Kitobni o'qish: «Записки о Шуре Холмове, или лихие девяностые»

Этюд в багровом свете

Впервые я близко, познакомился с дедуктивным методом Шуры Холмова в 1992 году при следующих обстоятельствах.

Измученный вздорными обвинениями в алкоголизме, исходящими от жены и тещи, я покинул их негостеприимную квартиру на ленинском проспекте и поселился в большой коммуналке на Кольцовской улице. Соседом по комнате оказался молодой худой человек ростом около шести футов. В первый же вечер знакомства мы соорудили в своей комнатке нехитрый ужин и стали употреблять спирт «Ройял» – прекрасное дополнение к дружеской беседе.

Сосед поразил меня музыкальным талантом (сыграл на балалайке «Чижика-пыжика»), феноменальной любовью к литературе (у него была книжка А. Конан-Дойла) и невероятной наблюдательностью.

– Вы, я вижу, работаете санитаром морга, – сказал он мне после первого же стакана.

– Да, а как вы догадались?

– Пьете неразбавленный и не закусываете. Впрочем, это – пустяки. Хуже, что у вас есть жена и теща.

Я изумленно вытянул лицо.

– Это же элементарно, Отцов. Все пуговицы у вас на месте, значит, жена есть. Но под глазом у вас синяк – значит, есть и теща.

– Как все просто! – восхитился я и налил по второй.

Холмов довольно улыбнулся – он был восприимчив к похвальбе – и высказал пожелание приготовить хоть какую-то закуску. Пельмени, например.

И тут страшный крик потряс коммунальную квартиру.

Мы выскочили в коридор.

В узком и тесном коридоре толпились все многочисленные жильцы коммуналки: пенсионер Мочалый, братья Рассольниковы, инженер Андрей Федорович Опанасов с гражданкой Нюх. Мочалый дергал запертую изнутри дверь туалета и тревожно вопрошал:

– Гошка, ты живой?

– Что происходит? – спросил Холмов.

– Гошка в туалете заперся, – взволнованно ответил инженер Опанасов. – И не открывает. Может, помер?

– Так это он орал?

– Он.

Все дружно навалились на дверь и вышибли ее. В темноте лежал без сознания, но со спущенными штанами Гошка Аквафрешев.

– Надо воды! – выкрикнул Холмов и побежал на кухню. Тут же он вернулся и полил несчастного Аквафрешева.

Через минуту Гошка открыл глаза. Первыми его словами были:

– Какая сволочь свет в сортире выключила? Аж, сердце наружу выскакивает!

Далее Гошка поведал, что случилось.

Ужас Мочалого

Мы с Холмовым делали пельмени, когда в дверь постучали.

– А, наконец-то Мочалый пожаловал! – усмехнулся Холмов.

– Мочалый? Откуда вы знаете?

– Я его уже давно поджидаю. Вы что же, не заметили, какой он ходит последнее время? От каждого шороха вздрагивает. Вчера на кухне я уронил на пол гранату, так старик упал на пол и закрыл голову руками. Да еще закричал «Караул!»

Дверь между тем отворилась, и боязливо вошел пенсионер. Вид его свидетельствовал о крайнем душевном волнении.

– Можно? – поинтересовался Мочалый и, не дожидаясь ответа, бухнулся на стул, помяв мою любимую газету «Правда».

– Что случилось? – задал вопрос Шypa Холмов. Было видно, что ему не терпится раскрыть очередное преступление века.

– Беда со мной, – залепетал Мочалый. – Чувствую, скоро смерть лютую приму в нашем подъезде.

– Это почему ж так?

– Охотится кто-то за мной. Как зайду в подъезд, так дыхание слышу. Жуткое такое, словно сам дьявол из преисподней явился. А в подъезде, сами знаете, темно, ни шиша не видно.

Он был прав. В нашем подъезде никогда не было ламп, и добираться до дверей приходилось на ощупь.

– Да чем вам не нравится чье-то дыхание? – удивился Холмов. – Может, там акт любви происходит? Сами, поди, молодым были?

– Нет! – полыхнули ужасом глаза старика. – Это не человечье дыхание! И оно следует за мной до квартиры. А открою дверь – пропадает. Боится ОНО света, вот что! Но вас, товарищ Холмов, вся надежда. Не пойду же я в милицию на черта жаловаться?!

– Так. Все ясно, – произнес Холмов. – Осталось выяснить самую малость. Отцов, вы можете мне помочь?

– Безусловно! – горячо воскликнул я, хотя и догадывался, что это сопряжено со смертельной опасностью.

– Отлично. Тогда купите на Центральном рынке фунт говядины. Чувствую, что дело серьезное. А вы, Мочалый, обязательно верните мне десятку, купите одноразовый костюм и напишите завещание.

– Завещание? А хрена с маслом они не хотели? – ожесточился Мочалый. – Не видать им моей комнаты, как своего копчика!

– Кому?

– Племяннице с ее мужем, вот кому! Они только того и ждут. Восемьдесят лет уже смертушки моей дожидаются. Но я их перехитрю: сам помру, а комнату отпишу председателю общества слепых! Я уже с ним договорился.

– А, это тот товарищ, что заходил к нам на днях и разбил палкой люстру в передней? – вспомнил я.