскому, ездит только графиня Шувалова.

Однако, как пишут современники, русские в Париже видятся часто. За четыре года без малого Шуваловы должны были посетить князя Ивана Барятинского не три раза, а более. Да и список светских посещений неполон. 26 февраля 1778 г. графиня Аглая де Гюнольстайн, дочь маркиза де Барбантана, пишет Ивану Шувалову, что его племянник «всякую неделю держит банк у маршальши Люксембургской, и сия любезность всеми дамами ему в великую заслугу ставится». Маркиза де Барбантан признается ему, что видит Екатерину Шувалову «чаще, чем это возможно» и что та весной 1778 г. частенько обедает и играет у ее дочери, графини де Гюнольстайн²³⁵. По свидетельству современников, графиня де Гюнольстайн славилась красотой и особенно – галантностью. Баронесса Наталья Строганова пишет в дневнике, что графиня Шувалова посещает герцогиню Шартрскую и герцогиню де Лавальер²³⁶. Как мы видим, Шуваловых принимают в самых знатных домах.

Светская жизнь не мешает графу предаваться иным утехам. В донесении от 23 июля 1779 г. говорится:

Русский граф г-н Шувалов, известный в нашей столице долгим пребыванием около 14 лет тому назад и тем, кое длится уже два года, познав наших прелестниц, наконец связал себя с девицей Асселин, танцовщицей оперной труппы. Он нанял сей Лаисе апартаменты на улице Шабане, роскошно меблировал их и весьма часто туда является.
Любовники, однако, на днях рассорились, и девица Асселин, прогнав графа, выбросила бриллианты в окошко, перебила подаренный им фарфор и запретила впредь появляться, решительно наказав более его не принимать. Но граф своею покорностью растопил сердце любовницы и в знак расположения предложил 6000 ливров ренты, а бриллианты теперь передал в починку г-ну Лампереру.
Во время первого своего пребывания здесь сей вельможа жил с девицей Клерон, бывшей актрисой Французского театра, и делал ради нее изрядные траты. Поскольку граф легко доходит до крайностей, девица Асселин может изрядно его общипать²³⁷.

Однако денег у Андрея Петровича хватает даже на столь оборотистую даму. Летом 1781 г. она со своим супругом шевалье д’Алозом отправилась в Россию одновременно с Шуваловыми и генералом Степаном Стрекаловым²³⁸.

История напоминает донесения полиции нравов, о которых уже шла речь. Как всякий знатный иностранец, граф содержит танцовщицу²³⁹, осыпает ее подарками. Это не прихоть, а светская обязанность. Как показывает Нина Кушнер, полусвет устроен как мир, параллельный столице и двору²⁴⁰. Престижная любовница позволяет вкусить тот же запретный плод, что и великие мира сего, сравняться с ними или даже вступить в соперничество. За 15 лет до того князь Андрей Белосельский увел девицу Лакур, танцовщицу в Опере, у герцога де Лавальера, подарив ей бриллиантовое колье за 15 000 ливров, бархатное платье, отделанное куньим хвостом, сто пистолей в месяц и 300 луидоров сверху.²⁴¹

Однако танцовщица Асселин – другого поля ягода. Скандалы – ее стихия. В балете-пантомиме «Пустяки» (Les Petits-Riens), поставленном в Опере 11 июня 1778 г., она играет пастушку, переодетую в пастуха, которая в финале «разоблачается»²⁴². За два года до того она участвовала в громком процессе из‑за наследства старшей сестры²⁴³. Везти с собой в Россию подобную скандальную особу вместе с ее супругом рискованно.

Полиция не отмечает все визиты Шуваловых, но внимательно следит за их гостями. По-видимому, среди их челяди один или несколько осведомителей поставляют подробные сведения. Между августом 1778 г. и июлем 1781 г. супруги устраивают 85 приемов: 42 граф и 43 графиня²⁴⁴. Основные посетители – русские. Осведомители доносят:

Г-н полномочный российский министр обедал у г-на графа Шувалова, который дает по средам обеды для соотечественников (19 ноября 1779 г.).

Чрезвычайный датский посланник, советник посольства г-н Шютце и полномочный российский министр обедали сегодня у г-на графа Шувалова, у коего заведено держать открытый стол по средам и воскресеньям (24 декабря 1779 г.)²⁴⁵.

А французы – редкие гости. Приходят с визитом герцог де Бирон, виконт де Рошешуар, герцог де Ларошфуко, сын герцогини д’Анвиль – и всё. Как мы видели, от Фонвизина это не ускользнуло: «Французские дамы притом и горды. Шувалова ездит ко многим, а к ней никто». Заносчивость ли это или обычное отношение французов к иностранцам в XVIII столетии?²⁴⁶

Граф Шувалов приезжает в Париж развлечься, обтесаться, почувствовать себя своим и, самое главное, разузнать поболее. Особенно важны посещения дипломатов из Австрии, Саксонии и Дании, которых Шуваловы регулярно принимают. В 1778–1779 гг. принц Иосиф Мария фон Лобковиц, бывший посланник в Петербурге, саксонский посланник барон Иоганн Герман Адольф фон Шенфельд и датский посланник барон Отто фон Бломе приходят то к графу, то к графине. Но если обеды у Екатерины Петровны соединялись с увеселениями, спектаклями и концертами, то вечера у Андрея Петровича преследовали иные цели.

Напомним, что в 1777–1781 гг. идут две войны: за баварское наследство и за независимость США, напрямую затрагивающие интересы России и Франции. Императрица Екатерина ІІ угрожает выступить на стороне противников Франции, и осведомители доносят 2 ноября 1778 г.:

Полномочный российский министр обедает у г-на графа Шувалова всякий раз, когда не зван в иной дом.
Сегодня в разговоре меж сим министром и графом Шуваловым было сказано, что Россия отправит 30 000 штыков прусскому королю и 60 000 штыков и много кораблей Англии²⁴⁷.

Благодаря русскому посредничеству политическая и военная напряженность снижается: князь Барятинский беседует об этом на обеде у графа Шувалова 2 марта 1779 г. Мир, заключенный в Тешине 13 мая 1779 г., делает возможным дальнейшее сближение между Россией и Австрией²⁴⁸. Постоянные визиты русского, датского и саксонского посланников, а затем, с конца 1779 г., князя Лобковица дают основание полагать, что переговоры о мире, а потом и о соглашении между двумя империями обсуждались не только в Петербурге и Вене, но и в Париже.

Полиция не без раздражения замечает, что Шувалов и его русские гости – англофилы, тогда как Франция ведет войну против своего заклятого врага. Во время традиционных ужинов по средам русские «с великой озлобленностью обсуждают дела Франции и Англии, принимая сторону последней из держав» (17 ноября 1779 г.)²⁴⁹. В шести донесениях упоминаются новости или слухи о событиях, для Франции неблагоприятных:

Г-н граф Шувалов выдает за правдивую новость, что две колонии якобы взбунтовались против конгресса (30 декабря 1778 г.).

Г-н полномочный российский министр и его соотечественники обедали у г-на графа Шувалова, много обсуждали нынешние дела и с превеликим удовлетворением отмечали преимущества, полученные англичанами в некоторых случаях (12 января 1780 г.).

Г-н чрезвычайный датский посланник и полномочные министры российский и саксонский обедали у г-на графа Шувалова и долго обсуждали битву меж господином де Гишеном и адмиралом Родни (3 июня 1780 г.).

Г-н Хотинский уверял у г-на графа Шувалова, будто в воскресенье было получено известие о сражении меж английским и испанским кораблем и де первый потерял более ста человек при абордаже, но при том захватил испанское судно и вместе с ним взял великую добычу (14 февраля 1781 г.)²⁵⁰.

Как мы видим, англомания графа Шувалова и его гостей отнюдь не нейтральна с политической точки зрения²⁵¹. Ученик и последователь Вольтера, принужденного покинуть на долгие годы французскую столицу, Андрей Петрович по поручению Екатерины ІІ заказывал ему сочинения для поддержки русской политики в Речи Посполитой²⁵². В Париже он способствует по мере сил укреплению русского влияния в Европе, что вызывает недовольство Версальского двора, и как результат – почти полное отсутствие французских гостей.

Поскольку двери высшего света захлопнулись, граф Шувалов и его соотечественники изыскивают иные источники информации. В том числе они прибегают к услугам врача Иоганна Готфрида (Жан-Жоффруа) Зайферта (Лейпциг, 1747 – Париж, 1810). Этот уроженец Саксонии (возможно, его рекомендовал Шуваловым саксонский посланник) практиковал в Париже с 1777 г., пользовал герцога Орлеанского и принцессу де Ламбаль²⁵³. В феврале 1780 г. князь Барятинский регулярно посещает Шуваловых: «Сей министр всякий день бывает в сем доме для того, чтоб совещаться с графом, а також чтоб узнавать новости, кои приносит, собрав их по Парижу, немецкий врач г-н Зайферт» (12 февраля 1780 г.).²⁵⁴ Сведения «вестовщика» интересуют и других завсегдатаев-дипломатов: принца фон Лобковица, барона фон Шенфельда и барона фон Бломе. Они настолько ценны, что, если верить Зайферту, ему предложили стать лейб-медиком российской императрицы с жалованием в 50 000 ливров годовых и генеральским чином²⁵⁵.

Политические амбиции графа Шувалова отчасти объясняют его стремление понравиться герцогине де Лавальер, чей салон в те годы был главным местом общения дипломатов²⁵⁶. В самом престижном литературном журнале он публикует Vers à Madame la duchesse de La Vallière, le jour de sa fête («Стихи г-же герцогине де Лавальер в ее праздничный день»), подписав «граф де Ш**»²⁵⁷. Письмо герцогини к Ивану Шувалову от 23 января 1780 г. позволяет точно определить автора: «Господин граф Шувалов написал к моему празднику очень милые стихи, они были напечатаны в „Меркурии“, и если Вы получаете журнал в Петербурге, то прочтете их там»²⁵⁸.

Стихи Шувалова превозносят светский дар герцогини: «Вы дороги своим друзьям / Что счастливы жить подле Вас». Над ним время не властно (напомним, что герцогиня родилась в 1713 г.); «Сей траур не для Вас: Вольтер на своей лире / Воспел приятность вашу <…> / И не разрушит время то, что превознес поэт: / Искусство нравиться старенью неподвластно». Однако если под пером Вольтера («Портрет г-жи герцогини де Лавальер» – Portrait de Madame la Duchesse de La Vallière, 1744) облик герцогини превращается в гармоничное сочетание качеств, присущих всякой женщине, то у Шувалова она предстает в своей главной ипостаси – хозяйки салона, окруженной друзьями, не страдающей от одиночества.

Шутливый тон стихотворения напоминает более стиль Клод-Жозефа Дора, нежели Вольтера. Однако если репутация литературного «крестника» философа постоянно сопутствует графу (напомним, что в те годы французские журналисты предполагали, что Шувалов – очередной псевдоним Вольтера, и приписывали фернейскому патриарху авторство «Послания к Нинон де Ланкло»), то отношения его с Дора более сложные. Граф покровительствует ему, как полагается вельможе, подражает, как поэт-ученик, и общается на равных, как с собратом на газетных страницах. С Вольтером он себе такого позволить не мог. Однако Шувалов напрасно полагает, что подобная фамильярность добавит престижа поэту-аристократу, ибо репутация Дора не из лучших. Даже приятель его Жан-Франсуа де Лагарп порицает его «легковесный ум и скверный вкус» («l’esprit frivole et le goût faux»)²⁵⁹.

Поэзия «нежнейших земных наслаждений»²⁶⁰ придется по вкусу в салоне графини де Богарне²⁶¹, но не в более престижных, куда стремится попасть Андрей Шувалов. Сама герцогиня де Лавальер, также как маркиза дю Деффан двумя годами ранее, мягко, но иронично объяснят Ивану Шувалову в письме от 23 августа 1780 г. главный недостаток его племянника:

Госпожа графиня Шувалова пользуется здесь большим уважением, всеми она любима и почитаема, как того заслуживает. Со мною она добра и очаровательна. <…> Милостью ее мужа я располагаю не вполне, хотя он и написал для меня стихи и опубликовал их в «Меркурии». Остроумцы слишком сильно занимают его, чтобы он стал терять время в легкомысленных разговорах. <…> Впрочем, сударь, Ваш родственник не так любезен, как Вы, но Ваша родственница прелестна²⁶².

В Париже, так же как в Москве и Петербурге, остроумцы и зубоскалы не в чести: вспомним стихотворную комедию Жан-Батиста Грессе «Злоязычный» (1747) и «Горе от ума» Александра Грибоедова. Екатерина ІІ в переписке с Фридрихом Мельхиором Гриммом ехидно высмеивает дружбу Шувалова с Лагарпом (СПб., 30 ноября (11 декабря) 1778 г.):

Я досадую, что сей отец-пустынник так упрямо привязался к господину де Лагарпу, и довольна, что «Бармекиды» провалились, несмотря на его рукоплескания²⁶³. Это образумит его сиятельство, если только сие возможно²⁶⁴.

Не исключено, что за литературными связями императрице могла почудиться политическая интрига. Ведь с 1774 по 1789 г., с перерывом на те пять лет, 1777–1781 гг., что Андрей Шувалов провел в Париже, Лагарп посылал через него свою литературную корреспонденцию для Павла Петровича²⁶⁵. А великий князь после бракосочетания в 1773 г. с великой княгиней Натальей Алексеевной официально считался совершеннолетним, мог претендовать на престол, и Екатерина ІІ очень внимательно следила за его окружением, отправив в отставку в 1773 г. его наставника, графа Никиту Панина.

Ни парижская знать, ни императрица не одобряют литературные связи графа Шувалова, тем более его роль остроумца. Скандальная связь с танцовщицей Асселин, если об их отношениях было широко известно (а полицейское донесение показывает, что это весьма вероятно), также не делала графу чести. Слухи о его приверженности Англии могли разойтись по Парижу. Вместо титула «мастер приязни» он заслужил прозванье «зубоскал». Увы, таков удел многих русских, которые раболепно копировали то, что казалось им воплощением парижского шика. Жермена де Сталь писала в предисловии к письмам принца де Линя, которые издала в 1809 г., что он, может быть, был единственным иностранцем, который стал не подражателем для французов, а примером²⁶⁶.

Неудачный с парижской точки зрения, этот визит оказался благоприятным для дальнейшей карьеры Шувалова в России. Вернувшись, он вновь вступил в службу и был обласкан: стал сенатором (1782), предводителем петербургского губернского дворянства (1783) и действительным статским советником (1784), получил ордена Александра Невского (1782) и Святого Андрея Первозванного (1786). В 1783 г. после смерти своего недоброжелателя графа Никиты Панина, Шувалов стал чувствовать себя при дворе увереннее, заручившись покровительством князя Потемкина. Тот, по видимости, сумел вернуть графу расположение императрицы, которая была не слишком довольна, как мы видели, поведением графа в Париже. Возможно, возвращению высочайшей милости поспособствовала и деятельность парижского салона Шувалова.

Фридрих Мельхиор Гримм, Ланской и Бобринский

Фридрих Мельхиор Гримм, сын пастора из Регенсбурга, произведенный в бароны в 1772 г., друг Дидро и недруг Руссо, энциклопедист, автор (до 1773 г.) «Литературной корреспонденции», рассылавшейся европейским монархам и князьям, привилегированный корреспондент Екатерины ІІ и в 1779–1792 гг. ее порученец в Париже, составляет конкуренцию русским дипломатам. Завсегдатай салонов, он ведет знакомства с министрами, политиками, европейскими монархами, философами и писателями, музыкантами и художниками, играет роль культурного и политического посредника между русским и версальским двором, между Петербургом, Парижем и Римом²⁶⁷.

Кроме покупок произведений искусства, книг и разных мелочей во Франции и в Италии, императрица поручает ему деликатные миссии: внести цензурные сокращения в ее переписку с Вольтером, издаваемую Бомарше²⁶⁸, улаживать дела Якова Ланского и Алексея Бобринского. Он старательно занимается организацией визита в Париж графа и графини Северных, вводит их в салон маркизы де Лаферте-Эмбо (в ее шутливом ордене Лантюрлю он числился деканом, а состояли в нем также князь Иван Барятинский и граф Александр Строганов). После того как в 1775 г. его сделали посланником саксен-готского двора, парижская полиция пристально следит за ним, как если бы он был послом великой державы. Гримм был в хороших отношениях с Дмитрием Голицыным, вежливых с Иваном Барятинским, свысока относился к Николаю Хотинскому и конкурировал с Иваном Симолиным. Инспектор полиции доносит в конце сентября 1785 г. спустя полгода после приезда русского посланника: «Саксен-готский министр [Гримм] весьма занят по случаю получения депеш, прямо посланных ему императрицей российской около пяти недель тому назад. Замечено, что многие курьеры, прибывавшие сюда ранее, имели депеши для сего министра, а г-н Симолин с тех пор, как он послан к нашему двору, такого не имел»²⁶⁹.

Во время Революции, в 1792 г. Гримм покинул Париж, затем стал русским посланником в Гамбурге (1796–1798). В «Историческом свидетельстве о причинах и последствиях моей преданности императрице Екатерины ІІ до кончины ея» (1797) Гримм уверял Павла І, что никогда в Париже до роли шпиона не опускался, хотя Версальский двор его в этом подозревал. Однако когда государыня желала намекнуть нечто обиняком французскому правительству, она действовала через него²⁷⁰. А парижская полиция в особо деликатных случаях обращалась к его посредничеству.

В 1781 г. Яков Дмитриевич Ланской, 17–18 лет от роду, младший брат фаворита императрицы Александра Ланского, объявился в Париже. Вместо того чтобы учиться в Дрездене, юноша влюбился, отправился во Францию с девушкой и своим наставником Фонтеном, нравов сомнительных, и залез в долги. Дабы избежать скандала, Екатерина ІІ отправила в Париж Василия Ланского, кузена фаворита, и призвала на помощь Гримма²⁷¹. Гримм выдал Василию Ланскому три тысячи червонцев на расходы и обратился к министру иностранных дел графу де Вержену. Полиция обнаружила юношу, который, видимо, приехал под чужим именем²⁷². Гримм добился именного повеления об аресте Фонтена, а Василий Ланской разлучил возлюбленных и повез Якова путешествовать по Италии. Там в качестве наставника к ним присоединился Фредерик-Сезар Лагарп, и они вместе приехали в Россию.

Гримм вознаградил инспектора полиции, вероятно Филиппа-Александра Лешенетье де Лонпре, шкатулкой с 50 луидорами, а в июне 1782 г. добавил еще 50. В переписке Гримм и Екатерина ІІ называют девицу Ленхен, по имени героини немецкой народной сказки. Из письма генерал-полицмейстера Ленуара к графу де Вержену от 6 февраля 1782 г. следует, что ее фамилия Хендли (Handley) и проживает она в Париже на улице Шоссе Антена, то есть под присмотром не только полиции, но и Гримма, который с 1762 г. жил на этой улице вместе с г-жой д’Эпине в доме № 5²⁷³.

Дело было улажено согласно желанию императрицы, и год спустя ничто не омрачило пребывание в Париже графа и графини Северных, т. е. великого князя Павла Петровича и его супруги Марии Федоровны.

История Якова Ланского – пустяк по сравнению с приездом Алексея Бобринского. После путешествия в воспитательных целях по Европе внебрачный сын императрицы прибыл в Париж 25 февраля 1785 г. До того в Риме он пускался во все тяжкие²⁷⁴. Сопровождавший его полковник Алексей Бушуев жаловался в письме к графу Семену Воронцову, что Бобринский знается с непотребными девками²⁷⁵, играет на бильярде в кафе с простолюдинами, в том числе с лакеем кардинала де Берниса, французского посланника при Святейшем престоле, долги не платит²⁷⁶.

В Париже полиция его ждет и с самого начала берет под присмотр²⁷⁷. Бобринского заманила компания шулеров, и он проиграл баснословные деньги. Гримм переслал императрице письмо от маркиза де Жюинье, бывшего посланника Франции в России (1775–1777): вышло постановление суда, Бобринского в тюрьму не посадят, но долги ему придется уплатить. Министр иностранных дел граф де Вержен обо всем осведомлен²⁷⁸. Екатерина ІІ беспокоится за своего отпрыска, чье воспитание она, видимо, хотела поручить Гримму, когда он приезжал в Россию в 1777 г. Она пишет Гримму 15 (26) апреля 1785 г., спрашивает, получает ли Бобринский деньги в Париже, много ли у него долгов, велит вызволить его из беды и, если получится, приставить к нему верного человека. Однако императрица опасается, что если подозрительный сын обнаружит слежку, то наделает новых глупостей²⁷⁹. Она полагает, что король Пруссии Фридрих ІІ настраивает сына против нее, однако в беде его оставить не может. Бобринский получает ежегодное содержание в 30 000 рублей (письмо к Гримму от 21 апреля (2 мая) 1786 г.). Императрица просит Гримма поговорить с сыном и образумить его.

2 июня 1786 г. инспектор полиции Шарль Боссоне предлагает Гримму подкупить слугу Бобринского, чтобы узнать, чем императорский отпрыск занимается. Однако Екатерина II в своем сыне не ошиблась. Бобринский быстро обнаружил, что находится под наблюдением. Он отмечает в своем дневнике встречи инспектора Л. (Лонпре) с полковником Бушуевым в августе и сентябре 1785 г. и связи Гримма с полицией (18 октября 1785 г.)²⁸⁰.

Несмотря ни на что, юноша продолжает картежничать и содержит девицу. Полиция вынуждена вмешаться. В донесении от 2 июня 1786 г. говорится, что «он сторонится хороших домов и знатных обществ, где был бы принят наилучшим образом ввиду происхождения и роли, которую ему предстоит играть в дальнейшем», связался с «юной француженкой, выдающей себя за англичанку мадемуазель Эллиот, и с тех пор живет с оной. Он меблировал для нее апартаменты на Шоссе Антена»²⁸¹. На той же улице, как мы видели, проживала и мадемуазель Хендли, видимо, такая же фальшивая англичанка. Влюбленные ругаются, ссорятся, дерутся, и дело доходит до поножовщины. Бобринский срывает гнев на почтмейстере, колошматит чужого слугу. Инспектор Шарль Боссене все аккуратно доносит начальству, генерал-полицмейстеру и министру иностранных дел, которые заминают скандалы, а Гримм ненавязчиво намекает Бобринскому, что на родине лучше.

Тридцати тысяч рублей не хватает. 19 марта 1787 г. Гримм платит шевалье де Куртену 10 000 ливров, задаток в счет долгового обязательства в 96 000 ливров, данного Бобринским Макарти, которое последний переписал на Куртена. Тот обязался передать вексель на хранение на четыре месяца русскому посланнику во Франции Ивану Симолину²⁸².

Екатерина ІІ просит Ивана Бецкого призвать юношу к порядку. Затем по совету Гримма она назначает Петра Завадовского опекуном и распорядителем имущества Бобринского. 25 июня (6 июля) императрица посылает Гримму для Бобринского 23 000 рублей. В середине октября 1787 г. Гримм выдает ему 280 290 ливров для уплаты долгов. Бобринский отказывается от услуг Лонпре и 24 октября уезжает в Лондон. В декабре 1787 г. императрица узнает, что маркиз де Феррьер требует с ее сына долг в 640 000 ливров²⁸³. В 1788 г. Бобринский приезжает в Париж посетить девицу Эллиот, затем обратно в Англию, а оттуда возвращается в Россию.

С побочным сыном российской императрицы парижская полиция ведет себя крайне деликатно.

Как Сергей Пушкин Вольтера обокрал

В 1760 г. Вольтер, выпустив в свет первый том «Истории Российской империи при Петре Великом» (1759), начал писать второй. В ожидании материалов, которые обещали прислать из Петербурга²⁸⁴, он сочинил поэму «Россиянин в Париже» (1760), герой которой, воспылав любовью к Франции, приезжает на брега Сены и страдает, узрев закат великой культуры²⁸⁵.

В мае 1760 г. Иван Шувалов отправил в Ферней с рукописями и дарами для Вольтера Сергея Алексеевича Пушкина, сержанта Преображенского полка²⁸⁶. Однако в Ферней доехал не он, а его родной брат Михаил, который затем вернулся обратно в Петербург²⁸⁷. Иван Шувалов в полном недоумении написал об этом Вольтеру из Петергофа 29 августа (9 сентября) 1760 г. (D9215)²⁸⁸. Философ в ответном письме также удивился, почему Сергей Пушкин так и не появился в Женеве, а он ждет его уже два месяца (27 сентября 1760 г., D9270). Уж осень минула, а Пушкина все нет. Без обещанных исторических материалов работа застопорилась. Вольтер теряется в догадках, пишет Шувалову, что юношу, наверное, пленила в Вене местная красотка²⁸⁹.

Обеспокоенный Шувалов обратился к русскому посланнику в Вене графу Герману Карлу фон Кейзерлингу²⁹⁰. Вольтер опасался худшего, ибо в Европе шла война и путешествовать было опасно. Однако в январе 1761 г. Шувалов открыл ему глаза:

Я прилагаю все усилия, дабы предоставить вам материалы для второго тома. Мне истинно досадно, что ваш пыл и вдохновение столь долго пропадают втуне. Вина лежит на г-не Пушкине, на коего более нельзя полагаться. Я узнал, что он скрылся, потеряв вверенный ему пакет, где, среди прочего, находились 2000 червонцев, которые я позволил себе послать вам, дабы оплатить часть расходов на издание первого тома. Я постараюсь исправить сие как можно скорее. Этот Пушкин – родной брат того, кто имел честь посетить вас, и кузен г-на Салтыкова, которого я почитаю за то, что он удостоился похвалы вашей, и рекомендую вашей милости. В семьях, как на деревьях, бывают ветви, кои необходимо обрезать²⁹¹.

Две тысячи дукатов (червонцев), т. е. более 24 000 ливров, – сумма немалая. Кроме того, в пакете была коллекция памятных медалей на царствование Петра Великого. Одним махом Пушкин лишил Вольтера гонорара и исторических источников. Слова Шувалова о ветвях, «кои необходимо обрезать», сулят суровую кару.

Парижские полицейские архивы позволяют частично восстановить дальнейшие злоключения авантюриста. Покинув Вену, где он проиграл в карты украденные деньги, Сергей Пушкин отправился в Лондон. Оттуда бежал, не заплатив ни поставщикам, ни своему камердинеру Ноэлю Тассийи, привезенному из России и оставленному в Лондоне. Другой слуга, Брюне, также оставшийся в дураках, сообщил в своих показания парижской полиции²⁹², что камердинера выручил граф Александр Воронцов²⁹³, приписанный к русской дипломатической миссии в Париже.

Затем Пушкин объявился в Амстердаме, где 12 июня 1761 г. взял на службу Брюне и поехал с ним в Париж. У слуги он первым делом одолжил 1500 ливров, чтобы расплатиться с кредиторами в Голландии, уверяя, что в Париже он 15 июля получит вексель на 15 000 ливров. Затем занял 30 дукатов на дорогу, приехал в Париж 22 июня, выманил у слуги еще 300 ливров и не заплатил ему жалование (75 ливров). Он остановился в гостинице Римской на улице Иакова под именем г-на де Пера и снял апартаменты за 200 ливров в месяц.

Брюне, полагая, что найдет в том выгоду, сговорился с торговцами и мастеровыми. Пушкин взял на прокат карету, заказал три наряда для себя и два для камердинера Тассийи (1019 ливров), дамасскую шпагу, кинжал и ножны (220 ливров), шесть пар туфель (60 ливров), 18 пар белых шелковых чулок и одну цветную, а также чулки для слуги (270 ливров), кружева (1155 ливров), шляпы (127 ливров). Заодно Пушкин взял на прокат клавесин и брал уроки музыки (44 ливра), заказывал обеды у ресторатора (131 ливр), лимонад (24 ливра), вино и т. д. и т. п. 11 августа 1761 г. Брюне вместе с портным и каретником подал жалобу и счет в полицию. Антуан де Сартин обратился в русское посольство, желая уладить дело миром. В то время шла Семилетняя война, и Франция хотела избежать возможного дипломатического конфликта со своим союзником. Однако полномочный посланник граф Петр Чернышев воспользовался случаем покарать проходимца и потребовал его ареста. Полицейский инспектор Пьер-Этьен Бюо, который вел следствие, сообщил Сартину, что дипломат обещает помочь кредиторам Пушкина, если министр прикажет его арестовать, но пока тот на свободе, он не сможет ничего предпринять. Первому порученцу Шабану, который явился к нему 1 сентября, граф Чернышев подтвердил, что Пушкин из хорошего рода, но человек недостойный, что отец его богат и знатен и, наверное, удовольствует кредиторов, коих Пушкин обманул.

Тем временем Сергей Пушкин предпочел исчезнуть. 26 августа 1761 г. он покинул гостиницу Римскую, оставив там чемодан, одежду и книги, перебрался с левого берега Сены на правый и под именем г-на де Пернеля снял меблированные комнаты в Малой немецкой гостинице. 10 сентября король подписал именное повеление (lettre de cachet) об аресте «г-на Пушкина, российского дворянина, за недостойное поведение в Париже и мошенничество», о чем герцог де Шуазель, министр иностранных дел, известил Антуана де Сартина. Через две недели полиция нашла и арестовала Пушкина, и отправила в тюрьму Фор-Левек.

На допросе он уверял, что скрыл свое имя из соображений экономии, ибо не мог жить как подобает русскому дворянину. Кредиторы представили в русское посольство общий счет на 7 753 ливров 4 су, в том числе 2365 лично Брюне. Хотя счет явно завышен, 2010 ливров прибавлены без всяких обоснований, но подобная сумма не слишком велика для богатой дворянской семьи. На приказе об аресте кто-то своей рукой приписал: «он должен расплатиться за свое мошенничество». Пушкин боялся, что его обвинят в краже, русский посол решил не поминать Вольтера втуне, но не простил.

20 ноября 1761 г. Пушкин подал Антуану де Сартину прошение, чтобы королевский указ заменили на распоряжение об аресте за долги, дабы, уплатив их, он мог бы выйти на свободу. Неделю спустя он снова попросил об этом, и вновь безуспешно.

Время шло, Сартин, герцог де Шуазель и его кузен, граф де Шуазель, сменивший его на посту министра иностранных дел, стали совещаться, как избавиться от Пушкина и выслать его из Франции, поскольку никто не взялся оплатить долги. Однако графа Чернышева это не устраивало. В конце апреля 1762 г. он известил французские власти, что не стоит особо рассчитывать на помощь родственников Пушкина, но он напишет им и надо подождать ответа. 20 июля 1762 г. Ноэль Тассийи, проживавший в Страсбурге, подал иск на 1143 ливров, дабы заключить Пушкина в тюрьму за долги. 30 июля граф Чернышев заявил пришедшему к нему инспектору Бюо о своем обещании кредиторам, что все долги в любом случае будут уплачены, что до той поры Пушкин на свободу не выйдет, но отец его обещал в скором времени деньги прислать.

Однако и сам родитель, Алексей Михайлович Пушкин, дипломат, воронежский губернатор, с 1760 г. находился под следствием за растрату. При восшествии на престол в январе 1762 г. Петр ІІІ закрыл дело и отправил Пушкина-отца в отставку с чином тайного советника.

Граф Чернышев, по воле которого Сергей Пушкин томился в тюрьме, не мог не знать о злоключениях его отца. Однако летом 1762 г. императрица назначила посланником в Париж своего бывшего любовника Сергея Салтыкова, родственника Пушкиных, и ситуация изменилась. В конце года Пушкин-отец собрал сумму, необходимую для выкупа сына. 20 декабря 1762 г. французский посланник в России барон де Бретей велел своему интенданту Дюперу уплатить долги Сергея Пушкина. Дюпер известил о том 26 февраля 1763 г. Антуана де Сартина, попросил отменить приказ об аресте и собрал всех кредиторов. Хозяин гостиницы Римской не растерялся и потребовал платы за хранение вещей Пушкина. После новых переговоров Сергея Пушкина освободили 4 марта. Он вернулся на родину, где его отправили в отставку, как принято, с повышением в чине: он стал армейским капитаном.

Однако от судьбы не уйдешь. В 1771–1772 гг. вместе с братом Михаилом, Федором Сукиным, вице-президентом Мануфактур-коллегии, и французом Баро де Бротаром Сергей Пушкин попытался наладить производство фальшивых ассигнаций, но был задержан с поличным на границе. По велению императрицы осенью 1772 г. сенат вынес ему суровый приговор, припомнив прежние грехи. Сперва его отправили в Пустозерский острог на Печоре, а в 1781 г. в отдельную узкую келью в Соловецкий монастырь, где он и скончался через 14 лет. Сергей Пушкин дорого заплатил за кражу вольтерова добра.

Двоеженец Матюшкин

Дмитрий Михайлович Матюшкин (1725–1800), граф Священной Римской империи (1762), тайный советник, камергер и записной щеголь сделал карьеру благодаря своей супруге Анне Алексеевне (1722–1804), урожденной княжне Гагариной, фрейлине и наперснице великой княгини Екатерины (1744), затем статс-даме императрицы (1762), обер-гофмейстерине (1796). Истинный галломан, он впервые посетил Париж в 1749 г. В 1755 г. французский тайный агент Мейсоннье де Валькруасан встретился с ним в Петербурге. С той поры французские дипломаты используют супругов в качестве агентов влияния и источников информации.

Французский посланник в России барон де Бретей, пожалевший дать денег на переворот Екатерины ІІ, пишет министру иностранных дел графу де Шуазелю, будущему герцогу де Пралену (Москва, 17 (28) октября 1762 г.):

Ваше Превосходительство! Господин Матюшкин, о котором я имел честь писать вам еще при жизни Петра ІІІ, поскольку он был мне весьма полезен, чтобы узнать некоторые подробности придворной жизни и иметь доступ к царице, которой он всецело предан, предполагает направиться из Вены²⁹⁴ в Париж и просит меня рекомендовать Вам его как человека, преисполненного усердием и почтением к королю. Человек он весьма ограниченный и поведения скверного, но я должен отдать ему справедливость: он всячески расположен к Франции. Его жена – статс-дама царицы, ее записная фаворитка и наперсница в наслаждениях <…>. <…> было бы весьма полезно благосклонно отнестись к этому русскому, который возбуждает в ней добрые чувства по отношению к нам²⁹⁵.

Красавец Матюшкин слыл записным игроком или даже шулером, как уверял в мемуарах Джакомо Казанова, который, впрочем, с ним не встречался и не играл. В 1763 г. парижская полиция следит за любовной связью Матюшкина с девицей Дамур.

Интересуется она также и его слугой, авантюристом Давидом Буасьером, родившимся в Женеве и ставшим в Лондоне издателем. Он печатал запрещенные во Франции философские, политические и порнографические книги. «Набат на разбуждение королей» Вольтера, написанный в 1771 г. по указке Екатерины ІІ, выходит в 1772 г. Буасьер добавляет от себя комментарии и полемическое предисловие, оказавшееся длиннее основного текста²⁹⁶. Затем он участвует в первом издании книги Гельвеция «О человеке» (1773)²⁹⁷. Жорж Дюлак и Дэвид Смит доказали, что издание было подготовлено послом России в Гааге и другом Дидро князем Дмитрием Голицыным, который посвятил его Екатерине ІІ, и напечатано Буасьером совместно с гаагским издателем Пьером-Фредериком Госсом²⁹⁸.

Пьер Манюэль частенько упоминает деятельность Давида Буасьера, который заказывал нуждающимся литераторам памфлеты на августейших особ, а затем требовал денег за нераспространение брошюр. Так, в 1781 г. он получил от Бомарше 17 400 французских ливров за уничтожение издания порнографической поэмы «Любовные шашни Шарло и Туанетты» (1779) с непристойными гравюрами²⁹⁹, порочащей королеву Марию-Антуанетту и брата Людовика XVI, будущего короля Карла Х. Разумеется, не один Буасьер промышлял этим делом, но, как уверяет Пьер Манюэль, был искусней других и, вероятно, поделился деньгами с Бомарше.

Сей Буасьер ведет изрядную переписку с Госсом-сыном, книгопродавцем из Гааги, о своей пакостной торговле. В течение 7-8 лет Буасьер состоял лакеем у знаменитого авантюриста и шулера г-на Матюшкина [Matousky], которого ограбил со взломом на изрядную сумму в Любеке, но не был повешен за недостатком улик³⁰⁰.

Роберт Дарнтон приводит донесение из Лондона французского агента к графу де Вержену, министру иностранных дел, от 31 марта 1783 г.: «Выяснилось, что Буасьер знает Матуски [Matousky]. Он побледнел при его имени. Все указывает на то, что он обокрал названного игрока»³⁰¹.

Особое внимание полиция уделила незаконной супруге Матюшкина, немецкой танцовщице Эмме, «знаменитой в своем отечестве легким нравом» и не «слишком щепетильной в выборе любовников» во Франции³⁰². Матюшкин дважды на ней женился, не разведясь с русской супругой. В 1770 и 1776 гг. в Париже «графиня» водит дружбу с подозрительными людьми. Полиция держит ее под присмотром³⁰³ и извещает министра иностранных дел, что Эмма – любовница принца Прусского³⁰⁴. Она предлагает тщательно следить за «графиней» и использовать ее как агента влияния при прусском дворе. Один из бывших любовников Эммы, сотрудничающий с французской полицией, возобновил с ней связь в Париже, узнал многое о принце и получил обещание прочесть его письма.

Таким образом, коли бы было сочтено целесообразным оказать некое влияние на сего наследника трона либо добиться от русской графини любых желаемых поступков, то полагаю нисколько не преувеличивая, что можно было ожидать в том величайшего успеха, поскольку усердие, ум и умение хранить тайну доверенного лица мне известны³⁰⁵.

В Париже многие дамы предаются своей главной страсти: любви к роскоши. «Графиня» Матюшкина и ее сестра, баронесса Франшенберг, шили платья у портного Бадера, «сделали изрядные траты как на украшения, ткани и кружево, так и на многолюдные застолья и расточительные загородные увеселения. Ничто для них ни чересчур дорого, ни чересчур красиво, все их покупки сделаны в кредит»³⁰⁶. Сестры попытались уехать, не уплатив 60 000 ливров, но полиция задержала их.

Что далее?

Парижские архивы раскрывают тайны повседневной и светской жизни русских во Франции, рассказывают об их любовных приключениях, политических интригах, увлечениях азартными играми, масонством, театром.

Однако эта огромная масса информации о пребывании их в Париже требует продолжения. Надо сопоставить полицейские донесения с письмами, путевыми заметками, дневниками и воспоминаниями русских путешественников, с информацией из французских газет, «литературных корреспонденций» и «вестей», русских газет (в том числе с объявлениями об отъезде за рубеж в «Санкт-Петербургских ведомостях»), с донесениями русских дипломатов из Парижа и их перепиской, со списками паспортов, выданных КИДом, и донесениями о пересечении русской границы, со списками членов масонских лож, страсбургских студентов, дворян, отдыхающих летом на водах в Спа, и т. д. Кое-что из этого уже сделано.

Идеальным решением было бы создание сайта, объединяющего все доступные тексты и документы, а также базы данных всех русских во Франции в эпоху Просвещения. Основные рубрики: фамилия и имя, титул, пол, даты жизни, профессия, супруг/супруга, родители, дети и родственники, краткая биография и библиография, источники – позволят вести поиск по ключевым словам. Подобный сайт облегчит академические издания текстов, написание монографий, посвященных русским в Париже и их повседневной жизни, подготовку биобиблиографического словаря русских во Франции.

Желательно также продолжить исследования полицейских донесений ХІХ в., сохранившихся только частично³⁰⁷, и, по мере возможности, о слежке за русскими писателями первой половины XX века. Мы уже вступили на этот путь³⁰⁸.

Примечания переводчика

Принимаясь за перевод полицейских донесений XVIII в., мы понимали, насколько важно и при этом трудно с точностью передать все исторические реалии ушедшей эпохи, топонимику значительно изменившего свой облик города и разнородный стиль инспекторов и соглядатаев. Чтобы обеспечить читателю комфортное путешествие во времени и погружение в парижскую жизнь Старого режима, мы решили не следовать слепо традиционным принципам, а выработать собственный, ситуативный подход для перевода определенного круга понятий, имен и названий, сообразуясь с современными тенденциями и принимая во внимание специфический исторический контекст. Следует пояснить, как мы работали с самыми трудными для передачи языковыми явлениями – именами собственными, титулатурой, топонимами и словами, обозначающими культурные реалии.

Инспекторы полиции и их шпионы, не знавшие, разумеется, иноземного языка, зачастую искажали имена русских путешественников, а порой делали их почти неузнаваемыми. Одна и та же персона могла «менять» имя от донесения к донесению по мере того, как соглядатаи лучше знакомились с ней и иногда запутывались в представлениях. Чтобы показать эти трансформации, мы сопровождали упоминания того или иного российского поданного французским вариантом, взятым в квадратные скобки. Если написание имени не изменялось, мы приводили французский вариант лишь при первом упоминании. Если орфография менялась, то мы каждый раз обозначали это новой вставкой в квадратных скобках. Так, князь Николай Юсупов обозначался и как Oskopow, и как Youssopow, Семена Нарышкина именовали то Кянокин [Kianoquin], то Кянкин [Kianquin]. Более прочих досталось графине Софье Разумовской, называвшейся Rasomoufsky, Rasoumufsky, Razomasky, Razoumosffky, Razou Mosky, Razoumozsky, Razoumusky, Romousky, Rosamowski, Rosomoskuo, Roussensky, Rozamousky, Rozomousky.

Несмотря на то, что орфография французских имен собственных также не была устойчивой в XVIII в., мы не стали сопровождать их транслитерацию оригинальным написанием, дабы не утяжелять чтение. Вместо этого мы привели в соответствие с оригинальной произносительной нормой некоторые фамилии и титулы. Так, мы пишем банкир Баур, а не банкир Бор, барон де Бретей, а не барон де Бретейль, маркиза де Лаферте-Эмбо, а не маркиза де Лаферте-Имбо, как было принято в России в XVIII–ХХ вв.

Мы передавали французские дворянские титулы и обращения, исходя из принятых норм перевода. Единственное отклонение от них касается употребления в наших текстах слов mademoiselle и demoiselle. Первое из них обозначает в XVIII в. не просто незамужнюю девушку, а барышню, т. е. девицу благородного происхождения, не носящую аристократического титула (в отличие от России, титулы во Франции не переходили автоматически, по праву рождения, от отца или матери к дочери). По этой причине мы переводим имя mademoiselle de Trente как мадемуазель де Трант, mademoiselle de l’Espinasse как мадемуазель де Леспинас. Demoiselle (а иногда и mademoiselle!) именуются юные простолюдинки – девицы. Это обычно певицы и танцовщицы, женщины легкого поведения, которых не стоит путать с благородными девушками. Поэтому, например, любовницу графа Бобринского мы именуем девицей Эллиот, а не мадемуазель Эллиот (в оригинале – mademoiselle Elliot). Также словом «дама» (dame) полицейские называют не дворянок, а горожанок, достигших почтенного возраста, зачастую содержательниц публичных домов и притонов. Таковы, например, дама Гурдан и дама Прево. Кроме того, мы сохранили, поместив в квадратные скобки после переводного выражения, оригинальные слова, которыми французские инспекторы полиции обозначали не вполне понятные им и не вписывающиеся в западную аристократическую иерархию русские титулы – knès (князь) и kneya (княжна).

Наибольшую трудность для передачи с одного языка на другой традиционно вызывают названия улиц. Мы решили, учитывая характер наших текстов, не транслитерировать их, порождая малопонятные нагромождения звуков, а переводить, следуя вариантам, предложенным Верой Мильчиной в книге «Имена парижских улиц. Путеводитель по названиям» (М., 2016). Таким образом мы не только воссоздаем атмосферу старого города, но и в определенном смысле восстанавливаем его топографию. С той поры некоторые парижские улицы просто исчезли с карты, а некоторые так изменили свою протяженность и облик, что не имеют ничего общего, кроме имени, со своими предшественницами. Например, сегодняшняя улица Аббатовой Деревушки (rue du Bourg l’Abbé) вовсе не та, на которой проживал в 1761 г. сержант гвардии Сергей Пушкин. Если читатель, не слишком хорошо владеющий французским языком, захочет понять, по каким местам современного Парижа ходили русские путешественники XVIII в., то мы дадим ему несколько подсказок, касающихся самых «экзотических» или малопонятных названий. Так, улица Гипсового Рудника – это rue Platrière, улица Иакова – rue Jacob, улица Игры в Шары – rue du Mail, улица Паромная – rue du Bac, улица Печная – rue du Four, улица Поперечная – rue Traversière, улица Удода – rue du Coq Héron. За всеми прочими встречающимися в нашей книге названиями мы адресуем любознательных к уже упомянутому путеводителю Веры Мильчиной.

Мы сделали исключение для трех прочно укоренившихся в русской культуре и языке парижских топонимов и не переводили их: мы пишем Пале-Рояль, а не Королевский дворец, Тампль, а не Храм, и Сен-Жерменское предместье, а не предместье Святого Германа.

Наконец, мы постарались найти оптимальные соответствия для тех культурных реалий Франции XVIII в., которых не существовало даже в Российской империи, не прибегая к комментариям. Мы избегали создания искусственной полисемии в переводе: слово hôtel, в зависимости от контекста, передается нами то как «гостиница», то как «особняк» (городская усадьба, богатый частный дом, принадлежащий аристократической семье). Иногда пояснение культурных реалий необходимо, поскольку выбранное выражение либо совершенно ничего не говорит читателю XXI в., либо может быть спутано с современными явлениями. Это касается стилей моды (шениль), городских традиций (духовный концерт), административных учреждений (визовый стол).

Полицейские донесения

А. Д. Кантемир, 1740–1744

С. К. Нарышкин, 1741

А. Л. Гросс, 1744–1748

П. Ф. Апраксин, 1761

А. М. Белосельский, 1761–1776

С. А. Пушкин, 1761–1763

П. И. Репнин, 1761

С. В. Салтыков, М. П. Салтыкова, 1761–1763

Д. А. Голицын, 1761–1767

Д. М. Матюшкин, 1763–1776

П. А. Бутурлин, 1763–1778

Н. К. Хотинский, 1764–1790

Я. А. Брюс, П. А. Брюс, 1764–1782

К. Г. Разумовский, 1765–1766

И. И. Шувалов, 1765–1777

М. В. Долгорукий, 1766–1775

Карл Эрнест Курляндский, 1768

А. С. Строганов, Е. П. Строганова, 1773–1779

М. В. Барятинская, Ф. С. Барятинский, 1774–1775

А. М. Белосельский-Белозерский, 1774–1777

И. Г. Чернышев, 1774–1775

И. С. Барятинский, 1774–1785

Г. Г. Орлов, 1775–1780

А. Н. Зиновьев, В. Н. Зиновьев, 1775–1787

А.-К. Корф, 1775–1791

М. П. Румянцев, Н. П. Румянцев, С. П. Румянцев, 1775–1782

Н. Б. Юсупов, 1776–1782

Е. Р. Дашкова, 1776–1780

П. К. Разумовский, С. С. Разумовская, 1776–1789

П. М. Скавронский, М. Н. Скавронская, 1777–1782

И. И. Хемницер, 1777

Г. И. Бибиков, 1777–1778

А. П. Шувалов, Е. П. Шувалова, 1777–1781

А. С. Мусин-Пушкин, 1777–1778

Д. И. Фонвизин, 1778

А. А. Мантейфель, 1778–1786

И. М. Симолин, 1779–1791

И. И. Мелиссино, 1779–1781

И. П. Салтыков, Д. П. Салтыкова, 1780–1783

Н. М. Строганова, А. С. Строганов, 1780–1783

А. Н. Самойлов, 1780–1781

Г. И. Чернышев, 1780–1782

Ф. С. Гагарин, 1781–1783

А. П. Машков, 1781–1791

В. С. Ланской, Я. Д. Ланской, 1781–1787

С. А. Колычев, 1782–1784

П. П. Дубровский, 1782–1789

А. И. Вяземский, 1782–1784

О. М. Дерибас, 1783

А. И. Морков, 1783–1784

И. И. Тревогин, 1783

В. Б. Голицын, Н. П. Голицына, 1784–1790

Н. А. Путятин, 1784–1786

А. Г. Бобринский, 1785–1786

А. В. Шкурин, 1785

М. А. Голицын, 1785

Н. А. Голицын, 1786

А. П. Ермолов, 1787

Ф. Ф. Щербатов, 1787–1789

Г. А. Строганов, П. А. Строганов, 1789–1790

В.-Ю. Крюденер, 1789–1791

В. Я. Колокольников, М. И. Невзоров, 1791

И. И. Барятинский, 1791

Князь Антиох Дмитриевич Кантемир (1708–1744) ³⁰⁹

Версаль, 3 июня 1740

г-ну Марвилю, генерал-полицмейстеру³¹⁰

Милостивый государь,

Российский посол князь Кантемир написал мне давеча письмо, в котором пожаловался на неисполнение договора, заключенного меж ним и мадемуазель де Трант³¹¹ относительно аренды Овернского особняка. Он должен был вселиться туда 20 января, к каковому сроку мадемуазель де Трант обязалась предоставить оный особняк в состоянии, пригодном для проживания, согласно учиненному меж ними договору. Князь Кантемир прибавляет, что, дожидаясь окончания всех ремонтных работ в установленный срок, он приступил к оплате авансовой суммы в 4500 ливров, из коих 1500 ливров причитается руководящему ремонтом архитектору и 4000 [sic!] идут задатком, а меж тем в особняке еще почти ничего не сделано. И по сей причине он почитает себя обязанным подать жалобу и просить, чтобы мадемуазель де Трант была принуждена исполнить свои обязательства по отношению к нему. Поскольку сия просьба князя Кантемира по всей видимости справедлива, то соблаговолите, милостивый государь, установить, отчего произошло сие неисполнение договора аренды со стороны мадемуазель де Трант. Вы, быть может, сумеете с точностью узнать сие у архитектора, но как бы Вы ни подступили к делу, в любом случае следует, чтобы князь Кантемир ни в коем случае не испытывал никакого неудобства из‑за неисполнения договора, коли оное происходит лишь со стороны мадемуазель де Трант. Князь Кантемир полагает даже, что не обязан платить аренду до того числа, как Овернский особняк будет передан в его распоряжение в состоянии, пригодном для проживания. Прошу Вас, милостивый государь, сообщить мне те сведения, что Вы выясните в отношении сего дела.

Пребываю, милостивый государь,

Ваш

[Амело³¹²]

Париж, 11 июня 1740

Милостивый государь,

Прежде чем подать Вам жалобу насчет неисполнения договора аренды Овернского особняка, заключенного меж ним и мадемуазель де Трант, князь Кантемир обратился ко мне с просьбой наказать мастера плотников, коего он подозревает в сговоре с мадемуазель де Трант, согласно которому он не торопился с работами по его части. Я вызвал сего плотника и повелел ему трудиться не покладая рук, и хоть он и сетовал, что ему вовсе не платят, а все же пообещал исполнить мои приказания. Меж тем ничего обещанного он не исполнил. После письма, кое Вы соблаговолили мне написать, пересылая письмо князя Кантемира, я поручил архитектору полиции явиться на место и установить, не задерживаются ли ремонтные работы, кои обязалась провести мадемуазель де Трант, по вине оной. Судя по поданному им отчету, видно, что Овернский особняк будет в состоянии принять князя Кантемира не ранее, чем через два или три месяца, коли трудиться непрерывно. Хотя князь и не вселился туда в условленное время, но вместо того чтобы следовать смете расходов на истребованные ремонтные работы, он пожелал значительно увеличить труды по благоустройству, что не могло быть исполнено в ограниченное время, да к тому же зимой ремонт приостанавливался по причине суровой погоды. Однако следует признать, что и мадемуазель де Трант отчасти виновна в неисполнении договора. Она пообещала заплатить рабочим, но денег так и не дала, и оные не без оснований опасаются, что не получат вознаграждения за свои труды, ибо дом передан по договору иному лицу и средства они могут получить лишь из арендной платы. В доме есть главная часть, где рабочим нет нужды находиться, посему г-н Кантемир условился занять ее на время ремонта, но я позволю себе предположить, что, дабы поторопить рабочих, было бы необходимо Вам самому взять на себя труд написать о сем мадемуазель де Трант, ибо до тех пор, пока она не исполнит обязательств, кои взяла на себя перед рабочими, в особенности учитывая ее обстоятельства, невозможно будет заставить их исполнить свои.

Пребываю с глубоким почтением,

милостивый государь,

Вашим нижайшим и преданнейшим слугой,

Марвиль

Господину Амело

Версаль, 16 июня 1740

г-ну Марвилю, генерал-полицмейстеру

Милостивый государь,

Я доложил Его Преосвященству³¹³ о письме, коим Вы сообщаете мне полученные разъяснения в отношении жалоб князя Кантемира на трудности, что препятствуют ему занять Овернский особняк, нанятый им у мадемуазель де Трант. Его Преосвященство желают, чтобы Вы написали о том мадемуазель де Трант и сподвигли ее тем самым исполнить то, чего требует справедливость и ее собственные обязательства перед князем Кантемиром. Князь еще и сегодня с превеликой настойчивостью повторил мне свои жалобы. Он не желает ничего большего, как расторгнуть договор и иметь свободу нанять иной особняк, но сделанное им предложение было принято холодно, а выдвинутые требования оказались непомерны, тем более что неисполнение договора со стороны мадемуазель де Трант ввело его в огромные расходы. Г-н кардинал убежден, что написанное Вами к мадемуазель де Трант письмо возымеет желаемое действие, а именно прекратит жалобы со стороны князя Кантемира. Я бы желал, чтобы Вы смогли сообщить мне полученный от нее ответ.

Пребываю и т. д.

[Амело]

[без даты; начало октября 1740]

Г-н князь Кантемир нанял Овернский особняк за 6500 ливров. Дабы устранить всякие затруднения, возникшие насчет ремонта, он предлагает сверх того 1500 ливров в год, что дает общей выгоды 30 000 ливров, а меж тем по расчету архитектора самый этот ремонт не станет и в 20 000. Он предлагает сие с условием, что мадемуазель де Трант окончит оставшееся самое большее в пятнадцатидневный срок, ради чего он дает вперед 8000 ливров годовой оплаты.

В случае, коли сия пропозиция не устроит мадемуазель де Трант, г-н князь Кантемир предлагает вернуться к тем договоренностям, кои они составили вместе, и оплатить сообразно со сметой треть стоимости уже сделанного ремонта, как только оный будет завершен и когда два знатока смогут установить, во сколько станет его треть; притом четко оговорено, что поскольку г-н князь вступит в пользование новым зданием лишь по полном его завершении, то отсчет трем годам, за которые мадемуазель де Трант должна взимать плату, соразмерно в случае неиспользования, начнется только с означенного дня.

1 октября 1740

Милостивый государь,

Вот две пропозиции от г-на князя Кантемира, которые я имел честь изложить Вам вчера устно; я бы желал, чтобы мадемуазель де Трант приняла одну из них. Полагаю, что она предпочтет вторую, хотя мне и кажется, что оная не столь выгодна для нее, как первая, ибо требует лишь исполнения договоренностей, коим г-н князь неукоснительно следует, однако отказывается платить, пока все не будет окончено, а дело управится всего за две недели. Мне кажется, что мадемуазель де Трант не должна более противиться, коли только нет тут какой дурной прихоти, ибо она получает все, что требует по пункту о выдаче денег рабочим вперед, и это ей все равно, ибо они вполне подождут сии две недели и ничего иного не хотят, как только кончить.

Пребываю с глубоким уважением,

Сударь,

Ваш преданнейший и покорнейший слуга [Подпись: Рид]

Париж, 1 числа октября месяца 1740 года.

[Заметка на полях рукой Фейдо де Марвиля:] Поговорите вновь с г-ном д’Эгийоном³¹⁴, изложите ему пропозиции и, коли невозможно примирить стороны, оставьте сие дело.

Я передал памятную записку о сем деле г-ну Амело, миссия моя нынче исполнена, сего достаточно, чтобы принять решение, и г-н Амело постановит, каким ему быть.

8 октября 1740 года

[Пометка Фейдо де Марвиля:] Пропозиции для мадемуазель де Трант сводятся к двум артикулам. Первый таков, что, не вникая ни в какие подробности ремонта и достройки, каковая может быть произведена в Овернском особняке, г-н Кантемир дает 8000 ливров. Меж тем она может ограничиться и семью, из уважения и почтительности к особам, вмешавшимся в дело.

Другая пропозиция в том, чтобы, пользуясь оговоркой о шестимесячном сроке аренды, показать, что она не действует корысти ради и соглашается, коли г-н Кантемир на том стоит, не просить от него ничего из той доли, которую, согласно точным условиям договора, он должен ей за время, пока пользуется домом.

В случае, коли г-н Кантемир даст 4000 ливров, мадемуазель де Трант соглашается вернуть ему пропорционально за неиспользование арендную плату, которая будет причитаться при выезде из дома, если он не завершит первые три года аренды.

3 октября 1741

Донесение Шантийи

Слуги посла Московии говорят, де Его Превосходительство были чрезвычайно уязвлены приемом монсеньора кардинала Флёри, когда оне явились сообщить о разгроме шведов в последней битве. Его Превосходительство сетует также на г-на Амело, коий якобы отвернулся от него, когда оне прибыли к нему по тому же делу. […]

[Рукой Фейдо де Марвиля:] Г-н Дюваль³¹⁵, присовокупите сие к прочим донесениям Шантийи да скажите Пуссо³¹⁶, что надо бы постараться внедрить к князю Кантемиру или лакея, или, коли невозможно, по крайней мере какого савояра, дабы проведать, куда он ездит и каких людей принимает. Надобно еще сказать Пуссо, чтобы он постарался указывать имена и адреса в подаваемых мне рапортах.

[Рукой Дюваля:] Исполнено.

4 октября 1741

Донесение Шантийи

Привратник князя Кантемира сказал Шантийи, что названный князь уехал сегодня, 3 октября, на особую аудиенцию к королю, о которой просил неделю тому назад.

4 числа октября месяца 1741 года [подпись Пуссо].

8 октября 1741

Милостивый государь,

Имею честь доложить Вам о том, что я узнал насчет князя Кантемира от сына одного из его главнейших служителей. Он сказал мне, что названный князь не доверяет почте ни посылок, ни писем, а отправляет их с нарочным в Брюссель (как и посланники тех северных держав, что противны интересам Франции); подозревают, что он собирается уехать инкогнито. Что до его поведения здесь, то оно основано на расчете, коим определяется всякий его поступок, нет ничего, что бы он делал без намерения, и даже увеселения устраиваются нарочно; он вступил в знакомство со многими дамами и дает для них трапезы, действуя не из учтивости и не от любви к застольям, на которых он скучает чрезвычайно; но поскольку все те самые дамы могут знать, что говорится и делается, а он не может вести с ними беседу о серьезных делах во время визитов вежливости, то он собирает их всех у себя и, как заметит, что языки развязались, идет на все, чтобы их еще более раззадорить. Рассказавший мне о том человек утверждает, будто названный князь узнал таким образом столько, сколько б ему и десять шпионов не выведали.

Граф Кянкин [Kianquin]³¹⁷, часто бывающий у князя, отнюдь не посвящен в тайные дела, а лишь переписывает время от времени всякие незначительные бумаги; сей названный господин Кянкин владеет крошечным княжеством в Пруссии.

11 октября 1741

Милостивый государь,

Имею честь доложить Вам, что г-н Дюваль передал мне Ваши повеления насчет князя Кантемира. Мне не было возможности исполнить их целиком, ибо названный князь слишком осторожен; нет никакого средства внедрить к нему в дом человека, он берет в услужение лишь тех, кто ему рекомендован иным послом, и имеет за правило не пускать к себе на порог тех, кто вышли от него со службы. В отношении его поведения и лиц, с коими он видится, я почту за честь уведомить Вас, как только составлено будет на настоящий счет дело. Он не дает более у себя званых трапез и часто видится с г-ном де Стенвилем³¹⁸ и время от времени с другим императорским послом³¹⁹ и датским и вюртембергским³²⁰ посланниками. Г-н Кянкин бывает у него за столом почти всякий день.

11 числа сего октября месяца 1741 года [Подпись: Пуссо].

12 октября 1741

10 октября в десять часов утра г-н Кантемир нанял фиакр, сел в оный с неким частным лицом, весьма скромно одетым, и повелели они везти себя к трактирщику на улицу Вольных горожан. Князь оставил там то частное лицо, один поехал на улицу Святого Доминика в том же предместье к некоему иноземцу именем Шампиво, с названным Шампиво пробыл полчаса и вернулся к частному лицу, был с оным до первого часа пополудни. Князь отослал фиакр и слугу, его сопровождавшего, и вместе с частным лицом направился в Люксембургский сад, где они прогуливались до половины третьего часа, а после вернулись к тому частному лицу. Князь вышел от оного лишь в половине четвертого часа и вернулся к себе.

11 октября господин Кантемир дал обед послу императорскому и господину Кянкину, в пять часов вечера они расстались. Князь выехал один в экипаже, запряженном четверкой. Соглядатай оставил его на Севрской улице, не сумев проследовать за ним далее.

12 числа сего октября месяца 1741 года.

13 октября 1741

12 октября г-н князь Кантемир выехал от себя лишь в шесть часов вечера, направившись к графу Руанскому³²¹ на улицу Шерш-Миди, где провел остаток вечера; стало известно, что одиннадцатого числа, когда выезжал он на экипаже, запряженном четверкой, то направлялся в Исси.

13 числа он выезжал из дому только в оперу.

Донесение Шантийи

Насчет разговоров, что ведутся в доме названного князя, помянутый Шантийи имел беседу с его привратником. Оный сказывал, будто слышал, как хозяин говорит, де царь с королем датским объединятся со всеми северными державами с намерением пойти войной на нового императора и что лучше бы король французский накормил свой народ хлебом, чем вел столь несправедливую войну, что не только в том оный неверно поступает и будто он находит весьма удивительным, что король, коий носит титул христианнейшего, несет столь великие расходы в угоду турку [подпись Пуссо].

13 числа сего октября месяца 1741 года.

17 октября 1741

14 октября г-н князь Кантемир был у господина де Кюрзе³²² рядом с обителью капуцинок и оставался у него три часа.

15 числа названный князь из дому не показывался. Господин Кянкин пообедал у него и провел послеполуденное время.

16 числа названный князь был у своего банкира г-на Баура³²³, от которого привез денег, поехав к себе домой, и никого за целый день не видел, кроме слуги генуэзского посланника, коий долго разговаривал с названным князем.

[Без даты, не ранее 19 октября 1741]

18 октября г-н князь Кантемир никуда утром не выезжал, а польский посланник³²⁴ прислал к нему своего секретаря; названный князь обедал с г-ном Кянкиным и поехал с оным в Итальянский театр.

19 польский посланник приехал к князю Кантемиру в полдень с половиной и оставался у него полчаса; названный князь выехал в экипаже в шесть часов вечера, соглядатай смог проследить за ним до Университетской улицы.

22 октября 1741

20 октября князь Кантемир выехал лишь в пять часов вечера, чтобы быть в опере; выйдя со зрелища, он отправил одного из своих слуг к посланнику королевы венгерской [Подпись: Пуссо].

[Рукой Фейдо де Марвиля :] Г-н Дюваль, 22 октября 1741. Продолжить наблюдения да сказать, что оные не вполне точны, ибо мне ведомо, что г-н Кантемир посещает множество мест, о коих вовсе в сем донесении не говорится, и принимает многих особ, кои никак не упоминаются.

[Рукой Дюваля :] Сказано.

[Без даты, не ранее 22 октября 1741]

21 октября в пять часов вечера г-н князь Кантемир был на улице Ришелье у советника парламента г-на д’Анизи³²⁵, затем в Итальянском театре съехался с г-ном Кянкиным, коему ранее дал обед.

22 числа названный князь дал обед посланнику польскому, венецианскому³²⁶, венгерскому, английскому³²⁷ и саксонскому; они пробыли до семи часов [подпись Пуссо].

[Без даты, не ранее 24 октября 1741]

23 октября в два часа пополудни князь Кантемир выехал в экипаже. Соглядатай смог проследовать за ним лишь до улицы Святого Гонория, что случается часто, ибо экипаж названного князя мчит так скоро, что человеку невозможно долго его преследовать.

24 числа с девяти часов утра названный князь был на улице Шерш-Миди у посланника венгерской королевы и провел у оного целый день [Подпись: Пуссо].

[Без даты, не позднее 25 октября 1741]

25 октября г-н князь Кантемир был на обеде у венецианского посла с г-ном кардиналом Полиньяком³²⁸, генуэзским посланником³²⁹ и посланником императорским. В пять часов названный князь был во Французском театре с венецианским послом; выйдя со зрелища, князь один поехал к г-ну де Кюрзе на улицу Капуцинок [Подпись: Пуссо].

25 октября 1741

Донесение Шантийи

[…] Слуги князя Кантемира сказывают, что в господском доме никаких разговоров о войне больше нет, но де князь и доверенные его лица надеются, что Франция останется в дураках, после того, что сделала [Подпись: Пуссо].

25 числа сего октября месяца 1741 года.

[Без даты, не позднее 27 октября 1741]

27 числа вюртембергский посланник явился к названному князю в час пополудни. Он пробыл недолго, и вместо него прибыл г-н Кянкин; в четыре часа князь забрал г-жу Х. из дому. В карете названной дамы они вместе поехали в оперу; выйдя со зрелища, князь отправился на ужин к графу Руанскому на Бурбонскую улицу.

Пометка: в прошлом донесении соглядатай ошибся, приняв г-на нунция³³⁰ за кардинала де Полиньяка.

[Рукой Фейдо де Марвиля:] Г-н Дюваль, велите прекратить наблюдение за князем Кантемиром, 30 октября 1741.

[Рукой Дюваля:] Прекращено.

[Без даты, не ранее 29 октября 1741]

28 октября в пять часов вечера г-н князь Кантемир был у г-на кардинала де Полиньяка, где пробыл час, в шесть часов был у принца Гринбергенского³³¹ и вышел от оного в девять часов вечера с многими прочими иностранными посланниками.

29 числа в пять часов вечера названный князь забрал принца Гринбергенского из дому, и они вместе отправились на улицу Святого Людовика на Острове к посланнику португальскому³³², где пробыли до девяти часов [Подпись: Пуссо].

[Без даты, не ранее 31 октября 1741]

30 октября в десять часов утра г-н князь Кантемир отправил своего конюшего с экипажем за двумя господами, видом иноземцами. Он дал им обед и отправил обратно в том же экипаже в четыре часа. В пять часов названный князь был у г-на д’Анизи, где оставался до шести часов. До семи он был у г-на де Кюрзе, а после ужинал на Гайонской улице у г-на Дуа.

31 числа названный князь из дому не показывался.

Сударь, следуя Вашим повелениям, слежку за князем и графом Кянкиным прекратили [Подпись: Пуссо].

Октябрь 1741

Г-н князь Кантемир нанял дом в Компьени ради поездки короля за сумму в шестьсот ливров и непринужденно выдал вперед триста ливров; поскольку же ныне Его Величество в Компьень вовсе не едет, то князь отнюдь не нуждается в том жилье, деньги же ему возвращать отказываются, на чем он настаивает.

Дом принадлежит госпоже дю Шосси д’Эклисон из Компьени. А тот, кто договаривался об аренде по доверенности сей дамы, зовется г-н Сюси, и живет он в Париже у г-на де Шевийи, на улице Святой Анны, на углу улицы Вильдо.

18 ноября 1741

Г-н князь Кантемир отбыл из дому в половине двенадцатого утра, был один в саду Тюильри и провел там час, прогуливаясь по террасе и читая книгу; оттуда вернулся домой и отобедал.

Князь отбыл из дому в пять часов пополудни в предместье Святого Гонория на улицу Мадлен к г-ну Болье, но оного не застал.

Он ездит столь скоро, что я потерял его на улице Святого Гонория по выезде из предместья. В течение дня у него никто не был.

19 ноября 1741

Г-н князь Кантемир

В одиннадцать часов вышел из дому лакей с запечатанным свертком и отнес оный на улицу Анжуйскую в предместье Святого Гонория к г-ну Болье.

Князь у обедни не был, а все домашние его были в церкви Святого Иосифа на улице Святого Доминика.

В половину шестого часа он выехал в своей карете и остановился на Бурбонской улице в Сен-Жерменском предместье у дома с маленькой квадратной дверью, где пробыл четверть часа. Я узнал, что там у него любовница. Они вышли вместе и поехали во Французский театр, а потом вернулись к ней. Князь услал карету и остался ужинать.

20 ноября 1741

Г-н князь Кантемир отбыл из дому в половине двенадцатого утра в сад Тюильри, куда въехал через ворота у Королевского моста, экипаж остался дожидаться его в большом королевском дворе. Он пробыл в саду час, потом вернулся к карете и оттуда поехал к г-ну принцу Карлу³³³, коего не застал, и после отправился домой обедать.

Он отбыл из дому в половине шестого вечера на улицу Анжуйскую в предместье Святого Гонория к г-ну Болье, у которого оставался до половины девятого, оттуда поехал к своей любовнице девице Энглебер на улицу Бурбонскую, рядом с домом управителя лесными угодьями г-на Вальруа. Он пробыл у нее лишь четверть часа, а затем вернулся домой.

21 ноября 1741

Г-н князь Кантемир был в Версале и вернулся лишь в шесть часов вечера. К нему никто не являлся.

22 ноября 1741

В половину второго явился к г-ну князю Кантемиру лакей г-на Болье, и оный лакей прибыл от г-на венецианского посла; он пробыл четверть часа и как только вышел, так г-н князь тотчас отправился к г-ну венецианскому послу и пробыл у оного полчаса. Оттуда он поехал к г-ну принцу Шарлю, но его не застал; было ему сказано, что оный в Версале, тогда князь вернулся домой.

Он вновь выехал из дому в половину шестого, пришлось отстать от него на набережной Тюильри, поелику скоро ехал и лакей оборачивался смотреть.

23 ноября 1741

В десять часов г-н князь Кантемир послал лакея к г-ну венецианскому послу.

В одиннадцать часов он отправил к нему пажа, в половине третьего князь выехал из дому по Университетской улице к Королевскому мосту; мы потеряли его у проезда во внутренний двор Лувра, поелику скоро ехал.

Стали его дожидаться на улице Бурбонской у дома девицы Энглебер, любовницы его. Он был у ней в половине седьмого вечера и пробыл полчаса, а затем вернулся к себе в особняк, и после того не видели, чтобы кто туда приходил; в половине десятого часа ворота закрыли на ключ, и мы удалились.

24 ноября 1741

В десять часов утра паж г-на князя Кантемира явился к г-ну венецианскому послу и пробыл у оного полчаса.

24 ноября 1741

В десять часов утра явился паж г-на венецианского посла и пробыл полчаса.

В полдень явился г-н венгерский посол и вышел в четверть второго часа.

В четверть пятого часа г-н Кантемир выехал к г-ну венгерскому послу, у которого был г-н генуэзский посланник, и пробыл у того полчаса.

Затем г-н князь Кантемир поехал в оперу с г-ном генуэзским посланником в карете оного, а княжеская карета следовала за ними.

Г-н князь Кантемир одним из первых вышел из оперы и отправился к девице Энглебер, отослав свой экипаж домой.

В половине девятого из княжеского особняка к госпоже Энглебер прислали ужин, мы следили до десяти часов, никто в дом не входил и не выходил.

Стало известно, что названная дама уже около 5 или 6 месяцев беременна от князя вторым ребенком и что у нее есть еще ребенок от некоего частного лица.

25 ноября 1741

Донесение Шантийи

В среду 22 ноября г-н Томпсон дал обед на двенадцать персон, среди коих были г-н князь Кантемир, венгерский и вюртембергский посланники, г-н Сенто³³⁴ и шевалье Ламберт³³⁵, а прочие неизвестны. От слуг стало известно лишь то, что речь шла о нынешних делах и что было сказано, де королю Франции следовало бы весной отправить в Германию сто тысяч войска, что, уповательно, Его Величество и сделает.

25 числа сего ноября месяца 1741 года [Подпись: Пуссо].

25 ноября 1741

В половине двенадцатого князь выехал в берлине с одним только лакеем. Он был у банкира г-на Лединя на улице Ришелье, где провел всего четверть часа.

Затем поехал на площадь Побед к банкиру г-ну Туртону, где пробыл без малого полчаса, потом на улицу Моконсея к другому банкиру, где пробыл три четверти часа, а после домой.

В пять часов князь послал пажа к своей любовнице, где тот провел полчаса.

В восемь часов князь поехал к девице Энглебер и остался у нее ужинать.

26 ноября 1741

Без четверти десять утра из дому вышел камердинер и направился к г-ну Болье на улицу Анжуйскую в предместье Святого Гонория.

В половине первого часа вышел паж и отправился к девице Энглебер, от которой вышел в два часа.

В половине восьмого выехала порожняком княжеская карета и стала под окнами девицы Энглебер, князь, который был у нее, вышел в девять часов и вернулся в свой особняк. По видимости, князь провел там прошлую ночь, когда мы оставили наблюдение за ним, и целый день.

27 ноября 1741

В десять часов утра у г-на князя Кантемира был паж г-на венецианского посла и, вышед, малое время спустя вернулся.

27 ноября 1741

В десять часов утра явился лакей в сюртуке. Он лишь поговорил с привратником.

В одиннадцать часов приехал на фиакре некий аббат. Он лишь поговорил с привратником и вернулся в карету с недовольным видом.

Без четверти полдень вышел паж и направился чрез Бонскую улицу на улицу Бурбонскую к служителю г-жи герцогини и банкиру г-ну Дарси³³⁶. Паж пробыл у него полчаса и привез вместе с ним к князю некоего господина.

В пять часов приехал г-н генуэзский посланник. Он пробыл три четверти часа.

Я не видел, чтобы князь покидал дом в течение дня. Окна ярко светились, мы удалились в десять часов вечера.

28 ноября 1741

Князь выехал в половину двенадцатого, мы следовали за ним до проезда во внутренний двор Лувра на улице Святого Фомы. Мы потеряли его, поелику он скоро ехал. Вернулся в час без четверти.

В пять часов князь сел в карету, запряженную двойкой, и поехал по Университетской улице. Мы следовали за ним вдоль сада Тюильри до обители Добрых людей, а там его потеряли и пустились дальше до Ла-Мюэтт, чтобы посмотреть, не найдем ли там. Мы так его и не видали, король как раз возвращался с охоты.

[Рукой Фейдо де Марвиля:] Г-н Дюваль, подайте отчет, велите прекратить наблюдение и сообщите г-ну Дювалю³³⁷.

29 ноября 1741

С девяти утра до восьми вечера, когда мы удалились, в доме князя ничего не произошло.

1 декабря 1741

В одиннадцать часов прибыл на наемной карете господин, зашел в дом с книгой, завернутой в мраморную бумагу, и пробыл четверть часа.

В полдень прибыл к князю испанский посол в Московии г-н граф Десуэнос³³⁸, провел у него полтора часа; мы проследили за ним, он поехал на обед на Вареннскую улицу к г-ну сицилийскому посланнику³³⁹.

Мы не заметили вовсе, чтобы князь выходил, и удалились в восемь часов.

2 декабря 1741

Утром в доме у князя ничего не происходило.

В пять часов вечера князь выехал в своем берлине, на запятках стояли трое слуг; он отправился на улицу Ришелье к г-ну де Сенозану³⁴⁰, коего не застал. Оттуда он поехал к г-же де Кюрзе³⁴¹ напротив обители капуцинок. В том же доме живут г-н Дюбай и г-н Монконсей³⁴².

Князь пробыл там два часа, мы видели, как выехал г-н испанский посол³⁴³ и много прочих экипажей.

Прибыли туда две почтовых коляски, одна чрез четверть часа после другой, вышли из них господа, поднялись в дом и пробыли четверть часа каждый.

В половину восьмого вышел князь и поехал на улицу Анжуйскую в предместье Святого Гонория, где мы его потеряли.

Названный распорядитель следовал за мной и наблюдал, при нем был белый княжеский посох, и названный Фонтен повелел арестовать его за оскорбления и слежку со стороны оного частного лица.

3 декабря 1741

Утром в доме у князя ничего не происходило.

В три часа пополудни прибыла наемная карета за номером 82.8, в ней сидели два довольно просто одетых господина усталого вида, вооруженных шпагами. Они пробыли полтора часа.

В половине пятого часа прибыла другая наемная карета, в ней сидел некий господин в сопровождении двух лакеев без ливреи. Он пробыл четверть часа.

В пять часов князь выехал из дому на Вареннскую улицу к г-ну сицилийскому послу, коего не застал; оттуда направился на Паромную улицу, а поелику ехал скоро, то мы потеряли его из виду и не смогли догнать.

4 декабря 1741

В десять часов утра к венецианскому послу пришел ливрейный лакей г-на князя Кантемира и пробыл полчаса.

4 декабря 1741

В полдень приехала наемная карета за номером 61, в ней сидели некий господин, дама в годах и молодая дама, все они прибыли на обед.

В половину первого часа приехала другая наемная карета, в ней сидели два господина, кои прибыли на обед.

В час приехала другая наемная карета, в ней сидел некий господин, он держал под мышкой пакет и остался обедать.

С четырех до пяти все означенные выше особы отбыли на фиакрах, кои им разыскали.

Князь выехал в шесть часов без факелов, направился к девице Энглебер и пробыл у нее три четверти часа. Как он вышел, то зажгли два факела и поехали на улицу Святого Гонория к г-ну Жофрену³⁴⁴, подрядчику зеркальной мануфактуры, у коего князь пробыл примерно час.

Оттуда поехали к г-же де Кюрзе, у коей он пробыл полчаса, после к г-же Эро³⁴⁵, у коей он был до половины десятого часа. Не заметив, чтобы он уезжал, мы узнали, что в доме ужин, и удалились.

5 декабря 1741

В одиннадцать часов утра князь поехал к г-ну Амело на улицу Большой стройки, туда прибыли многие послы и посланники; князь пробыл там два часа, а после вернулся домой.

В пять часов князь поехал на улицу Ришелье к г-ну де Сенозану и пробыл у него примерно полтора часа, оттуда поехал на Гайонскую улицу к г-ну президенту Дюбуа³⁴⁶, у коего пробыл час, после был в предместье Святого Гонория у г-на Болье, коего не застал, оттуда поехал на улицу Святого Гонория к г-же Эро, кою не застал, после был на Бурбонской улице у девицы Энглебер, к коей поднялся. Было около девяти часов, когда мы его оставили.

6 декабря 1741

В половину одиннадцатого утра княжеский паж пришел к банкиру г-ну Дарси на Бурбонскую улицу и пробыл у него полчаса.

Князь выехал вечером в четыре часа на своих лошадях и направился в Исси. Мы проследили за ним, его карета въехала во двор к г-ну кардиналу, у коего он пробыл примерно час, а после сел в карету и вернулся в Париж. Мы упустили его на въезде в Севрскую заставу.

[Заметка:] Прекращено 7 декабря.

7 декабря 1741

За весь день мы не видели, чтоб к князю кто-нибудь приходил, только один из его ливрейных лакеев был в десять часов утра у девицы Энглебер.

31 декабря 1741

Донесение Шантийи

[…] Прибыл несколько дней тому некий московитянин, о коем молвят, будто он имеет титул посланника и снаряжен принять присягу на верность новой царице у всех своих одноземцев, что здесь обитают; он часто видится с князем Кантемиром [подпись Пуссо].

12 июля 1742

Париж, 12 июля 1742

[…] Не знаю, были ли Вы на балу у г-на Кантемира. Публика осталась балом очень довольна, равно как и иллюминацией; что до обеда, то и он был весьма хорош³⁴⁷. По приходе моем³⁴⁸ г-н Кантемир отвел меня в сторону и сказал, что узнал от г-на де Балора³⁴⁹ о его разговоре со мной насчет игры в фараон и подумал, будто сие мне не понравится, а потому повелел, чтоб оной игры не проводить вовсе […].

7 октября 1742

В семь часов вечера на улицу Скотобоен в Сен-Жерменское предместье к трактирщику по имени Мори вызвали стражу по причине того, что некий Жан Ганини [Jean Ganiny]³⁵⁰, назвавший себя посыльным г-на российского посла, оскорбил несколько раз оного трактирщика у него в лавке, сказав: «Выходи-ка из лавки, паршивец, я с тобой посчитаюсь». Он вынул охотничий нож и сказал: «Коли б под моим началом было десять тысяч гусаров, я б разбил французов да погнал императора до самого Парижа». Он также оскорблял стражу, коя арестовала его и сопроводила в Шатле, не сажая под замок.

9 октября 1742

Париж, 9 октября 1742

Соблаговолите получить приложенное к сему донесение стражи в отношении некоего арестованного, коий называет себя посыльным г-на князя Кантемира. Хотя он и провел минувшую ночь в тюрьме, г-н российский посол за него отнюдь не ходатайствовал. Я не стал его подвергать допросу, не имея Вашего повеления. Я написал Его сиятельству и Вам в одно время, изложив ему кратко суть донесения, кое, льщу себя надеждой, Вы соблаговолите прочесть […].

17 октября 1742

Париж, 17 октября 1742

Вы виделись вчера с г-ном Дювалем, который известил Вас о том, что весь дозорный отряд, на который поступила жалоба от г-на князя Кантемира, был накануне заключен в тюрьму. Я также послал узнать, когда смогу князя видеть, и вчера поутру он прислал своего конюшего со словами, де он будет у себя дома сегодня с полудня до пяти часов и желает знать, что я могу ему сообщить. Я ответил, что буду очень рад его видеть, ибо слышал, что он жалуется, де, будучи в сношениях с ним, я не сообщил ему о задержании посыльного. Я сказал, что очень чувствителен к сему упреку, потому как никто не ценит его дружбу больше, чем я; что поведение дозорных было весьма предосудительно и что сержант и весь отряд были посажены в тюрьму; что даже было намерение их разжаловать. Со слов г-на Кантемира мне показалось, что он, должно быть, попросит Вас помиловать стражу и в то же время арестовать хозяина гостиницы, по чьей жалобе арестовали посыльного. Поскольку сегодня я буду у него с визитом, то стану лучше осведомлен о его намерениях. Я не премину сообщить вам об этом, когда подам отчет о том, как прошел мой визит, и стану говорить с ним в том же тоне, что и с его конюшим […].

18 октября 1742

Париж, 18 октября 1742

Извещаю Вас, в одно время с г-ном Амело, о визите, с коим я был вчера у г-на князя Кантемира. Я был у него вчера между часом и двумя и застал одного. Могу лишь похвалить его за все сказанные им мне учтивости, и в целом визит удался. Между тем, по правде Вам сказать, мне почудилось, что мы друг друга не вполне поняли, ибо г-н Кантемир все почитал мой визит за своего рода извинение за арест его человека, а я же все настоятельно ему внушал, что пришел к нему с визитом, дабы ответствовать на весьма чувствительные для меня упреки, кои, как мне сказывали, он мне чинил, подозревая, что де я не совершил того, к чему обязывали меня существующие меж нами узы дружбы. Главное удалось совершить, ибо мне показалось, что он остался доволен. В разговоре он даже упомянул мне, что г-н кардинал сам объяснил ему, де меня вовсе не было в Париже, когда арестовали его человека, и что он, князь, попросил помиловать и освободить сержанта и дозорный отряд из-под стражи и меня просит о том не забыть. Я не мог нарадоваться его кротконравию, повторяя, что сей дозорный отряд верно заслуживал того обхождения, коего удостоился. Почитаете ли Вы уместным, чтобы я известил обо всем господина кардинала, или Вы сами о том с ним поговорите? Будьте любезны, сообщите мне, что на сей счет решится и как Вы захотите, чтобы я поступил. С той же просьбой обращаюсь я и к г-ну Амело.

Имею честь быть и проч.

Марвиль.

18 октября 1742

Версаль, 18 октября 1742

Милостивый государь мой,

Нет никакой видимости, чтобы князь Кантемир собирался просить наказания для хозяина гостиницы, по просьбе которого заключили в тюрьму его слугу. Мне показалось, что он всецело удовлетворен наказанием дозорных, для коих на следующий день попросил помилования. Посему я почитаю сие дело законченным.

Сударь,

Ваш покорнейший и преданнейший слуга

[Подпись: Амело].

1 ноября 1742

Милостивый государь,

Имею честь доложить Вам, что князь Кантемир, проживающий на улице Святого Доминика и у одноименной заставы, явился вчера около шести часов к барону фон Лоссу с виконтом Руанским, коий проживает на Бурбонской улице рядом с Бурбонским дворцом³⁵¹, они пробыли там до девяти часов, и виконт Руанский повез князя Кантемира к себе ужинать.

В половину восьмого часа прибыл г-н Гюндель³⁵², секретарь посланника королевы венгерской. Он живет на улице Шасс-Миди, и это тот самый, коего в донесении от 28 октября сего года по ошибке назвали г-ном де Муи. Он пробыл там почти до десяти часов.

Около одиннадцати часов утра явился лакей г-на Деваланжа, коий прибыл из чужих стран и проживает на улице Святого Антония у торговца щетками в третьем этаже, где рядом визовый стол³⁵³.

Около четырех часов пополудни из особняка вышел лакей барона фон Лосса и отправился на улицу Священников к обойщику г-ну Дюпре.

А барон фон Лосс выехал в десять часов и отправился на улицу Святого Марка к девице Эрми, у которой пробыл до часу.

Третьего дня тридцатого октября князь Кантемир был в Версале и вернулся в тот же день в семь часов вечера.

Прибыл в Париж православный священник³⁵⁴ и остановился в особняке сего князя, я же еще узнал, что князь ожидает некоего своего одноземца, коий должен быть здесь проездом через Голландию.

Имею честь быть с глубочайшим почтением,

Руссель³⁵⁵

1 числа сего ноября месяца 1742 года

Князь Кантемир в Тюильри не показывался.

2 ноября 1742

Князь Кантемир в Тюильри не был.

3 ноября 1742

Милостивый государь,

Имею честь доложить Вам, что первого числа сего месяца г-н князь Кантемир дал ужин трем дамам, из них одна г-жа д’Анизи³⁵⁶, другая г-жа Депорт, а третьей имя узнать не удалось.

Вчера ровно в полдень он приехал в Тюильри и, явившись, прямиком отправился навстречу некоему частному лицу с двумя дамами, они прогуливались вместе до половины второго часа. Сие частное лицо рост имеет средний, одето в черное, носит тупей, а шпаги не имеет. Сие лицо проживает на Новой улице Малых Полей почти напротив улицы Антена, и зовут его г-н Дегердрен³⁵⁷, он был со своей супругой³⁵⁸. В отношении другой дамы, что была с ними, разузнать ничего не удалось, ибо проследить за ней не смогли.

Сегодня я осведомлюсь о титуле и чинах г-н Дегердрена и подам Вам в том отчет.

Имею честь быть с глубочайшим почтением,

Руссель

3 числа сего ноября месяца 1742 года

4 ноября 1742

Соглядатай, коего я приставил к князю Кантемиру, не пришел ко мне с донесением, так что я ныне не имею возможности уведомить Вас о сем деле, разве только сказать, что осведомился об имени и чинах частного лица, коего князь с двумя дамами сопровождал в Тюильри. Мы назвали сие лицо г-н Гердрен, но имя его пишется Кердрен, он казначей галерного флота.

Имею честь быть с глубочайшим почтением,

Руссель

4 числа сего ноября месяца 1742 года.

5 ноября 1742

Имею честь доложить Вам, что третьего дня, сиречь третьего числа сего месяца, князь Кантемир выехал в полдень и направился в Тюильри, где собрались одиннадцать персон, шесть дам и пять мужчин, среди коих был венецианский посол.

Г-н де Кердрен и его супруга были среди прочих, коих опознать не смогли, князь и венецианский посол оба отослали свои кареты и сели на скамьях пить шоколад каждый по отдельности, а затем собрались вместе и прогуливались до двух часов, после чего князь и венецианский посол сели в карету г-на де Кердрена и поехали к оному с супругой на обед, а прочие разъехались каждый в свою сторону.

Поскольку в таких случаях соглядатаю невозможно следовать в две стороны сразу, я полагаю, оставив сие на Ваше усмотрение, что было бы уместно иметь двух человек, дабы, насколько возможно, ничего не упустить в подобных обстоятельствах.

Вчера князь выезжал лишь в собрание, у него на обеде собралось десять персон, среди коих был некий благородный московит, прибывший третьего дня и остановившийся на улице Иакова в Моденской гостинице, да православный священник, живущий в княжеском особняке.

Имею честь быть с глубочайшим почтением,

Руссель

5 числа сего ноября месяца 1742.

Милостивый государь,

Имею честь доложить Вам, что вчера по обыкновению было большое собрание множества посланников и послов у г-на барона фон Лосса, на коем оный сам не появился, ибо не выходил из своих апартаментов по причине болезни. В апартаменты к нему вошли князь Кантемир и г-н Гюндель, секретарь посланника королевы венгерской, и пробыли там втроем с ним около полутора часа, затем князь вернулся в собрание, а по его окончанию барон отправил за девицей Эрми, коя пробыла у него до двух часов утра.

Имею честь быть с глубочайшим почтением,

Руссель

5 числа сего ноября месяца 1742.

В собрании были посланники и послы голландский, прусский³⁵⁹, генуэзский³⁶⁰, мальтийский, российский, датский, вюртембергский, папский нунций, Витморт, виконт Руанский и г-н Гюндель.

[Рукой Фейдо де Марвиля:] Подать отчет да сказать Русселю прекратить наблюдение за г-ном фон Лоссом и г-ном Кантемиром. 5 числа сего ноября месяца 1742.

[Другим почерком :] Сказано г-ну Русселю 6 ноября 1742.

9 апреля 1744

В половину пятого часа испанский посол был в малом Вильяровом особняке на Гренельской улице в Сен-Жерменском предместье, он не выходил из экипажа и оттуда поехал к князю Кантемиру, коего на застал.

11 апреля 1744

В указанный день г-н Томпсон отдавал прощальные визиты части посланников […] После полудня он был у португальского посла, г-на де Вернея³⁶¹ и князя Кантемира, царицына посланника, коий лежит при смерти.

1.Archives du ministère des Affaires étrangères. F. Contrôle des étrangers, 1771–1791. 94 vol.

2.Archives du ministère des Affaires étrangères. F. Mémoires et documents. France, 1608, 1609.

3.BnF. Manuscrits. Fonds Français. № 11357–11360.

4.BnF. Bibliothèque de l’Arsenal. Archives de la Bastille.

5.Kandakou D., Stroev A. Les Russes à Paris au XVIII^e siècle sous l’œil de la police. Paris: L’Harmattan, 2024.

6.Carra J.-L. Mémoires historiques et authentiques sur la Bastille, dans une suite de près de trois cents emprisonnements, détaillés et constatés par des pièces, notes, lettres, rapports, procès-verbaux trouvés dans cette forteresse, et rangés par époques depuis 1475 jusqu’à nos jours, etc… Londres; Paris: Buisson, 1789. T. 3. P. 202–233.

7.Сохранилось лишь упоминание о нем: BnF. Arsenal. F. Bastille. № 12347.

8.Reichardt R. The French Revolution as a European Media Event. // EGO (European History Online). URL: http://www.ieg-ego.eu/reichardtr-2010-en.

9.Journal des Révolutions de l’Europe en 1789 et 1790. Neuwied et Strasbourg, 1790. X. 138–156 (письмо Казановы, p. 146–150).

10.Casanova G. Histoire de ma vie. Т. 3. Paris: Gallimard, 2015. Р. 389.

11.Manuel L.-P. La police de Paris dévoilée. Paris; Strasbourg; Londres: Garnery; Treuttel; Boffe, L’an second de la Liberté [1791]. T. 1. P. 322–370; T. 2. P. 1–22, 86–230.

12.Видимо, Эмманюэль-Фелисите де Дюрфор, герцог де Дюрас (1715–1789), маршал, дипломат, член Французской академии, директор парижских театров.

13.Manuel L.-P. La police de Paris dévoilée. T. 2. P. 155–156.

14.Journal des inspecteurs de M. de Sartine / Éd. L. Larchey. Bruxelles; Paris: Parent; Dentu, 1863; Paris sous Louis XV: rapports des inspecteurs de police au roi / Éd. C. Piton. T. 1–5. Paris: Mercure de France, 1905–1914; Lettres de M. de Marville, lieutenant général de police, au ministre Maurepas (1742–1747) / Éd. A. de Boislisle. T. 1–3. Paris: H. Champion, 1896–1905.

15.Archives de la Bastille / Éd. F. Ravaisson. Paris: A. Durand et Pedone-Lauriel, 1866–1904; Funck-Brentano F. Les Lettres de cachet à Paris: étude, suivie d’une liste des prisonniers de la Bastille (1659–1789). Paris: Imprimerie nationale, 1903.

16.Mathorez J. Les étrangers en France sous l’Ancien régime: histoire de la formation de la population française. Paris: E. Champion, 1919–1921. T. 1–2.

17.Lozinski G. Le Prince Cantemir et la police parisienne (1741) // Le Monde slave. 1925. T. II. P. 223–247; Idem. Trois épisodes de l’ambassade de Cantemir à Paris // Le Monde slave. 1925. T. III. P. 402–421; Idem. Le prince Antioche Cantemir, poète français // Revue des études slaves. T. 5/3–4. 1925. P. 238–243.

18.Benabou E.-M. La Prostitution et la police des mœurs à Paris au XVIII^e siècle. Paris, 1987; Dubost J.-F. Les étrangers en France, XVI^e siècle–1789. Guide des recherches aux Archives nationales. Paris: Archives nationales, 1993; Idem. L’étranger dans la France d’Ancien Régime: ambiguïtés d’une perception // L’image de l’autre dans l’Europe du Nord-Ouest à travers l’histoire / Éd. J.-P. Jessenne. Lille: IRHiS, 1996. P. 33–42; Idem. Les étrangers à Paris au siècle des Lumières // La ville promise. Mobilité et accueil à Paris (fin XVIIe – début XIXe siècle) / Éd. D. Roche. Paris: Fayard, 2000. P. 221–228; Idem. Naissance de la police des étrangers dans le royaume de France (XVI^e–XVIII^e siècles) // Police et migrants: France, 1667–1939 / Éd. M.-C. Blanc-Chaléard [et al.]. Rennes: Presses universitaires de Rennes, 2001. P. 33–49; Lilti A. Le monde des salons: sociabilité et mondanité à Paris au XVIII^e siècle. Paris: Fayard, 2005.

19.Русские парижане. С. 435 (донесение от 7 марта 1777 г.).

20.Bakounine T. Répertoire biographique des francs-maçons russes. Paris: Institut d’études slaves, 1967; Серков А. И. Русское масонство 1731–2000. M.: РОССПЭН, 2001; Beaurepaire P.‑Y. L’Autre et le Frère: l’étranger et la franc-maçonnerie en France au XVIII^e siècle. Paris: H. Champion, 1998.

21.О репутации полиции см.: Milliot V. «L’admirable police». Tenir Paris au siècle des Lumières. Ceyzérieu: Champ Vallon, 2016.

22.[Le Maire J. B. Ch.] La police de Paris en 1770: mémoire inédit composé par ordre de G. de Sartine sur la demande de Marie-Thérèse / Éd. A. Gazier. Paris: S.n., 1879.

23.Diderot D. Mémoires pour Catherine II / Éd. P. Vernière. Paris: Garnier, 1966 («Sur notre police», «De l’administration de la justice»).

24.Фонвизин сравнивает полицмейстера с героем романа Алена-Рене Лесажа «Хромой бес» (1707).

25.Эта гипербола, увы, соответствует действительности. См.: Corbin A. Le Miasme et la jonquille. L’odorat et l’imaginaire social aux XVIII^e – XIX^e siècles. 2^e éd. Paris: Flammarion, 1986.

26.Фонвизин Д. И. Собрание сочинений: В 2 т. М.; Л.: ГИХЛ, 1959. Т. 2. С. 489.

27.Например, в анонимном памфлете «Игроки и г-н Дюсо» («Les joueurs et Monsieur Dusaulx», 1781); см. Freundlich F. Le monde du jeu à Paris, 1715–1800. Paris: Albin Michel, 1995. P. 25–72; Milliot V. «L’admirable police». P. 146.

28.См.: Milliot V. Un policier des Lumières, suivi de Mémoires de J. C. P. Lenoir (1732–1807), ancien lieutenant général de police de Paris, écrits dans les pays étrangers dans les années 1790 et suivantes. Seyssel: Champ Vallon, 2011.

29.Mémoires de J. C. P. Lenoir. P. 495.

30.Dubost J.-F. Naissance de la police des étrangers dans le royaume de France (XVI^e–XVIII^e siècle).

31.Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений в 30 т. Л.: Наука, 1973. Т. 5. С. 66.

32.Peveri P. Clandestinité et nouvel ordre policier dans le Paris de la Régence: arrestation de Louis-Dominique Cartouche // Clandestinités urbaines. Les citadins et les territoires du secret (XVI^e–XX^e) / Éd. S. Aprile, E. Retillaud-Bajac. Rennes: Presses universitaires de Rennes, 2008. P. 151–170.

33.Couture R. «Inspirer la crainte, le respect et l’amour du public»: les inspecteurs de police parisiens, 1740–1789. Thèse de doctorat, sous la dir. de P. Bastien et V. Milliot. Université de Caen Normandie et Université du Québec à Montréal, 2013. P. 283–285.

34.Roche D. Les circulations dans l’Europe moderne (XVII^e-XVIII^e siècle). Paris: Pluriel, 2011. P. 454–455.

35.Milliot V. «L’admirable police». P. 119.

36.Dubost J.-F. Naissance de la police des étrangers dans le royaume de France (XVI^e–XVIII^e siècle). P. 256–257.

37.См.: Lozinski G. Le Prince Cantemir et la police parisienne (1741).

38.Русские парижане. С. 196.

39.Русские парижане. С. 111. (11 октября 1741 г.).

40.Kandakou D., Stroev A. Les Russes à Paris. P. 24 (письмо от 23 июля 1785 г.).

41.Kandakou D., Stroev A. Les Russes à Paris. P. 117, 118 (донесения от 3 мая, 11 июня и 5 июля 1744 г.).

42.Ibid. Р. 119 (донесение от 20 августа 1744 г.).

43.Русские парижане. С. 182.

44.Русские парижане. С. 149–150.

45.Архив князя Воронцова. M.: Типография В. Готье, 1872. Т. 5. С. 76.

46.См. раздел «Как Сергей Пушкин Вольтера обокрал».

47.Peuchet J. Du ministère de la police générale. Paris: C.-F. Patris, 1814; Collection des lois, ordonnances et règlements de police depuis le 13^e siècle jusqu’à l’année 1818. Seconde série. Police moderne. De 1667 à 1789 / Éd. J. Peuchet. Paris: Lottin, 1818–1819.

48.Lamothe-Langon E. L. de. Mémoires tirés des archives de la police de Paris, pour servir à l’histoire de la morale et de la police, depuis Louis XIV jusqu’à nos jours, par J. Peuchet, archiviste de la Police. Paris: Bourmencé, 1838.

49.Farge А., Revel J. Logiques de la foule: l’affaire des enlèvements d’enfants. Paris, 1750. Paris: Hachette, 1988.

50.Barbier J. F. Journal historique et anecdotique du règne de Louis XV. Paris: J. Renouard, 1847–1856. T. 3. 1851. P. 125. См. также: Maillard B. La rumeur de Tours (1750) // Annales de Bretagne et des pays de l’Ouest. 1996. T. 103. № 1. P. 83–92.

51.Farge А., Revel J. Logiques de la foule. P. 111–112.

52.Daniel G. Histoire de France depuis l’établissement de la monarchie française dans les Gaules. Amsterdam: F. Changuion, 1742. T. 8. P. 413.

53.Fabre-Vassas Cl. La bête singulière. Les juifs, les chrétiens et le cochon. Paris: Gallimard, 1994; Белова О. В. Этнокультурные стереотипы в славянской народной традиции. M.: Индрик, 2005.

54.Breuillard J. Paris et Londres, ou les ambiguïtés de la modernité // Modernités russes. № 3. 2000. P. 213–224.

55.Врач Мишель-Филипп Бувар, ректор медицинского факультета, и его родственник Бувар де Фуркё, генеральный прокурор парижской Счетной палаты.

56.Современный читатель вспомнит о теории омоложения А. А. Богданова, создавшего в 1926 г. Институт переливания крови и погибшего от почти полного переливания два года спустя (возможно, из‑за несовместимости группы крови).

57.Глава парижской полиции.

58.Lamothe-Langon E. L. de. Mémoires tirés des archives de la police de Paris […]. Paris: A. Levavasseur, 1838. T. 2. P. 133–139.

59.Об образе русских во французских романах ХІХ в. см: Krauss Ch. La Russie et les Russes dans la fiction française du XIX^e siècle. 1812–1917. D’une image de l’autre à un univers imaginaire. Amsterdam: Rodopi, 2007.

60.Les Galanteries de la cour de Louis XV. La Régence / Par la comtesse Dash [1^re éd. 1861]. Paris: M. Lévy, 1862. P. 293–297, 312.

61.Мерсье Л.-С. Картины Парижа / Пер. В. А. Барбашевой под ред. Е. А. Гунста. М.: Academia, 1935. Т. 1. С. 401.

62.Русские парижане. С. 236.

63.См.: Stroev А. Les frères Casanova et le prince Alexandre Belosselski // Casanova. Fin de siècle. Paris: H. Champion, 2002. P. 55–72.

64.Casanova G. Histoire de ma vie. T. 3. P. 839. См. также: Stroev А. Des «frères» et des filles: la reconstitution du réseau des connaissances maçonniques russes de Casanova // Casanova forever: Catalogue. Montpellier: Éditions Dilecta – FRAC Languedoc-Roussillon, 2010. P. 245–260.

65.Catrysse J. Diderot et la mystification. Paris: Nizet, 1970; Benot Y. Diderot, de l’athéisme à l’anticolonialisme. Paris: François Maspero, 1981; Diderot D. Contes et romans / Éd. M. Delon. Paris: Gallimard, 2004.

66.Русские парижане. С. 297.

67.Там же. С. 258.

68.Русские парижане. С. 256.

69.См: Stroev A. Les espions français en Russie durant la guerre entre la Russie et la Turquie (1768–1774) // L’influence française en Russie au XVIII^e siècle. Paris: Institut d’études slaves et Presses de l’Université de Paris–Sorbonne, 2004. P. 581–598; Mézin A., Rjéoutski V. (dir.). Les Français en Russie au siècle des Lumières. Dictionnaire des Français, Suisses, Wallons et autres francophones en Russie de Pierre le Grand à Paul I^er. Ferney-Voltaire: Centre international d’étude du XVIIIe siècle, 2011. T. II. P. 492–495; Somov V. Education et propagande: Nicolas-Gabriel Le Clerc, directeur des sciences et des études au corps des cadets nobles, et son traité pédagogique // Quand le français gouvernait la Russie: l’éducation de la noblesse russe 1750–1880. Paris: L’Harmattan, 2016. P. 143–178.

70.Русские парижане. С. 422–424.

71.Lilti A. Le monde des salons. P. 393.

72.Строев А. «Взяла Лаиса микроскоп…». Русские вельможи и парижские актрисы: литературные и исторические контексты пушкинской эпиграммы // Русская литература. 2014. T. 76. С. 85–96; Stroev A. Eighteenth-Century Russian Writers and Parisian Actresses in Life and Literature // Literature in Exile: Emigrants’ Fiction 20th Century Experience. Cambridge: Cambridge Scholars Publishing, 2016. P. 345–353; Kandakou D. Surveiller et policer: le contrôle des Russes et des Polonais à Paris sous Louis XV et Louis XVI // La Face cachée des Lumières: libres penseurs, hérétiques, espions. Paris: H. Champion, 2020. P. 261–274.

73.Les Russes à Paris. P. 219.

74.Ibid. P. 234.

75.Русские парижане. С. 227.

76.Там же. С. 297.

77.Там же. С. 424.

78.Stroev A. Les espions français en Russie durant la guerre entre la Russie et la Turquie (1768–1774) // L’influence française en Russie au XVIIIe siècle. P. 581–598.

79.Мерсье Л.-С. Год две тысячи четыреста сороковой. Сон, которого, возможно, не было. Л.: Наука, 1977. С. 28.

80.Мезин С. А. Петр I во Франции. СПб.: Европейский Дом, 2015. См. также каталог выставки: Firmin G., Liechtenhan F.-D., Thierry Sarmant T. (dir.). Pierre Le Grand, un Tsar en France, 1717. Paris: Lienart, 2017.

81.Berelowitch W. La France dans le «Grand Tour» des nobles russes au cours de la seconde moitié du XVIII^e siècle // Cahiers du monde russe et soviétique. 1993. Vol. 34/1–2. P. 193–209. Мы сердечно благодарим В. Я. Береловича, который любезно поделился с нами своими данными и проверил наши списки.

82.Матвеев А. А. Русский дипломат во Франции (Записки Андрея Матвеева). / Публ. подг. И. С. Шарковой, под ред. А. Д. Люблинской. Л.: Наука, 1972. С. 31–271.

83.См.: Люблинская А. Д., Шаркова И. С. А. А. Матвеев и его труд // Там же. С. 10, сноска 15.

84.Статейный список П. И. Потемкина // Путешествия русских послов XVІ–XVІІ вв. СПб.: Наука, 2008. С. 231, 252. Посольство Потемкина послужило поводом для комедии Реймона Пуассона «Поддельные московитяне» (1668). См.: Строев А. Ф. «Россиянин в Париже» Вольтера и «Руской парижанец» Д. И. Хвостова // Вольтер и Россия. M.: Наследие, 1999. С. 31–42.

85.Война за испанское наследство (1701–1714).

86.Mézine S. La visite en France de Pierre le Grand en 1717 dans la presse francophone // Вивлioѳика: E-Journal of Eighteenth-Century Russian Studies. 2016. Vol. 4. P. 43–58.

87.Welf E. R. Pierre le Grand à Paris en 1717, ou les échos saint-simoniens d’une visite importune: état succinct des rapports franco-russes dans le premier quart du XVIII^e siècle // Cahiers Saint-Simon. 1988. № 16. P. 38–48.

88.Русские парижане. С. 163, 167 (донесения от 24 апреля и 16 мая 1746 г.).

89.Русские парижане. С. 169.

90.Kandakou D., Stroev A. Les Russes à Paris. P. 445–450.

91.Coudray А.-J. du. Le Comte et la comtesse du Nord. Anecdote russe. Paris: Belin, 1782. См. также мемуары баронессы д’Оберкирх, подруги Марии Федоровны: Oberkirch H. L. Mémoires de la baronne d’Oberkirch sur la cour de Louis XVI et la société française avant 1789 / Éd. S. Burkard. Paris: Mercure de France, 2000. P. 228–281; и письма Ф. М. Гримма к Екатерине ІІ: СИРИО. Т. 44.

92.Витязева В. А. «Благосклонный к вам Павел…» Переписка графа и графини Северных с К. И. Кюхельбекером. 1781–1782 // Наше наследие. 2003. № 66. С. 174–205.

93.Монтескье Ш. Избранные произведения. М.: Гослитиздат, 1955. С. 417 (Пер. А. Горнфельда).

94.Напомним подобные любовные сцены в «Госпоже Бовари» Флобера и «Милом друге» Мопассана.

95.Русские парижане. С. 275 (донесение от 15 мая 1778 г.).

96.Бордэриу К. Платье императрицы. Екатерина II и европейский костюм в Российской империи. М.: Новое литературное обозрение, 2016. С. 49–60.

97.Как рассказал Жак Пруст, представляя в Монпелье французское издание «Писем из Франции» Фонвизина (1995), солитер был такой огромный, что его поместили в музей медицинского факультета. Увы, во время Революции большая часть экспонатов была уничтожена.

98.Spa, carrefour de l’Europe des Lumières. Les hôtes de la cité thermale au 18^e siècle / Éd. D. Droixhe, M. Collart. Paris: Hermann, 2013.

99.Во французском варианте книги мы дали полный список русских курортников XVIII в.: Kandakou D., Stroev A., Les Russes à Paris. P. 651–667. Сохранились также медицинские дела многих из них, в том числе княгини Дашковой. См.: Stroev A. Guérir et mourir à Spa: des bobelins russes des Lumières // Spa, carrefour de l’Europe des Lumières. P. 235–271.

100.Diderot D. Des jeunes élèves envoyés en pays étrangers // Mémoires pour Catherine II / Éd. P. Vernière. Paris: Garnier, 1966. P. 206.

101.См.: Андреев А. И. Русские студенты в немецких университетах XVIII – первой половины XIX века. M.: Знак, 2005. C. 208–229.

102.Strémooukhoff D. Les Russes à Strasbourg au XVIII^e siècle // Revue d’Alsace. 1934. № 81. P. 3–21; Voss J. Les étudiants de l’Empire russe à l’université de Strasbourg au XVIII^e siècle // Deutsch-russische Beziehungen im 18. Jahrhundert: Kultur, Wissenschaft und Diplomatie. Wiesbaden: Harrassowitz, 1997. S. 352–37; Enderlein E. La signification culturelle de Strasbourg pour les Russes au XVIII^e siècle // Revue Russe. 2011. № 35. P. 19–30.

103.O социальных и политических аспектах русской франкофонии см. коллективные труды: Gretchanaïa E., Stroev A., Viollet C. (dir.). La francophonie européenne aux XVIII^e–XIX^e siècles: Perspectives littéraires, historiques et culturelles. Bruxelles: Peter Lang, 2012; Offord D., Ryazanova-Clarke L., Rjéoutski V., Argent G. (dir.). French and Russian in Imperial Russia. Edinburgh, 2015. Vol. 2; Offord D., Rjéoutski V., Argent G., The French Language in Russia: A Social, Political, Cultural, and Literary History. Amsterdam: Amsterdam University Press, 2018.

104.О его пребывании в Париже и диалоге с французской культурой см.: Успенский Б. А., Шишкин А. Б. Тредиаковский и янсенисты // Символ. 1990. № 23. С. 105–264; Гречаная Е. П. Когда Россия говорила по-французски: русская литература на французском языке (XVIII – первая половина XIX века). М.: ИМЛИ РАН, 2010. С. 26–78.

105.La liste des gardes de la marine ou gardes-marine russes ayant séjourné en France sous la Régence // Le Goff А. Introduction au guide de recherches sur les relations franco-russes dans les fonds des Archives nationales. 2016. P. 39–42.

106.Stroev А. Gilbert Romme et la loge des Neufs sœurs (juillet 1779) // Les Archives de l’Est et la France des Lumières. Ferney: Centre international d’étude du XVIII^e siècle, 2007. T. 2. P. 673–681; Чудинов А. В. Жильбер Ромм и Павел Строганов: история необычного союза. М.: Новое литературное обозрение, 2010.

107.Quand le français gouvernait la Russie.

108.В 1766 г. Д. А. Голицын послал в Петербург свое сочинение, в котором развивал идеи Дидро, изложенные им в «Опытах о живописи, служащих продолжением к Салону 1765 года». Этот текст знали только полтора десятка августейших подписчиков «Литературной корреспонденции» Гримма, среди которых была и Екатерина ІІ. По свидетельству пансионеров, когда они прибыли к нему в дом в 1767 г., князь послал карету за Дидро, а в ожидании философа читал им собственный труд.

109.Трубников А. Первые пенсионеры Императорской Академии художеств // Старые годы. 1916. Апрель-июнь. С. 67–92; Réau L. Les artistes russes à Paris au XVIII^e siècle // Revue des études slaves. 1923. T. 3/3–4. P. 286–298; Целищева Л. Н. Новые материалы к биографии С. С. Щукина // Русское искусство XVIII века. M.: Наука, 1973. С. 118–131; Казакова И. М. Русские любители искусства и пенсионеры Петербургской Академии в художественной среде Парижа во второй половине XVIII века // Проблемы историографии и истории культуры народов СССР. М.: МГУ, 1988. С. 14–32; Марисина И. М. Россия-Франция, век восемнадцатый. M.: НИИ теории и истории изобразительных искусств, 1995; Baudez B. Les pensionnaires russes en Italie et en France au XVIII^e siècle // Voyages d’artistes en Italie du Nord, XVI^e–XIX^e siècles. Rennes: Presses Universitaires de Rennes, 2011. P. 143–154; Громов Ф. И. Бытовой жанр второй половины XVIII века: русско-французские художественные связи // Вестник Санкт-Петербургского государственного университета культуры и искусств. 2016. № 4. С. 115–118.

110.Chevalier P. Histoire de la Franc-maçonnerie française. Paris: Fayard, 1974. T. 1. P. 124–126, 287–290; Beaurepaire P.-Y. L’Autre et le Frère. P. 805; Lüthy H. La banque protestante en France: de la Révocation de l’Édit de Nantes à la Révolution. Paris: EHESS, 1999. Т. 2. Р. 160–176. Добавим, что он позднее будет банкиром Джакомо Казановы и займется вызволением из тюрьмы его масонского брата Карла Курляндского.

111.Дидро восхищается этим изобретением в романе «Нескромные сокровища» (1748) и упоминает его в философских трудах.

112.См. о нем: Lüthy H. La banque protestante en France. Т. 2. P. 325.

113.Faivre A. De Londres à Saint-Pétersbourg: Carl Friedrich Tieman (1743–1802) aux carrefours des courants illuministes et maçonniques. [Paris]: Archè Milano, 2018.

114.Koch C. G. Histoire de Russie avec sa partie politique par M. Koch, professeur à Strasbourg, suivie de la constitution de l’empire de Russie / Éd. R. Baudin, W. Berelowitch. Strasbourg: Presses universitaires de Strasbourg, 2018.

115.Русские парижане. С. 457–458.

116.Bakounine Т. Répertoire biographique des francs-maçons russes. P. 653; Серков А. И. Русское масонство. С. 453, 900–901, 971.

117.Rjéoutski V. Les Français dans la franc-maçonnerie russe au siècle des Lumières: hypothèses et pistes de recherche // Slavica Occitania. 2007. № 24. P. 91–136. Приезд братьев Шкуриных и Кюрто в Париж отмечен в донесении полиции от 1 апреля 1785 г., см.: Русские парижане. С. 577.

118.Об их отношениях см.: Bourdin Ph. La Russie de Romme // Correspondance 1779–1786 / G. Romme. Vol. 2. T. 1. Clermont-Ferrand: Presses universitaires Blaise-Pascal, 2014. P. 27, 32–33.

119.Stroev А. Francs-maçons aventuriers et voyageurs au XVIII^e siècle // Slavica Occitania. 2007. № 27. P. 53–90.

120.Оршаво-Чижевский упомянут в поквартальной слежке в январе и марте 1787 г. (Les Russes à Paris. P. 574–575), а прибытие Невзорова и Колокольникова было особо отмечено в донесении от 1–8 января 1791 г. (Ibid. P. 633). Слежка за Колокольниковым продолжалась вплоть до середины февраля 1791 г. (Ibid. P. 634–635, 637).

121.Кузнецов С. О. Не хуже Томона: Государственная, меценатская, собирательская деятельность рода Строгоновых в 1771–1817 гг. и формирование имперского облика Санкт-Петербурга. СПб.: Нестор, 2006.

122.27–30 октября 1787 г., 27–29 мая 1789 г. // Les Russes à Paris. P. 579, 617.

123.Комаровский Е. Ф. Записки графа Е. Ф. Комаровского. СПб.: Огни, 1914. C. 10.

124.Зорин А. Кормя двуглавого орла…: русская литература и государственная идеология в последней трети XVIII – первой трети XIX века. M.: Новое литературное обозрение, 2001. С. 288.

125.Stroev A. Les femmes russes et la franc-maçonnerie européenne à la fin du XVIII^e et au début du XIX^e siècle // Les Rôles transfrontaliers joués par les femmes dans la construction de l’Europe. Paris: L’Harmattan, 2012. P. 189–204.

126.Kotchetkova N. Les Femmes et la franc-maçonnerie russe du XVIII^e siècle et du début du XIX^e // Slavica Occitania. 2007. T. 24. P. 179–196; Рыкова Е. Русские масоны екатерининской эпохи и «женский вопрос» // XVIII век: Женское/мужское в культуре эпохи / Ред. Н. Т. Пахсарьян. M.: Экон-Информ, 2008. С. 168–172.

127.Le Forestier R. Maçonnerie féminine et Loges académiques. [Paris]: Archè Milano, 1979. P. 67–68; Beaunier M. La Grande Loge féminine de France: femmes et franc-maçonnerie dans la première obédience maçonnique féminine. Paris: Éditions maçonniques de France, 2001. P. 39.

128.BnF Mss. FM² 58 bis. Архив ложи La Candeur.

129.Beaurepaire P.-Y. L’Autre et le Frère. L’Étranger et la Franc-maçonnerie en France au XVIII^e siècle. Thèse. 1997 Vol. 4. Répertoire des francs-maçons étrangers dans les loges françaises. P. 16.

130.Книга посещений смешанной ложи Святого Иоанна. «Искренность» (La Candeur, 1775–1785). AN, AB XIX 5000 Dossier 6. F. 13.

131.Русские парижане. С. 322.

132.AN. AB XIX 5000. Dossier 6. F. 41.

133.Русские парижане. С. 422.

134.Письмо к сестре (Ф. И. Аргамаковой), Париж, 11 (22) марта 1778 г. // Фонвизин Д. И. Собрание сочинений: В 2 т. Т. 2. С. 438.

135.Vassiltchikov A. A. Les Razoumovski. Halle: Tausch et Grosse, 1893–1894. T. 2. P. 556–557.

136.Русские парижане. С. 441.

137.Vassiltchikov A. A. Les Razoumovski. T. 2. P. 149.

138.Серков А. И. Русское масонство. C. 347, 991.

139.Зиновьев В. Н. Журнал путешествия В. Н. Зиновьева по Германии, Италии, Франции и Англии // Русская старина. 1878. Т. 23/9. С. 207–240, 399–440, 593–630.

140.Hivert-Messeca G., Hivert-Messeca Y. Comment la franc-maçonnerie vint aux femmes: deux siècles de franc-maçonnerie d’adoption, féminine et mixte en France, 1740–1940. Paris: Dervy, 1997. Р. 144–145.

141.Vassiltchikov A. A. Les Razoumovski. T. 2. P. 148; Комаровский Е. Ф. Записки графа Е. Ф. Комаровского. C. 12.

142.Русские парижане. С. 426.

143.Vassiltchikov A. A. Les Razoumovski. T. 2. P. 551–555.

144.См. в частности: Félix de Wimpffen «Manuel de Xéfolius». Au Grand Orient, 1788. В экземпляре книги из библиотеки музея Царского Села сохранились многочисленные пометы и подчеркивания Александра І и его супруги Елизаветы Алексеевны.

145.См. статьи в сб.: L’influence française en Russie au XVIII^e siècle. P. 73–109.

146.Русские парижане. С. 127.

147.Французская революция 1789 года в донесениях русского посла в Париже И. М. Симолина // Литературное наследство. Т. 29/30, M.: Жургаз, 1937. С. 438–440.

148.См. донесения от 28 мая 1779 г. и 31 марта 1780 г. Русские парижане. С. 348, 360.

149.См. Freundlich F. Le monde du jeu; Lilti A. Le monde des salons. P. 233–239.

150.Донесение от 29 января 1779 г. Русские парижане. С. 349.

151.Так писал в своих воспоминаниях граф Комаровский (Ук. соч. С. 8).

152.Французская революция 1789 года в донесениях русского посла в Париже И. М. Симолина. С. 343–538.

153.22 января 1779 г. Русские парижане. С. 313.

154.По-видимому, шутливое прозвище отсылает не к усам, а к персонажу романа Кребийона-сына «Танзай и Неадерне» (другое название «Шумовка», 1734), фее Мусташ. Н. П. Голицына слывет прототипом старой графини из «Пиковой дамы» Пушкина.

155.Русские парижане. С. 559–560.

156.Borda D’Agua F. Ferney russe // La Russie dans l’Europe / Éd. F. Jacob. [Chauray]: La Ligne d’ombre, 2010. P. 89–101.

157.Строев А. Ф. «Россиянин в Париже» Вольтера и «Руской парижанец» Д. И. Хвостова.

158.За эту сатиру автор, журналист-якобинец, попал в тюрьму.

159.Подробнее см. сравнительно-сопоставительный анализ дипломатических стратегий князя Кантемира и датского посланника графа фон Бернсторфа: Кондаков Д., Строев А. Русские и датские дипломаты в парижском обществе: князь Антиох Кантемир и граф Иоганн фон Бернсторф под надзором полиции // Quaestio Rossica. 2019. Т. 7, № 2. С. 505–522; Kandakou D., Stroev A. «Tout vient du Nord»? Les diplomates russes et danois et la sociabilité parisienne sous l’œil de la police (1740–1747) // L’Identité du diplomate (Moyen Âge-XIX^e siècle). Métier ou noble loisir? / Éd. I. Félicité. Paris: Classiques Garnier, 2020. P. 313–330.

160.Русские парижане. С. 109–110.

161.СИРИО. T. 100. С. 53.

162.Milliot V. «L’admirable police». P. 288.

163.Кантемир А. Д. Собрание стихотворений. Л.: Советский писатель, 1956. С. 92.

164.Milliot V. «L’admirable police». P. 151.

165.Cantemir A. Satyres de Monsieur le prince Cantemir, traduites du russe en français; avec l’histoire de sa vie. Londres [Paris]: Jean Nourse, 1749. P. 8–9.

166.«Nouvelles et mémoires littéraires et académiques» // Le Journal universel ou Mémoires pour servir à l’Histoire civile, politique, ecclésiastique et littéraire du XVIII^e siècle. T. IV. 1744, mai. P. 162–166. Князья Александр и Владимир Долгорукие учились в 1742–1746 гг. в Париже и числились при русской дипломатической миссии (Успенский Б. А., Шишкин А. Б. Тредиаковский и янсенисты. С. 135–137). В издании 1749 г. в текст внесены небольшие стилистические поправки и добавлены комментарии (p. 156–160); в издании 1750 г. комментарии расширены (Satyres du prince Cantemir, traduites du russe en français. Londres [Paris]: Jean Nourse, 1750. P. 3–8).

167.Русские парижане. С. 113.

168.Ehrhard M. Un ambassadeur de Russie à la cour de Louis XV: le prince Cantemir à Paris (1738–1744). Paris: Les Belles Lettres, 1938; Прийма Ф. Я. Антиох Дмитриевич Кантемир // Кантемир А. Д. Собрание стихотворений. С. 5–51; Grasshoff H. Antioch Dmitrievič Kantemir und Westeuropa, ein russischer Schriftsteller des 18. Jahrhunderts und seine Beziehungen zur Westeuropäischen Literatur und Kunst. Berlin: Akademie-Verlag, 1966.

169.Ehrhard M. Un ambassadeur de Russie à la cour de Louis XV. P. 37.

170.Майков Л. Н. Материалы для биографии кн. А. Д. Кантемира. СПб.: Тип. Императорской академии наук, 1903. С. 75.

171.Русские парижане. С. 128.

172.Русские парижане. С. 110–111.

173.Ehrhard M. Un ambassadeur de Russie à la cour de Louis XV. P. 198.

174.Русские парижане. С. 118. О любовной парижской истории Антиоха Кантемира подробнее см.: Lozinski G. Trois épisodes de l’ambassade de Cantemir à Paris.

175.См. его письмо аббату Гуаско: Montesquieu Ch. Œuvres complètes / Éd. P. Stewart, C. Volpilhac-Auger. T. 19. Lyon; Paris: ENS Éditions; Classiques Garnier, 2014. P. 217.

176.Майков Л. Н. Материалы для биографии кн. А. Д. Кантемира. С. 54, 58–59, 61–62, 101–102, 104.

177.Кантемир А. Д. Сочинения, письма и избранные переводы: В 2 т. СПб.: И. И. Глазунов, 1868. Т. 2. С. 105–329; Архив князя Воронцова. М.: Тип. А. И. Мамонтова, 1870. Т. 1. С. 337–395; Майков Л. Н. Материалы для биографии кн. А. Д. Кантемира; Grasshoff H. Antioch Dmitrievič Kantemir. S. 253–333.

178.Переписка кн. А. Д. Кантемира с сестрой Марией / Публ. Дж. Майелларо // Русско-итальянский архив II. Салерно, 2002. С. 25–78; Переписка кн. А. Д. Кантемира с сестрой Марией (1740–1744) / Публ. Дж. Майелларо // Русско-итальянский архив IV. Салерно, 2005. С. 147–201.

179.Liu N. Dimitrie Cantemir, prince philosophe de Moldavie: Échos européens // Dix-huitième siècle. 1983. № 15. P. 426–428.

180.Майков Л. Н. Материалы для биографии кн. А. Д. Кантемира. C. 64, 71, 105–106.

181.Серман И. З. Антиох Кантемир и Франческо Альгаротти // XVIII век. СПб.: Наука, 1999. Сб. 21. С. 53–61; Cantemir A. Satyres de Monsieur le prince Cantemir. P. XLIX, XCIII.

182.Grasshoff H. Antioch Dmitrievič Kantemir. S. 303.

183.Cantemir A. Satyres de Monsieur le prince Cantemir. P. XCV–XCVII.

184.Монтескье Ш. Персидские письма / Пер. с фр. под ред. Е. А. Гунста. М.: ГИХЛ, 1956. C. 343.

185.Lettres de M. de Marville. P. 57.

186.Архив князя Воронцова. Т. 1. С. 352.

187.См.: Stroev A. Des stratégies littéraires et politiques des écrivains russes des Lumières // Travaux de Littérature. LXXXV. Francophonie, plurilinguisme et production littéraire / Éd. M. Del Fiol. Genève: Droz, 2022. P. 127–143.

188.Strycek A. A. La Russie des Lumières: Denis Fonvizine. Paris: Librairie des cinq continents, 1976. P. 344–346, 352.

189.Из неизданных записок Германа И. Клостермана // Русский архив. 1881. Кн. ІІІ. С. 291–299. Опубликован только частичный перевод с немецкого. См. их подробный анализ: Левинсон-Лессинг В. Ф. Д. И. Фонвизин и изобразительное искусство // Idem. История картинной галереи Эрмитажа (1864–1917). Л.: Искусство, 1985. С. 343–386.

190.Фонвизин Д. И. Собрание сочинений: В 2 т. Т. 2. С. 451–452. Здесь и далее мы указываем в квадратных скобках уточненные даты писем, которые приводятся в издании: Fonvizine D. Lettres de France: 1777–1778 / Trad. H. Grosse, éd. J. Proust, P. Zaborov. Paris: CNRS; Oxford: Voltaire Foundation, 1995.

191.Там же. С. 628.

192.Вяземский П. А. Полное собрание сочинений. Т. 5. Фон-Визин. СПб.: М. Стасюлевич, 1880. С. 87–88; Strycek А. А. La Russie des Lumières: Denis Fonvizine. P. 359–360; Fonvizine D. Lettres de France: 1777–1778. P. 134–135, 154, 156–157.

193.К П. И. Панину. Аахен, 18 (29) сентября 1778 // Фонвизин Д. И. Собрание сочинений: В 2 т. Т. 2. С. 485.

194.Русские парижане. С. 456.

195.Фонвизин Д. И. Собрание сочинений: В 2 т. Т. 2. С. 466.

196.Thomas A. L. Éloge de Marc-Aurèle. Paris: Moutard, 1775.

197.Фонвизин Д. И. Собрание сочинений: В 2 т. Т. 2. С. 450.

198.Подробнее об этом см.: Крестова Л. В. Из истории публицистической деятельности Д. И. Фонвизина // XVIII век. Сб. 3. М.; Л.: АН СССР, 1958. С. 481–489; Берков П. Н. Примечания // Фонвизин Д. И. Собрание сочинений: В 2 т. Т. 2. С. 674–679; Proust J. Pékin–Paris–Saint-Pétersbourg. Les avatars d’un classique confucéen au XVIIIe siècle // Romanistische Zeitschrift für Literaturgeschichte / Cahiers d’histoire des littératures romanes. 1996. Heft 1/2. P. 99–111.

199.Фонвизин Д. И. Собрание сочинений: В 2 т. Т. 2. С. 249, 267.

200.Макогоненко Г. П. Примечания // Там же. С. 679–682.

201.Вяземский П. А. Полное собрание сочинений. Т. 5. Фон-Визин. С. 185.

202.Фонвизин Д. И. Собрание сочинений: В 2 т. Т. 2. С. 439 (письмо к сестре, Париж, 11/22 марта 1778).

203.Фонвизин превращает их в Цирцей. Карамзин в «Письмах русского путешественника» рассказывает о «нимфах радости», чарующих приезжих в саду Пале-Рояля.

204.Фонвизин Д. И. Собрание сочинений: В 2 т. Т. 2. С. 477 (письмо к П. И. Панину, Париж, 14/25 июня 1778).

205.Фонвизин Д. И. Собрание сочинений: В 2 т. Т. 2. С. 444–445 (письмо к сестре, Париж, [30] апреля 1778).

206.Lilti А. Le monde des salons. P. 145–147.

207.Мерсье Л.-С. Картины Парижа. Т. 1. С. 490 (глава «Иностранцы»).

208.Dachkova Е. Mon histoire // Архив князя Воронцова. Т. 21. С. 136.

209.Фонвизин Д. И. Собрание сочинений: В 2 т. Т. 2. С. 451 (письмо к сестре, Париж, [5 июля] 1778).

210.Фонвизин Д. И. Собрание сочинений. Т. 2. С. 450.

211.Там же. С. 476 (письмо к П. И. Панину, Париж, 14 (25) июня 1778).

212.Там же. С. 441 (письмо к сестре, Париж, 11 (22) марта 1778). Как мы помним, Антиох Кантемир изучал в Париже физику, а Семен Нарышкин математику.

213.Там же. Там же. С. 448–449 (письмо к сестре, Париж, [30] апреля 1778).

214.Там же. С. 453 (письмо к сестре, Париж, [5 июля] 1778).

215.Там же. С. 481 (письмо к П. И. Панину, Аахен, 18 (29) сентября 1778).

216.Les Russes à Paris. P. 325.

217.Fonvizine D. Lettres de France. P. 121.

218.Фонвизин Д. И. Собрание сочинений: В 2 т. Т. 2. С. 449 (письмо к сестре, Париж, [30] апреля 1778).

219.Жан-Иасент де Магеллан (Жоао Хасинто де Магальяйнш, 1722–1790), португальский физик, маран. Член европейских Академий наук. В 1778 г. он посетил Руссо в Эрменонвиле за несколько дней до его кончины.

220.Фонвизин Д. И. Собрание сочинений: В 2 т. Т. 2. С. 450–451 (письмо к сестре, Париж, [5 июля] 1778).

221.Эджертон У. Знакомство Фонвизина с Лабланшери в Париже // XVIII век. Сб. 7. М.; Л.: Наука, 1966, С. 165–173.

222.Journal de Paris. Dimanche 21 juin 1778. № 172. P. 686–687.

223.Подробнее см: Kandakou D. «Maître en l’art de plaire» ou «bel esprit»? Le comte Andrei Chouvalov vu par la police et le beau monde de Paris en 1777–1781 // Lumen. 2016. Vol. XXXV. P. 47–62.

224.Кобеко Д. Ученик Вольтера граф А. П. Шувалов // Русский архив. 1881. Т. 3. С. 241–290; La Harpe J.-F. Letters to the Shuvalovs / Ed. Chr. Todd. Oxford: Voltaire Foundation, 1973 (SVEC 108); 1973; Заборов П. Р. Русско-французские поэты XVIII века // Многоязычие и литературное творчество. Л.: Наука, 1981. С. 61–105; Zaborov P. Le rôle des écrivains franco-russes dans la formation du «mirage russe» au XVIII^e siècle // Le Mirage russe au XVIII^e siècle / Éd. S. Karp, L. Wolff. Ferney-Voltaire: Centre international d’études du XVIII^e siècle, 2001. P. 193–201; Строев А. Птенцы Вольтерова гнезда: миф о франкоязычном поэте XVIII века // Россия и Франция: диалог культур. Тверь: М. Батасова, 2015. С. 11–27; Гречаная Е. П. Когда Россия говорила по-французски. С. 82–101.

225.«Toi, qui loin du Nord engourdi / Viens chez nous, maître en l’art de plaire…» Dorat Cl.-J. Billet à M. le comte de Sch..l.. // Mercure de France. 1779, 16 octobre. P. 99.

226.Архив князя Воронцова. Т. 6. С. 205.

227.Русские парижане. С. 439.

228.Там же. С. 443.

229.Les Russes à Paris. P. 200.

230.Русские парижане. С. 292–293, 297.

231.Кобеко Д. Ф. Ученик Вольтера граф А. П. Шувалов (1744–1789) // Русский архив. 1881. Книга 3. С. 264–265.

232.Русские парижане. С. 439–440.

233.23 июля 1779 г. Русские парижане. С. 443.

234.Horace Walpole’s Correspondence / Ed. W. S. Lewis, W. H. Smith. Т. V. New Haven: Yale University Press, 1961. P. 26.

235.См. письма графини де Гюнольстайн и маркизы де Барбантан к И. И. Шувалову (1777–1778): ОР РНБ, франц. Q. I V. 207. Л. 123–126, 126–130, 135–136, 143–144.

236.Гречаная Е. П. Когда Россия говорила по-французски. С. 147.

237.Русские парижане. С. 443.

238.Русские парижане. С. 453.

239.Как уверял Репетилов: «Танцовщицу держал! И не одну: трех разом!» («Горе от ума», IV, 4).

240.Kushner N. Erotic Exchanges: The World of Elite Prostitution in Eighteenth-Century Paris. Ithaca: Cornell University Press, 2013.

241.Донесение от 27 февраля 1761 г. Русские парижане. С. 229–230.

242.L’Esprit des journaux. 1778. Août. Т. VIII. P. 284.

243.[Le Moyne Des Essarts N.-T.] Causes célèbres, curieuses et intéressantes, de toutes les cours souveraines du royaume avec les jugements qui les ont décidées. T. XXXIV. Paris: Lacombe, 1777. P. 3–64.

244.Антуан Лилти отмечает только приемы у графини: Lilti А. Le monde des salons. P. 129. Tableau 1.

245.Русские парижане. С. 445, 446.

246.См.: Markovits R. Civiliser l’Europe: Politiques du théâtre français au XVIII^e siècle. Paris: Fayard, 2014.

247.Русские парижане. С. 441.

248.См.: Петрова М. А. Екатерина II и Иосиф II. Формирование российско-австрийского союза 1780–1790. М.: Наука, 2011. С. 117–121.

249.Русские парижане. С. 445.

250.Там же. С. 441, 446, 449, 279.

251.Об англомании в царствование Екатерины ІІ см.: Кросс Э. Г. У Темзских берегов. Россияне в Британии в XVIII веке.СПб.: Академический проект, 1996; Он же. Британцы в Петербурге: XVIII век. СПб.: Дмитрий Буланин, 2005; Орлов А. А. «Теперь вижу англичан вблизи…». Британия и британцы в представлениях россиян о мире и о себе (вторая половина XVIII – первая половина XIX вв.). М.: Гиперборея, Кучково поле, 2008. С. 13–74.

252.Об их «переписке втроем» см.: Stroev A. L’impératrice et le patriarche // Voltaire, Catherine II. Correspondance 1763–1778 / Éd. A. Stroev. Paris: NON LIEU, 2006. P. 7–29 et passim.

253.О пациентах Зайферта, о круге его знакомств и его политической деятельности см.: Cabanès A. La princesse de Lamballe intime (d’après les confidences de son médecin). Paris: Albin Michel, 1922.

254.Русские парижане. С. 447.

255.Cabanès A. La princesse de Lamballe intime. P. 32. Других подтверждений этому нет.

256.Антуан Лилти насчитал 610 визитов иностранных дипломатов к герцогине в 1774–1789 гг. Больше посещений было только у Неккеров: 640. См.: Lilti A. Le monde des salons. P. 130–131, tableau 1.

257.Mercure de France. 1779, 11 septembre. P. 49–50.

258.ОР РНБ. Франц. Q.IV.207. Л. 163. Подробнее см.: Кондаков Д. Социальный контекст одного «забытого» стихотворения графа А. П. Шувалова // Вопросы филологии. Сб. науч. статей / Под ред. Е. А. Зачевского, А. В. Хохлова. СПб.: Изд‑во Политехн. ун-та, 2015. С. 197–208; Кондаков Д. Граф Л.-Ф. де Сегюр и граф А. П. Шувалов: трудный диалог «легких» поэтов // Мир, отраженный в слове: Сб. научных трудов, посвященных 80-летию профессора Е. А. Зачевского / Под ред. А. В. Хохлова. СПб.: Изд-во Политехн. ун-та, 2015. С. 134–138.

259.La Harpe J.-F. de. Lycée ou Cours de littérature ancienne et moderne. Paris: Deterville, 1818. T. VIII. P. 261.

260.Французские стихи А. П. Шувалова, обращенные к княгине Н. К. Загряжской в 1777 г.

261.Об отношениях Дора и Фанни де Богарне см.: Desnoiresterres G. Le chevalier Dorat et les poètes légers au XVIII^e siècle. Paris: Perrin, 1887. P. 137–150 et passim; Noël E. Les Beauharnais: une fortune antillaise, 1756–1796. Genève: Droz, 2003. P. 207–212, 215.

262.ОР РНБ. Франц. Q.IV.207. Л. 163–164.

263.Летом 1778 г. в полупустом зале Комеди Франсез А. П. Шувалов пытался поддержать трагедию Лагарпа «Бармекиды» и спасти ее от провала.

264.СИРИО. Т. 23. С. 113.

265.Todd C. Letters to the Shuvalovs; ИРЛИ. Ф. 344 (Шуваловы). Ед. хр. 2.

266.Œuvres complètes de Madame la baronne de Staël-Holstein. Paris: Firmin-Didot frères, 1836. Т. II. P. 260.

267.См. вступительную статью С. Я. Карпа к изданию Catherine II de Russie, Friedrich Melchior Grimm. Une correspondance privée, artistique et politique au siècle des Lumières. Т. I (1764–1778). Ferney-Voltaire: Centre international d’étude du XVIII^e siècle; M., 2016. P. xiii-xliv; Stroev А. Friedrich Melchior Grimm et ses correspondants d’après ses papiers conservés dans les archives russes, 1755–1804 // La Culture française et les archives russes. Une image de l’Europe au XVIII^e siècle / Éd. G. Dulac. Ferney: Centre international d’étude du XVIII^e siècle, 2004. P. 55–81; Stroev А. Bernis, Grimm et la Russie. Diplomaties transversales entre Paris, Rome et Saint-Pétersbourg.

268.См.: Voltaire, Catherine II. Correspondance 1763–1778. P. 18–24.

269.Русские парижане. С. 468.

270.Grimm F. M. Mémoire historique sur l’origine et les suites de mon attachement pour l’impératrice Catherine II jusqu’au décès de S. M. I. (Gotha, 17/28 février 1797) // Correspondance littéraire / Éd. M. Tourneux. Paris: Garnier Frères, 1877–1882. T. 1. P. 27.

271.Подробнее см.: Stroev A. Les débuts pédagogiques de Frédéric-César de la Harpe // Frédéric-César de la Harpe. 1754–1838 / Éd. O. Meuwly. Lausanne: Bibliothèque historique vaudoise, 2011. P. 23–25.

272.В полицейских донесениях о его приключениях не говорится, однако есть записи о прибытии В. Ланского между 17 и 19 октября и о переезде кузенов между 3 и 6 ноября 1781 г. (Русские парижане. С. 542).

273.AMAE. F. Correspondance politique. Russie. Vol. 108. F. 86r°-v.

274.См: Stroev A. Bernis, Grimm et la Russie. Diplomaties transversales entre Paris, Rome et Saint-Pétersbourg // Le cardinal de Bernis. Le pouvoir de l’amitié / Éd. G. Montègre. Paris: Tallandier, 2019. P. 159–190.

275.В Италии он подхватил венерическую болезнь.

276.Письмо из Флоренции в Пизу от 26 июля (6 августа) 1784 // Архив князя Воронцова. Т. 24. С. 222.

277.Русские парижане. С. 572–573.

278.Архив Санкт-Петербургского института истории РАН. Ф. 203. Оп. 1. Ед. хр. 187. Л. 1–2.

279.СИРИО. T. 23. С. 332.

280.Бобринский А. Г. Дневник 1779–1786 // Русский путешественник эпохи Просвещения / С. А. Козлов. СПб.: Историческая иллюстрация, 2003. Т. 1. С. 432, 435–436.

281.Русские парижане. С. 574.

282.Архив Санкт-Петербургского института истории РАН. Ф. 203. Оп. 1. Ед. хр. 208. Л. 1. Гримм послал Екатерине ІІ копии расписок.

283.Гримм к Екатерине ІІ, 11 декабря 1787 // СИРИО. Т. 44. С. 361–362.

284.См.: Voltaire. Anecdotes sur le czar Pierre le Grand. Histoire de l’empire de Russie sous Pierre le Grand / Éd. M. Mervaud et al. (Les Œuvres complètes de Voltaire. T. XLVI–XLVII). Oxford: Voltaire Foundation, 1999. P. 130–132.

285.См.: Строев А. Ф. «Россиянин в Париже» Вольтера и «Руской парижанец» Д. И. Хвостова.

286.См.: Stroev A. Voltaire et le «ci-devant Pouchkine» // L’image de l’Étranger. Paris: Institut d’études slaves, 2010. P. 71–87.

287.Василий Аксенов отчасти использовал историю двух братьев в романе «Вольтерьянцы и вольтерьянки» (2004).

288.Номер отсылает к академическому изданию переписки Вольтера, подготовленном T. Бестерманом: Voltaire. Œuvres complètes / Éd. Th. Besterman. Oxford, Voltaire Foundation, 1968–1977. Vol. 85–135.

289.Вольтер к И. И. Шувалову, Ферней, 20 [октября] 1760 г., D9333; 25 октября 1760 г., D9348; 20 декабря 1760, D9481.

290.И. И. Шувалов к Вольтеру, СПб., 9 (20) декабря 1760 г. D9482.

291.И. И. Шувалов к Вольтеру, СПб., 26 января [6 февраля] 1761 г. D9612.

292.Русские парижане. С. 239–240.

293.Брат княгини Е. Р. Дашковой, дипломат, корреспондент Вольтера.

294.Д. М. Матюшкин был отправлен в Вену с известием о восшествии на престол Екатерины ІІ.

295.СИРИО. Т. 140. С. 106. Оригинал на французском.

296.Le Tocsin des rois, par M. de Volt***, suivi d’un mandement du Mufti, ordonnant la suppression de cet ouvrage et d’un décret du Divan qui condamne l’auteur à être empalé. Ouvrage enrichi de notes. Imprimé à Constantinople, l’an de l’Égire 1168; se trouve à Londres, chez Boissière / Éd. D. Boissière. Londres, [1772].

297.Helvétius. De l’Homme, de ses facultés intellectuelles et de son éducation. Ouvrage posthume de M. Helvétius. A Londres, chez la Société typographique, 1773.

298.Dulac G., Evdokimova L. Politique et littérature: la correspondance de Dmitri A. Golitsyn (1760–1784) // Dix-huitième siècle. 1990. № 22. P. 367–400; Smith D. W. Stratégies de publication. Le cas de l’Homme d’Helvétius // Dix-huitième siècle. 1997. № 29. P. 483–494; Smith D. W. A bibliography of the writings of Helvétius. Ferney-Voltaire: Centre international d’étude du XVIII^e siècle, 2001. № H1.

299.Manuel P. La police de Paris dévoilée. Т. 1. P. 237–238.

300.Ibid. T. 2. P. 237.

301.Darnton R. Le Diable dans un bénitier. L’art de la calomnie en France 1650–1800. Paris: Gallimard, 2010. P. 623.

302.Русские парижане. С. 268.

303.Русские парижане. С. 268 (донесение от 2 августа 1776 г.). Донесение от 19 октября 1776 использовал Даниель Рош: Roche D. Les circulations dans l’Europe moderne. P. 456.

304.Племянник Фридриха ІІ, Фридрих-Вильгельм (1744–1797), будущий король Пруссии (1786). В апреле 1769 г. бывшая танцовщица завязала с ним связь, см.: Giebel W. Die Tagebücher des Grafen Lehndorff: Die geheimen Aufzeichnungen des Kammerherrn der Königin Elisabeth Christine. Berlin: Berlin Story, 2019. S. 536 (1^e изд. 1907). Информация И. И. Федюкина.

305.См. донесение от 21 декабря 1770 г. Русские парижане. С. 265.

306.Там же. С. 269.

307.Донесения о пребывании русских во Франции в 1808–1810 гг. были скопированы и в 1903 г. отправлены французскими властями великому князю Николаю Михайловичу Романову для его исторических исследований. Они хранятся в Центральном историческом архиве Грузии (Ф. 353. О. 1. Ед. хр. 130). См.: Stroev А. Des stratégies littéraires et politiques des écrivains russes des Lumières.

308.Строев А. Эльза Триоле – персонаж романа Жоржа Сименона? // Творчество В. В. Маяковского. Вып. 5. Междисциплинарные подходы и мировая рецепция / В. Н. Терехина, А. А. Россомахин. М.: ИМЛИ РАН, 2024. С. 475–490; Строев А. Исаак Бабель и Григорий Беседовский (по материалам архива французской полиции) // Wiener Slavistisches Jahrbuch, 2025 [в печати].

309.Полномочный министр России в Великобритании (27 декабря 1731 – 17 апреля 1738), полномочный министр (18 апреля – 10 декабря 1738, 25 сентября 1742 – 11 апреля 1744) и посол (11 декабря 1738 – 24 сентября 1742) во Франции, литератор. Перед миссией во Францию находился в Париже с 17 августа по 1 сентября 1736 г.

310.Клод-Анри Фейдо де Марвиль (1705–1787), глава парижской полиции (1739–1747).

311.Дочь и единственная наследница Фредерика-Жюля де Латура, принца Овернского (1672–1733) и ирландской авантюристки Оливии Кэтрин Трент (1688–1738), известной также как госпожа де Трант.

312.Жан-Жак Амело де Шайу (1689–1749), министр иностранных дел Франции (1737–1744).

313.Андре-Эркюль де Флёри (1653–1743), кардинал, глава правительства (1726–1743) при Людовике XV.

314.Арман-Луи де Виньеро, герцог д’Эгийон (1683–1750), пэр Франции, писатель, член Французской академии наук.

315.Секретарь генерал-полицмейстера и хранитель архивов Бастилии.

316.Жан Пуссо (1703–1791), инспектор полиции (1738–1766). В 1741–1748 возглавлял управление надзора за иностранцами. О его карьере см.: Bennezon H. Un inspecteur de police parisien sur le terrain: les missions de Jean Poussot (1703–1791). Paris: Indes savantes, 2019.

317.Семен Кириллович Нарышкин.

318.Франсуа-Жозеф де Шуазель, маркиз де Стенвиль (1700–1777), лотарингский посланник во Франции (1725–1737), посол Священной Римской империи во Франции (1735–1737), затем поверенный в делах Священной Римской империи во Франции (1745–1749), полномочный министр Тосканы во Франции с 1741 г.

319.Князь Иосиф Венцель фон Лихтенштейн (1696–1772), посол Священной Римской империи во Франции (1737–1742), фельдмаршал (1745), правитель Лихтенштейна (1712–1718, 1748–1772).

320.Иоганн Рудольф Феш, вюртембергский посланник во Франции (1735–1746).

321.Неустановленное лицо. По мнению Марсель Эрхард, речь может идти о виконте де Рогане (Ehrhard M. Un ambassadeur de Russie à la cour de Louis XV: le prince Cantemir à Paris (1738–1744). Paris: Les Belles lettres, 1938. Р. 199).

322.Серафим-Мари Риу де Дуйи, маркиз де Кюрзе (ок. 1700 – после 1768), бригадир французской королевской армии. Брат госпожи де Монконсей, в девичестве Кюрзе (см. донесение от 2 декабря 1741 г.).

323.Кристоф-Жан Баур (1699–1770), банкир, видный масон, способствовал вступлению в ложу «Кусто-Вильруа» Семена Нарышкина.

324.Граф Иоганн Адольф фон Лосс (1690–1759), посланник и полномочный министр Саксонии и Речи Посполитой во Франции (1741–1753).

325.Пьер-Алексис Дюбуа, виконт д’Анизи (1690–1764), советник Парижского парламента (1726–1764), супруг Жанны-Мари дю Куэдик де Кердрен (см. донесения от 3 и 5 ноября 1742 года).

326.Андреа да Лецце (1710–1780?), сенатор, посол Венеции во Франции (1739–1742).

327.Энтони Томпсон, поверенный в делах Великобритании во Франции (1741–1744).

328.Кардинал Мельхиор де Полиньяк (1661–1741), дипломат и новолатинский поэт, член Французской академии (1704) и Академии наук (1711), автор поэмы «Анти-Лукреций» (изд. 1745). Корреспондент князя Кантемира, с которым тот познакомился в 1736 г. в Париже посредством маркизы де Монконсей.

329.Агостино Ломеллини (1709–1791), полномочный министр Генуэзской республики во Франции (1739–1742).

330.Марчелло Крешенци (1694–1768), апостолический нунций во Франции (1739–1743), кардинал (1743).

331.Луи-Жозеф д’Альбер де Люин, принц Гринбергский (1672–1758), посол Священной Римской империи во Франции (сентябрь 1742 – 1747).

332.Дон Луиш да Кунья (1662–1749), чрезвычайный посланник Португалии во Франции (1738–1748).

333.Карл Лотарингский, граф д’Арманьяк (1684–1751), известный как принц Карл, обер-шталмейстер Франции (1712–1751).

334.Николя-Сикст де Вемар, шевалье де Сенто (1674–1752), сопроводитель послов при французском дворе (1709–1752).

335.Банкир, упомянут в «Королевском альманахе» (Almanach royal) за 1743 г.

336.Возможно, речь идет о Николя-Робере Дарси, парижском банкире, который в 1757 г. занимался морской торговлей (Lüthy H. La banque protestante en France: de la Révocation de l’Édit de Nantes à la Révolution. Paris: EHESS, 1999. T. II. P. 157).

337.Луи Дюваль с 1719 г. возглавлял парижскую городскую стражу и приходился родственником другому Дювалю, секретарю генерал-полицмейстера (см. прим. 1 на с. 110), к которому и обращен этот письменный приказ.

338.Речь, скорее всего, идет о Гвидо Джачинто Ферреро-Фьески, графе ди Бена и Массерано, назначенном полномочным министром Испании в России 3 июня 1740 г., но не вступившем в должность и пребывавшем в Париже до 16 октября 1742 г. (Repertorium der diplomatischen Vertreter aller Länder seit dem Westfälischen Frieden (1648). Vol. II (1716–1763). Hrsg. von F. Hausmann. Zurich: Fretz und Wasmuth Verlag, 1950. P. 392).

339.Джакомо Франческо Милано, принц ди Ардоре, чрезвычайный посол Королевства обеих Сицилий во Франции (1741–1753). Однако «Королевский альманах» за 1742 г. утверждает, что дипломат проживал на площади Людовика Великого (Almanach royal. Paris, 1742. P. 110).

340.Франсуа-Оливье де Сенозан, генеральный интендант временных дел духовенства, или Жан-Антуан-Оливье де Сенозан, президент четвертой палаты судебных следствий парламента, которые жили на улице Ришелье напротив Королевской библиотеки (Almanach royal. Paris, 1740. Р. 63, 181).

341.Екатерина-Тереза Риу де Кюрзе, в девичестве Бондо (ок. 1685–?), с 1704 г. супруга генерал-лейтенанта Серафима Риу де Дуйи, графа де Кюрзе (1677–1738), мать Сесиль-Терезы-Полины де Монконсей (1707–1787), которая была фрейлиной Екатерины Опалинской, жены Станислава Лещинского, бывшего короля Речи Посполитой. В ноябре 1725 г. Сесиль-Тереза-Полина де Кюрзе вышла замуж за маркиза де Монконсей, была хозяйкой салона, переписывалась с Антиохом Кантемиром. Князь писал ей из Лондона в сентябре 1736 г.: «Передайте мой нижайший поклон госпоже де Кюрзе и госпожам вашим сестрам и поблагодарите их за все те любезности, коими они меня удостоили» (Grasshoff H. Antioch Dmitrievič Kantemir und Westeuropa, ein russischer Schriftsteller des 18. Jahrhunderts und seine Beziehungen zur Westeuropäischen Literatur und Kunst. Berlin: Akademie-Verlag, 1966. Р. 284).

342.Этьенн-Луи-Антуан Гино, маркиз де Монконсей (1695–1782), сопроводитель послов при французском дворе (1725–1730), генерал-лейтенант королевской армии (1748), супруг Сесиль-Терезы-Полины де Монконсей.

343.Луиджи Риджио Бранчифорте-Саладино-Колонна, принц Кампофлоридо (1677–1757), чрезвычайный посол Испании во Франции (1740–1746).

344.Пьер-Франсуа Жофрен (1665–1749), подполковник парижского городского ополчения, главный казначей королевской зеркальной мануфактуры. В 1713 г. женился на Марии-Терезе Роде, в будущем хозяйке знаменитого парижского салона.

345.Мари-Элен Эро, в девичестве Моро де Сешель (1715–1798), вдова Рене Эро (1691–1740), генерал-полицмейстера (1725–1739).

346.Имеется в виду виконт д’Анизи, советник парижского парламента (см. донесение без даты, не позднее 22 октября 1741 г.).

347.«В среду 11 числа у российского посла г-на князя Кантемира было торжество по случаю коронации его императрицы; был дан большой обед, на коем присутствовали лишь мужчины, а вечером была большая иллюминация и бал-маскарад» (Luynes Ch. P. Mémoires du duc de Luynes sur la Cour de Louis XV (1735–1758). T. IV (1741–1743). Paris: Firmin Didot, 1860. T. IV. P. 190).

348.Эта запись, равно как и письма от 9, 17 и 18 октября, принадлежит генерал-полицмейстеру Фейдо де Марвилю.

349.Поль Майар де Балор, рекетмейстер (докладчик просьб и жалоб) при королевском дворе, интендант города Ош (1735–1737), – или его сын.

350.Джанни Дзанини, итальянец по происхождению. Ходатайство князя Кантемира о его освобождении см.: Archives du Ministère des Affaires Étrangères. Correspondance politique. Russie. Vol. 41. F. 148r°-v°.

351.В настоящее время – место заседаний Национальной ассамблеи Франции.

352.Генрих Гюндель, имперский дипломат.

353.Во Франции Старого порядка – государственное учреждение, заверявшее подлинность финансовых и кредитных документов.

354.Иерей Андрей Иванович Геневский (ок. 1705 – 1763), настоятель православного прихода при российском посольстве в Париже (1742–1745), придворный священник (1745–1763). В своей реляции в Коллегию иностранных дел от 21 октября (1 ноября) 1742 г. князь Кантемир сообщает, что Геневский прибыл в Париж 17 (28) октября 1742 г. (Кантемир А. Д. Сочинения, письма и избранные переводы князя Антиоха Дмитриевича Кантемира. Т. 2. СПб.: И. И. Глазунов, 1868. С. 276).

355.Бернар Руссель (1680–1766), инспектор полиции (1730–1766), отвечавший за контроль за фиакрами и наемными лошадьми (1743–1753), а также за безопасность (1746–1751, 1754).

356.Жанна-Мари-Виктуар Дюбуа, виконтесса д’Анизи, в девичестве дю Куэдик де Кердрен (1722–1798), с 1737 г. замужем за Пьером-Алексисом Дюбуа, виконтом д’Анизи. Дочь Оливье дю Куэдика де Кердрена.

357.Оливье дю Куэдик де Кердрен (1678–1748), генеральный секретарь галерного флота (1716–1738), контролер казначейства ордена Людовика Великого (1721–1745).

358.Жанна-Маргарита дю Куэдик де Кердрен, в девичестве Лемуан (1695–?). Супруга Оливье дю Куэдика де Кердрена.

359.Барон Жан Ле Шамбрие (1686–1751), прусский дипломат швейцарского происхождения, министр (1722–1740) и чрезвычайный посланник (1740–1751) Пруссии во Франции.

360.Франческо Мария Дория, полномочный министр Генуэзской республики во Франции (1742–1746).

361.Эвсебий-Жак Шаспу де Верней (1695–1747), сопроводитель послов при французском дворе.

Bepul matn qismi tugad.

Русские парижане глазами французской полиции ХVIII века

0,0

Kitobni baholang

Izoh qoldirish

Parchani o`qish

80 973,45 s`om

Janrlar va teglar

Xorijiy jurnalistika

Yosh cheklamasi:

Litresda chiqarilgan sana:

13 oktyabr 2025

Hajm:

650 Sahifa 1 tasvir

ISBN:

9785444828922

Tuzuvchi:

Александр Строев,

Денис Александрович Кондаков

Mualliflik huquqi egasi:

НЛО

Yuklab olish formati:

epub, fb2, fb3, zip

Kitobni o'qish: «Русские парижане глазами французской полиции ХVIII века»

Денис Кондаков, Александр Строев
«Русские парижанцы» в век Просвещения

Как издавали донесения

Как работала французская полиция

Полиция в царствования Людовика XV и Людовика XVI

Методы наблюдения: сбор сведений, сеть осведомителей, слежка

Россияне глазами парижан: городские легенды

Русская колония в Париже в XVIII веке

Свет с Севера?

Полицейские и девки

Источники информации

Россияне в Париже: опыт социокультурного описания

Прекрасный пол – сильный пол?

Лечение

Путешествия образовательные и мистические

Русские масонки

Те, кого не видит полиция

Русские посольства

Русские салоны

Русские писатели в Париже

Философское одиночество князя Кантемира

Д. И. Фонвизин в Париже: ярмарка тщеславия

Шуваловы в Париже: салоны и политика

Фридрих Мельхиор Гримм, Ланской и Бобринский

Как Сергей Пушкин Вольтера обокрал

Двоеженец Матюшкин

Что далее?

Примечания переводчика

Полицейские донесения

Князь Антиох Дмитриевич Кантемир (1708–1744) ³⁰⁹

Janrlar va teglar

Ushbu kitob bilan o'qiladi

O'xshash kitoblar

Muallifning boshqa kitoblari

Kitobni o'qish: «Русские парижане глазами французской полиции ХVIII века»

Денис Кондаков, Александр Строев«Русские парижанцы» в век Просвещения

Как издавали донесения

Как работала французская полиция

Полиция в царствования Людовика XV и Людовика XVI

Методы наблюдения: сбор сведений, сеть осведомителей, слежка

Россияне глазами парижан: городские легенды

Русская колония в Париже в XVIII веке

Свет с Севера?

Полицейские и девки

Источники информации

Россияне в Париже: опыт социокультурного описания

Прекрасный пол – сильный пол?

Лечение

Путешествия образовательные и мистические

Русские масонки

Те, кого не видит полиция

Русские посольства

Русские салоны

Русские писатели в Париже

Философское одиночество князя Кантемира

Д. И. Фонвизин в Париже: ярмарка тщеславия

Шуваловы в Париже: салоны и политика

Фридрих Мельхиор Гримм, Ланской и Бобринский

Как Сергей Пушкин Вольтера обокрал

Двоеженец Матюшкин

Что далее?

Примечания переводчика

Полицейские донесения

Князь Антиох Дмитриевич Кантемир (1708–1744) 309

Janrlar va teglar

Ushbu kitob bilan o'qiladi

O'xshash kitoblar

Muallifning boshqa kitoblari

Денис Кондаков, Александр Строев
«Русские парижанцы» в век Просвещения

Князь Антиох Дмитриевич Кантемир (1708–1744) ³⁰⁹