Kitobni o'qish: «Крысиная тропа Третьего рейха»

Name: Крысиная тропа Третьего рейха
Author: Александр Сосновский
ISBN: 978-5-907727-93-9

Shrift:

Война – это не только ад на земле, война уничтожает человеческую душу.
Э.-М. Ремарк «На западном фронте без перемен», 1929

Фото автора на задней сторонке обложки:

Мария Савченко

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

ХАМЕЛЕОНУ

В Европе обнаружены следы Мартина Бормана. Согласно источнику, это может вывести на секретные счета НСДАП, через которые финансировали операцию «Крысиная тропа». В ходе этой операции тысячи сотрудников СС, СА и членов НСДАП были через Ватикан переправлены в Латинскую Америку. По информации, в деле замешаны спецслужбы Великобритании и США. Необходимо выяснить, кто и в каком объеме участвовал в этих схемах. Будьте предельно осторожны – задание государственного значения.

ТРИФОНКОВ

Ватикан. Кабинет кардинала Лефтера

– Опять отстают, – его преосвященство кардинал Лефтер укоризненно качает головой и передвигает стрелки ровно на двенадцать. Часы отвечают глухим мелодичным боем, вторя колоколам на соборе Святого Петра, который виден за окном. – Мы с вами остановились на том, что Гитлер и Черчилль пытались договориться и с этой целью в Великобританию полетел Рудольф Гесс. – Кардинал подходит к большому секретеру из красного дерева и зажигает стоящую там свечу.

Кабинет кардинала Лефтера – просторная комната со сводчатым потолком и высокими окнами, из которых открываются величественные виды Ватикана. Торжественность места подчеркивают антикварные книжные шкафы, заполненные причудливо переплетенными фолиантами. Между шкафами висят старинные картины, изображающие сцены из жизни святых. Центр комнаты занимает массивный стол, на котором стоит стеклянная колбочка с чернилами и лежат дорогие перьевые ручки, на зеленом сукне аккуратно разложены документы.

Тишину нарушают лишь мерное тиканье настенных часов и легкое потрескивание дров – в дальнем конце комнаты горит камин. Рядом с камином – удобное кресло, где Лефтер часто проводит время за чтением манускриптов.

Несмотря на свои годы, кардинал держится с достоинством и уверенностью человека, привыкшего контролировать ситуацию и владеть собой, – это у него с молодости: когда-то Лефтер слыл искусным фехтовальщиком. Он облачен в кардинальскую сутану богатого винного цвета с алым поясом. Иногда поверх сутаны накидывает бархатный плащ.

На левой руке Лефтер носит изящное серебряное кольцо с гравировкой в виде двух перекрещенных шпаг – подарок старинного друга. Это кольцо напоминает Лефтеру о временах его молодости и о тех, кто знал его как непревзойденного наездника и блестящего дуэлянта. О сегодняшнем его положении напоминает другое украшение: на указательном пальце правой руки кардинала красуется перстень с крупным бордовым камнем.

У Лефтера есть тайная страсть, о которой, впрочем, известно почти всем в Ватикане: он курит трубку. У него их целая коллекция, и каждый раз, когда нужно обдумать какой-то важный вопрос, кардинал идет выбирать трубку. Не спеша набивая ее табаком, Лефтер размышляет и подбирает нужные слова, которые всегда полны скрытого смысла.

В этот раз он взял небольшую трубку с коротким, причудливо изогнутым мундштуком, но не стал ее раскуривать:

– Вы знаете, дорогой друг, что таинственный перстень Фатимы имеет прямое отношение к вашей истории с Гессом, а главное – к истории с «Крысиной тропой» Третьего рейха.

Собеседник Лефтера ерзает в кресле, усаживаясь поудобнее.

– Эминенц, самые разные, даже совершенно неправдоподобные на первый взгляд истории переплетаются друг с другом, как тонкие нити, создавая полотно с причудливым рисунком. И моя задача – понять, что он означает. Поэтому я у вас – чтобы приподнять завесу тайны и раскрыть секреты прошлого. Мы знаем друг друга, дай бог памяти, больше двадцати лет и можем позволить себе говорить открыто и прямо.

Напротив кардинала сидит Игорь Кортун, в прошлом контрразведчик, сейчас пенсионер и «охотник» за тайнами Третьего рейха. О некоторых он потом рассказывает в своих книгах. Кортун все еще сохраняет военную выправку, говорит уверенно, четко произнося каждое слово с легким, почти незаметным акцентом.

Лефтер усмехается, разжигает, наконец, трубку и выпускает несколько колец дыма:

– Наши пути пересекаются каждый раз, когда возникает новая запутанная история. Но скажите, правда ли, что вы почти разгадали загадку Бормана? Точнее, загадку его исчезновения. И счетов НСДАП. Вы ведь приехали, чтобы дополнить ваши записки историей таинственного перстня Фатимы?

– Тут больше вопросов, чем ответов. Вся история крутится вокруг партайгеноссе Бормана, который исчез в последние дни войны. А потом неожиданно объявился вместе с неким перстнем, который принадлежал Третьему рейху. В истории операции, которую вы назвали «Хамелеон», фигурирует и золото НСДАП. Следы Бормана – это настоящий лабиринт, который мы вынуждены были распутывать.

Лефтер внимательно слушает собеседника и кивает:

– Иногда в поисках истины мы находим ответы там, где не ожидали их найти. Но они могут изменить наше понимание самих себя.

Он вынимает трубку изо рта, слегка подается вперед и пристально смотрит на Кортуна через стекла пенсне:

– Вот, например… – Лефтер делает паузу и выпускает еще несколько колец дыма. – Перстень Фатимы – артефакт, окутанный множеством легенд, одна из которых гласит, что он был создан, чтобы отпереть врата в забытую эпоху. Именно поэтому он хранится в надежных руках. В операции «Крысиная тропа» перстень сыграл свою роль.

– И что же в нем такого тайного? Как связаны искусные ювелиры и тайные тропы, в которых запуталось не одно поколение?

Лефтер едва заметно улыбается, задумчиво глядя вдаль:

– Перстень Фатимы прошел через многие руки, каждый его владелец добавил свою главу в эту удивительную историю. Иногда мне кажется, что прошлое нас ищет не меньше, чем мы ищем его.

Кортун внимательно вслушивается в каждое слово кардинала: Лефтер в совершенстве владел искусством спрятать во фразе подсказку, которая скрывается зачастую в самых простых словах.

– Ваше преосвященство, вы меня заинтриговали. Наши жизни прошли в поисках. Я – в многочисленных разведоперациях, вы – тут в Ватикане. Конечно, я знаю, что перстень Фатимы в истории Бормана играл трагическую роль. Именно поэтому я приехал к вам, чтобы вы меня, простого грешника, просветили.

Лефтер смеется:

– Кто из нас больше грешник, знает только Господь. Конечно, есть то, что невозможно обойти. Вот вы меня спрашиваете про перстень Фатимы. Я, со своей стороны, хочу понять, какую роль играл в этой истории Хамелеон. Не тот, который живет в ожидании очередного насекомого на обед. Я имею в виду таинственного агента Хамелеона, который имеет прямое отношение к перстню Фатимы. Если вы готовы поделиться со мной тем, что вам удалось выяснить… Тогда от меня – перстень Фатимы, от вас – Хамелеон.

Кортун усмехается:

– Нас учили больше молчать, чем говорить. Но сегодня я тут не только для того, чтобы слушать. Хамелеон – это гений мистификации. Разведчик, ученый, модель, юрист, легкомысленная дама, остроумный кавалер – это все Хамелеон. Он наносил удары – и бесследно исчезал.

В комнате воцаряется тишина, собеседники молча смотрят друг на друга и улыбаются, понимая больше, чем было сказано. Мягкий отсвет пламени отражается в пенсне кардинала.

– Я надеюсь, мой добрый друг, что мы будем сегодня откровенны, – кардинал снимает пенсне и близоруко щурится, глядя на Кортуна.

Кортун громко смеется:

– Если бы я не знал вас столько лет, ваше преосвященство, я бы действительно поверил в вашу кроткость, наивность и простоту. Но наша многолетняя дружба позволяет мне сделать вывод, что вам известны какие-то интересные подробности и вы согласны на откровенный разговор. Да, ваше преосвященство, операция по поиску Бормана началась с перстня Фатимы и привела Хамелеона в Ватикан. Тут сплелись интересы Третьего рейха, Бормана, нечестных служителей Бога, преступников и святых.

– И перстня Фатимы, мой друг, – Лефтер снова кивает. – Не могу не согласиться с вами…

Он выпускает клуб дыма, который легким облачком скрывает его лицо от собеседника.

Бункер Бормана

В бункере очень темно: грязные плафоны практически не пропускают свет, а маленькие лампочки аварийного света кажутся глазницами какого-то животного, которое дышит легким мерцанием в такт орудийным взрывам, приглушенные звуки которых доносятся с улиц.

Это один из многих рабочих бункеров Бормана. К концу войны он тайком от фюрера и Гиммлера оборудовал себе тайные убежища в разных местах Берлина. Самый большой бункер находится в Карлсхорсте – там традиционно строили виллы высшие чины рейха. Даже сам рейхсфюрер Гиммлер не удержался от соблазна стать частью этого элитного сообщества и возвел в дальнем уголке Карлсхорста трехэтажный дом, который был полностью обустроен под маленькую Гудрун – любимую дочь рейхсфюрера.

Борман тоже имеет тут небольшую виллу, которая снаружи выглядит очень просто, но внутри укреплена, как дот на линии фронта. Борман не любит район Карлсхорст. Он считает, что фешенебельный Карлсхорст превратился в салон для генералов и их денщиков.

– Тут любой денщик задирает нос, как штандартенфюрер СС, – говорит он презрительно.

Его вилла – дань принадлежности к высшим кругам, не более того. Потому бывал он тут редко, и то только в самом начале войны.

Борман носит звание обергруппенфюрера СС, генерал-полковника, но предпочитает, чтобы его называли рейхсляйтер, потому что к армейским генералам относится как к простым конторским служащим.

Любимый бункер Бормана, в котором он прячется последние месяцы войны, находится в другом месте: буквально в нескольких сотнях метров от «министерского дворика», который тянется от здания рейхстага почти до Фоссштрассе, где располагается рейхсканцелярия. Бункер Бормана смотрит одной стороной на Тиргартен, куда можно незаметно выйти через несколько строений, соединенных между собой внутренними переходами.

Толстые бетонные стены и не менее толстые стальные двери, герметично закрывающие помещения, защитят даже от возможной химической атаки. На первом этаже Борман любовно обустроил свой военный кабинет.

Он называет его «Толстый Гюнтер». Откуда взялось это название – неизвестно, но Борману явно доставляет удовольствие кричать своему адъютанту: «Вызови толстяка Гюнтера», что означает «Я иду работать. Сигары, коньяк – в зал, камин растопить, системы оповещения включить, линию связи оставить только для переговоров с Гитлером». Охрана занимает плановые точки, адъютант закрывает партайгеноссе снаружи. И ни один звонок, ни один посетитель, ни один проситель, даже в звании обергруппенфюрера, не может потревожить Бормана, пока он занят работой.

Никто в рейхе не знает о «толстом Гюнтере», даже фюрер думает, что Борман сидит где-то в дальней комнате рейхсканцелярии.

В курсе только Гиммлер. Впрочем, он в курсе всего, что происходит в рейхе. Он, правда, может прослушивать своего партайгеноссе, но это было бы уже лишним. Адъютант Бормана регулярно доносит Гиммлеру, с кем и когда встречается его шеф. А Гиммлер не сомневается в преданности адъютанта, который очень не хочет, чтобы Борману стало известно, что его прабабушку звали Рахиль.

Сегодня у Бормана особенно плохое настроение. Берлин лежит в руинах, население прячется в подвалах, генералы бегут на Запад. Партия, которой так гордился фюрер и которой он, Борман, бесконечно предан, уничтожена.

Рейхсляйтер уже несколько дней не может переговорить с фюрером – связь не работает. А в те короткие секунды, когда все-таки удается ее наладить, адъютанты вежливо просят перезвонить через минуту – фюрер занят. Но через минуту связь опять прерывается, и все начинается сначала. Вероятно, фюрер уже не в состоянии отвечать своим генералам.

«Если он вообще жив», – думает Борман.

Он ловит себя на том, что мысль о смерти фюрера не вызывает у него никаких эмоций – ни сожаления, ни ужаса. Он давно перестал мерить свою жизнь по фюреру. Борману кажется, что он перерос вождя в своем понимании будущего для немцев. Речи Гитлера с потрясанием кулаками перед лицом, истеричными нотами в голосе больше не вызывают в его душе эйфории и желания кричать «зиг хайль» вместе с однопартийцами…

Борман подходит ко входу в бункер. В полушаге от него стоят адъютант и офицер охраны. Они следуют за шефом по пятам, даже когда он идет в туалет. По заведенному правилу Борман не закрывает двери уборной, не стесняясь, что эти двое могут видеть своего рейхсляйтера со спущенными брюками. Бормана это не смущает, для него они обслуга, рабы, не дороже гипсовых статуй в его летнем саду.

Адъютант делает шаг вперед, нажимает какие-то рычаги с наклеенными на них стрелками из кожи.

Дверь медленно отъезжает в сторону, открывая вход в полуподвальное помещение со сводчатыми потолками, толстыми бетонными стенами, которые плотно обшиты стальными листами.

Борман окидывает взглядом дверь, ждет секунду, пока адъютант первым сделает шаг в бункер, и входит следом. Стряхивает пылинку с рукава мундира и направляется к столу. Голову он держит прямо, но издали похож на горбуна: из-за короткой шеи кажется, что голова растет прямо из спины. Толстый Квазимодо с регалиями рейхсляйтера.

В бункере царит полумрак. По углам в строгом порядке стоят металлические шкафы и столы. Место каждого отмечено небольшой белой стрелкой, нарисованной краской прямо на полу.

На столе разложены карты Берлина, какие-то списки, а на самом краю – старая библия в кожаном переплете. Два эсэсовца в форме и с оружием, которые уже находились в помещении, щелкают каблуками и молча занимают свои места у входа. Секретарь Бормана, одетый в гражданский костюм, вопросительно смотрит на рейхсляйтера:

– Все в порядке, партайгеноссе?

Секретарь тощ до невероятности. Борман даже собирался убрать его из своего окружения – боялся, что тот болен чахоткой.

Борман удивленно поднимает брови, не ожидая такой фамильярности.

Поняв свою оплошность, секретарь делает шаг назад и осторожно добавляет:

– Извините, партайгеноссе, совсем тут теряюсь.

Борман кивает.

Тихий гул вентиляции разгоняет тоскливую тишину. Свет от ламп подрагивает в такт взрывам, все-таки слышным, несмотря на хорошую изоляцию.

Борман садится к столу, сжимает кулаки и опускает глаза:

– Господа, время! Слушайте внимательно.

Он наклоняется вперед, упирается обеими руками в разложенную карту Берлина. Пальцы у него толстые, с аккуратным маникюром, кажется, что на ногти нанесен лак.

Борман постукивает указательным пальцем по карте:

– Первое. Станция Лертер-Банхофф – главный пункт, на него ориентируемся. Борман-второй с двумя нашими парнями идет туда.

Рейхсляйтер неожиданно улыбается и показывает эсэсовцам два пальца.

– Что смотрите? Непонятно? Второй, второй, бестолковые! Поведете туда моего двойника!

Он повышает голос:

– Одеть его в мою одежду. Мундир, аксессуары, все должно соответствовать. Даже я должен в случае чего его узнать, как себя… И не отличить…

Партайгеноссе смеется скрипучим смехом и опять стучит пальцами по столу. Кажется, что он очень доволен глупостью своих подчиненных. Секретарь взмахивает рукой, в которой зажат какой-то лист:

– Будет сделано!

Борман кивает:

– Хорошо. Он будет двигаться к станции, там его…

Он делает паузу и недовольно добавляет:

– Ликвидируют. Там его и найдут. Мне все равно кто – русские или американцы. Они должны увидеть мое тело. Это ключевое условие.

Он опять смеется. Адъютант щелкает каблуками:

– Сделаем, партайгеноссе. Полностью отвлечем внимание. Сами следом уйдем в тоннель.

Борман удовлетворенно потирает руки:

– Мы с майором, – он кивает в сторону секретаря, – идем через канализационные шахты. Проверьте маршруты еще раз. Убедитесь, что они чисты. Нельзя допустить ошибки.

Эсэсовцы выходят молча, отдав честь.

Борман смотрит им вслед, взгляд его совершенно ничего не выражает. Потом, повернувшись к секретарю, тихо и брезгливо произносит:

– Майор, этих пусть уберут сразу. Они будут лежать там…

Делает паузу:

– Со мной. Ясно?

На лице секретаря не дрогнул ни один мускул:

– Яволь, партайгеноссе.

Борман тяжело садится, придвигает к себе карту, молча всматривается в точку, только ему известную:

– С двойником… И не перепутайте.

Неожиданно он истерично хохочет:

– Идите!

Секретарь молча направляется к выходу, его щека вдруг начинает нервно дергаться, выдавая напряжение и скрываемый страх.

Борман поднимает трубку телефона:

– Соедините с рейхсканцелярией. Я хочу говорить с фюрером.

Он терпеливо ждет ответа. Проходит несколько секунд, лицо Бормана краснеет, на лбу надувается и начинает пульсировать жилка. Он внимательно слушает, что говорит ему голос в трубке правительственной связи.

И торопливо отвечает:

– Нет. Нет…

Второе «нет» Борман произносит странным, почти визгливым тоном.

Наконец он бросает трубку на аппарат. Его лицо становится еще краснее, он пытается освободить ворот рубахи, но пальцы не слушаются. Несколько раз он что-то тихо повторяет, едва шевеля губами.

Смотрит еще раз на трубку и произносит почти шепотом:

– Рейхсканцлер больше не принимает.

Фотография в газете: Борман?

Мягкий солнечный свет проникает через полупрозрачную штору. На столе небрежно разбросаны блокноты и листы с какими-то текстами, написанными неразборчивым почерком. Роман полулежит в кресле. В одной руке он держит сложенную пополам газету, а в другой – большую кружку с чаем. Это газета на испанском языке под названием El Diario, которую регулярно кладут в его почтовый ящик вместе с несколькими другими изданиями, бесплатно распространяемыми по выходным. Роман покачивается в кресле, внимательно просматривая газету.

Вдруг что-то привлекает его внимание. Он перестает качаться. Ставит кружку на стол и впивается глазами в большой черно-белый снимок в нижней части полосы. На фотографии изображена группа мужчин – по всей видимости, крестьяне. Пожилые люди в просторной одежде и шляпах смотрят на сцену, где стоят двое: один, тоже из крестьян, выступает с речью, а второй, полноватый, с лицом, наполовину скрытым широкополой шляпой, скупо улыбается и руками прикрывается от настырного фотографа.

Роман внимательно рассматривает именно этих двоих. На его лице сменяются удивление и озабоченность.

Оставив недопитый чай на столе, Роман резко встает, подносит газету поближе к глазам. Потом кладет ее на стол, открывает ящик и достает большие ножницы.

– Неужели?! – тихо восклицает он, вырезая статью. – Вот это да! Не может быть!

Не закончив вырезать, он откладывает ножницы и почти бежит к книжной полке. Достает книгу «История рейха», больше похожую на атлас, и идет обратно к столу.

Кладет книгу рядом с газетой и быстро ее перелистывает. Наконец находит страницу, на которой изображен какой-то мужчина. Роман снова берет ножницы в руки и аккуратно вырезает из газеты портрет мужчины в шляпе, который стоит за оратором. Затем берет вырезку и кладет ее на страницу книги, совмещая проекции.

Возбужденно стукнув кулаком по столешнице, вскакивает с места и кричит:

– Он, он, он!!!

Роман хватает телефон.

На экране появляется улыбающееся лицо Ульрике, которая начинает говорить, не дав Роману даже поздороваться:

– Не спится в воскресенье?

– Да какое там спится! Сидишь? Не вставай, а то упадешь!

Она смеется. Роман кричит в трубку:

– Я нашел Бормана!

– Газету почитал? Молодец! Внимательный.

– Значит, ты тоже видела?..

– Эту газету сейчас во все почтовые ящики кладут. Не заметить такой чудесный снимок было бы трудно. Хотя прыгать от радости рано – скорее всего, это совпадение. Но поздравляю – увидеть сходство с Мартином Борманом! Молодца!

Роман молча кивает.

– Ты завтракал? – так же весело спрашивает она. – Давай дуй ко мне. Расскажу что-то.

Брюссель. Ювелирная мастерская Фалько

Брюссель просыпается рано. Народу на улице становится все больше. Горожане идут по своим делам, держа в одной руке портфель или папку для бумаг, а в другой – бумажный стаканчик с кофе. Они все удивительно похожи. Кажется, что утром на улицы Брюсселя выходят родственники одной большой семьи.

На углу Рю де Валле и Рю де Бюссон, сразу за небольшим симпатичным сквериком, находится ювелирная мастерская Фалько, названная так по имени старого мастера Гюстава Фалько, который в XIX веке занимался огранкой алмазов, говорят, даже для короля Леопольда. Мастерская до сих пор принадлежит семье Фалько, переходя по наследству от отца к сыну. Последние годы мастерская немного обветшала. Единственный наследник семьи Фалько, которого зовут так же, как и основателя мастерской, – Гюстав, стар, болеет часто и с трудом поддерживает маленький ювелирный гешефт на плаву. Мастерская живет за счет особых клиентов, которые приносят сюда на ремонт или оценку старинные предметы. Только старый Гюстав может быстро и, главное, честно назвать цену и даже порекомендовать покупателя.

На небольшом квадратном столике, обтянутом черным бархатом, лежит массивный перстень. Гюстав, кряхтя, наклоняется к столику, осторожно берет длинным тонким пинцетом перстень и переворачивает его. Перстень необычен. Массивное золотое основание венчает громадный рубин, который поддерживают дубовые листья, охватывающие рубин по кругу. В центре камня, который отсвечивает темным красно-фиолетовым цветом, находится золотой крест, искусно врезанный в рубиновое ложе.

Старик включает мощную лампу и внимательно осматривает удивительный перстень. Свет лампы неожиданно выхватывает какие-то тонкие полоски внутри рубина, которые при обыкновенном освещении совершенно незаметны.

– Добавим света, – мастер щелкает выключателем. Прямо у него за спиной вспыхивает мощный софит.

Молчаливый посетитель, который все это время пристально наблюдал за Гюставом, делает шаг по направлению к столику.

– Отойдите, постойте там, – недовольно говорит ювелир, – вы мешаете.

Посетитель так же молча делает шаг назад, не сводя глаз со сверкающего перстня. Расстегивает синий пиджак со стоячим воротничком – такие обычно носят баварцы, потом верхнюю пуговицу рубашки, освобождая шею, и едва заметно кивает, как бы подтверждая, что мешать не будет.

Рабочий кабинет Гюстава совсем маленький. Тут с трудом помещаются столик и несколько небольших деревянных стеллажей, на которых ровными рядами разложены всевозможные инструменты: отвертки, ножи, похожие на скальпели, щипцы и миниатюрные приборы, назначение которых не сразу угадаешь. Все это напоминает хирургическую операционную. В кабинете чисто и прохладно. Хирург, точнее ювелир, одет в идеально отглаженный костюм из мягкой ткани серого цвета. Поверх костюма надет передник с двумя большими карманами на уровне пояса. Рукава пиджака стянуты на запястьях резинками, как у конторских служащих. На предплечьях нашиты кожаные полоски из жесткой буйволиной кожи, которые не позволяют рукам ювелира скользить по столу во время работы.

Столик, за которым работает Гюстав, стоит у самого окна, упираясь в подоконник. Его причудливо выгнутые ножки из темно-коричневого дерева украшает вертикальная резьба, похожая на арабскую вязь. По углам столешница украшена небольшими тюльпанами из темно-серого металла.

Старый Гюстав долго настраивает свет, поворачивая софит то в одну, то в другую сторону. Наконец лампа принимает окончательное положение, которое устраивает ювелира. Он приподнимается со стула и задергивает штору на окне, чтобы дневной свет не смешивался с электрическим. В искусственном свете кажется, что внутри рубина бегают какие-то непонятные светлые лучики. Но что вызывает их движение? Ювелир склоняется над перстнем, направляет на него окуляр, зажатый в глазу. Потом прислоняет к окуляру крупную линзу. Посетитель делает движение в сторону столика, но на этот раз ювелир молчит, ограничившись скупым жестом – не мешайте!

Молодой человек расстегивает плащ, его левая рука дрожит, правая выщелкивает пуговицы из петель:

– Что-то можно уже сказать?

Старик продолжает молча рассматривать перстень, как будто не слышал вопроса. Гюнтер только что обнаружил на внутренней стороне перстня тончайшую гравировку, которую почти невозможно разглядеть без увеличительного стекла. Едва заметная даже при большом увеличении, она идет вокруг камня и напоминает символы из древних времен или магические знаки.

– Я спрашиваю, что-то уже понятно? – раздраженно повторяет по-испански посетитель.

Ювелир не спеша отодвигает увеличительное стекло, вынимает из глаза окуляр:

– Молодой человек, что вы хотите от меня услышать? – Гюнтер тоже переходит на испанский.

– Что вы можете мне сказать про этот перстень?

– Сказать я могу многое. Вас, вероятно, интересует его цена?

– Разумеется. Цена и все такое. Ведь к вам не приходят просто для того, чтобы показать какую-то вещицу. От вас ждут оценки.

– Я вам все скажу, молодой человек, – ювелир поднимается со стула и, опершись рукой о его спинку, всем корпусом поворачивается к посетителю. – Но мне нужно еще кое-что подсчитать, и если вы позволите, я зайду в свою техническую каморку, там у меня хранятся точные измерительные приборы. Они нужны для измерения веса и других качеств драгоценных камней. В этом перстне, как вы, разумеется, видите, есть замечательный рубин.

При этих словах ювелир делает несколько шагов к противоположной стене, в которой виднеется дверь в другое помещение.

Посетитель озабочено качает головой:

– Нет, нет. Я хотел бы присутствовать при всех манипуляциях.

– Не стоит опасаться. В той комнате нет ни окон, ни других дверей. Вы можете сами в этом убедиться.

Ювелир открывает дверь и щелкает выключателем, в каморке загорается верхний свет.

– Видите, здесь ничего нет, вы ничем не рискуете. Вы же не думаете, что старый ювелир украдет у вас перстень?

– Ничего я не думаю, но хотел бы присутствовать.

– Поймите, это невозможно. Сейчас я должен буду выключить верхнее освещение и работать только при свете направленного луча от прибора, который позволит оценить величину и вес вашего рубина. Ну, что? Вы позволите?

Посетитель нерешительно мнется, но все-таки кивает. Ювелир возвращается к рабочему столику, аккуратно берет перстень, кладет его в некое подобие металлического блюдечка и прикрывает сверху небольшим куском плюшевой ткани. Затем не спеша проходит в каморку и закрывает за собой дверь.

Оказавшись один, Гюстав осторожно ставит прибор с перстнем на небольшую тумбочку в центре комнатки. Затем возвращается к двери, проверяет, плотно ли она закрыта. Потом садится на стул около тумбочки, но не рассматривает перстень и даже не достает приборы, о которых рассказывал посетителю. Вместо этого он вытаскивает из тумбочки самый обыкновенный дисковый телефон. Видавший виды аппарат, наверное, старше ювелира. Как только тот снял трубку, раздается громкий гудок. Испугавшись, что посетитель может его услышать, Гюнтер прижимает трубку к уху.

– Але. Але. Полиция? – почти шепотом произносит он. – Прошу вас немедленно приехать. У меня оказался перстень кардинала де Бенточчи… Да… Принесли на оценку…

Молча выслушав ответ, Гюстав осторожно кладет трубку и возвращает телефон на прежнее место. Через несколько минут ювелир выходит из каморки, молча ставит на стол «блюдце» с перстнем и садится на стул.

Посетитель, который все это время нетерпеливо ходил от стены к стене, подходит вплотную к Гюставу.

– Ну? – спрашивает посетитель тихим голосом.

Ювелир молча смотрит на него слезящимися глазами.

– Вы хотите знать цену? Я вам отвечу. Я думаю, вы будете очень рады, но и вам придется ответить на несколько вопросов.

– Что? Я должен ответить вам на какие-то вопросы?

– Нет, не мне, юноша.

– А кому?

Гюстав проигнорировал вопрос молодого человека.

– Что касается цены… Этот перстень не имеет цены. Он бесценен.

– Да? – посетитель радостно потирает руки.

– Вы рано радуетесь, юноша. Этот перстень принадлежал кардиналу де Бенточчи. И скорее всего, вам придется ответить на вопрос, как он к вам попал, уже в полиции, – ювелир кивает в сторону окна.

За окном раздается звук полицейской сирены, кажется, что машина собирается въехать прямо в мастерскую.

– Не понимаю, – тихо говорит посетитель, – о чем вы?..

В этот момент дверь открывается и в мастерскую быстро входят двое полицейских. Ювелир поднимается им навстречу. Первый полицейский, который, видимо, хорошо знает старика, спрашивает:

– В чем дело, Гюстав?

Ювелир кивает в сторону незнакомца:

– Это его перстень.

Брюссель. Городская телевизионная студия

Диктор в студии, глядя в телесуфлер, бесстрастно читает:

«Неизвестный мужчина пытался продать перстень, принадлежавший кардиналу де Бенточчи. Этот перстень, известный как “перстень Фатимы”, окутан мистической тайной. Его история началась в тринадцатом веке. В двадцатом веке перстень оказался во владении Третьего рейха и какое-то время считался утерянным. Сегодня права на драгоценный артефакт заявили сразу несколько стран. По данным наших источников, расследование ведет управление уголовной полиции. В ближайшие дни к следствию могут подключиться специалисты секретных служб».

Кто такой де Бенточчи?

Кортун раскладывает на столе бумаги, выбирает один листок с наклеенной на него большой выцветшей фотографией.

– Имя кардинала де Бенточчи, ваше преосвященство, первый раз прозвучало именно в связи с делом ювелирной мастерской Фалько. Неизвестный пытался продать перстень, который был опознан ювелиром как перстень Фатимы, – Кортун показывает на фотографию.

Лефтер ходит по комнате, не скрывая скептической улыбки:

– Не стоит произносить это имя под сводами Ватикана. Названная вами персона – одна из основных фигур в истории с перстнем. Перстень Фатимы то появлялся у него, то он продавал его другим лицам, иногда перстень возвращался в Ватикан. И в целом служил разменной монетой в играх Третьего рейха и некоторых деятелей Ватикана.

– Я так и предполагал, – кивает Кортун, посматривая на открытое окно. – История перстня началась во времена святого Петра. Но как он попал в Третий рейх?

Порыв ветра пошевелил легкую занавеску, и на миг Ковтуну показалось, что там, за окном, кто-то пытается подслушать их разговор. Но это иллюзия. В Ватикане такое бывает.

Лондон. Министерство иностранных дел

Министр иностранных дел Вильям Хук стоит спиной к двери и через большое витринное окно рассматривает вечерний Лондон. Он не спеша оборачивается и переводит взгляд на входную дверь. В дверном проеме появляется директор Ми–6 Бетти Керрис. Ее лицо выражает немой вопрос.

– Войдите, – Хук отходит от окна.

Керрис, держа в руках небольшую пластиковую папку, слегка наклоняет голову и делает шаг в сторону министра:

– Сэр, извините за поздний визит.

Министр усмехается. Он хорошо знает повадки высшей знати британских спецслужб. Если директор Ми–6 извиняется, значит, дело действительно срочное.

– Я слушаю вас, Керрис. Что-то случилось?

Директор подходит почти вплотную к министру.

– Слава богу, нет. Но есть важная информация. Мы полагаем, что напали на след нацистского преступника Мартина Бормана.

Керрис поднимает к груди пластиковую папку. На фоне темного пластика хорошо видна ее ухоженная рука с неярким маникюром. Министр, пытаясь остаться незамеченным, смотрит на руку. Заметив взгляд, Керрис усмехается и делано постукивает ногтями по папке, словно след Бормана находится именно в ней.

Министр переводит взгляд на папку:

– Это тот, который нашего Гесса заменил?

В его голосе звучит ирония, но Керрис не расположена к шуткам.

– Да, он, – сухо отвечает она.

Министр протягивает руку, собираясь взять папку:

– Не понимаю, в чем проблема?

Керрис качает головой:

– Нет, эта папка не для вас. Это моя шпаргалка. Если наши предположения верны, то, вероятно, начнется охота за наследством Бормана: я имею в виду его документы, счета, записки. И русские первыми начнут рыть в поисках новых фактов. Помните, как они искали стенограммы Гесса? Борман – это покруче. А ведь многие из этих документов хранятся у нас.

– Что значит «у нас»? – удивился министр. – Не понимаю.

Директор опять качает головой:

– Тут нет ничего особого. По делу Гесса все документы у нас. Но и документы Бормана не прошли мимо нас. Неужели вы этого не знали? Все у нас – в Лондоне.

– Дайте все-таки мне почитать.

Керрис нехотя подчиняется:

– Хорошо, читайте.

Министр вынимает несколько листов бумаги и пробегает их глазами. На его лице появляется брезгливое выражение.

– Нам-то что до этого? – пожимает он плечами. – Пусть роют. Или у нас тоже рыльце в пуху?

Керрис морщится:

– Зачем так грубо? У меня есть просьба к вашему ведомству: никакой информации прессе не давать. Мы уже натерпелись с архивами Гесса. Не хотим снова рисковать.

– Не волнуйтесь, – министр возвращает Керрис бумаги. – А, кстати, почему дело Бормана покруче?

– Мы знали, чем занимался Борман после войны. Мы это контролировали. Держали руку на пульсе. А этот паршивец все аккуратно отмечал в своем дневнике. Мы ищем его дневники, в них компромат века. На нас.

Министр с равнодушным видом отходит к столу, молча отодвигает стул, давая Керрис понять, что аудиенция закончена.

Керрис вздыхает и направляется к двери.

Министр еще раз незаметно, оценивающе смотрит на директора: облегающая юбка из плотной ткани выгодно подчеркивает ее формы.

– Обещайте мне первому показать дневник Бормана, – тихо произносит он ей вслед.

Ми–6. СПРАВОЧНО. Секретно

Есть основания полагать, что перстень, который был найден в Брюсселе, находился во владении Мартина Бормана. Этот факт вызывает большой интерес у русской разведки, которая начала поиски.

Примечание

Ми–6 также имела доступ к счетам НСДАП. Получение русскими этой информации может катастрофически навредить имиджу королевства.

Директор Ми–6

1941 год. Берлин. Кабинет Бормана

Борман сидит за столом, рассматривая изящный портсигар. Настроение у него отличное: совсем недавно ему удалось продать несколько артефактов, полученных в результате многоходовой комбинации. В Каире задержали агента гестапо, который собирал документы на семью Гесса, все еще находившуюся в Египте. Но через своего человека в ведомстве Гиммлера Борман вытащил агента в Германию, придумав для него подходящую легенду: якобы он политический эмигрант, член НСДАП. Египтяне получили фальшивую информацию о своих якобы завербованных Германией агентах и в качестве благодарности передали Борману небольшой подарок за помощь – двух золотых скарабеев, которых он, Борман, очень выгодно продал на черном рынке в Мехико.

Борман обожает подобные сделки. Они дают не только деньги, но и ощущение всемогущества.

Звонит телефон. Борман нажимает кнопку громкой связи:

– Рейхсфюрер, вы очень точны.

Голос Гиммлера в динамике дружелюбен:

– Что вы, партайгеноссе. Это ваш секретарь точен. Он сказал, что ровно через пять минут состоится наш разговор.

Борман смеется:

– Вы уже и его завербовали?

Его голос становится колючим:

– Дело о счетах Гесса в Южной Америке будет закрыто в ближайшее время. Начальник охраны Гесса больше не нужен. Вы тоже так думаете, рейхсфюрер?

Борман смотрит на динамик громкой связи, словно это и есть рейхсфюрер.

– Разумеется.

Голос Гиммлера становится мягким, дружелюбным и в то же время настойчивым:

– Считайте, что он заболел. Смертельно… Я уверен, партайгеноссе, что вы будете помнить эту небольшую любезность, которую я вам оказал. Без СС нельзя гарантировать безопасность счетов НСДАП.

Борман криво улыбается:

– Хайль! До свидания, рейхсфюрер.

Лефтер. Куда исчез Борман?

– Вы не представляете, сколько я слышал версий о том, куда делся Борман! Это уже превратилось в этакую народную игру, где каждый уважающий себя расследователь предлагает свой вариант. И тем не менее я совсем не уверен, что все эти версии не придумал сам Борман, – Кортун встает с кресла, потирает руки, затем начинает медленно прохаживаться по кабинету.

– Что вы так заволновались? Все знают, что Борман погиб то ли второго, то ли первого мая 1945 года, – кардинал пожимает плечами.

– Да, да. По официальной версии первого мая Мартин Борман с группой сопровождения пытался выбраться из города, но погиб где-то около станции метро Лертер-Банхофф. Даже есть история о том, как были найдены останки, которые идентифицированы как останки партайгеноссе. Но в этом, как всегда, есть только частица правды.

– Вы так думаете? – Лефтер смотрит на Кортуна из-под пенсне.

– Партайгеноссе Борман был одним из лучших игроков в политические игры. Он умело менял имена, фамилии, причем не только свои. Его отличали острый ум и умение рассчитывать ходы на неделю вперед. В отличие от соратников по нацистской партии он очень хорошо умел просчитывать ситуации.

– Значит, дорогой полковник, вы уверены в том, что на этой станции метро Бормана не было?

– Не совсем. Борман был на станции Лертер-Банхофф, но погиб там во время выхода из Берлина не он.

Кортун снова усаживается в кресло, ослабляет воротничок и хитро смотрит на кардинала.

Ми–6. Секретно

Только для высшего звена.

Информация о повышенной активности русских спецслужб в Южной Америке.

Объем поступающей информации из посольств в Аргентине, Боливии и Парагвае позволяет предположить начало новой секретной операции русской разведки в этом регионе. Детали и подробности выясняются.

1939 год. Ватикан

Папа Пий XII собирается провести особый обряд в связи с тайной Фатимы, которая скрывает пророчества, данные Девой Марией много лет тому назад. Эудженио Пачелли, таково имя папы в миру, – человек утонченных манер, аристократ, принадлежащий благороднейшему дворянскому роду и ставший понтификом. Мистика – часть его бытия, даже когда он сидит на троне папы.

Выразительные черты лица Пия XII всегда сохраняют строгость, но его взгляд светится добротой. Высокие скулы, заостренный нос и тонкие губы делают его похожим на аскета, лоб перечеркнут едва заметными морщинами.

Высокий рост, прямая осанка и уверенная манера держаться придают папе внушительности и даже величественности, особенно когда он стоит за кафедрой. Пий XII облачен в длинную белую сутану, которая эффектно контрастирует с красной накидкой и золотым крестом на груди. Завершает его облик высокая золотая тиара.

Папа садится на трон, поправляет накидку.

К трону подходит кардинал де Бенточчи – доверенное лицо понтифика в вопросах религиозных обрядов и таинств Ватикана:

– Ваше святейшество, она тут.

Кардинал поднимает руку с узкой ладонью и показывает на молодую монахиню, стоящую неподалеку. Монахиню берут под руки и подводят к папе. Она смиренно склоняется перед понтификом, опустив глаза. Папа приподнимается и, покровительственно глядя на нее, протягивает ей руку.

Монахиня склоняется еще ниже.

Бенточчи придвигается еще ближе к папе и, почти касаясь его тиары, тихо говорит:

– Люсия дос Сантос. Это ей Дева Мария доверила свою тайну.

Папа неожиданно встает во весь свой рост перед монахиней:

– Дочь моя, в городке Фатима тебе явилась Дева Мария. Ты владеешь тайной пророчеств Святой Девы, которые теперь знает и наша церковь.

Монахиня неожиданно падает ниц и пытается поцеловать край сутаны понтифика.

– Дочь моя, что ты! Поднимись! Это я должен целовать твои руки.

– Ваше святейшество, Святая Дева Мария учит смирению.

– Да, дочь моя. Наша святая церковь благодарна тебе за то, что ты поведала нам на тайной и святой вечере.

Папа незаметно кивает кардиналу. Бенточчи торжественно подходит к монахине, держа перед собой небольшую шкатулку, обтянутую пурпурным бархатом. Он нажимает на едва заметную кнопку, крышка шкатулки поднимается, и зал внезапно окрашивается в рубиновые тона – внутри шкатулки сияет перстень.

Все невольно замирают.

Папа осторожно берет драгоценность и делает шаг к монахине.

– Дочь моя, это перстень кардинала де Мулена, веками хранящийся в Ватикане. Его носил святой Петр.

Понтифик делает паузу и, понизив голос, продолжает:

– Он должен находиться на твоей руке, дочь моя. Святая Дева Мария касалась твоих рук.

Он торжественно надевает перстень на палец монахине.

Солнечные лучи, которые проникали в зал сквозь большие окна, внезапно тускнеют. И только рубин продолжает светиться темно-красным пятном.

Монахиня продолжает стоять на коленях:

– Святой отец! Именем Святой Девы! Я не могу взять этот бесценный дар.

Бенточчи пытается поднять ее, но папа делает знак рукой, останавливая кардинала. Бенточчи отодвигается, чуть не споткнувшись о трон.

Понтифик кладет обе руки на плечи монахини и смотрит ей в глаза.

Монахиня испуганно крестится:

– Именем Девы Марии заклинаю – пусть этот святой перстень Фатимы, от имени города, где мне явилась Пресвятая Дева, хранится в Вечном городе.

Она с усилием снимает перстень и возвращает его в шкатулку.

В этот момент в зале опять светлеет, лучи солнца падают на перстень, который лежит в своей шкатулке.

Монахиня начинает молиться.

– Да будет так, – папа поднимает монахиню и неожиданно целует ей руки. Потом поворачивается к кардиналу:

– Вы, ваше преосвященство, отныне хранитель перстня Фатимы.

Кардинал склоняет голову.

Москва. Центр

По вечерним улицам Москвы едет большой автомобиль с тонированными стеклами. Мужчина в мундире с погонами полковника службы безопасности смотрит в окно на мелькающие огни города.

– Красота!

– Ты просто давно не был дома, задержался за рубежами Родины, – человек, сидящий рядом, хлопает полковника ладонью по колену.

Это генерал Трифонков, начальник управления спецопераций службы безопасности. Трифонкову около пятидесяти, но выглядит он намного моложе, максимум на сорок. Он подтянут и элегантен, говорит быстро и энергично, глядя проницательным взглядом на собеседника.

– Ты уверен, что Хамелеон распутает этот клубок? – Трифонков поправляет очки в тонкой, едва заметной оправе.

Полковник кивает, не поворачивая головы. Несколько секунд оба молчат, каждый погружен в свои мысли.

Наконец полковник отрывается от окна:

– Почему нет? Удачу нельзя отпускать, иначе она уходит. Ведь получилось же с Гессом, пусть Хамелеон продолжает свою работу. Стенограммы переговоров Гесса и Черчилля удалось получить, несмотря на все козни британцев. Удача на нашей стороне.

– Согласен, – помолчав, отвечает Трифонов. – Правило разведчика – не бросай удачу на полпути.

Полковник опять отворачивается к окну, трогает пальцем какую-то пылинку на стекле:

– Хамелеон умеет менять свой цвет. Удивительное животное.

– На то он и хамелеон. Пусть меняет цвета сколько угодно, если ты про нашего говоришь.

– Товарищ генерал, вас, как всегда, на углу или заехать внутрь? – оборачивается к пассажирам водитель.

– Останови. Выйду.

– Бывай! – Трифонков пожимает другу руку и выходит из машины.

Кабинет Лефтера. Почему Хамелеон?

Кардинал и полковник только что закончили трапезу, на столе еще стоят тарелки. Кортун наливает себе из маленького чайника травяной чай, подносит чашку к носу и с удовольствием вдыхает аромат горячего напитка.

– Я так понимаю, что именно тогда впервые всплыло обозначение «хамелеон»? – спрашивает кардинал, с любопытством наблюдая за манипуляциями Кортуна.

– Вы, ваше преосвященство, все знаете наперед, – смеется Кортун. – Тот полковник в машине… Это действительно был я. Как раз закончил свою работу резидента – вышел на пенсию и вернулся в Москву.

– Разумеется, я знаю, – кардинал задумчиво жует губы. – Вы мне уже рассказывали когда-то, как вернулись после командировки домой. Но я до сих пор не знаю – вы говорили правду или придумали все, в том числе и Хамелеона? – и, бросив быстрый взгляд на Кортуна, спрашивает: – Хамелеон – ваш подопечный?

– Неважно, – снова смеется Кортун.

В декабре в Берлине не лучшая погода

Так бывает почти всегда в это время – сыро и промозгло. Снег выпадает редко, и все вокруг кажется особенно мрачным. Поэтому так приятно находиться внутри большого зала кирхи: здание хорошо отапливается.

В зале стоят деревянные скамьи для прихожан. Неширокие сиденья отполированы до блеска. Перед каждой скамьей расположены небольшие подставки, чтобы молящиеся могли встать на колени в соответствующий момент проповеди.

В кирхе только недавно закончился ремонт, везде еще пахнет краской, а картины на потолке закрыты специальной пленкой, поэтому почти невозможно рассмотреть, что на них изображено.

На передних двух скамьях разместились человек десять прихожан. Большинство из них мужчины, одетые в строгие деловые костюмы. Их пальто лежат тут же – на спинке скамей. Эти люди собрались на дискуссию. Подобного рода мероприятия часто проводятся в Берлине. Они не всегда касаются религии или веры, однако в этот раз речь явно идет о Боге.

«Сам Христос подал нам импульсы к формированию новой христианской церкви. Она должна быть полностью свободна от созданной человеком ереси и догм, которые веками наполняли многих христиан страхом перед Богом, смертью и вечным адом», – вещает невысокий худощавый мужчина. В одной руке он держит небольшую записную книжку, а другой ритмично взмахивает в такт своей речи. Присутствующие внимательно слушают, кивают и после каждой его фразы тихо и торжественно произносят что-то. Слов нельзя разобрать, но, похоже, это какая-то молитва. Время от времени в зале раздается «аминь».

Роман сидит, опустив голову, и что-то черкает в тетради, которую держит на коленях. Листы заполняют прямые линии, круги и ромбы. Роману откровенно скучно. Дискуссия, по итогам которой он надеялся написать статью, кажется вымученной – сплошные штампы и общие слова.

Редактор газеты, заказавшей материал, прямо-таки уговаривал его пойти на это собрание:

– Ты не понимаешь, – радостно кричал он в ухо Роману, – там будут о вечности говорить! О вечности!

И вот уже битый час Роман рисует свои ромбы и круги, пытаясь уловить в монотонной речи очередного выступающего хотя бы крупицу смысла, который мог бы стать основой статьи.

Вдруг ручка выскальзывает у него из рук и со звонким стуком падает на пол. Седой лектор останавливает свою речь, несколько человек поворачиваются в сторону Романа. Он смущенно улыбается, поднимает ручку и садится прямо, глядя на выступающего. Тот удовлетворенно кивает и продолжает:

– Новая церковь должна быть построена на духовном основании Библии с двумя целями: сохранить и увековечить священную силу, идущую от древних времен, от эры Рыб до эры Водолея, – и создать церковь, ритуалы и учения которой интерпретируются в свете Божественной Мудрости, – при последних словах проповедник делает жест, похожий на движение фехтовальщика в бою.

«Сейчас начнет про заговор и масонов», усмехается Роман.

– Эта задача восстановления и возрождения Церкви, – нудно продолжает проповедник, – где эзотерической традиции было позволено снова расцвести и где старый образ Божьего гнева и проклятия был заменен светлым и любящим образом Бога.

Усилием воли Роман заставляет себя слушать проповедника, но то и дело начинает клевать носом. Неожиданно в зале начинается какое-то движение.

Невысокий молодой мужчина из первого ряда обращается к проповеднику:

– Жить во Христе, конечно, очень хорошо, но вот вы, святой отец, во всем оправдываете Ватикан? А как вы относитесь к тому, что Ватикан оказывал помощь нацистам и переправлял их в безопасные страны, спасая от суда? И вообще, говорят, что Ватикан участвовал в контрабанде имущества, отобранного у еврейских семей.

– Мы сегодня говорим о другом. Но если вы хотите поговорить о прошлом, давайте соберемся отдельно.

– Нет, святой отец, я хотел бы сегодня услышать ответ от вас, – настаивает мужчина.

– Ну что ж, – проповедник опять взмахивает рукой. – Вот вам подтверждение того, как слухи могут извратить истину. На вопрос, который задает этот молодой человек, уже отвечали, и не однажды. Это просто сплетни о Ватикане и о папе римском. Вроде как папа сотрудничал с гитлеровским режимом. Это сплетни, дорогие друзья.

Проповедник краснеет и хватается за бортики пюпитра.

Все присутствующие начинают переговариваться.

– Я понимаю, что мой вопрос не соответствует теме сегодняшней дискуссии. Однако, святой отец, вы наверняка в курсе, что один из высокопоставленных сотрудников Ватикана, точнее кардинал де Бенточчи, работал на Третий рейх. Когда вы рассказываете нам об истине и Христе, хочется услышать и о вашем личном отношении к этой информации…

Но проповедник не хочет говорить о прошлом и как ни в чем ни бывало продолжает свою лекцию о философском понимании религии и веры. Правда, теперь он заметно торопится, обрывая фразы на полуслове, и уже через десять минут лекция заканчивается.

Роман удивленно качает головой: имя кардинала де Бенточчи ему хорошо известно еще со времени поисков архивов Гесса.

В деле Гесса вопрос о том, как удавалось высокопоставленным эсэсовцам покидать Германию и кто им в этом помогал, был второстепенным, и Роман все время откладывал его на потом. Хотя в документах, которые Роману удалось раздобыть, фигурировали имена некоторых послов Ватикана. И вдруг новый толчок!

Роман задумался…

…Судя по документам рейха, нацисты убегали из Германии по «крысиной тропе». Эта тропа проходила через Ватикан. Не в прямом смысле, разумеется. Ватикан организовывал все через своих сотрудников в посольствах разных государств.

Нунций!

Как можно было это упустить?

Нунций – это представитель папы римского, вернее, его посол. Обладает большими полномочиями, но в обязательном порядке согласовывает все с Римом. В одном из писем нунция Ватикана в рейхе однажды была упомянута фамилия кардинала. Роман помнит это по архивным справкам, которые удалось раздобыть его другу, историку из Рима Филлипу Терри.

И Ульрике, когда он заявился к ней с газетой о Бормане, обратила его внимание на кардинала, фамилия которого регулярно появлялась в британских донесениях конца войны, в той части, которая касалась высокопоставленных деятелей НСДАП, в том числе Рудольфа Гесса…

Роман выходит на улицу. Холодный ветер заставляет его поднять воротник. Мелкие капли дождя летят прямо в лицо. Он идет, наклонившись вперед, как будто преодолевая невидимую преграду. И напряженно вспоминает. Тот молодой мужчина в кирхе сказал, что есть документальное свидетельство того, что Гитлер требовал уничтожить папу римского.

Эта информация уже далеко не секрет. Некоторые немецкие газеты в свое время трубили о папе – спасителе евреев. Папа в этих рассказах выглядел как святой, которому место в раю как праведнику мира. Но длилось это воспевание недолго.

Роман не сомневался, что придет время и он вернется к этой истории. Тем более что ему было известно о связи кардинала де Бенточчи с шефом охраны Гесса – оберфюрером Пфенкером. Тем самым, который провожал Гесса в полет и договаривался с лордом Гамильтоном о переговорах своего шефа с Черчиллем.

Роман достает телефон и набирает номер Ульрике.

– Привет, красотка, я еду к тебе, готовь чай!

Ульрике

У нее дома они встречаются редко, обычно когда вместе работают над какой-то статьей. Роман никогда не просит Ульрике о помощи напрямую, но часто приходит посоветоваться. Ульрике не возражает.

В Берлине еще сохранились дома, где в коридорах, на чердаках и в подвалах можно найти следы истории. Таких домов не очень много, и в основном они расположены в районе Лихтенберг. Построены они в самом начале двадцатого века. Построены добротно и сохраняют свою крепость по сей день.

Размышляя об этом, Роман останавливается и смотрит на дом, в котором живет Ульрике. Рассматривает обвалившуюся кирпичную кладку. Несколько кирпичей вывалились и лежат прямо на дорожке, выставив наружу свои красные внутренности. Внутренняя часть кирпичей кажется совсем новенькой.

Роман толкает носком ботинка кирпич и вспоминает, как один знакомый спросил, ходил ли Роман смотреть на привидения.

…Знакомый давно жил в Германии: приехал когда-то в ГДР работать по контракту водителем, да так и остался. Германию знал отлично, зарабатывал весьма неплохо. Пока Берлин был разделен на две части, делал вылазки в западную часть города и покупал там полуразвалившиеся автомобили, которые перетаскивал к себе в гараж, ремонтировал и продавал уже по хорошей цене. Поэтому на встречу с Романом он приезжал то на «форде», то на «талботе», а в этот раз на большом, прямо-таки гигантском «мерседесе».

Повернув от зоопарка, они въехали на Курфюрстендамм. Знакомый толкнул Романа в плечо.

– Посмотри, видишь маленький ресторанчик?

Он показал рукой в сторону стеклянной витрины, мимо которой они как раз проезжали.

Роман кивнул.

– Видишь, там внутри свечка зажженная?

Роман опять кивнул.

– Если ты едешь ночью по Берлину и видишь, что где-то в ресторане горит свечка, знай, ты можешь спокойно туда зайти. Это сигнал ночным гостям. Тебя ждут. Возьмешь что-нибудь поесть, выпить, посидишь покуришь.

Они припарковались прямо у витрины, закрыли машину и пошли в ресторанчик. Уже сидя за крошечным мраморным столиком, знакомый опять задал Роману вопрос:

– Так, значит, ты привидения не видел?

Роман решил, что тот просто хочет над ним подшутить, и опять молча кивнул.

– Да нет я не шучу, – сказал знакомый, заметив усмешку на лице собеседника. – В центре старого Берлина, я имею в виду восточный Берлин, сохранились дома, которые находились на линии боев в 1945-м году. Говорят, там творилась страшная жуть. Рубились за каждый подъезд, за каждый этаж. Все было завалено трупами эсэсовцев, которые дрались упорно и не хотели сдавать город.

Роман удивленно посмотрел на своего знакомого. Он никак не ожидал, что перегонщик машин вдруг начнет рассказывать ему историю, связанную с прошлой войной.

– Да, да, эсэсовцы бились отчаянно. Через несколько месяцев после того, как Берлин освободили и вроде все успокоилось, в городе стали происходить странные вещи. Жильцы, которые решились вернуться в свои квартиры, находили в подъездах домов странные знаки. Иногда это были красные пятна, похожие на кровь, которые появлялись вечером, а к утру исчезали. Замечали непонятные тени у дальних коридоров на лестнице, ведущей на чердак. Иногда капли какой-то жидкости, взявшейся будто бы ниоткуда, капали сверху, образуя лужицу на кафельной плитке на первом этаже.

Роман оживился:

– Это правда или просто одна из историй, связанных с послевоенным Берлином?

– Я не видел, но слышал от очень многих. Говорят, это тени погибших эсэсовцев, которые все еще пытаются защищать дома от пришельцев. Их кровь периодически проступает на стенах, они бродят по чердакам и по подъездам. Так говорят.

Роман помнит эту историю, потому что вскоре после разговора арендовал квартиру как раз в одном из таких домов. Ему не хотелось себе в этом признаваться, но несколько месяцев подряд, заходя в подъезд, он с неприятным ощущением ожидал увидеть какую-то тень или пятна крови на стене. Ничего такого он не увидел, но скрытая тревога не проходила. Эти дома, несомненно, хранили какую-то тайну, связанную с прошлым.

Когда Роман только въехал в свою квартиру, ему пришлось приводить ее в порядок. Это была единственная незаселенная квартира в небольшом доме в Карлсхорсте, она пустовала с 1945 года, и за эти десятилетия никто там так и не поселился. Роман снял ее за бесценок, но приводить в порядок квартиру пришлось по-серьезному. Старая прогнившая мебель, обрывки каких-то книг, облупившаяся краска. И только угольные печки, стоящие в каждой комнате, прямо-таки сверкали голубой изразцовой плиткой. Печи выглядели так, будто еще вчера в них уютно горело пламя, согревая квартиру.

Среди множества вещей, которые валялись в комнатах, Роман нашел старую кочергу. Его внимание привлекла выбитая на ее рукояти печать – «Берлин 1914 г.». Ну как тут не поверить в связь времен?

…Роман улыбается своим воспоминаниям и еще раз легонько толкает кирпич ногой. Некоторые из этих домов отремонтировали, но большая часть все-таки сохранила дух прошлого.

Ульрике живет на третьем этаже. Роман знает, что ему не придется жать на кнопку звонка: каким-то чудесным образом Ульрике всегда было известно, когда он подходит к двери: он не успевал поднять руку к звонку, как дверь открывалась и Ульрике с неизменной улыбкой говорила ему – «хелло!»

Однако в этот раз дверь не открылась. Роман нажимает кнопку звонка и прислушивается. С той стороны двери раздаются непонятные звуки. Наконец щелкает замок, и навстречу Роману выскакивает большой черный щенок. Следом за ним выходит Ульрике, повторяя «nein, nein, nein»¹.

Щенок прыгает вокруг Романа, пытаясь схватить его за руку.

– Ты купила собаку?

– Да заходи уже, заходи, – низким грубоватым голосом отвечает Ульрике, подхватив щенка на руки.

Роман, посмеиваясь, входит в квартиру и вслед за Ульрике идет по неимоверной длины коридору. В комнате, где кроме двух старых кресел и кожаной кушетки нет никакой мебели, Ульрике отпускает щенка на пол, и тот опять пытается наброситься на Романа, но в этот раз Роман его опережает. Он садится на корточки, щелкает языком и протягивает руки к щенку. Тот прыгает вокруг, а потом ложится рядом и переворачивается на спину, подставляя свое розовое брюшко.

Ульрике довольно смеется:

– Ты не удивляйся. Я еще не в том возрасте, чтобы целыми днями сидеть дома и развлекать себя разговорами по телефону. Да и разговоров я не люблю. Мои старые соседи отдавали щенка, которого им кто-то подарил на Рождество. Вот я и взяла.

Роман почесывает щенку живот.

– Ты – и собака?

– А что тебя удивляет? Я всегда хотела собаку или кошку. Но ты знаешь мою работу, никогда у меня не было возможности завести кого-то.

Ульрике садится в кресло.

– Да и сейчас у меня такой возможности нет, – Ульрике невесело смеется.

Роман поднимает голову.

– Ты не смотри на меня, – отвечает она на его молчаливый вопрос. – Я прекрасно живу, только мне не двадцать, а чуть больше.

Роман усмехается:

– Это точно, мне тоже самое время заводить собаку.

– Зачем тебе собака? У тебя есть я, а теперь и моя собака. Приходи ко мне – будешь ее выгуливать.

Ульрике выходит из комнаты, щенок бежит следом за ней. Оставшись один, Роман садится на кушетку и от нечего делать рассматривает скупое убранство комнаты. Это рабочий кабинет Ульрике. Самое важное место в нем занимает, конечно, стул, который придвинут к единственному окну. Стул деревянный с облезлыми ножками. На столе в четком порядке разложены несколько шариковых ручек, стопка бумаги, блокнот и коробка со всякими мелочами. Роман хмыкает:

– Она верна себе.

Когда Ульрике занималась адвокатской деятельностью, ее кабинет выглядел точно также. Собственно говоря, эту мебель она и перенесла к себе домой, когда решила закрыть свое бюро.

Ульрике возвращается, держа в руках небольшой поднос, на котором стоят две чашечки с кофе.

– Ну давай уже, рассказывай.

– Да что тебе рассказывать? Я был на одном интересном форуме, точнее, на одной дискуссии. Там говорили о делах наших мирских, о боге, о религии. Случайно услышал одно имя, тебе очень хорошо известное, и решил зайти к тебе немножко побеседовать на эту тему. Хотел написать статью, но ничего не получалось. Может быть, ты мне что-то подскажешь?..

– И кто этот незнакомец?

– Де Бенточчи.

– Кардинал?

– Да, именно он. Ты же помнишь всю эту историю?

– Еще бы я не помнила…

Ульрике передергивает плечами.

– Тот самый финансист из Ватикана…

Роман отпивает кофе и ставит чашечку на поднос.

– Давай-ка мы с тобой пройдемся еще раз по этой персоне.

– Собственно говоря, почему? Почему мы должны заниматься этой старой историей?

– Во вчерашней дискуссии кардинала вспомнили как связного на «крысиной тропе».

– «Крысиная тропа»? Спасение нацистов?

– Именно.

– Ну тогда давай поговорим.

– Понимаешь, родная, они рассказали, что кардинал работал на нацистов. И занимался бухгалтерией Ватикана, – Роман смотрит на Ульрике исподлобья. – Он был платным агентом Гиммлера.

– Подожди. Он не был финансистом, он был кардиналом.

– Верно. Но какая разница. Один из тех, кто вчера был на дискуссии, уверял, что де Бенточчи был нацистским агентом. Он участвовал в операциях по спасению эсэсовцев и членов НСДАП.

– Хм. Думаю, я смогу тебе помочь. У меня когда-то были клиенты из страховых компаний.

– Страховых компаний? Это важно?

– В определенном смысле – да. Насколько я знаю – как раз от моих клиентов, – деньги из Ватикана переводились в итальянские страховые компании. Потом их обналичивали либо переводили на счета третьих фирм, которые оплачивали операции по выводу эсэсовцев из игры. Но самое мерзкое, что большая часть денег, которые были задействованы Ватиканом, – это деньги, конфискованные у богатых еврейских семей.

– Ты говоришь о финансировании «крысиной тропы» Ватикана?

– Рейха.

– Ты понимаешь, в чем загвоздка? – возбужденно говорит Роман. – В документах по этим операциям даже намека на Ватикан практически нет. Ватикан был, вероятно, просто обезличенным инвестором, который финансировал страховые компании, якобы не зная об источниках этих средств.

– А что ты так дергаешься? – улыбается Ульрике. – Ты так волнуешься, будто нашел клад.

– У меня есть кое-что очень важное, – Роман достает из рюкзака сложенный вчетверо листок. – Вот, смотри.

– Что это за архивная пыль?

– Это копия документа из Ватикана, друг прислал. Филлип Терри, историк. Из архива. Оттуда.

– И что тут?

– Все!

– Все?

– Да. Тут информация о том, где лежат копии счетов, расписки и другие документы. И это все находится в Ватикане.

– Честно говоря, не знаю, хочу ли я опять окунуться в эти нацистские помойки…

– Неужели тебе не интересно? Что тебе известно о кардинале?

Несколько секунд Ульрике сидит молча, собираясь с мыслями:

– В 1940 году он купил акции одной итальянской страховой компании специально для Ватикана. Как раз перед национализацией активов компаний, которые использовали деньги британских страховщиков. Это была такая акция фашистов, которые в угоду своим немецким «братьям» уничтожали все гешефты, где тем или иным образом участвовали еврейские семьи. Сделка состоялась, несмотря на то что владельцы компании – британские страховщики, – доказывая свою лояльность Муссолини, уволили всех сотрудников, имеющих хоть какое-то отношение к еврейству.

– Ты откуда знаешь такие подробности?

– Ты спрашивал – я отвечаю.

Роман кивает.

– Да, – продолжает Ульрике. – Им было важно вывести ватиканские активы из-под возможных санкций, то есть сделать их чистыми, убрать оттуда любой намек на еврейский след. Поэтому акции перепродавали по многу раз, они переходили от одной фирмы другой, так что в конце концов уже никто не смог бы доказать, что Ватикан использует деньги, отобранные у евреев.

– Откуда тебе известно, что этими делами занимался де Бенточчи?

– Известно. И вот еще что: было два агента, которые носили фамилию кардинала.

– Два агента? Что за ерунда? Какой-то дешевый детектив.

– Нет, это не ерунда. Это типичная операция прикрытия. Ложный след уведет от реальных участников и заказчиков. Поэтому де Бенточчи, став агентом Гиммлера, создал себе двойника. Еще одного кардинала, который был чист. Он не заключал никаких контрактов, не имел отношения к еврейским деньгам и уж точно никак не контактировал с ведомством Гиммлера. Именно поэтому после войны де Бенточчи не смогли привлечь к ответственности. И доказать, что он агент Кальтенбруннера, было невозможно. Двойник сыграл свою роль.

– А настоящий?

– А настоящий был внесен в агентурную картотеку абвера, отделы 257 и 254.

– Подожди, ты же сказала, что он был агентом Гиммлера. Абвер – это совершенно другое ведомство.

– Ты прав. Абвер – это ведомство адмирала Канариса. Однако напомню тебе, что существовало два кардинала. Гиммлеровские спецы сделали все для того, чтобы след реального никто и никогда не смог найти. Его внесли в списки абвера, хотя к Канарису он не имел никакого отношения.

– Хм. Так был ли такой человек, который держал кассу для спасения эсэсовцев? Или это все красивая история, придуманная через много лет после войны? Если это миф, то нам нечего тратить время на расследование. Если это правда…

– А если это правда? – Ульрике задумчиво качает головой и рассматривает свою чашку. Чашка пуста, но на самом краю, на верхнем ободке осталась капелька пены, похожая на небольшой кристаллик льда, отколовшийся от сосульки. – Ты знаешь, Рома, как используют лед, когда нужно заставить говорить?

Ульрике задала этот вопрос ровным, бесстрастным тоном.

Роман удивленно смотрит на свою подругу, которая продолжает разглядывать пену.

– Все просто. Руку человека заталкивают в такой металлический ящичек. Кисть охватывает плотный браслет, который в защелкнутом виде не дает возможности вытащить руку. Только ключом можно открыть. Как наручники.

– Но это пытка какая-то!

– Пытка. Да. Никогда не читал, как японцы использовали такие ящички во время войны?

Роман качает головой.

– Очень изобретательно. Закрытую в ящике руку обливают водой и обдувают ледяным воздухом, пока рука не начнет звенеть, – Ульрике продолжает говорить тихо и ровно.

Пораженный Роман молчит, не понимая, куда клонит адвокат.

– В какой-то момент рука превращается в ледяной ком. Если по ней постучать деревянной палочкой, такая замороженная рука будет звенеть как фарфоровая чашка, – Ульрике приподнимает свою чашечку, – вот как эта.

– Но зачем, зачем эта пытка?

– Иногда нужно заставить человека рассказать нечто, о чем он рассказывать не хочет. Ему замораживают руку, а на другом столе показывают небольшую инсталляцию. Там находится уже замороженная часть тела. Нет, нет, не человека, а животного. Человек потом. По заморозке легонько бьют молотком и откалывают по кусочку. Пять-шесть ударов – и замороженная рука превращается в десяток осколков.

– Чудовищно. Ты это видела?

Ульрике молчит.

– Ульрике, ты видела эти пытки?

Она отставляет чашку в сторону и неожиданно смеется.

– Говорят, что научный руководитель японских спецслужб, который этот опыт придумал, затем стал ректором одного из крупных университетов.

– Но зачем ты мне это рассказала? К чему?

– Ни к чему. Не хочется засунуть руку в архивы и вытащить оттуда парочку таких кристалликов льда.

Ульрике растягивает губы в вымученной улыбке и встает. В коридоре скулит щенок.

– Хочешь еще кофе?

– Хочу.

– Сейчас сделаю. Скажи, ты давно был в Брюсселе?

– Давно.

– Давай съездим туда.

– Что ты придумываешь? У меня и так дел по горло.

– Ну давай съездим. Увидим перстень кардинала. Ты знаешь легенду о картах Фресобальди?

– Что-то слышал, но не знаю деталей.

– Это одна из легенд Ватикана, связанная со знаменитым залом карт Фресобальди, расположенным в апартаментах Ватикана.

– Подожди, подожди. Это полная чушь! Никакого зала Фресобальди в Ватикане нет! – Роман громко хохочет, похлопывая себя ладонью по колену.

– Ты так думаешь?

– Уверен! Я уже изучил все самые интересные места Ватикана, просидел в библиотеке университета два дня.

– В какой?

– Что значит в какой?

– В какой библиотеке?

– В Гумбольдте. Я люблю ходить в этот университет – у них лучшая библиотека.

Роман встает, прохаживается по комнате, потом подходит к окну и отодвигает занавеску.

– О, вижу, ты уже собрался, – Ульрике садится на подлокотник старого кресла.

– С чего ты взяла?

– Ты выглянул в окно. Зачем?

– Машинально.

– Нет, не машинально. Ты еще ничего ответил, а в твоем подсознании уже возник Лондон, слежка, допрос.

– Точно. Именно об этом я и подумал.

– И это воспоминание заставило тебя выглянуть в окно. Не стоит ли там, на улице, неизвестная машина.

Оба молчат. В коридоре маленький пес громко рычит на растерзанную плюшевую игрушку.

– Ульрике… Что там про эти залы, давай, рассказывай.

Ульрике соскальзывает с подлокотника в кресло.

– По легенде, кардинал Фресобальди, чтобы навсегда сохранить свои карты в секрете, заключил договор со злыми духами. Согласно этому договору духи в обмен на тайну обязались защищать карты от посягательств, но потребовали, чтобы каждую ночь карты подвергались очистке от пыли. Из-за этого в зале карт Фресобальди каждую ночь, как пишут многие источники, зажигается свет, и в течение нескольких часов зал заполнен музыкой, голосами и шорохами, так как духи очищают карты. Легенда увековечена на полотне Лука Джордана «Зал карт».

– Будем искать карты кардинала?

– Нет, духи оставили Ватикан. Придется нам самим почистить эти авгиевы конюшни.

– Нацисты и Ватикан. Не верю. А если правда?

Ульрике потягивается, показывая все еще красивую фигуру зрелой женщины, и идет заваривать кофе.

Кофе Ульрике делает по старинке. У нее на кухне есть старый бронзовый черпак с длинной рукояткой и с большой вмятиной на боку. Ульрике говорит, что зерна ей привозят из Уругвая старые друзья. «Маленькая шалость, – смеется она. – Немного контрабанды еще не делает из меня преступницу».

Терпкий аромат заполняет кухню.

– Ульрике, если информация о сотрудничестве Ватикана с нацистами окажется правдой, это вызовет огромный скандал, – Роман берет чашечку обеими руками.

– Я понимаю, Рома. Эта правда может потрясти не только Ватикан.

– Ну, допустим, нацистские преступники прятались в Ватикане. Но как они умудрились остаться незамеченными?

– У меня есть информация, – Ульрике делает паузу. – Понимаешь, банковские счета кардинала…

– Так ты уже занималась этим? И молчала?! Как это тебе удалось?

– Не играет роли. Так мы едем или ты все еще думаешь?

– Едем, – кивает Роман.

Щенок наконец добился своего – плюшевый зверь разорван на две части, и пес с радостным лаем скачет по комнате.

– Ладно, хватит про кардинала. Ты ведь нашел Бормана?

Роман подзывает щенка и чешет его за ухом.

– Да тут все перемешалось. История де Бенточчи. Статья про Бормана. «Крысиная тропа». Все крутится вокруг нее.

Ульрике садится рядом с Романом и кладет руку ему на колено.

– А перстень Фатимы?

– В смысле?

– Ты невнимателен. В этой же газете есть заметка про перстень, кто-то пытался продать его в Брюсселе. Этот перстень связан с Борманом. Не слышал?

Роман удивленно поднимает брови:

– Не понимаю.

– Что тут понимать? Кто-то продал перстень, которому во времена рейха приписывали мистическое значение.

– Ты уходишь от темы, – вздыхает Роман.

Ульрике осторожно ворошит ему волосы:

– Хорошо. А если я скажу, человек из Боливии продает перстень. Газетчики раскопали, что он из немецкой общины. Нашли парочку фотографий, напечатали. Соображаешь?

Роман, блаженно сощурившись, наклоняет голову:

– Давай, за ушами теперь почеши…

Ульрике шутливо бьет его ладонью по колену.

Роман теперь уже серьезно смотрит ей прямо в глаза:

– Понятно, газетчикам невдомек, что перстень мог принадлежать кому-то из высших нацистов. Они просто пишут о криминальной хронике. Подожди, а перстень Фатимы – это тот самый? Который пастушка нашла?

– Почти. Ты знаешь его историю?

– Не очень.

Ульрике придвигается к Роману:

– В далеком 1917 году у деревни Фатима в Португалии трем пастушкам – Люсии дос Сантос и ее двоюродным братьям Франсишку и Жасинто Марто – явилась Божественная Дева Мария…

Португалия. 1917 г. Город Фатима

Живописная долина недалеко от деревни Фатима окружена холмами, пастбищами и оливковыми рощами, которые создают причудливый природный амфитеатр. Девочка лет десяти и два мальчика поменьше пасут овец. Это Люсия дос Сантос со своими маленькими двоюродными братьями Франсишку и Жасинто.

Люсия небольшого роста, у нее темные волнистые волосы, непослушные кудряшки падают ей на лицо, и девочке приходится постоянно их откидывать. Одета Люсия просто: белая рубашка, длинная пестрая юбка, поверх которой повязан темный платок, и огромная шляпа.

Дети играют в тени невысокого дуба, иногда посматривая на пасущихся овец.

Внезапно из ниоткуда возникает сильное сияние, в облаке над дубом появляется облик женщины, одетой в ослепительно белые одежды.

Дети падают на колени.

Дева Мария наклоняется к Люсии и что-то шепчет ей на ухо.

Ульрике рассказывает историю Люсии как будто сказку:

– Люсия выросла и стала монашкой. Дальше все весьма прозаично. Папа подарил ей перстень, но она отказалась его принять. И хранителем перстня стал де Бенточчи.

– Но как перстень попал к нацистам?

– Говорят, Муссолини забрал его у католиков и подарил то ли Гиммлеру, то ли Кальтенбруннеру.

– Понимаю. Потом войне конец, и перстень исчез.

– И появился снова через много десятилетий. Теперь сложи вместе перстень, Боливию, немецкую общину, фотографию человека, похожего на Бормана. И все.

Ульрике обнимает Романа за плечи:

– Давай утром продолжим. Я хочу спать.

В другой комнате лает щенок.

Ульрике хитро смотрит на Романа:

– Не хочешь с малышом погулять?

– В спальне? Идем…

Роман берет ее за руку.

Следы Бормана

Начальник русского отдела разведслужбы Великобритании Ванесса Леандрос заходит в свой кабинет. Только вчера она собиралась подать заявление на отпуск, который давно планировала. Она даже приготовила небольшую речь, чтобы убедить своего шефа отпустить ее. Но сегодня все перевернулось с ног на голову: с самого утра поступают какие-то странные сообщения от агентуры. Ситуация становится все более запутанной, и надежды на отпуск тают с каждым новым докладом, которые ей несут сотрудники.

Кабинет Ванессы залит дневным светом. На стенах висят фотографии – напоминания об успешных операциях, которые провело ее ведомство, награды и карта мира. Полки уставлены книгами и папками с документами. На столе ноутбук, бумаги, массивная настольная лампа и небольшая модель самолета, выполненная из серебра, – подарок начальства за одну из прошлых операций.

Ванесса задумчиво смотрит на свой большой стол – нужно решить, как подать информацию начальству: оно не любит пустословия. Все должно быть четко и убедительно.

Ванесса – мастер составления стратегий, но теперь перед ней стоит задача посложнее. Фамилия Борман сломала ее планы, заставила срочно поднимать архивы и вникать в казавшееся пустячным дело. Ванесса провела несколько часов, строя гипотезы и прорабатывая возможные сценарии развития событий. Постепенно картина вроде бы прояснилась, и, хотя все еще остается много вопросов, Ванесса чувствует, что нашла единственный выход из сложившейся ситуации.

Ванесса садится за стол и что-то отмечает красным фломастером в своем рабочем блокноте. Стук в дверь.

– Войдите, – Ванесса откладывает фломастер и закрывает блокнот – она не позволяет сотрудникам видеть свои записи, это привычка осталась у нее со времени работы в контрразведке.

В кабинет входит сотрудник аналитического отдела.

– Вот результаты анализа.

– Это он? Подтвердилось? – Ванесса не скрывает своего нетерпения.

Сотрудник кивает и выкладывает на стол несколько фотографий:

– Да. Наши эксперты провели анализ, и мы уверены, что это Мартин Борман. Эта фотография сделана в Боливии в середине пятидесятых годов прошлого века. Мы нашли несколько совпадений по морфологическим признакам.

– Интуиция меня не подвела, – торжествует Ванесса. – Летим в Боливию!

Она встает, быстрым шагом обходит стол и подходит к карте:

– Ну, что ты еще хочешь сказать?

– Но, мэм, операций такого масштаба мы не проводили. Это может вызвать слишком много шума.

– Это я сама решу. Не вы. Мартин Борман – ключ к тайным счетам Третьего рейха. Мы должны его найти, пусть даже в Боливии, – Ванесса взмахивает рукой, как будто призывая следовать за ней. – Для начала выясним все о его тайных счетах. Вплоть до последних центов, – она проводит рукой невидимую линию, которая начинается от Лондона и заканчивается где-то в Южной Америке. – Давайте еще раз. С самого начала. Мы нашли следы предполагаемого Бормана. Нашли случайно. Если бы не этот парень, который невесть откуда взял свое кольцо, газетчики не напечатали бы статью и фотографию. Точка. Теперь делаем выводы. Русские уже наверняка в пути. Они тоже будут искать Бормана. Напомню, что охота за бумагами Гесса закончилась для нас печально, – она поджала губы. – Но нет худа без добра. Так, кажется, говорят в России. Если бы не наш провал, я бы все еще была спецагентом нашего отдела, а не вашим боссом.

Ванесса смеется:

– Мы найдем его раньше русских, даже если придется поднять на уши всю Боливию. Готовьте группу для отправки.

Сотрудник уходит, а Ванесса открывает дверь в помещение, смежное с ее кабинетом. Это комната связи и подключения к цифровому архиву Ми–6. В помещении нет окон, и входить сюда имеет право только начальник отдела.

Пальцы Ванессы легко касаются клавиатуры. Перечитав запрос, она щелкает мышкой по кнопке ввода. На экране появляются списки имен и цифры.

Вдруг на экране возникает картинка с большим восклицательным знаком и требованием ввести личный код.

Такую надпись Ванесса видит впервые. Правда, в этом кабинете она вообще бывает нечасто, вопросы с архивом обычно решают ее подчиненные. Ванесса пожимает плечами и вводит пароль. На экране появляется крупная надпись:

«ВНИМАНИЕ! ЗАПРОШЕННЫЙ ФАЙЛ ЗАКРЫТ ДЛЯ ДОСТУПА.

СТЕПЕНЬ РАЗРЕШЕНИЯ ДОСТУПА – ДИРЕКТОР».

Ванесса качает головой, не вполне веря увиденному. Странно все это!

Не успевает она об этом подумать, как резко вибрирует сигнал связи с руководством службы.

Ванесса быстро нажимает кнопку:

– Мэм, я не понимаю, почему мне закрыт допуск на просмотр документов по Борману?

– Вы не спрашиваете, как я узнала, что вы пытаетесь открыть файлы? – голос директора службы звучит неожиданно весело.

Ванесса откашливается:

– Вероятно, вам доложили?

– А все потому, дорогая, что есть такое понятие – «сверхсекретность».

– Мне об этом известно. Но почему я не могу получить доступ к данным? Я должна выполнить задание, – Ванесса начинает злиться. – Все-таки я как-никак руковожу этим отделом. Не понимаю…

– Не грейте воздух в трубке. Я все слышу. Зайдите ко мне вечером.

Связь отключается.

Ванесса театрально закатывает глаза и устало вздыхает.

Кардинал Лефтер требует ответа

Если бы случайный прохожий заглянул в кабинет кардинала Лефтера, ему открылась бы удивительная картина: по большому залу ходят рядышком, как на прогулке, сам кардинал и полковник Кортун. Они настолько заняты своим разговором, что не замечают ничего вокруг. Лефтер держит своего спутника за локоть:

– Давайте, мой друг, пройдемся по некоторым важным пунктам. Получается, вы с самого начала работали с агентом Хамелеоном?

– Нет, нет. Я как резидент, конечно, работал с агентурой. Но кто такой Хамелеон, я понятия не имел. Не знал и не должен был знать. Агенты уровня Хамелеона могут быть известны только одному человеку, их руководителю. Это значительно усложняет их работу, но в то же время практически исключает опасность провала, – Кортун останавливается и ловит взгляд кардинала.

– Понимаю, понимаю. Я имел в виду другое. Вы ведь участвовали в операции с самого начала?

– Это да, – соглашается полковник.

Кардинал показывает своему другу на небольшой диванчик в конце кабинета. Дождавшись, когда полковник сядет, Лефтер звонит в маленький колокольчик, стоящий тут же на столе. Дверь в кабинет бесшумно открывается, и на пороге появляется один из сотрудников кардинала:

– Ваше преосвященство?

– Принесите нам свежий чайничек зеленого чая и немного печенья.

Сотрудник кивает и быстро удаляется.

– А мы с вами, мой друг, вернемся к истории архивов Рудольфа Гесса. Ведь все началось именно с них?

– Вы правы. Именно тогда двое друзей, молодой человек и его спутница, занимались поисками стенограмм переговоров Черчилля и Гесса. Это была приличная авантюра. В итоге они эти стенограммы достали. Как им это удалось – отдельный вопрос, не думаю, что сейчас нам нужно тратить на него время. Получилось так, что именно эта парочка через несколько лет после истории с архивами Гесса неожиданно наткнулась на след Бормана: в какой-то газете напечатали заметку о продаже перстня, который вы называете перстнем Фатимы. В этой же газете случайно оказалась фотография человека, похожего на Бормана. И эти двое принялись за свое дело.

– Подождите, подождите. А кто они такие?

– Ваше преосвященство, извините, но вы забегаете вперед. Они – просто люди, которые выполняют свою работу. Молодой человек – журналист, а его спутница – адвокат. Но волею судьбы они замешаны сразу в двух историях. Вначале с Гессом, потом с Борманом.

– А потом к этому добавился перстень Фатимы и Кальтенбруннер, – тихо добавляет кардинал.

Наступает молчание, каждый из собеседников думает о чем-то своем, не задавая вопросов. Так проходит несколько минут.

– Ну что же, – вздыхает Лефтер. – Давайте с вами пройдем по их пути. Надеюсь, к концу наших бесед мы выйдем на Хамелеона.

1945 г. Берлин. Лертер-Банхофф

Тусклое утреннее солнце с трудом пробивается сквозь густые облака дыма и пыли, нависшие над городом из-за нескончаемых бомбежек. Улицы усыпаны битым стеклом и кирпичом, повсюду пожары, разрушенные здания, вывороченные тротуарные плиты – Берлин выглядит жутко.

На платформе станции метро Лертер-Банхофф стоит группа эсэсовцев в серой униформе, покрытой пылью. Их лица усталые и грязные. Офицер в плаще и каске напряженно куда-то всматривается. Недалеко звучит стрельба. Офицер осторожно выглядывает из-за обломка стены. Со стороны города к группе подъезжает бронеавтомобиль.

Дверца кабины резко открывается, и из машины выходит человек в генеральском мундире.

На мгновение офицеру захотелось щелкнуть каблуками и вытянуться в струнку – он решил, что перед ним партайгеноссе. Действительно, на первый взгляд человек напоминает Мартина Бормана, но, приглядевшись, можно заметить различия. Это двойник рейхсляйтера.

Двойник испуганно косится на разрушения и обращается к офицеру:

– Дойдем до Банхоффа без особых проблем?

– Конечно, партайгеноссе, – язвительно отвечает офицер. – Вас уже ждут, чтобы проводить дальше.

Двойник в сопровождении двух эсэсовцев направляется в сторону вокзала. Неожиданно один из сопровождающих быстрым шагом возвращается к офицеру.

– Wir sind bereit².

Офицер сдержанно кивает. Эсэсовец молча вытаскивает пистолет и стреляет двойнику прямо в голову. Тот падает на пыльную землю, руки скребут по каким-то обломкам. Он недоуменно смотрит на глупо улыбающегося офицера.

– Это непра… – пытается произнести двойник, но офицер стреляет в него еще несколько раз.

Глаза двойника стекленеют.

Оба эсэсовца подходят к офицеру и вытягиваются перед ним по стойке смирно:

– Приказ выполнен!

Офицер удовлетворенно вскидывает руку:

– Хайль!

Потом подходит к телу двойника и толкает его носком сапога. «Борман» не подает признаков жизни, и офицер возвращается к эсэсовцам.

– Кругом марш! В штаб! – офицер рукой показывает солдатам на Рейхстаг, который хорошо виден с этой точки. Несколько секунд смотрит им вслед, затем снимает с плеча автомат и бесстрастно выпускает очередь им в спины. Затем подтягивает их трупы к двойнику, отходит в сторону, бросает к телам гранату и быстро прячется за какими-то обломками.

В громе канонады взрыва почти не слышно, а когда дым рассеивается, кажется, что это группа военных подорвалась на мине.

Офицер обходит тела. Он совершенно спокоен. Ни убийство собственных солдат, ни расстрел двойника Бормана не смогли вывести его из равновесия. Школа СС, в которой невозмутимость и равнодушие к смерти врага считались главным достоинством, заставляет механически выполнять приказы. Это он делает отменно. Офицер идет к автомобилю, мотор которого все еще работает, садится в кабину и жмет на педаль газа – нужно доложить настоящему партайгеноссе о том, что приказ выполнен.

Через несколько минут после того, как автомобиль исчез в пыли, из развалин вокзала осторожно появляется группа военных. Но это не немцы – на их форме знаки различия британской армии. Разведгруппа англичан пробирается к центру Берлина. По приказу из Лондона они, без согласования с командованием Красной Армии, тайно ищут в Берлине нацистских главарей, которые пытаются покинуть город.

Идущий впереди разведчик натыкается на трупы и подает знак – «внимание!»

Он рассматривает лица мертвых солдат. Достает из планшета листки, на которых можно различить портреты каких-то людей, и сравнивает их с лицами погибших.

– Это он? – спрашивает он куда-то в пустоту.

Стоящий рядом военный пожимает плечами:

– Портреты у тебя, полистай планшет. Там все… На кого он похож?

– Борман.

– Да ну?!

Первый разведчик раскрывает полностью планшет, показывает второму:

– Смотри – он! Делаем снимки, берем образцы.

Они оттаскивают труп двойника на свободное место, офицер срезает прядь волос с головы трупа, отскабливает кусочки кожи, отрезает подкладку мундира. Англичане действуют быстро. Пока один проводит осмотр, другие уже вырыли яму, тела быстро закопали, присыпали мусором и обломками кирпичей. Не замеченная никем группа исчезает в тоннеле метро.

Заброшенные тоннели метро – это уголки прошлого, которые несут в себе отпечаток времени и свидетельство событий давно минувших дней. Эти тесные тоннели, построенные когда-то с целью быстрого и удобного перемещения людей в мегаполисе, теперь полны мрачного запустения: рельсы покрылись ржавчиной, металлические конструкции покосились, а некоторые секции тоннелей затоплены грунтовыми водами, проникающими сквозь многочисленные трещины. Затхлый подземный воздух пропитан запахом пыли и сырости.

Война добавила свою страницу в историю этих мест – превратила тоннели в хранилища вермахта. Часть тоннелей использовались как временные бомбоубежища.

Борман пробирается через нижние тоннели. Он осторожно идет по рельсам. Вокруг мокро, кое-где рельсы залиты машинным маслом, повсюду валяются куски обшивки стен. Электрические кабели, как змеи, висят на крюках, готовые обрушиться в любой момент. Он шагает по шпалам, прислушиваясь к каждому звуку. Мощности фонаря едва хватает, чтобы осветить дорогу – уходящие во мрак рельсы. Приходится постоянно смотреть под ноги: на масле легко поскользнуться, поэтому каждый шаг становится маленьким испытанием.

Лицо Бормана, обычно выражающее уверенность, сейчас выглядит измученным и сосредоточенным. Редкие волосы прилипли ко лбу, густые брови нависают над глазами, полными напряжения.

Борман засунул руки в карманы, чтобы немного согреться. Эти туннели – его последняя надежда на спасение, он надеется, что опыт и осторожность позволят ему выйти из мрачного огромного города невредимым.

Партайгеноссе идет не один. В нескольких шагах впереди маячит его адъютант.

Они останавливаются у металлической двери. Сопровождающий открывает ее ключом. В маленькой комнатке на столе лежат документы, два пистолета и радиопередатчик. На стене – старый, пожелтевший и испачканный сажей портрет Гитлера.

Это тайный вход в тоннель, который проходит под центром Берлина и ведет далеко за зоопарк. Выход из тоннеля находится в жилом доме.

Борман садится на стул и вздыхает с облегчением. Вдруг раздается треск радиопередатчика. Слышится английская речь. Борман вскакивает, но сопровождающий делает успокаивающий жест:

– Это далеко, партайгеноссе.

Борман недоверчиво качает головой, бросает взгляд на дверь, берет со стола пистолет и стреляет в сопровождающего. Забирает себе его пистолет, некоторое время стоит молча, затем поднимает его сумку. Первая часть операции прошла очень успешно, Борман доволен. Правда, на его лице не отражается никаких чувств – Борман научился скрывать свое настроение даже от самого себя.

Выйдя из комнатки, он закрывает дверь и нажимает кнопку запуска часового механизма на взрывном устройстве, закрепленном в проходе за дверью. Быстро, но осторожно идет по рельсам, подсвечивая путь фонарем.

Через несколько минут раздается взрыв, клубы пыли заполняют тоннель. Силуэт Бормана растворяется в темноте.

Брюссель. Посольство Великобритании

Роскошный кабинет посла Великобритании в Брюсселе выполнен в классическом стиле. Стены обшиты темными деревянными панелями, повсюду висят старинные картины.

За широким столом сидит посол Великобритании, лорд Уильям Карстер. У него выразительное лицо и седые волосы, зачесанные на пробор. Карстер одет в строгий костюм – типичный лондонский денди, как думает обыватель. Лорд доволен своим внешним видом и не стесняется демонстрировать свое настроение посетителям. Окружающие недолюбливают его за этот легкий снобизм, но сегодняшнему посетителю нет никакого дела до внешности посла.

Резидент Ми–6 Генри Дитль, невзрачный мужчина средних лет, только что вошел в кабинет, нарушив привычный распорядок дня, и лорд Карстер очень этим недоволен.

– Мистер Дитль, вы хотели видеть меня немедленно? – лорд кладет руки на стол.

Резидент садится напротив посла и поправляет его бумаги на столе. Лорд с раздражением смотрит на Дитля:

– Так в чем срочность?

– Дорогой лорд, если бы я сказал, что память зовет, то не погрешил бы против истины. Тут, в этом городе, некий боливиец пытался продать перстень, который некогда принадлежал одному из главарей Третьего рейха. Представляете?

– Нет, не представляю. Полагаю, это очень важно для нас. Но стоило ли так беспокоиться по этому поводу?

– Это тот самый перстень, который, как мы думаем, принадлежал Мартину Борману! – восклицает резидент, не понимая равнодушия посла.

Посол глубоко вздыхает:

– Только этого дерьма тут не хватало.

– Вы правы насчет дерьма, – иронично замечает резидент. – Напомню, что после полета Рудольфа Гесса именно Борман стал одним из основных руководителей рейха. У него были ключи к счетам НСДАП.

Посол задумчиво складывает пальцы рук корабликом:

– Я благодарен вам за этот экскурс в историю, но все еще не понимаю, какое дело посольству до этого боливийца, Гесса и Бормана. Что требуется от меня?

– Имидж монархии может пострадать. Нужно срочно оформить диппаспорт сотрудника посольства нашему человеку. Вот имя, – резидент быстро что-то пишет на листке бумаги и кладет его перед послом. – Подробную анкету я передам.

– Не люблю эти шпионские игры, – морщится посол. – Почему бы не оформить все в Лондоне?

– Потому что мы здесь, а не в Лондоне.

– Хорошо, – посол нехотя берет листок. – Подготовьте все необходимое. Я свяжусь с Лондоном. Пусть удача будет на вашей стороне.

– Спасибо, лорд. Я ценю вашу поддержку.

Дверь за резидентом закрывается, и на лице лорда появляется презрительная гримаса аристократа, который вынужден был отобедать в одной комнате с прислугой.

1.«Нет, нет, нет» (нем.).

2.«Мы готовы» (нем.).

Bepul matn qismi tugad.