Kitobni o'qish: «Записки о способностях»

© А. Шевцов, 2011-2022

© Издательство «Роща», оформление 2011-2022

Издательство «Роща»

г. Иваново, пр. Ленина 17, а/я 11

izdatelstvo.roscha@yandex.ru

roscha.store

Предисловие

Моя задача – познать себя. Для этого мне нужно понять, что такое моя душа. Прямое наблюдение за душой весьма затруднено. И даже те, кто утверждает, что выходил из тела и путешествовал душой, допускают изрядное количество противоречий и сомнительных высказываний.

Мне доводилось выходить из тела, но это малоизученное состояние слишком коварно, чтобы ему доверять. Поэтому я предпочитаю сначала исчерпать все возможности прямого и опосредованного наблюдения, приемы которого далеко не исчерпаны. Душа проявляется через поведение. Но еще ярче она видна в наших чувствах и способностях.

Поведение, мышление и разум я уже рассматривал. Теперь на очереди способности. Они, конечно, отстоят от души несколько дальше, чем чувства. Но я предпочту начать именно с них, чтобы последовательно идти культурно-историческим путем, постепенно убирая помехи, которые не дают видеть душу прямо.

Способности наши чрезвычайно сложны и, как это ни странно, довольно плохо изучены. Поэтому я намерен начать с того, что говорит о способностях наука. А затем попробую сделать собственное исследование, в котором буду опираться на знания народной психологии, с которыми познакомился у мазыков – потомков владимирских офеней, у которых вел этнографические сборы в восьмидесятых годах прошлого века.

К сожалению, прямых записей того, что они говорили о способностях, у меня не сохранилось, а память подводит. Поэтому придется думать и рассуждать.

Раздел Первый
Наука о способностях

Исходные понятия

Основное понятие, которое необходимо для исследования способностей, конечно, сами способности. Хорошо бы иметь хотя бы простое и понятное определение того, что это такое. Некий воплощенный в слове образ, соответствующий действительности. Выглядит это мое заявление, вероятно, весьма странно, однако, когда подойдет время определений, все станет еще хуже…

При всей обычности понятия способностей, при всей привычности и безошибочности использования этого имени в речи, понятие это не выведено и не определено. А все попытки сделать это кажутся не просто смешными, а в каком-то смысле ужасающими! Очевидно, что мы столкнулись с чем-то слишком простым и понятным, настолько понятным, что не в силах отстраниться и взглянуть на это явление со стороны, чтобы описать его.

Такое бывает, когда нечто слишком глубоко погружено в самую мою природу. Дать определение Я, как и всему, что прямо к Я относится, неимоверно сложно. Но уже из этого примера можно вывести, что способности – это нечто, прямо относящееся к нашей природе, точнее, составляющее ее. Вот только вопрос: как часть или как свойство? Или же это всего лишь способ ее описывать?

Второе понятие, без которого работа моя будет бессмысленна, – это «раскрытие способностей». Эта книга пишется как часть прикладной культурно-исторической психологии. Значит, кроме теории, то есть описания явления, что уже даст определенное самопознание, я должен найти возможность для прикладной работы над собой, скажем, в ключе самосовершенствования.

Что такое «раскрытие»? Можно ли раскрывать то, чего нет? Или пока еще нет? И если оно появляется после раскрытия, то значит ли это, что его не было? Или же оно всегда было, но было скрыто? Иначе говоря, раскрытие лишь явило и сделало живым то, что всегда жило в моей природе?

Думаю, что из сказанного с очевидностью вытекает, что все это бессмысленно, если не понять, что такое эта самая природа, которая содержит семена способностей. Иначе говоря, о какой именно природе человека должна идти речь в исследовании, посвященном способностям.

Это не всё. Но даже этих трех огромных понятий хватит, чтобы исследование либо не началось, либо состоялось, если они будут хоть приблизительно определены.

Начать придется с того, что отложилось в русском языке.

Глава 1
Языковедческое определение способностей

Прежде чем писать что-то о способностях, нужно составить себе хотя бы самое общее представление о том, что собираешься исследовать. Вполне естественно, что какое-то понятие о способностях у меня уже есть, и чтобы его выявить, я хочу посмотреть, что говорит о способностях русский язык. Поэтому начну со словарей русского языка.

Поскольку я современный человек, мое понятие должно соответствовать современным понятиям русского языка. Начну с современности. Впрочем, это не так просто. «Большой толковый словарь правильной русской речи» Л.Скворцова в 2006 году способностей просто не знает… То ли они не правильные, то ли языковед оказался не в силах дать им определение.

Зато надежные Ожегов и Шведова в том же году различают два понятия о способностях:

Способность. 1. Природная одаренность, талантливость. Человек с большими способностями. Умственные способности. Способности к музыке. 2. Умение, а также возможность производить какие-нибудь действия. Способность двигаться. Пропускная способность железных дорог. Покупательная способность денег.

Это определение самого Ожегова, сделанное еще более полувека назад. Очевидно, что второе понятие не относится к предмету моего поиска. Ни пропускная, ни покупательная способность не могут быть способностями, которые я могу в себе раскрывать.

И вообще, это с очевидностью неверное использование слова. Точнее, вторичное, выросшее из основного с нарушением самой сути понятия. Но при этом оно отражает нечто важное для понимания способностей. В данном случае, явно подменен деятель, им из человека стали какие-то вещи, как если бы они обладали Я и способностью действовать. Или двигаться. А это значит, что вещам или системам приписана некая душа…

Однако исходное понятие о способности таится за первым определением: природная одаренность, талантливость.

Начну с того, что талантливость тут не к месту. Это попытка передать то же русское понятие «одаренность» красивше, то есть на ненашенском языке. Так, конечно, удобнее скрывать непонимание. А вот наши слова коварны, их любой русский понимает и может задать вопрос. Например: если способность – это одаренность, значит, она дар? А если дар, то чей?

И становится ясно, что либо придется принять старинное мифологическое объяснение, что дары людям делают Боги, в крайнем случае, Судьба, но именно с большой буквы, как некая Сущность, определяющая нашу жизнь. Либо надо будет признать, что это устаревший способ говорить, и тогда придется сказать, а как об этом надо говорить сегодня. А сегодня говорить надо естественнонаучно.

Соответствует ли естественнонаучному мировоззрению перевод древнего понятия дара на простонаучный «талант», я не знаю. Но если это так, то выглядит бедно и разрушает веру в естественную науку…

В 1988 году Словарь русского языка Евгеньевой давал такое определение:

Способность. 1. Возможность осуществлять какую-либо деятельность, умение делать что-либо, вести себя каким-либо образом и т. п… Мыслительные способности. Способность к размножению. Способность двигаться. // Свойство или состояние, дающее возможность осуществлять что-либо. Пропускная способность… 2. Индивидуальные особенности личности, обусловливающие предрасположенность к осуществлению какого-либо вида деятельности. Музыкальные способности. Способности к математике

Любопытно запутанное определение. Мыслительные способности оказались возможностью осуществлять какую-либо деятельность или вести себя… А музыкальные и математические оказались индивидуальными отличиями личности.

Иначе говоря, последнее высказывание вообще не относится к способностям, оно лишь использует способности, чтобы дать определение личности. Это заимствование из нашей академической психологии, которая именно так обошла необходимость давать определение способностям, подсунув вместо них личность с ее особенностями. Об этом я расскажу чуть позже.

При этом наша психология однозначно заявила устами главного теоретика способностей Теплова: способности ни в коем случае не сводимы к умениям или знаниям, просто потому, что знания и умения обретаются благодаря способностям. Способности – это то, что предшествует умениям. И это принимается как очевидность.

Такая же, как и то, что возможность не есть способность. Возможность мыслить есть у всех, но много ли из нас таких, кто способен стать мыслителями?

Кроме того, приведенные примеры явно говорят о том, что способности различаются по своей природе: способность размножаться и мыслительные или математические способности – очень разные вещи. Способность размножаться – это свойство моего тела. И я, кстати, не могу ее улучшать. Разве что ухудшу, если поврежу тело. А вот остальное – это предмет приложения усилий. И предмет выбора…

Первым из советских словарей был Толковый словарь русского языка Ушакова, который в 1940 году давал такое определение:

Способность. 1. Природное дарование, склонность к усвоению чего-нибудь, к занятиям чем-нибудь. 2. Возможность, умение что-нибудь делать. // Возможность, умение переживать и действовать в той или иной области психической жизни, свойственная живому существу (псих.). Душевные способности (воля, чувство, память и т. п.). 3. только ед. Качество, свойство, состояние, дающее возможность производить те или иные действия, исполнять ту или иную работу…

Последнее – качество, свойство или состояние – это все те же покупательная и пропускная способность, то есть позднее искажение исходного значения. Природное дарование – весьма ловкая находка естествознания, отменяющая богов. Во многом, такое же искажение исходного значения, поскольку приписывает природе некую личностную способность осуществлять действия, которая была бы естественна для бога, но уместна для природы, как пропускная способность для железной дороги…

Склонность к усвоению чего-нибудь, особенно к занятиям чем-нибудь – это обман, а не определение способностей. Просто потому, что в русском языке очевидно: склонность есть, а вот способностей бог не дал! Особенно неприятна такая склонность в желающих стать музыкантами в домашних условиях…

Возможность и умение что-либо делать, это тоже не определения способностей. Это все стрельба вокруг цели. Скорее, это апофатический прием, то есть определение от обратного, определение отрицанием: способности не есть возможности, умения или склонности. Они не то и не это… Так в старину определяли бога!

Зато появляется любопытное, хотя и непонятное: Возможность, умение переживать и действовать в той или иной области психической жизни, свойственная живому существу (псих.). Душевные способности (воля, чувство, память и т. п.).

Попросту заимствование из прежней психологии. С языковедческими определениями оно как-то странно не вяжется, будто заплата из другой ткани. И ожидается, что это либо нечто исходное, либо должно быть согласовано с остальным. Однако никакого согласования нет.

И остается впечатление, что советское языкознание так и не подошло к тому, чтобы дать определение понятию «способность». Возможно, это было сделано в специальных исследованиях, которые были мне недоступны…

Дореволюционные словари русского языка не все знали понятие способностей. Так в Кратком толковом словаре русского языка П. Стояна 1913 года способностей нет. Но я все же приведу то, что относится к родственным словам, поскольку оно дает подсказки:

Способный 1) могущий, годный. Склонный, обладающий возможностью. 2) талантливый, одаренный…

Способствовать чему- помогать, давать свободу действию, облегчать.

На мой взгляд, самыми любопытными намеками на сущность способности являются понятия «могущий» и «давать свободу действию». С одной стороны, обладать способностью – значит мочь, с другой – иметь свободу для использования этой «мочи»…

Справочный словарь Чудинова 1901 года способность определяет, но очень кратко:

Способность. Дарование, склонность к чему-либо.

В определении с помощью близких по смыслу слов Чудинов дальше склонности не идет. При этом именно склонность менее всего пригодна для определения способности. Склонность есть, да способностей бог не дал!

Остается надеяться только на Даля. Даль говорит о способности в статье Способиться.

Способность качество по прилагательному способный. Распорядись по способностям, как будет способнее. Способный, годный к чему-либо или склонный, ловкий, сручный, споручный, пригодный, спопутный, удобный. Способный человек, умственно одаренный или развитой; способный к математике, к живописи, склонный к сему и понятливый на это.

Как кажется, понятие способность в то время еще было весьма смутным и лишь начинало осознаваться. Наиболее употребительным оно было в значении пригодности. Что значит, осознавалось в связи с понятием способа действия. Что пригодно, то и способно пособить.

При этом вся глубина современного понимания в понятии способность уже присутствует, но как бы не раскрытая, еще таящаяся.

Очевидно, что языковедение не в силах дать полноценное определение этому понятию, оно само с трудом продирается сквозь множественные смыслы родственных способностям слов. И по большей мере называет то, что похоже, но способностями не является. Надо искать у тех, кто мог заглянуть за поверхностное использование слов, у философов и психологов.

Глава 2
Философия способностей

Для современного философа такое название в качестве определения предмета исследования, пожалуй, не то чтобы недопустимо, но уж точно неузнаваемо. Дело в том, что современные философские словари такого понятия, как способности, не знают.

В большинстве наших словарей статья «способности» либо отсутствует совсем, либо же подменяется кантовской «способностью суждения». Как может в целостной философии существовать частное понятие без определения исходного, мне неведомо, но философы с этим вполне мирятся.

Правда, в разгар социалистического строительства и его победы в отдельно взятой стране, была сделана попытка дать определения всему, как это случилось в 1970 году в «Философской энциклопедии». В том числе, была создана и статья «способности». Под ней, правда, было помещено нечто психологическое:

«Способности – характеристики личности, выражающие меру освоения некоторой совокупности деятельностей. При этом под мерой освоения понимают быстроту и легкость реализации определенного рода деятельности, глубину и прочность усвоения ее способов и т. д. В иерархически представленной структуре личности способности занимают место над навыками и умениями, выступая в качестве средств их регулирования и развития» (В.Москаленко)»

Статья эта показательна своей очевидностью: философ не говорит о способностях, он их использует, чтобы дать определение личности. Характеристики, черты, особенности, свойства, проявления – это все описание того, через что можно исследовать личность. Можно и через способности. Личности, безусловно, отличаются друг от друга именно разными способностями. Но что такое способности?

Традиция, очевидно, уже заложенная к этому времени, продолжится и после выхода ФЭ – способности в нашей науке прочно отойдут в ведомство психологии личности, где и прозябают до сих пор. Почему?

Думаю, на это исчерпывающе ответили в 1957 году наши известные психологи А.Ковалев и В.Мясищев в книге, посвященной психическим особенностям человека:

«Исходя из того, что «природа человека возделываема», педагогика ставит своей задачей направлять развитие и формирование личности, характера и способностей, удовлетворяющих требованиям той социальной системы, которую представляет и обслуживает эта педагогика» (Ковалев, с.8).

Всю нашу науку той поры интересовали не способности, а госзаказ, и личность была самым удобный орудием приложения сил в борьбе за формирование строителя коммунизма…

Именно это, с позволения сказать, педагогическое понимание личности обслуживающими социальную систему науками отразилось и во всех массовых изданиях той поры, вроде энциклопедических словарей. Думаю, задача «направлять развитие и формирование личности» легко узнается в определении «Советского энциклопедического словаря», выходившего много раз, начиная с 1979 по 1990 год:

«Способности – индивидуальные особенности личности, являющиеся субъективными условиями успешного осуществления определенного рода деятельности. Не сводятся к знаниям, умениям и навыкам; обнаруживаются в быстроте, глубине и прочности овладения способами и приемами деятельности».

Способности – это особенности личности… Забегая вперед, скажу: несводимость способностей к умениям, знаниям и навыкам взята нашими словарями из работ известного советского психолога Теплова. Подметить это – было немалым достижением советской психологии, которое она старается не утерять до сих пор.

Возможно, единственная попытка дать определение не личности, а самим способностям была сделана в энциклопедическом словаре «Философия» под редакцией Ивина в 2006:

«Способность – любое умение, возможность, сила или талант человека действовать или страдать. Способность может быть врожденной или приобретенной, скрытой или активной».

Попытки давать собственные определения способностям непроизвольно загоняют исследователя в ловушку невозможности описать это понятие. Очевидно, что способность – это не знание или умение, это то, что определяет, насколько легко и быстро ты обретаешь знания и умения. Замена русской способности на иноязычный talant – просто признак того, что автор не владеет точным рассуждением. А выражение «сила человека действовать или страдать», хоть и весьма поэтично, но не в ладах с русским языком…

Предмет, кажется, совсем не прост!

Однако старая русская философия знала попытки определять способности. Сильвестр Гогоцкий делает такую в 1876 году в «Философском словаре»:

«Способность (facultas). В обширном смысле слова, под способностью разумеется возможность для живого существа собственным внутренним возбуждением своих сил (конечно, не без внешнего влияния), производить какие-нибудь целесообразные перемены в состоянии своем и вещей его окружающих, то есть способностью предполагается и данный от природы запас сил и употребление их соответственно какой-нибудь цели.

В XIX веке понятие о способностях души существенно изменилось в сравнении с прежними понятиями. Прежде обыкновенно приписывали душе способности представления, воображения, рассудка и т. д., хотя вовсе не видно было никакой связи способностей с натурой души, ни их последовательности, ни смысла в их соотношении.

В XIX же веке обе противоположные психологические школы отвергают прежнее понятие о способностях души. Школа идеалистическая под способностями души разумеет только различные степени и направления одной и той же свойственной ей сознательности и самодеятельности; подобные степени сознательной душевной жизни выражаются, например, в ощущении, представлении, воображении, памяти, рассудке и т. д.

Школа реалистическая, начиная с Гербарта, понимает под способностями только различные, механически совершающиеся сочетания между представлениями и их результаты, не зависящие от самой натуры душевной жизни, а потому и не выражающие существа душевной монады»

Судя по всему, сам Гогоцкий выразил свое мнение в первом абзаце статьи, но латинское facultas с очевидностью показывает, что речь идет о «старом» понимании способностей, уходящем своими корнями в средневековую схоластику. Суть его в том, что способность – это возможность.

Такое утверждение выглядит примером плохого рассуждения. Есть у человека возможность что-то делать или ее нет, но что такое способность? Тем не менее, если отнестись к этому определению со вниманием, то получится, что способность не есть некая вещь, которую можно в себе развить. Она, скорее, свобода делать то, что ты можешь и хочешь. Свобода, которой обладают далеко не все…

Предположение странное. Мое собственное понятие о способностях ему сопротивляется. И все же я его сохраню. Сохраню и намек на связь способностей с некими силами, проявившийся в определении словаря Ивина, как некое отдаленное эхо давно позабытой песни…

Тем не менее, очевидно, что это определение Гогоцкого сделано философом не в том смысле, в каком понимают свою науку наши современники. Гогоцкий пишет еще в ту пору, когда психология не выделилась полностью из философии. Поэтому его определение, скорее, психологическое.

Вопрос только в том, возможна ли философия без души? Про психологию все ясно. Она как раз вскоре после этого определения Гогоцкого сделала над собой такой эксперимент. Что с ней сталось, мы все наблюдаем вживе.

А как насчет философии? Кажется, такой вопрос даже не ставился. Но ведь философия определенно рассталась в ту эпоху не только с психологией, но и с душой!..Заключение

Я хотел найти определение понятия «способность» хотя бы в самом общем виде и, кажется, не преуспел в этом. Честно признаться, я до сих пор нахожусь в недоумении: все же определений мне было предложено много, и звучали они очень уверенно, хотя и противоречиво. Не признать ли что-то из них за то, чему можно сдаться?..

Ну, например, что способности – это те особенности, которыми одна личность отличается от другой? Утверждение-то бесспорное, к тому же им пользуется целое научное сообщество и все наши энциклопедические словари массового распространения!

А может, способности – это возможности? Или, лучше, склонности? Вот у меня, к примеру, есть склонность ковырять в носу? Это способность или не способность, ведь я такой способностью, бесспорно, обладаю?! Удивительный парадокс: я обладаю способностью ковырять в носу, и у меня есть такая склонность – является ли склонность ковырять в носу способностью?

С очевидностью: это разные и независящие друг от друга вещи! Тем более, что многие обладающие такой же способностью люди этой склонностью не страдают…

Все, что я получил из попытки быстро извлечь определение способностей из поверхностного просмотра словарей, это несколько намеков на то, что наличием способности определяется, могу ли я что-то делать. Иметь способность – значит мочь. И то, что способности могут как-то быть связаны со свободой делать или быть.

Что за связи между этими понятиями, остается только гадать, потому что те мыслители, которые их заметили, очевидно, были не в силах объяснить свои прозрения. Возможно, я просто искал не там или не погрузился на достаточную глубину в науку о способностях. Действительно хочется верить, что психология способностей имеет ответы на мои вопросы.

Кстати, ничего особенного я не прошу, просто соответствующее действительности определение понятия!

Глава 3
Психология способностей. Словари

Если уж где-то и искать определение способностей, так это у психологов. У иностранных психологов я этого определения искать не хочу, поскольку они таят в себе двойную неясность.

Вот, например, психологический словарь Майкла Кордуэлла дает короткое и удобное определение:

«Способность. Качества или навыки, позволяющие человеку заниматься той или иной деятельностью. К примеру, мы, мы можем обладать спортивными, интеллектуальными, математическими способностями и так далее».

Способности – это качества или навыки…

Словарь Ребера тоже лаконичен:

«Способность. Вообще – а) природная одаренность; б) умение, а также возможность производить какие-либо действия».

Способность – это умение или возможность…

Все это сначала проглатывается бездумно, как мы привыкли читать словари, а затем вдруг возвращается отрыжкой, как при несварении желудка. Эти пищевые продукты несовместимы ни друг с другом, ни с человеческим желудком.

Но еще хуже то, что при этом мы не знаем, а о каком действительном понятии было сделано это высказывание. Ведь это переводчики поняли, что Ребер и Кордуэлл говорят о способностях. А они говорили о каком-то своем понятии, для которого было английское имя, даже не приведенное в переводе.

В итоге я не имею определения способностей, данного иностранными психологами, я имею лишь размышления на эту тему нашего переводчика.

Искать понятия надо на родном языке, потому что закладывались они в сознание именно с помощью этого языка в долгом-долгом общении с его носителями. Если не идти к корням понятия, то к пониманию и не придти. Правда, можно подменить родное понятие, купившись на красивые звучания иностранного языка. Тогда рождается нечто вроде определения из Энциклопедического словаря «Психология труда, рекламы, управления, инженерная психология и эргономика» (2000) под редакцией Б. Душкова:

«Способности – определяются как совокупность свойств (качеств) вещей, системы, проявляющихся в процессе функционирования. Способности есть проявления личности. Способности обладают теми же качествами, что и психологические функции: аналитичностью и абстрактностью (В.Д.Шадриков)» (с. 334).

Честно признаюсь, я как-то понимал определения Ребера и Кордуэлла, но перед этим определением я сдаюсь. Я вообще не понимаю, что означают все использованные здесь слова. Вероятно, это слишком специальный словарь, а настоящие знания хранятся в общей психологии и психологии способностей.

Поэтому я начну по порядку с самых ранних наших психологических словарей.

В 1931 году Варшава и Выготский создают первое в советской психологии определение способностей:

«Способность – потенциальное действие, готовность, возможность к работе. Понятие способности – центральное в старой психологии (учение о душевных способностях), дробившей целостную личность на ряд отдельных способностей (внимание, память и т. д.)».

К чему они поминают старую психологию, понятно: она не права. Впоследствии эти намеки будут повторяться и новых словарях наших психологов. Что же касается собственного определения, то я пока сохраню его как одну из попыток сделать описание явления. Относительно удачное или неудачное. «Потенциальное действие» я, пожалуй, выкину, как не совсем русское, а вот готовность и возможность к работе пусть останутся штрихами портрета искомого явления.

Следующий наш психологический словарь, составленный Б.М.Петровым в 1974 году, посвящает способностям большую статью. Это словарь-хрестоматия, он составлен из высказываний наших ведущих психологов. Очевидно, наша психология к этому времени уже накачала мышцы и обрела изрядное понимание способностей. Объясняется это последней цитатой словарной статьи, посвященной способностям:

«…Призвание, назначение, задача всякого человека – всесторонне развивать все свои способности…» (К.Маркс и Ф.Энгельс)».

Почему классики так посчитали, я не знаю, но после того, как они так посчитали, призвание и назначение всякого советского человека-психолога стало написать чего-нибудь психологического о способностях. Первое определение, приводимое Петровым, взято из работ Теплова:

«Способности – «индивидуально-психологические особенности, отличающие одного человека от другого… Способностями называются не всякие вообще индивидуальные особенности, а только такие, которые имеют отношение к успешности выполнения какой-либо деятельности, от которых зависит возможность осуществления и степень успешности какой-либо деятельности или многих деятельностей.

Они не сводятся к наличным навыкам, умениям или знаниям, но… могут объяснять легкость и быстроту приобретения этих знаний и навыков».

Как видите, Теплов полностью противоречит определениям Ребера и Кордуэлла, если они, конечно, говорят об одном и том же. Способности ни в коем случае не есть знания, умения или навыки. Они то, что «может объяснять быстроту и легкость приобретения…»

Теплов, безусловно, прав: человек может делать что-то лучше других, но не потому, что у него есть к этому способности, а потому что он научился. Знания и умения не есть способности. Но что же такое способности? Индивидуально-психологические особенности? Иначе, отличия одного человека от другого? Это не определение, хотя все слова использованы верно, даже искусственный интеллект не мог бы подобрать их лучше.

Как пример: что такое машина? Это предмет, способный перемещаться. Действительно так… Или: это воплощение человеческих представлений о прекрасном! А что? Красиво сказал! И ведь не оспоришь. Только что же такое способности? То, что способно объяснять?

Следующее определение было выдернуто Петровым из трудов другого классика нашей психологии – А. Леонтьева:

«Специфически человеческие способности и функции складываются в процессе овладения индивидом миром человеческих предметов и явлений. [Их]… материальный субстрат составляют прижизненно формирующиеся устойчивые системы рефлексов».

Дай бог ему не переворачиваться в гробу каждый раз, когда это читают!..

Заключалась статья огромной выдержкой из К.К.Платонова. Его классификацию способностей я опущу и сразу приведу определение:

«Элементарными частными (или основными, как их называл Б.М.Теплов) способностями являются отдельные свойства (черты) личности, сформировавшиеся на основе индивидуально своеобразного обобщения соответствующих психических процессов как тоже элементарных, но уже не всем присущих психических видов деятельности…»

Что можно из этого извлечь?

Способности – это свойства или черты личности. Возможен ли знак равенства между такими понятиями, как свойства и черты? Только если прилепить к ним общий знаменатель в виде личности. Это неприметное уточнение делает фокус: рассуждение из попытки определить, что такое способности, оказывается объяснением того, как надо описывать личность. Сродни Тепловскому объяснению легкости обретения знаний и навыков.

Если мы говорим про личности, то они все отличаются друг от друга. Чем? Разными чертами. К примеру, способностями или свойствами. Впрочем, использование понятия «свойства», похоже, все-таки неуместно в любом случае. Хотя, конечно, можно задать вопрос: каковы свойства личности? Но советская психология не знала личности как самостоятельного явления сознания в смысле некой вещи. Каждая личность для них принадлежала своему носителю и была чистой воды искусственным произведением, возникающим в ходе общественно-трудовой деятельности.

Иначе говоря, это понятие идеальное. И говорить о ее свойствах можно лишь относительно черт, то есть отличий одной личности от другой.

Меня же тянет усмотреть за использованием понятия «свойства» разговор о природе того, что порождает способности. И это явно не личность. Разный рисунок способностей, безусловно, отражается в различиях личностей. Их даже можно по этим отличиям различать и описывать. Но что есть среда, в которой возможны способности? Свойствами чего они являются?

Сам Платонов дважды после этого выпускал словари – в 1981 и 1984 годах, но определение способностей использовал в них одно и то же:

«Способности (психические) – качество личности, определяющее успешность овладения определенной деятельностью и совершенствование в ней. Способности – подструктура личности, наложенная на ее остальные основные подструктуры…

Способности психические тесно связаны с физиологическими. «Под рабочей силой, или способностями к труду, – писал К.Маркс, – мы понимаем совокупность физических и духовных способностей, которыми обладает организм, живая личность человека, и которые пускаются им в ход всякий раз, когда он производит какие-либо потребительные стоимости».

Более-менее становится понятным, откуда растут уши. Оказывается, это классики предписали изучать способности как черты или свойства личности. Вот только Маркс явно приравнивает «живую личность человека» к организму. Это делает неоправданным исключение физических способностей из психологии личности, хотя оправдывает привязывание всего к физиологии.

Тем не менее, есть физические способности. Или их нет? А есть способности телесные, если уж говорить по-русски! И есть способности психические, хотя Маркс отчетливо называет их духовными. Но если считать эти способности духовными, то их не получится привязать к физиологии, к тому же точное рассуждение потребует объяснить, что входит в понятие «духовного». А там и до степеней известных докатиться можно!..

Мы явно имеем здесь вместо определения понятия пример политики в науке.

В 1983 году коллективом из самых матерых психологов Советского Союза был создан главный «Психологический словарь» сообщества. Поэтому его определение способностей можно считать итогом полувековых усилий нескольких тысяч исследователей:

«Способности – индивидуально-психологические особенности, являющиеся субъективными условиями успешного осуществления определенного рода деятельности. Способности не сводятся к имеющимся у индивида знаниям, умениям, навыкам. Они обнаруживаются в быстроте, глубине и прочности овладения способами и приемами деятельности».

Хорошее определение, гладкое. Вглядываемся в то, как быстро кто-то овладевает способами деятельности и прозреваем где-то в глубине: да это же способность подмогла! Стало быть способности – это что-то связанное со способами деятельности. При этом их еще и можно считать особенностями. А можно чертами. Или отличиями. Но это мы опять попали в разговор о том, как описывать личность. Это к определению способностей совсем не относится.

Как и «субъективные условия успешного осуществления определенного рода деятельности». Незаметное движение фокусника, и личность спряталась в рукаве, а вместо нее появились гораздо более наукообразные «субъективные условия». Способности – это условия осуществления деятельности! А что, не прикопаешься! И еще они – условия успешности в жизни. И условия индивидуальных различий! И условия профессиональной пригодности!

Психологи невольно сбиваются при определении способностей на множественные разговоры не о том. Это знак того, что способности слишком сложны для определения. Поэтому, чтобы сохранить лицо, сообщество и придумывало способы, как говорить гладко и запоминающеся.

Но все, что создано советским психологическим сообществом, а оно переиздало этот словарь в 1997 и 2003 годах все с тем же определением, указав лишь, что оно принадлежит Теплову, сводится к смутному прозрению, что, всматриваясь в способы деятельности, можно увидеть глубоководную тень способности…

Открытие очевидное, доступное ребенку или языковеду: способ и способности – однокоренные слова! Но открытие не простое, потому что слова-то родственные, а вот понятия за ними стоят очень разные!

Дальше этого определения никто из наших психологов так и не шагнул. В сущности, это определение было повторено словарями Петровского и Ярошевского, лишь слегка в иных словосочетаниях. Современные русские словари либо уверенно повторяют определение Главного словаря, либо вообще опускают способности, как это делают словари Степанова и Бачинина.

Честно признаюсь, меня это определение не только не удовлетворяет, но даже расстраивает. Я слегка напуган той тенью, что мелькала в глубинах, открывающихся заглядывающему в способы…

Заключение

Я хотел найти определение понятия «способность» хотя бы в самом общем виде и, кажется, не преуспел в этом. Честно признаться, я до сих пор нахожусь в недоумении: все же определений мне было предложено много, и звучали они очень уверенно, хотя и противоречиво. Не признать ли что-то из них за то, чему можно сдаться?..

Ну, например, что способности – это те особенности, которыми одна личность отличается от другой? Утверждение-то бесспорное, к тому же им пользуется целое научное сообщество и все наши энциклопедические словари массового распространения!

А может, способности – это возможности? Или, лучше, склонности? Вот у меня, к примеру, есть склонность ковырять в носу? Это способность или не способность, ведь я такой способностью, бесспорно, обладаю?! Удивительный парадокс: я обладаю способностью ковырять в носу, и у меня есть такая склонность – является ли склонность ковырять в носу способностью?

С очевидностью: это разные и независящие друг от друга вещи! Тем более, что многие обладающие такой же способностью люди этой склонностью не страдают…

Все, что я получил из попытки быстро извлечь определение способностей из поверхностного просмотра словарей, это несколько намеков на то, что наличием способности определяется, могу ли я что-то делать. Иметь способность – значит мочь. И то, что способности могут как-то быть связаны со свободой делать или быть.

Что за связи между этими понятиями, остается только гадать, потому что те мыслители, которые их заметили, очевидно, были не в силах объяснить свои прозрения. Возможно, я просто искал не там или не погрузился на достаточную глубину в науку о способностях. Действительно хочется верить, что психология способностей имеет ответы на мои вопросы.

Кстати, ничего особенного я не прошу, просто соответствующее действительности определение понятия!

Современная психология способностей

Понятие «современная психология способностей» далеко не просто для меня. Самое малое, она должна состоять из трех частей: советская психология способностей, новая русская психология и зарубежная психология.

В действительности, новой русской психологии способностей, можно сказать, и не существует. Существуют работы, написанные в течение последних двух десятков лет, в которых либо продолжаются традиции советской психологии, либо в наше сознание проводятся идеи с Запада. Допускаю, что есть такие работы, в которых то и другое как-то смешивается.

Именно этот советско-американский клубок я и называю современной психологией способностей, относительно которого можно выделить старую психологию. Что такое «старая психология», связывавшая способности с душой, намекнули уже Выготский и Варшава, но еще ярче это показали создатели «Главного» психологического словаря в 1983 году:

«В истории философии способности с течение длительного периода трактовались как свойства души, особые силы, передаваемые по наследству и изначально присущие индивиду. Отголоски таких представлений закрепились в обыденной речи, имеются рецидивы их возрождения и в научной литературе на базе достижений генетики.

Понимание способностей как врожденных было подвергнуто критике английским философом Дж. Локком и французскими материалистами, выдвинувшими тезис о полной зависимости способностей индивида от внешних условий его жизни. Механистичность такого представления была преодолена в философии марксизма, где проблема способностей изучается на основе понимания человека как совокупности общественных отношений, диалектического подхода к трактовке соотношений внутреннего и внешнего.

Врожденными являются анатомо-физиологические особенности (смотри Задатки способностей), выступающие как предпосылки возможного развития способностей; сами же способности формируются в процессе осуществления разнообразной деятельности, в сложной системе взаимодействий индивида с другими людьми».

На этом рубеже, как на водоразделе истории, победители положили всех защитников души и не пропустили «старую» психологию в новый мир. Так сказать, снесли до основания, чтобы построить что-то свое, новое…

Даже при таком кратком изложении, очевидно: новая психология способностей исходит из Локковской победы над картезианством, полностью отрицая не только душу, но даже и намек на нее, который, безусловно, можно рассмотреть в определении способностей как чего-то врожденного, что человек приносит с собой и может раскрыть или развить.

Иначе говоря, советские психологи не зря сразу очертили себя кругом, чтобы, не дай бог, не проникли в их представления хоть какие-то: отголоски таких представлений, которые закрепились в обыденной речи. К их стыду, имеются рецидивы их возрождения и в научной литературе на базе достижений генетики…

Это восемьдесят третий год! Генетика уже давно перестала быть «продажной девкой империализма» даже для правителей Советского Союза, а психологи все еще держат оборону, как это было поручено им в начале пятидесятых! Генетика уже давно одна из тех наук, которые правят этим миром, а ее достижения считаются воротами в будущее. Но не для психологов!

Но если можно усомниться в их оценке генетики, то естественно усомниться и в том, что они верно оценили и представления обыденной речи! А значит, не стоит так уж бездумно отбрасывать намек нашего языка на то, что у кого-то есть способности, а у кого-то их нет, и как бы упорно этот человек ни трудился, какие бы общественные связи ни поддерживал, ничего выдающегося он не сделает. Без способностей это не дается!

Все это лишь мои исходные предположения, но таким образом, соглашаясь с другими исследователями или возмущаясь на явные несоответствия их высказываний моим представлениям, я выявляю, как говорили раньше, выпахтываю собственное понятие о способностях.

В этом суть культурно-исторического подхода в психологии.

Поэтому я расскажу о том, что делается в научной психологии, разделив ее на современную и старую, то есть дореволюционную науку о душе. К современной я отношу не только то, что делается сейчас, но все, что заменило старую психологию, выстроив себя не на понимании души, а на естественнонаучном мировоззрении, основы которого были заложены Локком.

Вероятно, мне придется коснуться и того, что делается за рубежом, но я сделаю это только на основании тех публикаций, которые ввели в научный оборот нашей психологии сами психологи. Иначе говоря, меня интересует не действительная зарубежная психология способностей, а ее понимание русско-язычными психологами.

Начну с того, с чего начинается широкая психологическая культура, с обзорных статей и учебников психологии. Затем попробую заглянуть и в настоящую науку.

Слой первый
Обзоры и учебники

В действительности, современная психология началась с ее переходом в естественнонаучное состояние, которое совпало с выделением психологии из философии. Сами психологи считают точкой отсчета создание Вильгельмом Вундтом в семидесятых годах девятнадцатого столетия психологической лаборатории. Но в России переход в естественнонаучное состояние начался после публикации в 1863 году Сеченовских «Рефлексов головного мозга» в «Современнике».

Революция семнадцатого года изменила в прежней России все, кроме естественной науки. Тем не менее, с добавлением марксизма, психология, безусловно, стала другой. Она осознала роль общества и культуры в создании того, что считает себя человеком. В советское время в психологии родилась Личность.

Это звучало гордо, но было лишь орудием воздействия на массы. Именно эта способность личности – меняться в соответствии с требованиями окружающей общественной среды – и была целью всей советской психологии, которая очень сильно связывала себя с задачами педагогики.

Психолог советского времени работает на Власть под видом воспитания нового поколения советских людей, в действительности, винтиков. Поэтому личность становится всем и полностью затмевает не только душу, но и простой здравый смысл.

Глава 1
Академическая наука. Верхний срез. Дружинин. 1999

Наше психологическое сообщество несколько раз на протяжении своего существования делало обзоры того, что сделано им в психологии способностей. Эти обзоры охватывают достаточное количество представительных работ, чтобы их можно было считать своеобразными срезами, по которым можно судить о развитии науки.

Такие обзорные статьи – самостоятельные или внутри каких-то книг – позволяют получить самое общее представление об устройстве сообщества и о том, что там делается. Главное – в них названы имена и даны самые общие оценки. Оценки эти, в сущности, есть выводы и итоги работы сообщества за большие отрезки времени, а имена позволяют уйти вглубь науки.

Последним таким срезом я считаю вышедшее в 1999 году второе издание «Психологии общих способностей» академика Дружинина. Даже если после нее и были обзорные работы, эта все же важнее, поскольку она отметила вхождение нашей психологии в новое состояние – полную зависимость от американской психологии.

Обзору предшественников в ней посвящена первая глава. Точнее, главка, из которой большая часть отведена рассказу о Гальтоне. Собственно нашей психологии отведено три странички, из которых более-менее осмысленной является первая. Ее стоит пересказать подробней, потому что именно из нее вырастала почти вся наша последующая университетская психология способностей.

Начинает академик Дружинин со странной ужимки, явно имеющей глубокий психологический смысл. На мой взгляд, таким образом он закладывал договор свойства нового сообщества русских психологов. В основу его положен один из самых действенных инструментов психологического воздействия – презрительное осмеяние.

«Привычка начинать с дефиниций, внедренная в нашу психику немецкой научной традицией, ведущей свою родословную (через Гегеля) от средневековой схоластики, вынуждает в начале изложения давать определения понятиям. Хотя К.Поппер и полагает, что определения понятий суть результаты научного общения, а не его предпосылка, принято давать трактовку основных понятий перед изложением материала» (Дружинин, с.12).

Эта самая «презренная привычка» займет в большой книге Дружинина всего одну страницу, а затем на читателя обрушатся водопады американских теорий, которые в определениях не нуждаются. Лишь бы наши студенты покупали переводы книг, подготовленные командой Дружинина. Так русская психология стала служанкой американской книжной торговли…

Что же касается привычки начинать с дефиниций, то есть с определений, это отнюдь не немецкая традиция и вовсе не наследие схоластики. Это самое что ни наесть бытовое требование любого точного рассуждения: вначале сказать, о чем ты собираешься говорить. Привычка не начинать с такого объявления предмета, если верить Дружинину, присущая американской психологии, – самый яркий признак не научности, а рыночности. И если ее насаждал академик, то… бедная, бедная Офелия наша психология!

Наука должна быть честной. Не по нравственным требованиям, а по требованиям самой научности. Точнее, по требованиям точности рассуждения, без которого науки просто нет. Другое дело торговля. Торговля без обмана не бывает.

Дружинин высмеивает основы научности, как Сеченов высмеивал науку о душе, делая прежнее поколение психологов посмешищем для молодежи. Это старый прием, ведущий к свержению отцов детьми. Именно это и происходит под руководством Дружинина. Старая советская психология меняется не на русскую, а на рыночную. Кроме этой страницы русских психологов в его «Психологии общих способностей» больше нет. Все остальные – сплошной свет с Запада.

Но высмеивание нужно, чтобы освободить свято место. Местом этим святым, в сущности, является наша Россия. Освободив ее от прежнего содержания, превращаем в рынок для новых товаров. И нужно для этого всего лишь чуточку лжи.

Вот Дружинин снизошел до необходимости спуститься со своих высот и давать нам определения способностей. Ожидается, что он их и вправду даст? Ожидается. Но будет лишь перечисление нескольких слабых попыток дать такое определение, сделанное советскими психологами. Не считать же определением вот это:

««Способность» – одно из наиболее общих психологических понятий» (т.ж.).

Далее следуют чужие определения:

«В отечественной психологии многие авторы давали ему развернутые определения. В частности С.Л.Рубинштейн понимал под способностями «…сложное, синтетическое образование, которое включает в себя целый ряд данных, без которых человек не был бы способен к какой-либо конкретной деятельности, и свойств, которые лишь в процессе определенным образом организованной деятельности вырабатываются».

Аналогичные по содержанию высказывания можно найти и у других авторов» (т.ж.).

Считал ли сам Дружинин «высказывание» Рубинштейна определением способностей? Сомневаюсь. Иначе он из него бы и исходил. Да и само «высказывание» Рубинштейна лучше, чем Дружинин, не обозвать. Способность – это сложное, синтетическое образование? Либо Сергей Леонидович болел, когда это писал, либо Дружинин выхватил из его трудов что-то, что сделало Рубинштейна смешным и глупым.

Но Дружинин, разобравшись с Рубинштейном, столь же решительно и небрежно переходит к Теплову:

«Б.М. Теплов выделил три признака способностей, которые и легли в основу определения, наиболее часто используемого специалистами: 1) способности – это индивидуально-психологические особенности, отличающие одного человека от другого; 2) только те особенности, которые имеют отношение к успешности выполнения деятельности, или нескольких деятельностей; 3) способности несводимы к знаниям, умениям и навыкам, которые уже выработаны у человека, хотя и обусловливают легкость и быстроту их приобретения.

Тем самым область психологии способностей – это раздел психологии индивидуальных различий (дифференциальной психологии)» (т.ж.).

Разделяет ли сам Дружинин взгляд на эти «признаки способностей» как на определение способностей и, тем более, верное определение? Непонятно. Но последнее высказывание дает основание предполагать, что именно это и есть его понимание. Однако я не вижу здесь самого главного: определения способностей.

Способности, безусловно, позволяют отличать одну личность от другой. Но что такое сами способности? Нечто, несводимое к знаниям, умениям и навыкам? Или нечто, что обусловливает легкость и быстроту их приобретения? Последнее, очевидно, верно. Но что есть это Нечто?

Сам Дружинин подобными сложностями свою голову не забивает. Он просто идет дальше, как ледокол, отметающий ненужные копания, как если бы было очевидно, что мы уже определили предмет своего исследования. Впрочем, может, мы вправду его определили, а разговор о способностях должен вестись как разговор об успешности:

«Естественно, успешность выполнения деятельности определяют и мотивация, и личностные особенности, что и побудило К.К.Платонова отнести к способностям любые свойства психики, в то или иной мере определяющие успех в конкретной деятельности.

Однако Б.М.Теплов идет дальше и указывает на то, что, помимо успеха в деятельности, способность детерминирует скорость и легкость овладения той или иной деятельностью, и это изменяет положение с определением: скорость обучения может зависеть от мотивации, но чувство легкости при обучении (иначе – «субъективная цена», переживание трудности) скорее обратно-пропорционально мотивационному напряжению» (т.ж.).

Какое отношение все это имеет к «положению с определением» способностей, я не понимаю. Поэтому для меня полной неожиданностью оказывается следующее за этим «Итак»! Итак – это вывод, и в данном случае он звучит так, как если бы определение было дано, и мы можем приступить к некоторым уточнениям:

«Итак, чем больше развита у человека способность, тем успешнее он выполняет деятельность, быстрее ею овладевает, а процесс овладения деятельностью и сама деятельность даются ему субъективно легче, чем обучение или работа в той сфере, в которой он не имеет способности.

Эту формулу способности можно выразить в объективной форме:

СПОСОБНОСТЬ = продуктивность

«цена»

или же в субъективной форме:

СПОСОБНОСТЬ = успешность

Трудность» (т.ж.с.12–13).

Способности можно определять как индивидуальные особенности, но тогда это будет определение индивидуальности или личности. Их можно определять как то, что обеспечивает успешность. Но тогда это определение успешности.

А что же такое сами способности?

На рубеже третьего тысячелетия наша психология устами своего главного теоретика способностей объявляет: способность – это Нечто. И что это такое, она не знает… Но зато неплохо знает, как это использовать.

Глава 2
Срединный срез. Чудновский. 1986

В начале Перестройки, а значит, на закате Советского строя, журнал «Вопросы психологии» поместил статью В. Чудновского «Актуальные проблемы психологии способностей», которая подбивала итоги всей работы советского сообщества психологов в этом направлении. Естественно, тогда сообщество ощущало себя на пике, в отличие от времен Дружинина, когда оно искало, кому бы отдаться.

Тем не менее, вершина начинается с признания, которое отправляет нас в низину…

«В советской психологии накоплен определенный позитивный опыт как в разработке основных теоретических предпосылок исследования данной проблемы (С.Л. Рубинштейн, Б.М. Теплов, А.Н. Леонтьев, Н.С. Лейтес, К.К. Платонов, В.Н. Мясищев), так и в конкретно-психологическом изучении специальных способностей (В.А. Крутецкий, М.Г. Давлетшин, A.П. Линькова, И.В. Дубровина, B.И. Киреенко и др.). В результате исследования специальных способностей был получен большой фактический материал, который позволил создать первичное представление о структуре отдельных способностей.

Вместе с тем пока что не решены фундаментальные вопросы, связанные с раскрытием психологической сущности способностей, их детерминации, процесса и условий формирования» (Чудновский, с.78).

В сущности, признание это крайне просто: до сих пор нет определения способностей, поскольку неясна их сущность, а значит, невозможно и решить, как их раскрывать. При этом статья написана в ответ на запрос советской педагогики, то есть на запрос власти о том, удачно ли идет взращивание нового поколения винтиков по имени новая общность – советский народ. Иными словами, автор пытается решить то, что называлось в те времена госзаказом.

Решения тогда были советскими:

«Решение этих вопросов существенно зависит от консолидации сил исследователей, представляющих разные направления и концепции. Важно, чтобы разработка проблемы способностей шла по линии не противостояния различных подходов, а их сопоставления и взаимодополнения.

Укажем для иллюстрации этого положения на два наиболее отчетливо выступающих в нашей науке направления – деятельностный подход к проблеме способностей, с одной стороны, и направление, делающее акцент при изучении способностей на проблеме индивидуальных различий, – с другой» (т.ж.).

Советское решение – это собрать как можно больше психологов в одном месте и швырнуть их на прорыв. А уж они что-нибудь придумают, чтобы успокоить разбушевавшееся чудовище государственности. Коллективные решения – это решения больших сообществ. Как государство может сомневаться в их истинности, если за ними стоит так много уважаемых государством людей!?

И даже то, что таких решений не меньше двух, которые друг другу противоречат, никак не может отнять уважение к авторитетным людям и составленным ими сообществам. А значит, оба решения верные, поскольку они авторитетные!

Между тем, подходы эти звучат и у Дружинина, и в советских словарях: деятельностный и индивидуальных различий. Иначе говоря, способности это либо то, что обеспечивает успешность, либо то, по чему можно отличать личности одну от другой. И мы уже видели, что ни один из этих подходов не говорит о той самой психологической сущности способностей, которую поминает Чудновский. Иначе говоря, им нет дела до того, а что же такое способности сами по себе.

Правду сказать, Чудновский, который, очевидно, не имел силы выступать против двух ведущих психологических сообществ Союза, «не разглядел», что эти подходы противоречивы. Как раз наоборот:

«Следует подчеркнуть, что в этом смысле оба подхода не противоречат, а дополняют друг друга» (т.ж.).

Очевидно, это и было попыткой найти ответ на требования государственной педагогики. Что-то вроде того, что если у тебя просят рыбный суп, а у тебя есть только овощи и мясо, то не сварить ли их вместе, в надежде, что от «консолидации» рыба все же появится. Судя по оценкам Дружинина, не получилось. А какая была задумка!..

С другой стороны, а откуда взяться рыбе из совмещения того, в чем рыбы нет?!

Поэтому я полностью присоединяюсь к следующему высказыванию:

«В этой связи мы присоединяемся к высказыванию А.М. Матюшкина о том, что проблема конфликта между указанными подходами является надуманной» (т.ж.).

Что-то вроде того, что зачем драться за право первого заезда тем, кто не участвует в гонке?

Тем не менее, попробую вывести, что же понимали под способностями наши психологи той поры.

«Сильной стороной работ представителей деятельностного подхода является их активная, действенная направленность, стремление добиться значительного эффекта в развитии способностей в процессе формирующего эксперимента и специального обучения (П.Я. Гальперин, Н.Ф. Талызина, Л.А. Венгер). Вместе с тем представители данного направления фактически абстрагируются от проблемы индивидуальных различий в способностях, от изучения внутренних предпосылок способностей, отдавая предпочтение их внешней детерминации» (с.78-9).

«Что касается концепции индивидуальных различий, то представители этого направления получили большое количество фактов, характеризующих качественное своеобразие способностей (Э.А. Голубева, Н.С. Лейтес, Е.А. Климов). Вместе с тем исследователи пока еще не вышли на проблему практического формирования способностей, хотя ими созданы существенные предпосылки для решения этой задачи» (с.79).

Похоже, вопрос о том, что же изучается, уже не имеет значения. Психологи как-то понимают сами себя, и к черту подробности!

Далее в статье содержится множество интригующих намеков на связь способностей с работой высшей нервной системы, и перечисляются подходы к детерминации способностей. Но сама детерминация так и не случается…

Однако подробности, а точнее, исходные определения исследуемых понятий должны были где-то быть. Очевидно, в началах. Попросту говоря, очевидно, что к концу восьмидесятых этот вопрос уже давно был решен нашей психологией и воспринимался нашими психологами как некая очевидность. То есть без осмысления и сомнений.

Глава 3
Ранний срез. Мясищев. 1960

В 1960 году вышел в свет второй том «Психических особенностей человека» Ковалева и Мясищева. Как вы, наверное, заметили, эти авторы почему-то не поминаются впоследствии среди тех, кто исследовал способности. При этом второй том так и назывался «Способности» и был подробнейшим учебником этой части психологии.

Возможно, это объясняется тем, что начинался он с многообещающего заявления, которое полностью противоположно тому, что можно назвать школой Дружинина, а значит, победившему в современной нашей психологии:

«Определившаяся в западноевропейской психологии тенденция исследовать психические явления эмпирически, без четкого определения теоретических основ и методологических принципов, приводит к обеднению науки» (Ковалев, Мясищев, т. 2,с.6).

Далее от лица советской психологии шло обещание «определить свои методологические позиции», правда, методологической основой объявлялись диалектический и исторический материализм. Иначе говоря, задачей психологии было привязать свою науку к диа- и истмату.

Тем не менее, уже на первой странице делалась первая, краткая попытка определить, что такое способности:

«Способности личности представляют собой свойства природной организации человека, а эта последняя – продукт истории трудовой деятельности всего человечества» (т.ж.).

Определение, конечно, весьма спорное и уязвимое. Хотя бы потому, что определяются не способности как таковые и даже не способности человека, а лишь способности его личности. Но если исходить из того, что личность – это некое орудие, обеспечивающее человеку выживание в обществе, то далее определение становится довольно точным: природа личности общественна, а значит, способности личности развиваются как средства выживания в обществе, где они определяются той деятельностью, которой общество занято.

Одна неувязка, способности личности заявлены как «свойства природной организации человека». Это требует объяснений. Либо способности вообще – свойства человеческой природы. Либо и те способности, которые распознаются как личностные, тоже часть природных свойств, поскольку все личностные способности – часть общих способностей человека.

Что бы ни подразумевали авторы, очевидно одно: они не намерены в этой книге исследовать способности целиком, их предмет – те способности, которые нужны для воздействия на человека обществу, творящему весьма определенные личности своим членам. Однако кажущаяся размытость исходных положений есть всего лишь плохое владение точным рассуждением, а не утонченность мысли. Сами рабоче-крестьянские психологи очень хорошо знали, что такое «свойства человеческой организации»!

Поскольку психология должна быть научной, а значит, естественнонаучной, она обязана объяснять всю себя не из души, а из тела:

«Таким образом, развитие мозга и связанной с ним сенсорной организации человека, образование руки в процессе труда – вот те общие природные данные, обеспечивающие безграничные возможности творчества человека. Сформировавшиеся в процессе труда эти человеческие свойства и составляют основной фонд так называемых потенциальных сил или способностей каждого индивида в самом широком смысле этого слова, ибо в каждом индивиде в его природной организации накоплены результаты развития человеческого рода» (т.ж.с.7).

Развитие мозга и связанной с ним сенсорной организации – это развитие высшей нервной системы. Следовательно, именно она является той средой, в которой возможны способности.

«Развитие способностей шло параллельно развитию и усложнению трудовой деятельности человека, производства материальных и культурных благ. По мере роста производства труд становился все более и более дифференцированным и естественно требовал не только специальной квалификации и производственного опыта человека, но и специальной способности или специальной приспособленности мозга, органов чувств и руки к требованиям определенной деятельности» (т.ж.).

По большому счету это точное научное рассуждение. Есть среда, которая определенно обеспечивает нашу деятельность. И от развития которой эта деятельность, ее успешность, столь же определенно зависят. Среда эта – наша нервная система. И если она накапливает некие качества, рождающиеся во время деятельности, то она точно может позволять нам в будущем использовать эти качества как основу для более сложной деятельности. В сущности, это есть описание способностей.

А марксисты не сомневались, что «в каждом индивиде в его природной организации накоплены результаты развития человеческого рода».

Все сходится! Тогда почему последующие психологи как-то обходят это открытие, скромно умалчивая о таком понимании способностей?

Либо это общее место, либо психофизиология не смогла дать ему подтверждений. Попросту говоря, физиологам так и не удалось показать, как в нервной системе накапливаются качества, становящиеся основой для способностей. Ведь случись такое, об этом раструбили бы на весь мир!

Между тем, эта чарующая вначале гипотеза вызывает сомнения. С одной стороны очевидно: некая среда во мне должна накапливать качество по мере того, как я упражняюсь, и сохранять его. А когда я рождаюсь еще раз, это качество проявляется, и я оказываюсь чуточку впереди остальных, кто не упражнял себя в прошлой жизни. И про меня говорят: у него явные способности к этому…

Вот беда! Человек – лишь тело, воплощаться заново он не может. Значит, качества должны накапливаться генетически, во всех представителях либо расы, либо того рода, который занимался определенной деятельностью. И ведь язык знает выражение: передается по роду. Но что передается? Культура, знания или генетическая предрасположенность к определенной деятельности?

Слышно ли что-нибудь о такой генетической предрасположенности, то есть о врожденных родовых способностях? Психологи старались доказать, что так и есть. Например, в роду Баха было много музыкантов. А вот в роду моего соседа-алкаша одни собиратели бутылок, это тоже генетическое приобретение? В общем, существует ли действительная генетическая предрасположенность к развитию определенных способностей, я не знаю.

Зато я знаю, что и в отдельно взятом роду, и во всем человечестве никакого равенства способностей нет. Два брата, даже близнецы, обладают разными способностями. И это сильнейшим образом подрывает и генетическую теорию, и теорию марксистского вульгарного материализма. По крайней мере, в качестве объяснительной основы для психологии способностей.

Между тем, Ковалев и Мясищев дают большую историческую справку на сорок с лишним страниц, рассказывая о том, кто и как делал психологию способностей, начиная от Христиана Вольфа, Локка и Гельвеция.

Из русских психологов помянуты… Белинский, Чернышевский и Добролюбов, а сразу за ними отец и идол нашей психологии способностей Френсис Гальтон. А за ним несколько десятков важных немцев и американцев. Очевидно, из них и вырастает советская психология способностей.

Ее авторы начинают с учителя Мясищева Лазурского. За ним следует Теплов, потом Рубинштейн и Лейтес. Последним исследователем способностей до самих авторов, похоже, был академик Ананьев.

Если уж и имеется где-то определение исходного понятия способностей, используемое нашей психологией, то в трудах этих отцов-начинателей.

Глава 4
Ранние учебники психологии

Учебники психологии, это еще не настоящая наука. Как и словари, они предназначены не для того, чтобы показывать поиск, а для того, чтобы насаждать то, что в науке называется парадигмой, то есть всеобщий договор сообщества о том, как оно видит свой предмет. Иными словами, учебники выкладывают то, что считается научной картиной.

Поскольку за фасадом из словарей и учебников идет действительная научная жизнь, где исследователи спорят, ошибаются, исправляют ошибки, учебники оказываются лишь отражением этой жизни. А потому меняются в соответствии с победившими представлениями. Поэтому они чрезвычайно хороши для культурно-исторического исследования психологии.

Вероятно, самыми первыми советскими учебниками психологии были «Учебник психологии, изложенной с точки зрения диалектического материализма» Корнилова, 1925 года, и «Краткий курс педагогической психологии» Выготского, 1926 года издания.

Учебник Корнилова был так называемой «реактологией», то есть учением о реакциях высшей нервной системы. В нем еще нашлось место политической агитации за пролетариат против мещан и буржуа, но способности в реакции никак не вмещались.

Выготский в то время только еще пришел в институт Челпанова, место которого занял Корнилов, и очень старался закрепиться. Поэтому этот его Краткий курс во многом есть подражание Корнилову и тоже наполнен реактологией. Выготский преодолеет ее очень быстро, как только почувствует, что занял прочное место в психологическом сообществе, но способности его не интересуют.

Ковалев и Мясищев в 1960 году начинают историю советской психологии способностей с Теплова, отводя второе место Рубинштейну. Первый учебник с участием Теплова вышел в 1938 году. Написан он был в соавторстве с Корниловым и Шварцем. В нем появляется раздел, посвященный индивидуально-психологическим особенностям личности, который и будет впоследствии разрабатывать Теплов. Однако способности еще не упоминаются среди особенностей личности.

По-настоящему Теплов заговорит о способностях лишь в учебнике 1946 года, где им будет отведен 8-й раздел в одиннадцатой главе «Психологическая характеристика личности». Раздел этот имеет сложное название, которое я хочу особо подчеркнуть: «Способности и одаренность». Впоследствии одаренность полностью пропадет из психологии способностей.

Объяснить это можно, лишь вспомнив о роли Рубинштейна. Дело в том, что Рубинштейн, к тому времени уже академик, был ответственным редактором учебника Теплова. А сам он выпустил свой первый учебник «Основы психологии» в 1935 году, и там нет раздела посвященного способностям, зато есть целая глава «Учение об одаренности». В ней Рубинштейн обоснует, почему одаренность не должна быть частью современной психологии, но об этом чуть позже.

Итак, Теплов, очевидно, ставший уже к этому времени основным теоретиком способностей. Начинает он этот раздел классично, с определения:

«Способностями называются такие индивидуальные особенности, которые являются условиями успешного исполнения какой-либо одной или нескольких деятельностей» (Теплов, 1946, с.209).

Я уже высказывал свое отношение к такому определению: индивидуальные особенности, по-русски – особенности личности, это способ описать личность и избежать определения собственно способностей. Началом определения способностей может считаться вторая часть определения: способности – это условия успешности деятельности личности. Но какова природа этих «условий»?

В следующем, 1947 году, Теплов издаст учебник психологии для средней школы. Очевидно, что он продолжал поиск. У меня нет первого издания этой работы, но в восьмом, вышедшем в 1954 году тот же раздел «Способности и одаренность» начинается с несколько иного определения:

«Способностями называют такие психические свойства, которые являются условиями успешного выполнения какой-либо одной или нескольких деятельностей» (Теплов, 1954, с.223).

Это явное движение к научности и первая попытка действительного определения предмета. Она может быть верной или не верной, но с точки зрения чистоты научного рассуждения она полноценна. И опровергнуть ее может только исследование действительности.

Итак, способности – это психические свойства. Совершенно очевидно, что это не просто психические свойства, к примеру, личности, что было бы тавтологией, но свойства психики. Именно психика является той средой, в которой зарождаются и живут способности. Именно воздействие на нее должно их пробуждать или раскрывать. Но тогда рассуждение с неизбежностью делает следующий шаг: что такое психика?

Если исходить из точного значения греческого слова психикос, то это нечто «душевное», то есть относящееся к душе. Естественники вынуждены были сохранить это упоминание о душе лишь в силу истории своей науки. Сами они понимали под психикой не душу, а нечто вполне вещественное и относящееся к нервной системе. Но не буду гадать, просто добуду определение у самого Теплова, благо, весь учебник начинается с «Общего понятия о психике».

Итак, способности – это свойства психики, а «под психикой разумеются наши чувства, представления, мысли, стремления, желания, хорошо знакомые каждому человеку по его собственному опыту…» (т.ж.с.3).

Что за бред?! Впрочем, понимаю: учебник писался для школьников и Теплов пытается быть популярным. Попросту, привирает, чтобы улучить внимание малолетних дурачков. Игра понятная, но вполне чреватая опасностями и ловушками. В одну из них он тут же и попадает. Перечислив части психики, он вдруг заявляет:

«Человек является членом общества, и поэтому его психические свойства формируются под решающим влиянием общественных условий жизни» (т.ж.).

Это означает, что то, что только что было самой психикой, уже превратилось в свойства психики. И возникает вопрос: а способности названы свойствами психики по той же небрежности к точному рассуждению, или же Теплов действительно видит, что есть нечто, что может обладать подобными свойствами?

Безусловно, так. В учебнике 1946 года, написанном для взрослых, Теплов, опираясь на Сталина и прочих классиков психологии, объясняет, что понимание всего перечисленного как проявлений души, есть идеализм. А партийный ученый должен быть материалистом, почему и понимает психику как «продукт особым образом организованной материи».

«У человека и высших животных психика – продукт мозга. Мозг, а не бесплотная душа есть орган нашей психической жизни, носитель всех наших психических процессов: ощущений, представлений, мышления, чувств, воли» (Теплов, 1946, с.4). И, надо полагать, способностей.

Следовательно, если быть точным, способности – это свойства мозга…

Как-то не варится… Странно звучит даже для современной психологии, которая таким образом должна будет потерять свой предмет и передать его физиологии. Не зря она старательно уводит способности из ведомства нейрофизиологии в ведомство психологии личности.

Это исходное определение. Оно, безусловно, не раскрывает того, как Теплов в действительности понимал способности. Скорее, это способ защиты и покупка права работать. Но нельзя ли вывести лежащее в основе этого определения понятие, вглядевшись в то, как Теплов говорит о способностях?

Дав это официальное определение, он приводит примеры, которые повторяются у него из учебника в учебник:

«Способностью мы называем, например, наблюдательность, которая имеет большое значение в деятельности писателя, ученого, педагога. Способностью мы называем зрительную память, имеющую прямое отношение к работе художника-живописца; эмоциональную память и эмоциональное воображение, играющие большую роль в творчестве писателя; техническое воображение, необходимое в деятельности инженера или техника; музыкальный слух.

Способностями мы можем назвать те качества ума, которые составляют условие успешного выполнения многих видов деятельности» (Теплов, 1954, с224).

Очевидно, что точное рассуждение опять изменило Теплову. Способности сначала перетекли из индивидуальных особенностей в свойства психики, что оказалось свойствами мозга, а теперь в качества ума. Но ум уж точно не есть мозг. И вряд ли кто-то из нейрофизиологов согласится, что он и есть психика. Ум как раз нечто, что, даже если обеспечивается работой мозга, к мозгу не относится и работает вне и вопреки мозгу, за что и был выкинут из предметов современной психологии вместе с разумом и рассудком. Признаться, что способности есть качества ума, это все равно, что признать существование души! Это психолог мог сделать только в отчаянии…

Тем не менее, примеры. Все, что описал Теплов, далеко не однозначно укладывается русским языком в высказывания про способности: у него есть способность к наблюдательности! Или: у него способность зрительной памяти! Однако при этом мы точно можем понимать все это как необходимые способности. Например: у него есть все необходимые способности для писателя: он наблюдателен, он тонко чувствует душевные движения и чувства людей…

С другой стороны, это все лучше было бы назвать не способностями, а задатками: у него есть все необходимые задатки для писателя, но нет способностей! Что означает, что действительные способности, нужные для того, что бы быть художником или писателем, Тепловым не названы. Произошла какая-то подмена. И он это, похоже, чувствовал, потому что в следующем абзаце начинает разговор о задатках:

«Совокупность тех задатков, которые составляют природную предпосылку развития способностей, называется одаренностью» (т.ж.).

И вот вопрос: способность – это тот же задаток, но развитый и раскрытый, или задатки – это некие дополнительные условия, обеспечивающие существование или работу способности? Если исходить из этого определения одаренности, то складывается ощущение, что одаренность есть природная предпосылка развития способности. Иначе говоря, способность вырастает из одаренности, а одаренность – это совокупность очень разных задатков, которые прямо в способность перерасти не могут.

Но это его определение, и вовсе не обязательно, что оно верно. По крайней мере, для меня одаренность выше способности. Это как бы особо выдающаяся способность, поскольку способностями к музыке обладают многие, но выдающимися музыкантами становятся лишь люди одаренные.

Теплов уходит от всех подобных вопросов одним ударом меча по гордиевому узлу:

«Важнейшее значение среди задатков имеют те признаки, которые лежат в основе различия типов высшей нервной деятельности: сила, равновесие и подвижность процессов возбуждения и торможения. Поэтому одаренность человека теснейшим образом связана с его врожденным типом высшей нервной деятельности» (т.ж.).

Вероятно, врожденный тип высшей нервной деятельности, если понимать под ним силу, равновесие и подвижность процессов возбуждения и торможения, кому-то облегчает раскрытие способности, а кому-то затрудняет. Но как это может стать даром?

Допускаю, что человек, собравшийся раскрыть в себе некую важную и труднодостижимую способность, должен сначала научиться управлять своей нервной системой. Думаю даже, что это соответствует начальным ступеням йоги Патанджали, обучающим управлять собственным умом и усмирять мысли. Иными словами, работа с собственной нервной системой необходима при раскрытии способностей.

Но что такое способности?

Глава 5
Ранний Рубинштейн. 1935

Теплов, конечно, считался основателем нашей психологии способностей, но, насколько я могу судить, первым из наших советских психологов о способностях заговорил Сергей Леонидович Рубинштейн в 1935 году, когда выпустил пособие для высших педагогических учебных заведений «Основы психологии». Через пять лет он его переделает и сильно изменит, но в 1937 году ему за эту книгу без защиты была присвоена ученая степень доктора педагогических наук.

Тем не менее, сам Рубинштейн, очевидно, не был доволен этой работой, почему я и отношу ее к раннему периоду его психологического творчества. В ней будет пересмотрено многое, в том числе и все, что относится к способностям. Но начиналась наша современная психология способностей именно с этой книги, точнее, с ее восемнадцатой главы «Учение об одаренности».

Вся последующая ранняя наша психология, следуя Рубинштейну, говорит не просто о способностях, а о способностях и одаренности. Преодолеть это устойчивое сочетание понятий удается только к шестидесятым годам, то есть с преодолением всего сталинизма.

Впрочем, Рубинштейн говорит еще почти исключительно об одаренности. Способности поминаются в его речи случайно.

Сразу надо отметить, «Учение об одаренности» отнесено Рубинштейном вместе с учением о характере к психологии личности. Верно ли это?

Боюсь, не более верно, чем определение способностей как особенностей личности. Это значит, что о личности, конечно, можно говорить и через способности. Определенно, одна личность отличается от другой, и описывать эти отличия можно и как отличия в способностях. Но является ли личность средой или природой способностей? Или же она есть лишь сцена, на которой способности являют себя?

Не надо забывать, для Рубинштейна, как и для всех марксистов, психология была важна лишь как орудие управления массами, поэтому Рубинштейн и получил за «Основы психологии» доктора педагогики! Личность – это единица общества, личность творится обществом и подстраивает себя под общество. Если мы хотим, чтобы строй был крепким, надо создать крепкое общество, а для этого надо, чтобы входящие в него личности делали то, что требуется.

Но если вдуматься, личность – весьма вторичное явление. И то, что она так легко творится обществом, только подтверждает то, что личность почти не имеет отношения к природе человека. Точнее, она может быть средством, с помощью которого эту природу можно разглядеть. Более того, личность закономерно рождается из этой природы, значит, в ней видны законы устройства человека и законы нашей природы.

Но природа в основе. Именно там, где коренится и личность, и способности. Марксисту, как, впрочем, и империалисту, удобно рассматривать способности в рамках личности, поскольку они решают заказ, как сделать человека управляемым или покупающим. И они изучают орудия управления.

А если попробовать делать науку ради науки? Или, чего уж совсем не может позволить себе академический психолог, познать себя?!

Тогда способности – это нечто настолько глубинное, что появляется ощущение, что личность рождается на гораздо более позднем этапе развития…

Как бы там ни было, но Рубинштейн был зачинателем разговора о способностях в советской психологии. В этом он был не свободен от своей культуры, и вынужден был взять само название – учение об одаренности – от предшественников, а содержание у зарубежных психологов. Но все это надо было как-то срастить с марксизмом. Ему трудно. Он плохо понимает, что пишет. И он этого не скрывает.

«Понятие одаренности не получило общепризнанного определения. Наибольшим распространением пользуется определение Штерна. Он формулирует его следующим образом: «Одаренность – это общая способность индивидуума сознательно устанавливать свое мышление на новые требования; это – общая способность психики приспособления к новым задачам и условиям жизни»» (Рубинштейн, 1935, с.477).

В действительности Штерн вовсе не говорит об одаренности, он говорит о Begabung, которое переводят с немецкого как дарование, талант. Но и талант – слово не русское, так что это вовсе не перевод. И это тем более не работает, если действительно говорить о Понятии – о понятии одаренности. Слово может переводиться точно, не точно и приблизительно, чтобы дать намек на понятие, из которого исходит автор.

Чтобы понять, каково же понятие Штерна, которое он обозначает именем Begabung, надо было проделать с ним то же самое, что я сейчас проделываю с самим Рубинштейном, попытаться понять, а что он понимает под словом одаренность. Я хочу этим сказать, что даже русскоязычного автора русскоязычному читателю понять совсем не просто, а Рубинштейн запросто понял немца, да еще такого не простого и противоречивого, как Штерн.

В итоге Рубинштейн вынужден тут же сам разбить собственную уверенность в том, что определение Штерна так уж просто понять:

«Оно нашло своих критиков: Спирмена, направившего свои возражения против «приспособления» и против телеологичности штерновского определения, Торндайка и др. Но определение, данное Штерном, является во всяком случае очень показательным для современной трактовки проблемы одаренности. В нем намечено далеко не во всем приемлемое решение основной проблематики одаренности» (т.ж.).

Нет никакой уверенности, что определение Штерна вообще было понято. Нет никакой уверенности, что психологи разных стран говорят о том же. Тем более нет уверенности, что они одинаково понимают «приспособление» и все остальные понятия, входящие в определение Штерна. И, тем не менее, из этого получается чудесный спор, из которого и рождается наука, если забывает об истине.

Далее Рубинштейн приводит собственные соображения, и вот они-то как раз обладают ценностью, потому что он перестает догонять и перегонять Америку, а пытается думать. А это лучшие двери в чудо!

«Одаренность – мало удачный термин для обозначения практически весьма значительной и теоретически очень сложной проблемы. Он как будто предопределяет – и предопределяет неправильно – ответ на одну из узловых антимоний, с которой связана современная трактовка проблемы одаренности.

Одаренность – это как бы дар, который человек получает и который изначально есть то, что он есть, независимо от того, что человек сам из него делает – нечто врожденное, наследственно предопределенное.

Обреченной на постоянный конфликт с фактами была бы всякая теория, которая пыталась бы вовсе отрицать значение наследственности для одаренности и считать ее независимой от биологических особенностей организма, обусловленной исключительно социальными условиями среды. Механистическая ламарковская концепция одаренности несостоятельна» (т.ж.).

Вот оно чудо! Стоило только заглянуть в родной язык, и все здание естественной науки посыпалось. Причем, в устах искреннего марксиста, который лишь захотел быть точным по рассуждению. Но как после этого жить?! Ведь придется задаться вопросом, ЧЕЙ этот ДАР?! КТО ДАРИТЕЛЬ?!!

И он принимается подхватывать падающие кирпичи и рассовывать их по прежним местам, лишь подмазывая свежим раствором из марксизма и естественнонаучности, стараясь срастить ДАР с биологией организма:

«К одаренности применимо то же, что и к характеру, вообще ко всем психологическим особенностям личности: биологические особенности организма являются реальными, но частичными условиями одаренности. Зависимость между ними многозначна. Если одаренность – дар, то это дар, значение которого отчасти определяется тем, что человек из него делает.

Биологические свойства организма, сами по себе взятые, вне определенных социальных условий развития, не имеют своего особого, однозначно определенного представительства в психике – как не имеют их сами по себе, безотносительно к биологическим условия взятые, социальные условия. Одни и другие входят в единую систему условий, определяющих построение личности; биологические условия в ней опосредованы социальными.

О д а р е н н о с т ь является функцией всей этой системы условий в ее единстве, функцией личности» (т.ж.с.477-8).

Исходно функция – это переменная величина, зависящая от другой, произвольно изменяемой величины. Что значит, что есть Хозяин, который и меняет функцию по своему усмотрению. Есть Даритель, который и дарит. И кто же он? Система био-социальных условий, определяющих построение личности, а чтобы попроще, сама личность себе и дарит свой ДАР!

А унтерофицерская жена сама себя сечет…

Рубинштейн честно сделал исходное заявление: можно, конечно, ковыряться в русских понятиях, вроде одаренности, но тогда невольно попадаешь в магию русского языка, которая скрывает в самих русских понятиях некое очевидное решение. Но решение это далеко не во всем приемлемое! А точнее, совсем не приемлемое, если психология хочет быть естественной наукой!

«Одаренность означает внутренние возможности развития личности, соотнесенные с условиями ее развития» (т.ж.с.478).

И хватит об этом! Разве что добавим кое-какие черточки:

«Одаренность выражает внутренние возможности развития, – не организма как такового, а личности. Она обусловлена всей ее историей и вариирует на различных этапах ее развития.

Однако, если одаренность выражает внутренние особенности личности, то к ней в полной мере применимо основное положение, определяющее всю нашу психологию: внутреннее всегда опосредовано внешним и неопределимо в отрыве от него» (т.ж.с.479).

Поганое это словечко «одаренность» все же заставляет психолога задумываться и мучаться: ну, никак не получается получить дар от организма, что для естественника не более, чем тело. Естественники придумали это словечко – организм, – чтобы объяснять то, что из тела не выводится, но в жизни существует. Иными словами, организм – это иное имя для души, но: т-с-с-с!..

Вот пока ты понимаешь, что организм – это нечто сверх тела, то есть душа, то одаренность возможна. Но стоит только стать строгим в рассуждении и четко заявить, что обязан сделать настоящий психолог, что души нет, то остается только тело. Тогда дар получать не от кого, и приходится что-то придумывать.

А тут подворачивается личность. Она же не тело! Значит, может быть заменой и организма, и души. И может дарить дар. Стоп! Это мы уже проходили. Это было в исходном определении. А оно было аж на предыдущей странице. На той странице дар дарили. А на этой странице личность – это тот, кто дар получает. Откуда?

Да ведь все просто! Из внешней среды! Внутреннее личности, не кишечника, конечно, опосредовано внешним! Хотя и в кишечнике все то же самое…

Да бог с ним! Впрочем, Бога нет, как и Дара, ну их к Ламарку! Вместе с умом, разумом и рассудком. Надо просто найти какое-то имечко, которое снимет все сложности, как мышление у Введенского, заменившее все, кроме интеллекта.

И вот трудно и не очень осознанно рождаются способности:

«В конечном счете специальная одаренность включает в себя соотношение внутренних психических условий с требованиями специальных видов деятельности. Это соотношение одаренности с конкретной деятельностью является не только абстрактным соотнесением, а реальной связью, обусловливающей самое формирование одаренности.

Специальные способности определяются в отношении к отдельным социальным областям деятельности» (т.ж.с.480).

Даже не хочу вдаваться в само понятие специальных способностей, пока мне достаточно, что это выражение чрезвычайно естественно замещает у раннего Рубинштейна такую неудобную одаренность. Просто палочка-выручалочка для академического психолога.

Зрелый Рубинштейн избежит этих сложностей тем, что будет сразу говорить не об одаренности, а о способностях.

Глава 6
Зрелый Рубинштейн. 1940-46

Рубинштейн осознанно считал «Основы психологии» не философско-психологическим трактатом, а учебником для будущих психологов. Как говорят его биографы, он «закладывал теоретические основы психологии будущего» и готовил кадры. Понятно, почему ему была присвоена степень доктора педагогических наук. А в 1943 году он становится членом-корреспондентом именно Академии педагогических наук.

Однако сам он хотел большего.

«Не дожидаясь выхода в свет этого учебника, он садится за написание следующего – «Основ общей психологии». И если первые «Основы психологии» все годы прошедшие с момента их издания, служили единственным учебным пособием в университетском преподавании психологии, то новая книга «Основы общей психологии» становится средоточием научной жизни всей советской психологии – учебной, организационной, исследовательской.

В этом труде он (как отмечается в одной из рецензий) впервые всесторонне и обоснованно представил психологию как относительно законченную систему в свете материалистической диалектики» (Биография, с.38).

Иными словами, если и были в нашей психологии другие борцы с душой, никто не сделал больше для ее изгнания, поскольку по Рубинштейну учились все российские психологи, и до сих пор основные школы нашей психологии рубинштейновские. Вероятно, потому, что никто из наших психологов не мог быть столь систематичен и не выкладывал столь целостную и непротиворечивую картину этой науки.

Судьба Рубинштейна далее была яркой. Начало войны он проводит в Ленинграде, откуда уезжает в 1942-м «командиром специального эвакуационного состава, вывезшего из Ленинграда большую группу ученых» (т.ж.).

В Москве он тут же назначается директором Института Психологии АПН СССР, академиком и создает кафедру психологии в Московском государственном университете, куда «приглашает А.Н.Леонтьева, А.Р.Лурию, ученицу К.Левина Б.В.Зейгарник, П.Я.Гальперина и др.» (т.ж.с.39).

Все прекрасно складывалось, но…

«В 1947 и 1948 годах начались гонения на Рубинштейна и многих других советских ученых. Его обвинили в космополитизме, в преклонении перед иностранщиной, в недооценке отечественной науки и культуры» (т.ж.с.41).

Под обвинением в космополитизме скрывалась очередная волна сталинских репрессий, которым теперь подверглись евреи, занявшие за время войны слишком много важных мест. Был ли Рубинштейн повинен в таком, условно говоря, захвате психологии, не мне судить, но вот то, что он, подобно Выготскому, действительно преклонялся перед западной наукой и ненавидел русских предшественников, доказывать не надо.

Правда, их ненавидели все советские психологи, и никто из них не ссылался и даже не поминал русских предшественников… Наказывая Рубинштейна, советская власть секла саму себя и не за космополитизм, а за диалектический материализм.

Как бы там ни было, Рубинштейн выпустил первое издание своего главного труда в 1940 году, а в 1946 издал его второй раз, дополненным. Я буду излагать его понимание способностей по изданию сорокового года, сличая с изданием 1989-го.

В 1940-м году одаренность ушла на задний план, а способности он отнес к психологическим свойствам личности, посвятив им девятнадцатую главу, которая теперь так и называлась «Способности». Во введении ко всему разделу даны исходные рамки, в которых полагается понимать способности:

«Все психические процессы, с изучения которых начался наш анализ психического содержания деятельности человека, протекают в личности, и каждый из них в своем реальном протекании зависит от нее» (Рубинштейн, 1940, с.514).

Если вдуматься в это высказывание, то станет очевидно, что нечто, названное психическими процессами, зависит от личности, но зависит лишь «в своем реальном протекании». Иначе говоря, от моей личности не зависит, есть ли у меня способности, но зависит то, как я их буду раскрывать и даже, какие из них я изберу раскрывать. Вероятно, зависит и успешность раскрытия.

Именно это подтверждает Рубинштейн, говоря дальше:

«Зависимость психических процессов от личности выражается, во-вторых, в том, что они, как показал наш анализ их развития, не имеют самостоятельной линии развития: их развитие оказывается зависимым от общего развития личности» (т.ж.).

Это точное рассуждение, к тому же, на мой взгляд, соответствующее действительности. Сомнение появляется лишь, когда Рубинштейн превращает личность в нечто, от чего зависит уже не раскрытие способностей, а они сами:

«Тот факт, что психические процессы человека суть функции личности, выражается, в-третьих, в том, что они у человека не остаются только процессами, совершающимися самотеком, а превращаются в сознательно регулируемые операции, которыми личность как бы овладевает и которые она направляет на разрешение встающих перед ней в жизни задач» (т.ж.).

Все верно. Но что значит, «психические процессы» – функции личности? Меня это настораживает, поскольку положено в основание всего рассуждения. И если здесь ошибка или ложь, искажение накопится.

И действительно, всего через пару страниц личность оказывается уже в совсем ином отношении к способностям:

«Способности квалифицируют личность как субъекта деятельности, будучи принадлежностью личности, способность, конечно, сохраняется за личностью как потенция и в тот момент, когда она не действует» (т.ж.с.536).

Личность, оказывается, не использует способности, раскрывая их и развивая, она ими владеет. Но это означает, что она и есть та среда, которая порождает способности, и в которой они существуют. А это сомнительно. Тем не менее, что говорит об этом сам Рубинштейн?

Итак, способности. Тут Рубинштейн блещет красотами рассуждения, причем, не сомневаясь в собственных построениях, поскольку они не были изменены до последнего издания. Стоит вчитаться, тогда многое будет понятно с этим мыслителем.

«Термин способности употребляют в житейском обиходе очень широко; в психологической литературе им немало злоупотребляли. Так называемая «психология способностей» сильно дискредитировала это понятие. Наподобие мольеровского ученого врача, который «объяснял» усыпляющее действие опиума тем, что опиум имеет «способность» усыплять, эта психология объясняла любое психическое явление тем, что приписывала человеку соответствующие «способности».

Способности, таким образом, в ученом арсенале этой психологии служили нередко для того, чтобы избавиться от необходимости вскрыть закономерности протекания психических процессов» (т.ж.с.533).

После такого решительного вступления ожидается, что автор сейчас положит конец произволу в использовании понятия «способности», даст ему четкое определение, и больше ни одна психологическая сволочь не сможет мольеровски издеваться над способностями, дуря людей тем, что способность есть способность к чему-то!

И действительно, решительности у сочинителя в достатке:

«Поэтому современная научная психология выросла в значительной мере в борьбе против психологии способностей. «Функция» тоже нередко трактовалась как такие способности; это в свою очередь означало, что способности трактовались как органические функции и в связи с этим рассматривались как некие первичные, природные, преимущественно врожденные особенности.

В виду этого, прежде чем вводить понятие способности в систему психологической науки, необходимо точнее очертить его истинное содержание» (т.ж.).

Из всего этого бреда я однозначно понимаю только то, что современная научная психология выросла в борьбе с психологией способностей. Поскольку Рубинштейн пишет о способностях первым из советских психологов, значит, он имеет в виду как раз ту самую иностранную науку, за связь с которой его скоро объявят космополитом.

Тем не менее, очень желательно было бы ввести понятие способности и даже дать ему определение. Это похвально и возбуждает. Но дальше он, вместо этого, вводит различие между задатками и способностями, привязывая их к телу и нервной деятельности.

«Различия между людьми в задатках заключаются прежде всего в прирожденных особенностях их нервно-мозгового аппарата – в анатомо-физиологических, функциональных его особенностях…

Между задатками и способностями еще очень большая дистанция; между одними и другими – весь путь развития личности» (т.ж.).

Из этого становится ясно, что Рубинштейн устраняет «проблему способностей» просто: он переносит все содержание понятия «способности» в задатки, а сами способности превращает в нечто простое, вроде их использования личностью. Из этого «очерчивания содержания» способностей и рождается то классическое их определение, которое использовал Дружинин через полвека, чтобы показать, чем была психология Рубинштейна. Дружинин лишь слегка подчистил его, убрав уж слишком очевидные несуразности, вроде излюбленных Рубинштейном функций:

«Способность развивается на основе различных психофизических функций и психических процессов. Она – сложное синтетическое образование, которое включает в себя целый ряд данных, без которых человек не был бы способен к какой-либо конкретной деятельности, и свойств, которые лишь в процессе определенным образом организованной деятельности вырабатываются» (т.ж.с.535).

Звучит, как профессиональное шарлатанство современных гениев информатики. Понять нельзя, и даже запомнить не удается. Но дальше еще ядреней, дальше сплошной Мольер!

«Деятельность человека – это, говоря конкретно, трудовая деятельность, посредством которой человек в процессе исторического развития, изменяя природу, создает материальную и духовную культуру.

Способности человека – это, в конце концов различные проявления, стороны его способности к освоению достижений человеческой культуры и ее дальнейшему продвижению.

Способности человека – это проявления, стороны его способности к обучению и к труду. Означая способность к труду и обучению, способности человека в обучении и труде формируются» (т.ж.с.536).

Деятельность – это трудовая деятельность, а способности – это проявления способности…

Единственное, что хочу отметить как заслугу Рубинштейна, утверждение о том, что способности не есть знания и умения, хотя и переходят в них, очевидно было высказано им раньше Теплова, которому оно приписывается.

Но мысль о том, что у меня есть способности, потому что я обладаю способностью к способностям, потрясает меня настолько, что я вынужден прерваться…

Глава 7
Учебники хрущевской оттепели

С 1953 по 1964 страна пережила освобождение от культа личности Сталина и даже получила доступ к тому, что делалось за рубежом. Тем не менее, марксизм остался правящей, революционной идеологией, поэтому Запад был к нам допущен, но прежняя Россия нет.

Естественно ожидать, что психологи тоже как-то перестроились и стали свободней. Но одно дело политика, и другое – такая искусственно придуманная наука, как психология. Создав однажды трудами Рубинштейна условно непротиворечивую картину самой себя, психология страшно боялась трогать это неустойчивое сооружение и поддерживала с таким трудом сотворенную ложь. Может быть, в психологии способностей все было иначе?

В 1955 году вышло второе издание учебника для педучилищ, написанное А.В.Запорожцем в начале пятидесятых и удостоенное в 1952 году премии Ушинского. Очевидно, что Запорожец тоже был занят тем, как воздействовать на строителей социализма.

Способностям отведен третий параграф четырнадцатой главы «Психологическая характеристика личности». Назывался он еще традиционно: «Способности и одаренность». Способности исходно были отнесены к «числу психических свойств, характеризующих личность» (Запорожец, с. 177).

Свойств чего? Психики или личности? Это не уточнялось. Но можно было понять из определения:

«Способностями называются отдельные психические свойства, являющиеся условиями успешного выполнения какой-либо одной или нескольких деятельностей» (т.ж.).

Запорожец, конечно, старался уйти от классических образцов, заложенных Рубинштейном, но получалось это как-то колхозно:

«Способностью мы называем, например, музыкальный слух, который необходим в деятельности композитора, или наблюдательность, которая имеет важное значение в деятельности колхозника, ученого, писателя, педагога» (т.ж.).

Далее шло заявление, которое теперь я однозначно раскусываю как борьбу с прежней психологией способностей:

«Способности не даны человеку в готовом виде, от рождения – они формируются в зависимости от условий жизни и воспитания.

Только неутомимые научные исследования могут развить способности ученого» (т.ж.).

Высказывание весьма спорное и, скорее всего, неверное. Спорить с ним скучно, потому что приходится раз за разом приводить избитые доводы, вроде того, что вот у Рубинштейна была способность писать учебники, а Запорожец столько писал, столько воспитывал себя, да вот способностей малость не хватало…

Скучно повторять и то, что наши психологи как-то потрясающе не заинтересованы в точном рассуждении и не уважают русский язык. Ведь стоило прислушаться к собственному высказыванию и стало бы очевидно: чтобы развить способность, ее надо уже иметь, пусть неразвитой.

Далее Запорожец вполне приемлем, и если не придираться к гнилым основаниям, остальное рассуждение течет точно:

«Большое значение для развития способностей имеет формирование интереса к соответствующей деятельности» (т.ж.с.178).

Иначе говоря, если у тебя есть способность к чему-то, ее можно развить, но для этого нужен интерес и усилия, попросту говоря, над ней нужно работать, что и отразится в соответствующей деятельности. Чем больше ты занимаешься тем, к чему у тебя способность, тем лучше ты в этом становишься.

В 1956 году вышел учебник для средней школы Фортунатова и Петровского. Он тоже по сложившемуся обычаю относил способности к психологическим характеристикам личности. И определение способностей также было вполне традиционным и вполне не определением:

«Способности – это такие индивидуальные особенности человека, которые при прочих равных условиях обеспечивают успешное выполнение какой-либо одной или нескольких видов деятельности» (Фортунатов, с.119).

Далее рассказывалось, в чем проявляются способности (в быстроте и легкости приобретения знаний и умений), что они могут быть большими или меньшими, но что такое способности сами по себе, пожалуй, можно было понять лишь косвенно вот из такого вызывающе противоречивого высказывания:

«Способности как индивидуальные особенности функционирования центральной нервной системы не являются врожденными, унаследованными, неизменными качествами. В ходе жизни человека врожденные особенности центральной нервной системы (задатки) развиваются…» (т.ж.с.120).

В 1962 году был издан программный учебник хрущевской оттепели, под редакцией самых видных представителей психологического сообщества: Смирнова, Леонтьева, Рубинштейна, Теплова. В его создании приняли участие самые крутые психологи Союза. Главу о способностях писал Натан Лейтес, до этого один из соавторов Теплова.

Можно сказать, что в этом сочинении были высказаны программные положения советской психологии той поры. Поэтому все высказывания узнаваемы, они есть не поиск, а закрепление уже устоявшейся парадигмы в неуязвимых, отточенных речениях.

«Способностями называют такие психические свойства личности, которые являются условием успешного выполнения определенных видов деятельности» (Смирнов, с.466).

Действительно, какая утонченная игра мысли: способности – это не психические свойства и не свойства личности, а психические свойства личности! Как если бы у личности в рамках психологии возможны и непсихические свойства!

Или гладкость соединения слов, за которыми стоят несочетаемые понятия: свойства, являющиеся условием! Свойства – это некоторое природное явление. А условия – часть искусства спора или рассуждения. Эти два понятия в природе вместе невозможны. Как если бы мы посчитали, что камни – это условия творения горных хребтов. Бузина всегда в огороде, а дядька в Киеве, но только не для психологов. Условия успешности личности оказываются скрыты в психических свойствах, а не в правилах поведения и общественных договорах. Почти естественная наука!

«Способности всегда рассматриваются с точки зрения выполнения какой-нибудь деятельности» (т.ж.).

Вот ведь незадача! Ну, почему они раньше не сказали, как надо себя вести правильным мальчикам и девочкам, когда они входят в Психологию?! И я бы тоже так всегда рассматривал способности. А так у меня наработалась дурная привычка рассматривать способности с точки зрения их природы.

Научная парадигма, а этот учебник был ее изложением, есть договор свойства, то есть договор, приняв который, можно стать своим. И только так. Поэтому те, кто изучал психологию в ту пору, должны были исходно принять: способности всегда рассматриваются с точки зрения выполнения какой-нибудь деятельности! Остальные могут сразу пройти в партком!

Далее чеканно закреплялось смутно высказанное Рубинштейном разделение способностей на виды:

«Различаются более общие и более специальные способности» (т.ж.с.467).

Вообще-то, это бред. Если, конечно, идти от задачи понять, что такое способности, и раскрыть в себе что-то желательное. Но зато это очень важное условное упрощение предмета, пример анализа: берем нечто цельное и неделимое и для простоты разговора делим его на несколько обозримых частей. К примеру, берем кита и делим на хвостовую часть и грудную. И нам легче сдавать экзамены, потому что теперь не обязательно говорить обо всем ките. Можно даже не учить целиком, авось попадет вопрос с выученной половиной…

Про экзамены я не случайно, завершался параграф с общим понятием о способностях странным для психологического учебника восклицанием:

«Одна из важнейших задач политехнического обучения – всемерно развивать богатство человеческих способностей. Всестороннее развитие способностей детей – одна из основных задач коммунистического воспитания» (т.ж.).

Очевидно, психологи выполняли госзаказ и учили как лучше точить винтики общественной машины.

Далее повествовалось об общественно-исторической обусловленности способностей, где говорилось, что способности людей – продукт истории. В сущности, в этом разделе способностям отказывалось в каком-либо самостоятельном существовании:

«Понятие «способности» не имеет смысла без соотнесения его с конкретными, исторически развивающимися формами трудовой деятельности. Оно полностью зависит от того, какие социально значимые виды деятельности сложились в данную эпоху и что понимается под успешным выполнением деятельности» (т.ж.с.467-8).

Это было сделано чудовищно точно по рассуждению: раз способности – условия успешности деятельности, значит, без деятельности и успешности их и нет совсем! Но точность этого рассуждения обеспечивалась утверждением более высокого порядка, которая правила всем: а иные способности, кроме тех, что обеспечивают деятельность советских людей, нам не нужны, почему их и не существует!

Чтобы убедительность этих утверждений не была уж столь подавляющей, предложу задаться вопросом: а способность поддерживать ровное или душевное состояние – это тоже успешность? Или это деятельность? Или это еще один вид способностей, которые просто не интересовал наших психологов?

Учебник далее закреплял в качестве парадигмальных дозволенные темы исследований: способности и задатки; способности, знания, умения; способности и склонности; индивидуально-типологические различия в способностях и даже развитие и воспитание способностей.

С тех пор эти темы стали рамками для защиты диссертаций и сильно разрослись в объеме и количестве бойцов, готовых стоять на их защите. Думается мне, защищены сии бастионы многократно и надежно, непонятно только, от кого? Ведь никто и не нападал. Все только защищали…

Глава 8
Способность – это пригодность

Сообщество психологов живет и стареет строго по законам социальной психологии. А социальная психология, то есть психология социумов, сообществ, ближе всего не к науке о душе, а этологии, к науке об этосах, которую иначе называют зоопсихологией. Этосы живут как большие и примитивные существа, вроде великанов.

Они грубы, прожорливы и не озабочены нашими нравственными сложностями. Для них отдельный член сообщества ничего не значит, он должен все сделать, чтобы его сообщество победило и, если нужно, отдать за него жизнь. Для подготовки сознания людей заключаются множественные договоры свойства, на основе которых начинает работать мышление свойства, то есть особый вид мышления, которым обладают только свои. По нему они и распознаются остальным сообществом.

Но психология – это не личное дело сообщества психологов. Это наука, к тому же о душе, что значит, ею может обладать каждый. Поэтому сообщество неоднородно. К тому же, законы стаи предписывают расслоение внутри сообщества. Есть высшие, которые занимают место вокруг трона, есть средние, которые допускаются к княжескому Велик-столу на пиры, то есть имеют право получать свою пайку из общественной кормушки. И есть остальной психологический люд.

Верхушка, или правящая часть нашего психологического сообщества, всегда находилась в Москве, хотя тот же Ленинград мог с этим спорить. Как-то признается Ярославская школа, наверное, в силу своего географического положения нейтральной полосы между двумя лагерями. Есть ли психологи в других городах? Вопрос сомнительный. Спроси кого-нибудь из правящей верхушки, и он будет шевелить бровями, морщить лоб и, наконец, вытянет из сумрака пару имен, приговаривая: “Ну, как же, как же! У меня защищались…”

Но вот вопрос на засыпку: а есть ли психологи в Ташкенте?

Любой профессионал из сообщества в советское время запросто мог ответить: “В Ташкенте психологов нет!” Конечно, при этом подразумевалось, что людей с дипломами психологов там не мало, но Психологов, то есть допущенных делать науку, безусловно, нет. Для этого надо жить в Москве, ну, немножко в Питере…

Однако в Ташкенте в 1964 году некто Платон Иванович Иванов издал учебник «Общей психологии», который не редактировали ни Рубинштейн, ни Теплов. Вероятно, Платон Иванович читал великих, поэтому он сразу оговаривается:

«Личность со всеми ее индивидуальными особенностями, проявляется в деятельности. Среди других сторон личности здесь наиболее ярко проявляются способности и интересы человека» (Иванов, с.422).

Но после этого он несет сущую ересь, которую не пропустил бы ни один из посвященных сообщества. Он пытается самостоятельно делать науку! Живи он в Москве, и ему такая дерзость не пришла бы в голову, поскольку голова его была бы занята тем, как занять место в сообществе, а не наукой:

«Способность – это пригодность человека к той или иной деятельности» (т.ж.).

Где родился, там и пригодился, говорит народ. И вообще, это определение гораздо ближе к определениям из словаря Даля. Выводится, правда, оно путем строгого рассуждения из наблюдений: «деятельность одних отличается большей продуктивностью, деятельность других – меньшей продуктивностью… По этим особенностям деятельности людей мы судим об их способностях» (т.ж.).

Не знаю, хотел ли Иванов идти своим путем, или расстарался, чтобы быть правовернее пророка, но он целиком привязан к тому, как заставить людей трудиться, как если бы кроме труда у советского человека ничего больше нет. Это вполне естественная ловушка рассуждения, если основание неверно. А основания рассуждений бывают неверны тогда, когда не сделаны достаточно точные наблюдения за действительностью и бытованием изучаемого явления.

«Всем людям свойственны все человеческие способности, каждый человек в той или иной степени пригоден ко всем видам деятельности, но в то же время большинство людей бывает наиболее пригодно только к нескольким видам или даже одному виду деятельности.

Степень проявления способностей в тех или иных видах деятельности характеризует индивидуальную особенность данного человека» (т.ж.с.423).

Могу ошибаться, но сквозь его слова для меня мерно гудит государственная машина, потребляющая людей для своих нужд еще со школьной скамьи. Тем не менее, Иванов определенно идет своим путем. Он то ли не принимает общих подходов, то ли их плохо усвоил:

«В способностях человека проявляются и его прирожденные особенности. Такие прирожденные особенности личности, которые, развиваясь, проявляются в способностях человека, называются одаренностью» (т.ж.).

Прирожденное – сомнительно для марксистского психолога, а тут еще прирожденное в способностях!

А Иванова и совсем несет:

«В способностях и одаренности проявляется ум (интеллект) человека, а именно: степень развития восприятий и наблюдательности, памяти, воображения, мышления и речи» (т.ж.). И дальше еще про ум и как он работает! Да, к тому же, запихав в него мышление, что уж совсем еретический взгляд!

Боюсь, Иванов все же не зря творил в Ташкенте, где психологов не бывает, хотя могут быть графоманы и от психологии.

Только что помянув прирожденность чего-то в способностях, он тут же скатывается в коммунистическую агитацию и пропаганду и поливает из всех орудий «представителей реакционной буржуазной психологии и биологии, которые «для доказательства незыблемости капиталистического строя выдвинули ложное учение, согласно которому развитие дарования и способностей людей зависит не от условий их общественной жизни, а от «неизменной» (с их точки зрения) наследственности. Эти реакционеры от науки…» (т.ж.с.426).

Как же удалось такому человеку сделать шаг влево или вправо и сказать не так, как все: способность – это пригодность? И нет ли за этим подсказки?

Вот определение из словаря Стояна 1913 года:

Способный 1) могущий, годный. Склонный, обладающий возможностью. 2) талантливый, одаренный…

А вот Даль:

Способность качество по прилагательному способный. Распорядись по способностям, как будет способнее. Способный, годный к чему-либо или склонный, ловкий, сручный, споручный, пригодный, спопутный, удобный…

Народ наш, определенно, оценивал способности человека именно через дела, к которым этот человек может быть годен. Но если идти этим путем, само понятие «способность» оказывается ложным, искусственно достроенным, исходя из ожиданий. Что-то вроде того, что если про человека говорят, что он способный, то должно быть и соответствующее существительное. Вот и создали способность.

А была ли она? Может быть, была только оценка, выражающаяся в прилагательном, и не было никакого существительного? А значит, не было и никаких особых способностей, которые можно изучать.

Но ведь один человек лучше делает то же дело, чем другой. А от способностей ли это зависит? Может быть, от желания? Или от отсутствия помех? Был ли мальчик? Была ли черная кошка в этой темной комнате?

Глава 9
Способности развитого социализма

Наряду с уже известными теоретиками способностей, в этот период выдвигаются и новые, например, Вадим Андреевич Крутецкий. В начале семидесятых под его редакцией выходит учебник психологии для педучилищ, в котором он пишет главу о способностях. В самом начале перестройки он выпускает такой же учебник без соавторов. Таким образом, появляется возможность проследить, изменялись ли его взгляды.

Понятно, что как правильный член сообщества, Крутецкий относит способности к психологическим особенностям личности. Определение семидесятых вынесено в словарь терминов и звучит узнаваемо:

«Способности – индивидуально-психологические особенности человека, отвечающие требованиям данной деятельности и являющиеся условием успешного ее выполнения» (Крутецкий, 1974, с.298).

Я привожу это определение по второму изданию учебника, которое вышло в 1974 году. Если учесть, что какое-то время книга должна была находиться в издательстве, то Вадим Андреевич обладает поразительными способностями в данной деятельности. Дело в том, что всего за год до этого, в 1973 году был опубликована «Программа Коммунистической партии Советского Союза», поминавшая способности. И все эти упоминания уже в учебнике!

«В основе коммунистического общества, строительство которого успешно осуществляется в нашей стране, лежит принцип: «От каждого по способностям, каждому по потребностям». Программу Коммунистической партии Советского Союза провозгласила задачу всестороннего и гармонического развития личности советского человека, для которого труд по способностям станет жизненной потребностью.

«Коммунизм – это строй, где расцветают и полностью раскрываются способности и таланты, лучшие нравственные качества свободного человека» (т.ж.с.241).

С точки зрения академической психологии это суетливое движение члена сообщества не имеет значения, его просто надо стыдливо не заметить и перейти к главному, к науке о способностях. Но с точки зрения культурно-исторической психологии все подобные изгибы и прогибы в сторону власти очень важны, ведь они ярко показывают, что психологи были заняты не поиском истины, а старательно, по способностям служили заказчику.

Что значит, по способностям? В данном случае это с очевидностью означало: должен сделать все, что можешь. Как для победы. Может ли психолог исказить истину? Конечно. Значит, должен, если это потребуется. Требовалось ли? Пусть отвечают сами.

Но истина – это часть того рассуждения, которым творилась психология способностей. Точнее, ее искажение в виде политических реверансов. Могла ли остальная, условно, научная часть остаться незатронутой искажениями? Иначе говоря, приспосабливая психологию способностей к потребностям государства, могли ли психологи при этом исходить из действительного понимания способностей, или точное рассуждение требовало быть последовательным и подгонять и само определение?

Я уже показывал, что отнесение способностей к принадлежностям личности, превращает их в орудие воспитания личности, то есть в средство выращивания винтиков. Безусловно, выращивание определенных, нужных для общества способностей, есть способ искусственного отбора. И хотя при этом речь все равно идет о способностях, но, стремясь быть точными, мы должны бы признать, что это не психология способностей, а психология личностных способностей. То есть частная научная или, точнее, педагогическая дисциплина.

И в ней все должно восприниматься с поправками: индивидуально-психологические особенности, отвечающие за успешность, – это не просто способности, а те способности, которые заказано развивать.

Однако это всего лишь критика способа рассуждать, что не означает, что рассуждение неверно по сути. Ведь само имя «способность» есть лишь языковой способ обозначать нечто в речи, то есть способ говорить. А поскольку я до сих пор не в силах вывести определение, у меня складывается подозрение, что ничего иного, кроме способа говорить о чем-то, за этим именем нет.

Иными словами, очень даже возможно, что слово «способность» есть лишь способ обозначить успешность человека в какой-то деятельности. И тогда становится очень верным утверждение:

«Способности не только проявляются, но и развиваются в соответствующей деятельности. Человек не рождается способным к той или иной деятельности, его способности формируются, складываются, развиваются в правильно организованной деятельности. Вне специальной деятельности не может быть развития способностей» (т.ж.с.243).

В таком случае речь идет вовсе не о какой-то способности, которая была у человека, а потом была раскрыта и развита им, а просто об успешности его в делах. Он взял и научился чему-то, и это его умение делать дело и есть способность. А Способность как некая данность его природы – миф, как говорят философы, гипостазирование понятия, то есть превращение в некую вещь того, что в действительности вещью не является и даже не существует, а всего лишь предположено для удобства речи…

Что-то не бьет, что-то сопротивляется во мне такому пониманию, хотя я почти убежден. Впрочем, я скорее утомлен и почти сломлен напором наших психологов и их убедительностью. Мне все труднее сопротивляться и отстаивать свою мечту о способностях, и я готов сдаться на милость победителей…

Ничего нового к парадигмальному учебнику 1962 года под редакцией главных психологов Союза Крутецкий добавить не смог. Разве что в его собственном учебнике 1986 года к Программе КПСС добавилась еще и ссылка на Конституцию, которая тоже гарантировала нам гармоничное развитие способностей… то есть право принять участие в деятельности.

В 1973 году вышло второе издание «Общей психологии» Богословского, Ковалева, Степанова и Шабалина. Вероятно, именно этот учебник выказал отличия психологии развитого социализма ярче всех. Во-первых, авторы откровенно обозначили, что способности – не некий психологический предмет, а всего лишь способ говорить:

«Определение способностей. Когда говорят о способностях человека, то имеют в виду его возможности в той или иной деятельности. Эти возможности приводят как к замечательным успехам в овладении деятельностью, так и к высоким показателям труда» (Богословский, с.332).

Если уж переводить это высказывание в форму определения, то стоит несколько переставить его части: способность – это возможность деятельности.

Сами авторы этого, очевидно, не осознали, потому что приводят более сложный перевод:

«Таким образом, способность можно определить как синтез свойств человеческой личности, отвечающих требованиям деятельности и обеспечивающий высокие достижения в ней» (т.ж.).

Такое понимание совсем отказывает способностям в праве на самостоятельное существование, превращая их в способ говорить даже не о возможностях, а просто о личности. Что-то вроде: если личность хочет быть идейным строителем коммунизма, то у нее появляется способность, отвечающая требованиям деятельности. А если личность пошла по преступному пути, уклоняясь от честного труда, то никаких способностей у нее не остается. И даже непонятно, как тогда рождаются одаренные медвежатники и хакеры!..

В этом учебнике впервые появляется исторический очерк психологии способностей. Начинался он от Гальтона и Котса, которые умудрились в итоге своих исследований прийти к выводу, что талант наследуется.

«Следует сказать, что применявшаяся ими методика исследования не выдерживает научной критики, а выводы являются классово тенденциозными» (т.ж.с.335).

Почему? Потому что Программа КПСС была против, я полагаю. Ведь так можно было дойти до оправдания существования привилегированных классов! К тому же, подобные исследования велись в фашистской Германии!

Возражения были точно так же «классово тенденциозными», а когда говорят пушки, науки должны помалкивать. Поэтому из исходно политического способа спорить, рождался следующий шаг рассуждения:

«Жизнь опровергает взгляды о наследственной предопределенности способностей» (т.ж.).

Поэтому более предпочтительной оказалась теория приобретенных способностей. Правда и ее запачкали грязные прислужники империализма, то есть буржуазные идеологи и психологи…

В итоге пришлось уварить нечто диалектически усредненное и полностью противоречащее собственным исходным установкам:

«Жизненные наблюдения и специальные исследования свидетельствуют, что природные предпосылки способностей нельзя отрицать. В ряде специальных деятельностей они имеют особо важное значение. Вот почему в неблагоприятной среде один человек может проявить большие способности, чем другой, находящийся в благоприятной. И наоборот, при равных социальных условиях, в каких находятся, например, братья и сестры, обнаруживаются иногда резкие различия в способностях, в темпе их развития» (т.ж.с.337).

Как все-таки приятно, когда психолог обращается от Программы, спущенной из ЦК или Белого дома, к жизненным наблюдениям! Ведь один глазок скосил в сторону жизни, и появились способности! И вовсе не как синтез свойств личности! Ой!

А тогда синтез свойств чего?! Как бы чего не вышло! Срочно искать оправдание!

«Ученые отмечают индивидуальные особенности в анатомической организации мозга, что не может не сказываться на его функциях. И, наконец, физиологи обнаружили врожденные типологические особенности нервной деятельности, которые сказываются и на становлении способностей» (т.ж.).

И вот мы имеем, как кажется ученому, вполне последовательное рассуждение о той среде, свойствами которой и являются способности. А такая мелочь, как полное разрушение точного рассуждения и отрицание собственного исходного определения не имеет никакого значения. Все-таки не истины ищем, а коммунизма!

Такое понимание способностей было закреплено авторитетными учебниками Платонова и Петровского. Платонова опущу, уж больно скучно и узнаваемо.

Академик же Артур Петровский лично написал главу о способностях для учебника «Общей психологии», созданного в 1977 году авторитетнейшим коллективом авторов. Можно считать, что в нем, подобно учебнику 1962 года, была выложена парадигма советской психологии периода развитого социализма.

По сути, в нем повторялось все то, что было сказано предшественниками, но было доведено до чеканности формулировок. Вероятно, новым можно считать появление понятия качественных и количественных характеристик способностей, а также то, что Петровский открыто ссылается в этом вопросе на американских предшественников – Кеттела, Термена, Спирмена.

И даже приводит формулы, по которым зарубежные психологи высчитывают айкю – IQ:

IQ первого ребенка = 11,5x100 H” 109,5. (Петровский, с.447).

10,5

А завершалось это все потрясающими открытиями в духе Сальери: структура способностей и структура таланта!

В сущности, с этими штрихами картина психологии способностей обрела современный вид. Что значит, что не только читатель со стороны, наивно рассчитывающий почитать о психологии, но и сами члены сообщества перестали схватывать картину целиком. Теперь каждый отвечал только за свои пуговицы и за своих тараканов. Кстати, к пуговицам в психологии способностей у меня претензий нет…

Заключение
Новые русские способности

Новые русские учебники психологии либо повторяют хорошо забытые шутки советских психологов, либо, как делал академик Дружинин, вовсе выбрасывают этот раздел из своих учебников.

Тогда же, когда они вынуждены говорить о способностях, как тот же Дружинин в книге с названием «Психология общих способностей», о русской психологии способностей не говорится ничего, советской отводится страница, от силы две. Зато на всю большую книгу разворачивается то, что ввел в 1977 году академик Петровский – рассказ о том, как делают способности в Америке…

В целом же приводятся два определения способностей – Рубинштейна и Теплова. Иначе говоря, способности либо психические свойства, обеспечивающие успешность деятельности, либо это психические особенности личности, тоже обеспечивающие успешность.

Я же, на основании проделанного исследования, могу предположить, что тема эта так исхожена нашими учеными, что ничего нового, кроме давно забытого на Западе, они о ней сказать не могут. Предмет исчерпал себя, и даже непонятно, как защитить по нему диссертацию…

При этом непроизвольно рождается вопрос: есть ли вообще такой предмет психологии, как способность. Не является ли она предметом исключительно языковедческим, иначе говоря, не есть ли это лишь способ говорить о том, как личность может делать дела?

Однако я еще не заглядывал в то, что о способностях говорили раньше.

Слой второй
Исследования

Учебники, безусловно, – очень важное свидетельство того, как ученые представляют себе свой предмет. Но в учебниках помещается то, что готово для всеобщего употребления; кухня, где эти блюда готовятся, на общее обозрение не выносится. В сущности, в учебниках отражается либо общественный заказ, либо заказ Власти. А наука остается где-то внутри и довольно часто невостребованной.

Безусловно, наши советские ученые были «искренними марксистами», что значит, что они очень старались угодить властям. Но при этом они все же были учеными. А значит, должны были хоть как-то говорить и о действительности. В том числе, и о действительности способностей.

Искажения, вносимые идеологией, то есть дополнительными целями, не могли не накладывать свой отпечаток на их поиск, но поиск был. Искажения же не так уж сложно выделить в отдельные культурно-исторические слои, если понимать, ради чего они вносились.

Глава предварительная
Одаренность Гальтона

Наша современная научная психология не вырастала из русских корней, она – детище европейского духа. Как писал в 1999 году в самом начале своей «Психологии общих способностей» академик Дружинин:

«Практически все основные отрасли современной фундаментальной психологии возникли в конце XIX века: экспериментальная психология познавательных процессов – в работах Г.Фехнера, Г.Гельмгольца, И.Мюллера, дифференциальная психология – в работах Д.Кэттела, Ф.Гальтона, социальная психология – в работах Э.Дюркгейма, В.Вундта, В.М.Бехтерева и пр.

Не была исключением и психология способностей. Можно сказать, что экспериментальная психология способностей и психодиагностика – близнецы, а их отец – Френсис Гальтон…» (Дружинин,с.7).

Как к именитым иностранцам затесался рефлектолог Бехтерев, я не очень понимаю. Впрочем, он действительно пытался применить свой «энергетический монизм» к социальным вопросам, но чтобы считаться отцом-основателем социальной психологии!..

В общем и целом, русские мало что сделали для психологии и должны удовлетвориться ролью покупателей на этом рынке идей и книг. В отношении способностей вся наша психология так или иначе вырастает из трудов Гальтона (1822–1911), которого Дружинин считает гением. Поэтому, хоть с ним и спорили и даже отрицали, наших авторов стоит рассматривать в отношении к этому английскому исследователю.

Гальтон был двоюродным братом Дарвина, и под воздействием его теории видов, распределившей все существа по стреле естественного прогресса от примитивных к человеку, решил проделать сходную операцию с людьми, распределив их относительно врожденных способностей.

Свои первые публикации он осуществил в конце шестидесятых годов девятнадцатого века. Его слава началась в 1869 году с большого исследования «Наследственность таланта. Ее законы и последствия». В России она была издана в 1875 году с небольшими, но вполне оправданными сокращениями. В 1883 году Гальтон издает главный труд, который в том же году очень кратко пересказывается в журнале «Русское богатство» под названием «Исследование человеческой способности и ее развития».

Других публикаций гения и отца психологии способностей в России не было…

Это дает мне основание думать, что наши психологи плохо его знают, а если и знают, то либо читали его в оригинале, что сомнительно, либо по этим двум публикациям. Но вернее было бы предположить, что в самом начале психологи действительно читали эти два издания Гальтона, а потом они стали библиографической редкостью, а современные психологи читали не Гальтона, а то, что о Гальтоне писали их предшественники.

А что писали о Гальтоне наши ранние психологи? Итог спорам о Гальтоне подвел в 1984 году академик и директор Института психологии Академии наук Борис Федорович Ломов (1927–1989). В прекрасном исследовании сложностей современной психологии, очень полно описавшем всю правящую парадигму этой науки, – «Методологические и теоретические проблемы психологии» – он писал:

«В психологии сложились две диаметрально противоположные точки зрения по вопросу о сущности и происхождении способностей человека.

Одна из них, берущая свое начало от Ф. Гальтона, утверждает, что способности полностью определяются «генным снаряжением» индивида. Процесс их развития рассматривается лишь как развертывание генетической программы…

Позиция, объясняющая природу и развитие способностей человека полностью его генотипическими особенностями, не находит научного подтверждения и вызывает резкую критику со стороны не только психологов-марксистов, но и других прогрессивных психологов» (Ломов, с. 376–377).

Понятно, что после такого приговора психологи Гальтона могли чтить, но не читали… Тем не менее, именно перевод Гальтона стал культурным явлением в нашем психологическом сообществе и заложил определенный язык рассуждения о способностях, возможно, не очень соответствующий языку самого Гальтона. Поясню.

Нашим психологическим сообществом принято, как это видно в «Большом психологическом словаре» Мещерякова и Зинченко, узнавать «способности» в английских словах abilities, aptitudes, capabilities, а Гальтон использует слово faculty, что в гораздо большей степени означает дар, чем способность. Или, как дает Харрапский словарь английского языка – special ability, то есть особую способность.

Иначе говоря, Гальтон не говорит о способностях в том смысле, в каком их понимают современные психологи. Он говорит о чем-то своем, что лишь было понято так, как удобно науке.

Поэтому я рассматриваю эти русские переводы книг Гальтона как вполне самостоятельные от их автора произведения, и не важно, что в действительности хотел сказать Гальтон. Пока мне важно, как его понимали у нас.

Основные понятия своей «психологии способностей» Гальтон выложил в «Наследственности таланта». Ни о каких «генотипических особенностях» он там не говорит, хотя существуй это понятие в его время, наверняка так бы и сказал. Как он сам пишет в Предисловии, если верить переводчику, однажды он был поражен мыслью о том, «как часто способности, по-видимому, переходят по наследству» и «первый пытался разработать этот предмет статистически» (Гальтон, 1875,с.1–2).

Очевидно, что он говорит о тех самых «особых способностях» или даре, который, что особенно важно для Гальтона, делает человека выдающимся в глазах общественного мнения. Но пойду последовательно. Первая или Вступительная глава начинается с постановки задачи, еще очень близкой к той, что решал Дарвин:

«В настоящей книге я намереваюсь показать, что природные способности человека являются у него путем унаследования, при таких же точно ограничениях, как и внешняя форма и физические признаки во всем органическом мире.

Следовательно, подобно тому как, несмотря на эти ограничения, с помощью тщательного подбора нетрудно получить такую породу лошадей или собак, в которой быстрота бега представляла бы качество не случайное, а постоянное, или добиться какого либо иного результата в том же роде, – точно также было делом вполне осуществимым произвести высоко даровитую расу людей, посредством соответствующих браков в течении нескольких поколений» (т.ж.с.3).

Так начиналась естественнонаучная революция…

Способом выявления этой «особой способности», как я уже сказал, Гальтон избрал общественное мнение:

«В расположении моих доказательств я придерживаюсь следующей общей системы: прежде всего я стараюсь показать, что высокая репутация составляет довольно верное мерило высокой даровитости» (т.ж.с.4).

И далее он исследует несколько общественных слоев, от самого верха власти через судей до университетских гребцов, каждый раз пытаясь показать, что занятое ими место верно оценивает их дар. Возможно, это и верно, если только оставаться в рамках английской истории и не обращаться к собственной.

 
Властитель слабый и лукавый,
Плешивый щеголь, враг труда,
Нечаянно пригретый славой,
над нами царствовал тогда…
 

Какое количество одаренных русских людей не получило признания, было оттерто не только от власти, но и от того дела, которым хотело заниматься! Скольких людей несправедливо опозорили и стерли из исторической памяти даже тогда, когда Гальтон пишет эти строки. Чего уж говорить о советских временах!

Дар далеко не всегда получает справедливую оценку общественного мнения, а чаще остается им просто незамеченным. Особенно это видно сейчас, когда те, кто рвутся к власти, вовсе не заинтересованы ничем, кроме битвы за места. И все, что можно сказать про тех, кто получил признание общественного мнения сейчас, что у них точно какая-то особая способность, весьма особый дар, без обладания которым в эту грязь ни один человек с душой не сунется!

Когда задумываешься о природе того «особого дара», который может рассчитывать на признание, невольно приходит мысль, что мы живем в двойном мире. В одном живут люди, в другом – существа с особыми способностями, которые рвут этот мир на куски. Оказаться «пригретым славой» в таком мире можно лишь нечаянно…

Тем не менее, для Гальтона «возвышение человека над общим уровнем других людей может считаться мерилом природной даровитости» (т.ж.с.7). И это определенно означает, что он говорит не о способностях, а о вполне определенной «особой способности», позволяющей «классифицировать людей по их репутации».

Тем не менее, Гальтон наблюдал и умел наблюдать. Многие основания его рассуждений взяты из жизни, и их нельзя было не учитывать:

«Я совершенно не допускаю гипотезы, иногда высказываемой прямо, а еще чаще подразумеваемой, преимущественно в рассказах, писанных для назидания детям, которая утверждает, будто все родятся на свет почти одинаковыми и что единственными факторами, создающими различие между тем и другим мальчиком или тем или другим взрослым человеком, являются прилежание и нравственные усилия над собою.

Я самым безусловным образом отвергаю предположение о природном равенстве между людьми…

Я вполне признаю важное значение воспитания и различных общественных влияний на развитие деятельных сил ума, так же как я признаю действие упражнения на развитие мышц руки кузнеца, – но не более» (т.ж.с.15).

Я определенно знаю про себя, что, сколько бы ни упражнялся, никогда не смогу стать великим музыкантом или пловцом. Есть вещи, которые мне не даны, хотя я мог бы развить в себе некоторые способности и в этих делах, вкладывайся я в их развитие. И это тоже наблюдение над действительностью. Мы не равны.

Признание этого факта разрушает здание естественной науки, хотя и не с очевидностью. Но именно в ответ на такое утверждение и была последователями Гальтона разработана теория генетических особенностей, утверждающая, что все различия лежат в телах, точнее, в генах.

Как видите, сами ученые пришли однажды к выводу, что это неверно. Должно быть что-то еще. Для меня это что-то вне тела, я психолог и ищу ответов в душе. Гальтон был поражен успехами естественной науки, поэтому, обнаружив, что ответы не в теле, он сбегает в статистику. Она чем-то подобна идеальному миру сознания…

Он обнаруживает, что одаренность можно оценивать в баллах, как это делалось в его время на экзаменах по математике, и принимается считать, благодаря чему рождается метод тестов, столь излюбленный нашими психологами, поскольку создает иллюзию объективности. То есть бездушности…

Другой важнейшей заслугой Гальтона можно считать то, что он ввел понятие «специальных способностей», подхваченное наукой. Но ведь используемое им слово и так означало специальную способность. Специальная специальная способность не могла быть простым понятием. Поэтому в определение стоит вчитаться:

«…как мало отличие, достигаемое в одной из названных областей, или в какой-либо другой отрасли умственной деятельности, может считаться результатом чисто специальных способностей. Эти способности во всех приводимых нами примерах являются скорее результатом соединения усилий разносторонних дарований, которыми были наделены такие люди» (т.ж.с.25).

Термин «специальные способности», безусловно, был заимствован последующей психологией у Гальтона, но вот понятие в него вложили иное и очень примитивное: есть общие способности, и есть способности, соответствующие специальным видам деятельности. Они-то и называются специальными.

Русский язык не выдерживает выражений, вроде «специальные виды деятельности». Это не по-русски! Значит, явное заимствование. И очень простенькое, даже примитивное заимствование. Специальная деятельность – специальные способности!

А что говорит Гальтон? Что у людей бывают особые способности, некий дар. Но и его бывает недостаточно, чтобы занять выдающееся место в какой-либо отрасли умственной деятельности. Для этого надо сочетание особых способностей, то есть даров. Именно такое сочетание даров и называет он Особой способностью.

Очевидно, эта мысль была для него самого открытием, поразившим его воображение. Поэтому он посвящает способностям, в смысле faculties, то есть особых даров, исследование, вышедшее в 1883 году и в тот же год кратко изданное в России в журнале «Русское богатство». В переводе оно называлось упрощенно, но странно «Исследование человеческой способности и ее развития». Почему не способностей?

Потому что переводчик чуял, что речь идет не о способностях, как таковых, а именно о той самой особой способности занимать выдающиеся в общественном мнении места. Это исследование Гальтон начинает с утверждения, продолжающего предыдущую книгу:

«Богатство нации именно и состоит в разнообразии типов и способностей у элементов, входящих в ее состав» (Гальтон, 1883, с.367).

Иначе говоря, богатеет та страна, которая раскрывает не свои недра, а те дары, что скрываются в людях. В этой работе Гальтон придумал новые объективные методы исследования человека. К примеру, именно там он рассказал, что можно выводить некий исходный физический облик нации, накладывая фотографии разных людей одну на другую. Так стираются различия и выводится некое усредненное лицо…

Гораздо важнее, что именно здесь психология способностей впервые заговорила о деятельности или «способности к работе»:

«…Гальтон переходит к исследованиям энергии, которую он определяет, как «способность к работе». Она есть мера полноты жизни; чем больше энергии, тем больше обилие жизни, и, наоборот, идиоты слабы и ленивы.

Гальтон упоминает, что в своем исследовании «о наследственности таланта», он уже доказал, что люди мысли получили свой дар замечательной энергии по наследству от отцов и дедов. Теперь он убедился в том же, относительно людей других профессий.

«Энергия есть атрибут (принадлежность) более высокой расы и ей благоприятствует естественный подбор, более всех других качеств. Это свойство должно быть более всего развиваемо в человечестве с целью улучшения расы» (т.ж.с.370-1).

Энергия, конечно, очень ученое словечко. Мы бы сказали, жизненная сила или работоспособность. Но в сущности это одно и то же. Главное, что Гальтон опять прав в своем наблюдении. Лев Толстой не зря сказал однажды, что гений – это один процент одаренности и девяносто девять труда, иначе, работоспособности.

Дар надо развивать. Для этого надо гореть и много трудиться.

У Гальтона было много ошибок, он напрочь не отличал инстинкт от культуры и воспитания, но вопросы, поставленные им, до сих пор не отвечены, а значит, остаются вехами на том пути, который вынужден будет проделать всякий, кто захочет раскрыть свои способности.

Глава 1
Эндопсихика Лазурского

Ученики Александра Федоровича Лазурского (1874–1917), видные наши психологи Мясищев, Ананьев считали, что именно он был основателем советской психологии способностей. В действительности, Лазурский писал о личности, о характерах, но не писал о способностях. Нужно проявить немалое желание и сообразительность, чтобы найти у него учение о способностях.

Я воспользуюсь подсказкой Б.М. Теплова, которую тот дает в работе 1941 года, где он довольно жестко выявляет ошибки Лазурского:

“Но принципиальная его ошибка и здесь заключается в стремлении рассматривать “отношения” и “наклонности” (последнее понятие у Лазурского приблизительно соответствует обычному понятию способности) независимо друг от друга. “Наклонность” – понятие центральное для эндопсихики…” (Теплов, 1982, с. 134)

Что такое эндопсихика Лазурский изложил в работе, с названием “Классификация личностей…” Зачем нужно классифицировать личности, Лазурский не объясняет, и остается только предположить, что он, вслед за Гальтоном, задумал сделать в психологии то же самое, что и Карл Линней в растительном мире, а Дарвин в животном. Без четкой постановки прикладной задачи, ради которой нужно хорошо различать виды личностей, такая работа, скорее всего, будет бессмысленной.

Тем не менее, она была сделана. Исходное положение всей этой классификации, явно относит ее предмет к числу биологических наук:

“В основу нашей классификации положен принцип, огромную биологическую и философскую важность которого едва ли кто-нибудь станет отрицать в настоящее время, именно принцип активного приспособления личности к окружающей среде, при этом понятие “среды” берется нами в самом широком смысле этого слова, включая сюда, следовательно, не только вещи, природу, людей и человеческие взаимоотношения, но также идеи, духовные блага, эстетические, моральные и религиозные ценности и т. п.” (Лазурский, 1982, с. 180).

Эта сама собой разумеющаяся “важность для биологии” показывает, что Лазурский в данном случае не психолог, хотя и пишет о личности. В этом он сильно напоминает своего учителя Бехтерева и предшественников – Павлова с Сеченовым, для которых психология была своего рода анекдотом, по странной случайности родившимся в недрах физиологии. Все, что требуется от такого исследователя, – честно служить своей госпоже, засовывая непокорную голову науки о душе обратно в вещество.

Естественно, понятие о способностях и даже одаренности было у Лазурского вполне биологизаторским:

“Приспособление человека к окружающей среде может быть более или менее полным, глубоким и всесторонним, причем степень и объем этого приспособления определяются, с одной стороны, благоприятными или неблагоприятными внешними условиями, а с другой (и это самое важное) – тем прирожденным запасом физических и духовных сил, который в общей своей совокупности носит название “степени одаренности” (там же).

Запас физических и духовных сил есть степень одаренности. Это Гальтон с его энергией, которая и есть главная способность, которую следует развивать в нации. Такое впечатление, что Лазурский не хотел отдавать должное предшественнику, и потому так невнятен в определении целей, ради которых разрабатывает свою классификацию. Но в целом он явно продолжает работу, начатую Гальтоном.

“Анализируя и сравнивая между собой те бесконечно разнообразные по содержанию и по степени сложности проявления, из которых строится наше представление о человеческой личности, мы можем разбить их на две большие группы. Во-первых, проявления, свидетельствующие о большем или меньшем развитии у данного человека тех или иных психологических (психофизиологических) элементов личности, а также о способах взаимного соединения этих элементов… Такого рода проявления мы будем называть в дальнейшем изложении эндопсихикой, так как они выражают внутреннюю взаимозависимость психических элементов и функций, как бы внутренний механизм человеческой личности” (там же, с. 181).

Термин “эндопсихика” Лазурский придумал вместе с Семеном Франком в 1912 году, а вот “внутренний механизм личности”, похоже, его собственное изобретение. Увидеть личность в виде механизма можно лишь в том случае, если ты всего человека видишь биомашиной. Либо ты хорошо понял природу мышления, осознал, что оно отличается от разума тем, что состоит из жестких образцов и из них же создает личность.

В силу такой своей природы, личность оказывается действительно машино-подобным устройством в нашем сознании. Но Лазурский в такие тонкости не вдавался. Он был последователем французских материалистов, и для него машиной был сам человек.

Это значит, что когда Лазурский говорит, что “эндопсихика составляет ядро человеческой личности”, – он говорит, что ядром человеческой психологии является механизм. И он вместо души.

Но что такое этот механизм? Из чего он состоит, что в него входит и как он работает? Лазурский не говорит об этом, но из некоторых его высказываний можно сделать вывод, что это как раз способности.

“Отношение между личностью и окружающей ее средой, а вследствие этого и отношение между эндо- и экзопсихическими элементами личности бывает на разных уровнях далеко не одинаковым…

Подчиняя себе слабую, разрозненную психику малоодаренного человека, среда накладывает на нее свой отпечаток, насильственно приспосабливая ее к своим запросам и требованиям и очень мало считаясь с эндоособенностями каждого отдельного индивидуума.

Благодаря этому часто получается значительное несоответствие между основными задатками и способностями данного человека, с одной стороны, и усвоенными им профессиональными навыками, взглядами и способами деятельности – с другой” (т.ж., с. 186–7).

Иными словами, среда может искажать судьбу человека, записанную в виде задатков и способностей, заставляя его жить и заниматься не тем, для чего он был предназначен.

Люди более сильные “обладают гораздо большей способностью приспособиться к окружающей среде, найти в ней свое место и использовать ее для своих целей. Более сознательные, обладающие большей работоспособностью и инициативой, они выбирают себе род занятий, соответствующий их склонности и задатками…” (т.ж., с. 187).

Хочется отбросить все эти чрезмерные эндосложности и сказать проще: те, у кого больше силы, способны остаться верными самим себе, несмотря на давление внешней среды. Но в таком случае оказываешься перед вопросом: что же есть я сам, которому стоит оставаться верным? Те самые задатки и способности? Но тогда это нечто гораздо большее, чем предрасположенность к какой-то деятельности.

Это даже не охватить понятием судьбы. Точнее, это судьба, вписанная в меня, как в книгу, которую я должен прочитать своей жизнью…

Лазурский, точнее его теория эндопсихики, была разгромлена в 1941 году Тепловым, который прямо заявил, что “никаких эндопсихических, то есть чисто внутренних проявлений личности, содержания которых не определялось бы отношением человека с тем или иным объектом действительности не существует” (Теплов, 1941, с. 134).

Что значит, что все внутреннее, то есть как раз задатки и способности – плоды внешних воздействий.

Лазурский определенно был в чем-то не прав. Точнее, истина была где-то за его представлениями, но в какую сторону надо было идти, чтобы ее нащупать? Прочь от энодопсихики или, наоборот, сквозь нее? И сквозь биологию?

Для такого пути способности надо было признать чем-то, что существует в нас до деятельности, хотя и может быть раскрыто с ее помощью. Но если что-то существует до деятельности, оно существует до рождения. А это опасно, это может привести к душе.

Советская психология шла в другую сторону.

Глава 2
Задаток в развитии. Теплов

Лазурский ушел из жизни в 1917 году. После него разработка учения продолжилась не его учениками, а в рамках так называемой психотехники. Психотехника, как и педология, трудилась на поприще изучения зарубежного опыта, который старалась привить в Новой России. За что и была разгромлена в тридцатых годах.

Психотехники – Шпильрейн и Геллерштейн, в сущности, пытались оттолкнуться от дифференциальной психологии Штерна и освоить взгляды Маркса на способности. В 1933 году Геллерштейн даже опубликовал статью “О психологии труда в работах К. Маркса”. Это было началом конца психотехники.

В ответ на статью Геллерштейна Рубинштейн в 1934 году издает статью “Проблемы психологии в трудах К. Маркса”, в которой ведет скрытую полемику с психотехниками. В ней он определяется с подлинно марксистским взглядом на способности, который и излагает как “Учение об одаренности” в “Основах психологии” 1935 года.

В 1936 году выходит постановление ЦК ВКП(б) “О педологических извращениях в системе Наркомпросов”, положившее конец и психотехнике, и изучению способностей. Хотя какая-то работа продолжалась Рубинштейном его учеником К.К. Платоновым в авиационном ведомстве.

По-настоящему интерес психологов к способностям возрождается в 1940 году с публикацией в общесоюзном журнале “Советская педагогика” статьи Бориса Михайловича Теплова (1896–1965) “Проблема одаренности”. В ней еще с очевидностью звучит зависимость от подхода Рубинштейна, а значит, и Гальтона. Способности не стали самостоятельным предметом психологии, Теплов еще только ищет.

Ищет и ошибается, что естественно. Однако именно его ошибки, широко растиражированные популярным изданием, как это часто бывает с наукой, и становятся общими представлениями о способностях. Об этом рассказывает Платонов:

«В 1940 г. Б.М. Теплов выдвинул тезис, ставший на долгие года “крылатой фразой” (хотя сам Б.М.Теплов в статье 1941 г. от него отказался), которая у многих создала иллюзию решения проблемы соотношения биологического и социального – “способности – это задаток в развитии» (Платонов, 1972, с. 34).

Статья 1941 года вышла в узковедомственных “Ученых записках” НИИ психологии, и читали ее только те, кто входил в ядро психологического сообщества. Статью 1940-го года читали все! Так рождались две советские психологии – широкая, для масс, и узкая, для себя.

Статья 1941-го года называлась “Способности и одаренность”. Уже по названию видно, что наша психология начинает вырываться из зависимости от предложенного Гальтоном исследования “особой способности способностей” и создает свой предмет. Поэтому статья Теплова считается всем психологическим сообществом этапной, а предложенные в ней определения вошли в историю нашей психологии.

Тем не менее, в статье 1941 года Тепловское изложение учения о способностях достигает чеканности формулировок, что и было главным достоинством любого психологического сочинения в советское время. Итак, “Способности и одаренность”.

Теплов пока еще помнит, что существует какая-то одаренность, которую стоило бы определять через понятия дара и дарителя, но борется с этим гальтоновско-рубинштейновским мороком, прокладывая новое научное русло:

«При установлении основных понятий учения об одаренности наиболее удобно исходить из понятия «способность».

Три признака, как мне кажется, всегда заключаются в понятии «способность» при употреблении его в практически разумном контексте.

Во-первых, под способностями разумеются индивидуально-психологические особенности, отличающие одного человека от другого; никто не станет говорить о способностях там, где дело идет о свойствах, в отношении которых все люди равны.

В таком смысле слово «способность» употребляется основоположниками марксизма-ленинизма, когда они говорят: «От каждого по способностям…» (Теплов, 1982, с.129).

Очень важное высказывание с точки зрения культурно-исторического понимания психологии способностей. Теперь для меня ясно, откуда растет определение способностей как особенностей или различий. Советские психологи просто попытались осмыслить высказывание классиков марксизма. От каждого по способностям, значит, от каждого все, что он может, но могут все по-разному. Это надо понимать и учитывать.

Для этого учета и нужна марксистская наука о способностях в рамках педагогики, которая позволит раскрывать способности как можно полней, чтобы можно было выжать из людей максимум в общественно-полезной деятельности.

Из всего этого нагромождения слов к действительному определению способностей отношение имеет только вот этот крошечный кусочек: никто не станет говорить о способностях там, где дело идет о свойствах, в отношении которых все люди равны.

Способности – все же свойства. Чьи? Пока очевидно, что людей. Как пройти от этого к действительной природе способностей, не представляю, но в человеке должно быть то, что и содержит или порождает способности.

«Во-вторых, способностями называют не всякие вообще индивидуальные особенности, а лишь такие, которые имеют отношение к успешности выполнения какой-либо деятельности…» (т.ж.с.130).

Возможно, словосочетание «индивидуальные особенности» может считаться подсказкой или намеком на то, что средой, порождающей способности, является личность. В таком случае, личность оказывается тем, что и занимается деятельностью. Иначе говоря, личность и деятельность оказываются связанными и дополнительными понятиями. Это очень похоже на истину и нашло развитие в марксизме, который постоянно говорит о том, что человек творит себя в труде.

Творит он себя именно как определенную личность, отличную от других людей, занимающихся другим трудом. Труд или деятельность как бы проливаются в сознание, заполняя его образами, и человек оказывается неким произведением своего труда, способным думать и говорить лишь так, как это позволяет труд и занимающееся им сообщество.

Само это высказывание принесло пример неожиданного использования понятия «способность». Мы исходно считаем, что способность – это нечто скрытое в нашей природе, что таится до поры до времени и может быть однажды раскрыто, тем самым, расширяя нас. Но вот звучит вполне принимаемое русским языком: человек оказывается неким произведением своего труда, способным думать и говорить лишь так, как это позволяет труд. И способность стала чем-то не расширяющим, а ограничивающим меня!

По крайней мере, так ощущается. На самом деле это своего рода языковая ловушка. Если мы вдумаемся, то ограничением оказывается культура того сообщества, которое приучило меня к определенной деятельности. Именно она заполнила собой все пространство моего сознания, закрыв и небо, и солнце. И должна бы перекрыть все, даже способность думать и быть собой.

Именно эта потеря себя и происходит с обретением человеком личности, состоящей из образов деятельности и взаимоотношений с членами сообщества, живущего вокруг этой деятельности. Способность же в данном случае оказывается возможностью прорваться сквозь все эти облака к свету, показав, что я еще есть, что я еще могу думать и пытаюсь себя выразить в речи… Вот только речь моя складывается теперь из того, что есть в наличии.

Даже когда я всего лишь хочу издать стон, рождается производственная песня, потому что мой стон заставил зазвучать слои тех образов, которые во мне осели. Этот стон у нас песней зовется…

Как бы там ни было, Теплов создает ощущение, что движется от самых широких понятий о способностях к более узким и точным. Сначала способности – это особенности, затем, только те особенности, которые обеспечивают успешность в деятельности. И, наконец:

«В-третьих, понятие «способность» не сводится к тем знаниям, навыкам или умениям, которые уже выработаны у данного человека.

…в жизни под способностями обычно имеют в виду такие индивидуальные особенности, которые не сводятся к наличным навыкам, умениям или знаниям, но которые могут объяснить легкость и быстроту приобретения этих знаний и навыков» (т.ж.).

Любопытная игра словами, необходимая Теплову для того, чтобы преодолеть ошибки предыдущей статьи, где он слишком переоценил значение задатков. Трудовая теория личности требует выводить способности из труда, а не из задатков! Поэтому особенности, именуемые способностями, не обеспечивают легкость и быстроту получения знаний, а объясняют их…

Кому нужны эти объяснения? Тому, кто хочет скрыть истинную природу способностей? Например, их связь с задатками?

Теплов, еще за год до этого считал, что способность – это задаток в развитии. Однако он быстро поменял свое мнение. Почему? Об этом он говорит, разбирая английские понятия ability и capasity, которые наиболее часто переводят на русский как «способность». Точнее, он не говорит, почему поменял свое мнение, но это можно понять. Прочитать это наблюдение Теплова будет любопытно и полезно современным психологам.

«Вот как определяется их значение в одном из американских психологических словарей: «ability» – умение выполнять действия, включающие в себя сложные координированные движения и разрешение умственных задач» или «то, что может быть сделано человеком на данном уровне обученности и развития»; «capasity» – максимальные возможности индивидуума в отношении какой-либо функции, ограниченные его врожденной конституцией и измеряемые теоретически тем пределом, до которого может быть развита эта функция при оптимальных условиях» или «возможности организма, определяемые и ограничиваемые его врожденной конституцией».

Взаимоотношение между этими двумя понятиями очень четко сформулировано Сишором: «Термин «capasity» обозначает врожденные возможности; термин «ability» употребляется для обозначения приобретенного умения использовать соответствующую «capasity».

То, что обозначается словом «ability», можно коротко обозначить как совокупность навыков и умений; из этого явствует, что «ability» – это не «способность»» (т.ж.с.131).

Как из этого может явствовать что-то относительно способности, вопрос за рамками данного рассуждения. Поэтому современные психологи не признают этого замечания Теплова и старательно переводят ability как способность. Но и Теплову стоило бы исходно привести определение способности, чтобы делать подобные утверждения. Он же привел «три признака», лишь голословно заявив, что «способность» не сводится к тем знаниям, навыкам и умениям, которые уже выработаны…

Почему? Потому, что она должна предшествовать им и объяснять успешность их обретения? Рассуждение должно быть строгим, оно наказывает за поблажки самому себе. Стоит только заменить «объяснять» на, скажем, «обеспечивать», и у способности начинает прорезаться какая-то природа, ведущая нас прямо к тем самым врожденным задаткам. А вот этого Теплов почему-то допустить не может. Дальше начинается песня на раскаленной сковороде:

«Как отнестись к значению термина «capasity»? Мы не можем понимать способности в смысле capasities, то есть как врожденные возможности индивидуума, потому что способности мы определили как «индивидуально-психологические особенности человека», а эти последние по самому существу дела не могут быть врожденными.

Врожденными могут быть лишь анатомо-физиологические особенности, то есть задатки, которые лежат в основе развития способностей, сами же способности всегда являются результатом развития» (т.ж.).

Это похоже на крик затравленного человека: мы не можем понимать способности как врожденные! Ну, не можем мы! Почему? Нет, нет, не потому что кто-то запретил. Мы сами себя высекли, когда «определили способности как индивидуально-психологические особенности»!

И тут начинаются танцы вокруг врожденного. Кстати, очень любопытный вопрос, что под этим понимать? В сущности, коренной для всей психологии.

«Таким образом, отвергнув понимание способностей как врожденных особенностей человека, мы, однако, нисколько не отвергаем тем самым того факта, что в основе развития способностей в большинстве случаев лежат некоторые врожденные особенности задатков.

Понятие «врожденный», «природный», «данный от природы» и т. п. очень часто в практическом анализе связывается со способностями. Приведу для примера… записанные Эккерманом слова Гете: «Подлинный талант обладает врожденным понимаем форм, пропорций и красок…»…

С точки зрения научной точности терминологии всем высказываниям такого рода можно предъявить один упрек: следует говорить о врожденности не самих способностей («понимание форм, пропорций и красок», «чувство поразительной гармонии» и т. п.), а лежащих в основе этих способностей задатков» (т.ж.с.131-2).

Горячая сковородка – все-таки ужасно неудобное место для ученого, выполняющего госзаказ. Полстраницей выше он дал определение: Врожденными могут быть лишь анатомо-физиологические особенности, то есть задатки. Теперь получается, что и «понимание форм, пропорций и красок», «чувство поразительной гармонии» – тоже анатомо-физиологические особенности?

Но почему у психологов такая страстная любовь к анатомии и физиологии, и такое неприятие души?!

Глава 3
Врожденные или наследственные?

Итак, марксистская психология должна была отказать способностям в праве быть врожденными, очевидно, чтобы исключить любые намеки на существование собственного предмета психологии, то есть души. Это позволило продвинуть свои владения вглубь расположения противника, но победы не дало. Ведь что-то врожденное в связи со способностями всё равно сохранилось.

Тогда было придумано гениальное военное решение: придать психологическому термину «способности» совсем новое значение, не существовавшее ранее в русском языке, а всё, что связано с врожденной природой способностей и дарований, перенести на некие «задатки».

Задатки после этого забирали на себя все намеки на душу. Но с ними было проще. Во-первых, как новое понятие, они легко могли принять в себя любые значения, и им тут же придали значение анатомо-физиологических особенностей. Во-вторых, все, кто приходил в психологию в поисках души, обнаруживал, что в способностях её точно нет, а до задатков мог и не добраться…

Теплов много сделал для разворачивания этого триумфального шествия советской власти на земле психологии. Как он сам писал в 1961 году, переиздавая свои труды, «проблеме способностей» были посвящены и написанная в 1940-м же году «Психология музыкальных способностей» и «Ум полководца» 1942-го года.

Искать в них чего-то нового в теоретическом смысле по сравнению со статьями о способностях и одаренностях сорокового и сорок первого года бессмысленно. Это было лишь закреплением успеха. Всё главное было уже сказано, в том числе и про задатки.

Поэтому еще раз «способности и одаренность» 1941 года. Страна вступала в войну с фашизмом, психологи – с душой…

«Очень важно также отметить, что говоря о врожденных задатках, мы тем самым не говорим еще о наследственных задатках. Чрезвычайно широко распространена ошибка, заключающаяся в отождествлении этих двух понятий. Предполагается, что сказать слово «врожденный» всё равно, что сказать «наследственный». Это, конечно, неправильно» (Теплов, 1982, с.132).

Почему? Как кажется, вопрос чисто языковой – идет разграничение значений между понятиями. На самом же деле, это не разграничение, а придание или приписывание значений, благодаря которому зайчик растворится в котелке фокусника и превратится в питательное рагу для целого сообщества. Так американский юрист разваливает дело, придравшись к процессуальным неточностям.

«Ведь рождению предшествует период утробного развития. Если даже доказано, что какой-нибудь задаток существует действительно «с первого дня жизни», то ведь из этого следует только то, что он или наследственный, или возникший в течение утробного периода развития.

Конечно, это положение известно всякому, но почему-то принято молчаливо подразумевать, что вторая из этих возможностей – возникновение в течение утробного периода – представляет собой несущественную мелочь, почти бесконечно малую величину, которой вполне можно пренебречь» (т.ж.).

После такого заявления ожидается, что сам-то Теплов не пренебрежет внутриутробным периодом и станет основателем перинатальной психологии способностей. Но он, как мы знаем, пишет о способностях музыкантов и полководцев, а об утробном развитии забывает.

Точное рассуждение в данном случае требует всего лишь сдвинуть границу исследуемого периода. Если возникло понятие «доказано, что какой-то задаток существует с первого дня жизни», привлечение понятия «утробный период» всего лишь сдвигает первый день жизни с рождения к зачатию. И если это так, то остается лишь описать, что же закладывается в виде задатков в утробе, а что «существует с первого дня жизни».

Но такой разговор недопустим, потому что заставит задать вопрос, а откуда взялся этот задаток? И Теплов ловко уходит на вираж, в обход опасного участка. Однако шапка у него при этом горит и выдает, о чем он на самом деле думает:

«Слова «наследственность» и «наследственный» в психологической литературе нередко применяются не только в тех случаях, когда имеются действительные основания предполагать, что данный признак получен наследственным путем от предков, но и тогда, когда хотят показать, что этот признак не есть прямой результат воспитания или обучения, или когда предполагают, что этот признак сводится к некоторым биологическим или физиологическим особенностям организма…

Слово «наследственный» становится, таким образом, синонимом не только слову «врожденный», но и таким словам, как «биологический», «физиологический» и т. д. …

В термине «наследственность» содержится определенное объяснение факта, и поэтому-то употреблять этот термин следует с очень большой осторожностью…» (там же, с. 132–133).

И что же за «объяснение» содержится в термине «наследственность»? Может быть, такое, что он относит предмет психологии к биологии или физиологии? Ну, нет! Теплов был бы только рад, если бы это было так. Наследственность плоха тем, что психологические явления, а именно, способности, превращают в то, что получено от предков, как биологические или физиологические признаки.

Поэтому далее Теплов забывает обо всем, что говорил раньше, и переходит к созданию мифа о способностях:

«…способность по самому своему существу есть понятие динамическое. Способность существует только в движении, только в развитии. В психологическом плане нельзя говорить о способности, как она существует до начала своего развития. Так же, как нельзя говорить о способности, достигшей полного развития, закончившей свое развитие» (там же с.133).

Почему? Что за игра словами и что за навязывание заготовок вместо исследования? А это всего лишь переход, предназначенный оправдать или обосновать следующий ход рассуждения, скрывая в множестве слов дикую противоречивость всего сказанного:

«Задаток в научном значении этого понятия есть анатомо-физиологическая особенность человека, ни на что решительно не «направленная», а способность как психологическая категория не существует вовсе до начала» действительного целеполагания» (т. ж.).

Так сказать, кредо, символ веры молодого психолога, если он хочет войти в научное сообщество. Поэтому Теплов и вставляет раз за разом костыли, напоминая, что сказанное им не имеет отношения к жизни, а действует только в науке. Хочешь стать одним из нас, прими бездумно. Верую, ибо абсурдно!

Но абсурдность эта вполне злонамеренна, у нее есть «действительное целеполагание», и направлена эта цель на то, чтобы лишить смысла не только способности и задатки, но и само понятие врожденности. Для этого всего лишь надо заставить себя принять исходный бред за основание рассуждения:

«Приняв, что способность существует только в развитии, мы не должны упускать из виду, что развитие это осуществляется не иначе, как в процессе той или иной практической или теоретической деятельности. А отсюда следует, что способность не может возникнуть вне соответствующей конкретной деятельности. Только в ходе психологического анализа мы различаем их друг от друга» (т.ж. с. 133–134).

Кого различаем? Сразу и не въедешь. Но по всему получается, что речь идет о том, как психологу трудно отличить способность от деятельности…

Но весь последующий текст подтверждает это дикое предположение, хотя в итоге Теплов его все же чуточку смягчает:

«Не в том дело, что способности проявляются в деятельности, а в том, что они создаются в этой же деятельности» (т.ж. с 134).

О том, что собратья по цеху временами бредят в своих палатах, пишут сами психологи. В частности академик Мясищев весьма нелестно отзывался об этом пристрастии Теплова и Рубинштейна к анатомо-физиологическому пониманию задатков. Но завершить эту главу я всё же хотел бы диагнозом, который поставил нашей психологии сам Теплов, приведя цитату из Энгельса.

Он пытается ею объяснить, почему Кант в начале девятнадцатого века считал, что в Германии гений, то есть высшая ступень одаренности, возможен лишь в искусстве, но не в науке:

«Всё было скверно, и во всей стране господствовало общее недовольство. Ни образования, ни средств воздействия на сознание масс, ни свободы печати, ни общественного мнения, не было даже сколько-нибудь значительной торговли с другими странами – ничего, кроме подлости и себялюбия, весь народ был проникнут низким, раболепным, жалким торгашеским духом. Всё прогнило, расшаталось, готово было рухнуть, и нельзя было даже надеяться на благотворную перемену, потому что нация не имела в себе силы даже для того, чтобы убрать разложившийся труп отживших учреждений» (т.ж.).

Почему не было науки во времена Теплова, понятно. Но почему это так похоже на сегодняшнюю Россию?!

Глава 4
Психофизиология способностей

Рубинштейн, а затем Теплов заложили основы советской науки о способностях в период с 1935 по 1946 годы. Затем что-то произошло, и наука о способностях замерла. При этом сами психологи плодили тучи научных публикаций и вели скрытые и открытые споры. Но все это выглядело странно: будто они говорят одни и те же слова о способностях и о том, что надо двигаться вперед, но при этом топчутся на месте…

Что могло произойти?

В начале тридцатых Александр Лурия был председателем Российского психоаналитического общества. Но вот началась «критика» Выготского, затем постановление, закрывшее педологию и психотехнику, а следом тридцать седьмой год, репрессии и ужас оказаться врагом народа… К сорок третьему году Лурия уже был доктором медицинских наук и никогда больше не возвращался в психологию, иначе как физиологом…

В сорок третьем Леонид Рубинштейн, лауреат государственной премии, становится членкором Академии наук, в сорок пятом – академиком Академии педагогических наук, а уже через пару лет он – безродный космополит, лишенный всех постов и званий…

О репрессиях тридцатых знают все, о репрессиях конца сороковых гораздо меньше. Но и в начале пятидесятых люди уходили в лагеря на долгие годы без права переписки. Что же касается психологов, то их тридцатые годы обошли стороной, а вот в пятидесятом году они поняли, какое место должны занять. Сделано это было на так называемой Павловской объединенной сессии Академии наук и Академии медицинских наук 1950-го года, где вполне всерьез решался вопрос о закрытии психологии и полном переходе на физиологию.

Наши историки психологии до сих пор предпочитают умалчивать об этом событии. А если писали о нем, то так, как писал Артур Петровский в 1967 году.

Указав на неравномерность развития психологии к пятидесятым годам и помянув добрым словом исследования Теплова и его сотрудников в качестве примера изучения «индивидуально-психологических различий, отправляющихся от характеристики экспериментально установленных свойств нервной системы» (Петровский, 1967, с.335), Петровский переходит к критике, без которой происходящее в психологии и по сей день не понять:

«Начиная с середины 30-х годов, то есть с того времени, когда ленинская теория отражения становится теоретической основой психологии, в качестве одного из важнейших принципов построения системы психологических знаний принимается принцип детерминизма. Однако для того чтобы из средства интерпретации предмета психологии этот принцип превратился в центральное объяснительное понятие всей психологии как науки во всех ее разделах и отраслях, он должен был быть модифицирован и утвержден в качестве рефлекторной теории психического…

Между тем на путях внедрения рефлекторного принципа в психологическую науку на протяжении ряда лет существовали серьезные препятствия, которые тем самым являлись и препятствием для создания системы советской психологии. Сама рефлекторная теория далеко не сразу была внесена в психологию в качестве одного из краеугольных камней ее естественных основ…

Наблюдалась и определенная недооценка учения И.П.Павлова, глубокое методологическое значение его для разработки системы психологических знаний не осознавалось с необходимой полнотой» (т.ж.)

Прекрасное обоснование необходимости решительных мер по привитию психологам правильных научных взглядов. Даже странно, что оно написано позже, а не до эпохального воспитательного события.

«На проходившей в 1950 году объединенной сессии АН и АМН СССР, посвященной Павловскому учению, были намечены пути использования рефлекторной теории в психологии, подчеркнуто, что выдающиеся достижения учения о высшей нервной деятельности являются ценным вкладом в естественнонаучный фундамент диалектического материализма, опорой материалистической теории психологии.

Ставшая одной из важнейших задач психологической науки, разработка психологического аспекта рефлекторной деятельности мозга успешно осуществлялась в теоретических и экспериментальных исследованиях Б.Г.Ананьева… А.Н.Леонтьева, Б.Ф.Ломова, А.Р.Лурия, С.Л.Рубинштейна… Б.М.Теплова…» (т.ж.с.336).

Все стройно и логично: надо было делать свою, советскую науку, поэтому необходимо было усилить естественнонаучное основание психологии, и психологи дружно откликнулись на это давно назревшее требование прогресса.

Но вот рассказ того же Петровского о том же событии, но изданный в 2001 году.

«Все свершилось в начале отпусков – в конце июня 1950 года. Разумеется, я следил за сообщениями в газетах, где освещался ход научной сессии АН СССР и АМН СССР, посвященной физиологическому учению И.П.Павлова. В газетах было напечатано приветственное письмо «Павловской сессии» товарищу Сталину и вступительное слово президента Академии наук Сергея Ивановича Вавилова.

Вряд ли все это казалось чем-то роковым. Все было как полагалось. Это потом, лет через десять, мы могли задуматься над тем, что, к примеру, мог испытывать президент Академии, благословляя очередную идеологическую расправу над учеными и наукой» (Петровский, 2001, с.38).

Надо полагать, к 1967 году сам Петровский уже прекрасно знал, что оправдывал в своем учебнике, впрочем, академиками просто так не становятся…

«Сессия с самого начала приобрела антипсихологический характер. Идея, согласно которой психология должны быть заменена физиологией высшей нервной деятельности (ВНД), а стало быть, ликвидирована, в это время не только носилась в воздухе, но и уже материализовалась.

Так, например, хорошо известная мне ленинградский психофизиолог М.М.Кольцова заняла позицию, отвечавшую витавшим в воздухе настроениям: «В своем выступлении на этой сессии профессор Теплов (видный советский психолог) сказал, что, не принимая учения Павлова, психологи рискуют лишить свою науку материалистического характера. Но имела ли она вообще такой характер? – патетически восклицала она» (т.ж.с.40-1).

В итоге, психологи, чтобы сохранить свою науку, вынуждены были заявить, что их основным предметом является физиология ВНД!

«Ведь если бы в резолюции съезда было сказано, что психология не имеет своего предмета, то это означало бы ее ликвидацию» (т.ж.с.42).

Но заявить надо было делом.

И вот в судьбе Теплова происходит перелом, который чрезвычайно характерен для судеб почти всех настоящих психологов той поры. О Теплове в 1982 году рассказывал его ученик Натан Лейтес:

«С точки зрения личной судьбы Б. М. Теплова, мне кажется, вряд ли можно назвать естественным или тем более благоприятным для него принятое им «самоограничение» – прежде всего изучить физиологические предпосылки индивидуальных различий. Скорее в этом можно видеть некоторый драматизм его судьбы, когда психологу по призванию пришлось отойти, хотя бы по замыслу и временно, но на деле до конца жизни, в смежную область науки. Винить в этом можно внешние обстоятельства, состояние нашей науки». (Лейтес, с.46)

В действительности, все было гораздо трагичней, самоограничение, по сути, было творческой смертью: «И все же, на мой взгляд, нельзя не пожалеть, что психолог такого дарования, как Б. М. Теплов, на заключительном этапе своей жизни отошел от собственно психологического творчества». (т.ж.)

Думаю, приняв в пятидесятом году решение предать психологию, Теплов всю оставшуюся жизнь казнил себя. Замкнувшись в стенах своей лаборатории он отказывался занять место, соответствующее его значимости в психологическом сообществе. И старательно вторил Лурии, сбегая в нейрофизиологию.

В 1959 году происходит первый съезд Общества психологов, где все крупнейшие психологии Союза высказались и о способностях. Там исходные установки науки о способностях, заложенные Рубинштейном и Тепловым, так или иначе подвергались сомнению. Но Теплов смолчал:

«Он не включился в дискуссию о способностях в связи с докладом А. Н. Леонтьева [21] на I съезде Общества психологов. Точка зрения Б. М. Теплова была достаточно хорошо известна. Да и расхождения его с А. Н. Леонтьевым не были столь велики, как это иногда представляют» (т.ж.с. 45).

В действительности, вопрос не в том, что Теплов принимал точку зрения Леонтьева. Досталось ему и от других психологов, например, от Рубинштейна и Мясищева. Но в 1961 году он переиздает все свои работы, посвященные способностям, без малейших переделок, будто они потеряли для него значение…

«Автор «Психологии музыкальных способностей» и «Ума полководца», квалифицированнейший знаток истории психологии, он, казалось бы, мог написать труд по психологии индивидуальности, который стал бы событием в нашей науке. Такой труд был запланирован, к нему он тянулся, но откладывал его ради психофизиологического направления работы. Он на профессиональном уровне углубился в область высшей нервной деятельности и стал в ней общепризнанным авторитетом. Логика развития исследований потребовала компетенции в электрофизиологии, и он стал ею много заниматься. Он стал специалистом и в области математической статистики (показательна его статья о факторном анализе.

В результате работа над книгой по психологии снова отодвигалась. А жизнь человека ограничена…» (т.ж.с.46)

Глава 5
Иной Рубинштейн

Рубинштейн начал говорить о способностях в 1935 году, в сущности, заложив основы всех будущих исследований этого предмета, и не прекращал к ним возвращаться до самой своей смерти. Проследить, как развивались и менялись его взгляды – значит заглянуть в самое кухню нашей психологии, поскольку он всегда был психологом номер один и единственным действительным философом нашей психологии.

Итак, в 1935 году для Рубинштейна еще не было способностей как таковых, было учение об одаренности, в котором упоминание способностей возникало как бы случайно, когда разговор заходил о «специальных способностях»:

«Специальные способности определяются в отношении к отдельным специальным областям деятельности» (Рубинштейн, 1935, с.480).

Мы уже привыкли к подобным выражениям и даже считаем их научным языком психологии, – то, что они при этом скрывают неточности рассуждения, нам не видно. Но само это странное выражение «специальные способности» в действительности лишь случайно сорвалось с языка Рубинштейна, заменяя уж «совсем научное выражение». А вот в «совсем научном выражении» дикость подобных высказываний режет глаз:

«В конечном счете специальная одаренность включает в себе соотношение внутренних психических условий с требованиями специальных видов деятельности» (т.ж.).

Вот это потрясающее красивое «специальная одаренность» Рубинштейн и заменяет в следующем предложении «специальными способностями». Для русского человека одаренность не может быть специальной, это очевидно. Хуже разве что «нормальная душа» или «конкретный дух». А вот «специальные способности» уже как-то съедаются. Но зачем ученому совмещать в одном высказывании слова из разных языков?

Только затем, чтобы скрыть, что он плохо понимает, о чем говорит. Выражение кажется гладким, благодаря такой подставе, а вот рассуждение разрывается. Мы этого не замечаем, но попробуйте высказать ту же самую мысль по-русски, то есть только русскими словами, и появятся трудности. Самое простое – заменить специальные на особые. Но тогда это будет плохо согласоваться с «видами деятельности».

Вот такая ловушка, которую проще всего разрешить, отказавшись от русского языка, а он как та поганая шапка, которая вечно не во время горит…

В 1940 – 46 годах способности все сильнее присутствуют в работах Рубинштейна. Собственно говоря, речь идет о двух изданиях его «Основ общей психологии». В издании сорокового года способностям отводится девятнадцатая глава и начинается она с разговора о способностях и задатках. Это указано в оглавлении. В сорок шестом текст главы, в сущности, не меняется, но задатки как-то прячутся внутрь абзацев. И в оглавлении они тоже не поминаются.

Суть понимания Рубинштейном задатков была и до «Павловской сессии» чрезвычайно физиологической:

«Различия между людьми в задатках заключаются прежде всего в прирожденных особенностях их нервно-мозгового аппарата – в анатомо-физиологических, функциональных его особенностях» (Рубинштейн, 1989, с. 122–3).

Тем не менее, в 1947-48-м годах Рубинштейн подвергся гонениям, потерял все свои посты, чему чрезвычайно способствовали его соратники по кафедре – Леонтьев и Гальперин (см. Ярошевский,1994), – и смог восстановить их лишь к 1956 году, после двадцатого съезда ЦК КПСС, на котором была принята резолюция «О культе личности и его последствиях».

К его чести надо сказать, что за время гонений он не сбежал из психологии и не спрятался в нейрофизиологию, как многие другие. Но Леонтьева и Гальперина ненавидел, и в последующих работах постоянно вел с ними борьбу. Это особенно заметно в его поздних работах, посвященных способностям.

Надо отдать Рубинштейну должное. Если Теплов после «Павловской сессии» прекратил писать о способностях и разрушительно для самого себя сбежал в физиологию, то для Рубинштейна эти годы без права публикаций были как-то особенно важны для того, чтобы вырасти как психологу. Молчание, пришедшее вовремя, приносит мудрость…

В 1947-м начались гонения, в 1957-м он издал самую важную свою работу «Бытие и сознание», в которой выложил все свои новые взгляды на способности. И это был уже другой человек и другой психолог. Ему оставалось всего три года жизни, он сильно болел и часто оказывался в больницах. Но постоянно писал и писал все философичней. Дописать так и не успел… иногда бывает слишком поздно!

После «Бытия и сознания» был еще доклад на первом съезде Общества психологов в 1959 году, где развернулись главные бои с Леонтьевым. Психологическое сообщество заняло в отношении этой «дискуссии» скромно-интеллигентную позицию в духе «подлого труса кота Леопольда». Она ярко видна в главах Е.Соколовой, посвященной тому спору:

«Рубинштейн же считал, что нельзя сводить способности только к усвоению неких «готовых» систем действий; при этом остается все же непонятным, почему у одного ребенка усвоение идет намного легче, чем у другого…

С.: Наверное, истина, как всегда, лежит посередине… И потом: разве Леонтьев и Гальперин говорят о том, что вся психика формируется в процессе интериоризации, как только сказал Рубинштейн? Формируются именно человеческие формы отражения… По-моему, здесь ясно: Рубинштейн подчеркивает одну сторону единого процесса, а Леонтьев – другую» (Соколова, с. 550–1).

Действительно, Рубинштейн говорит о чем-то своем, а Леонтьев – своем. Спор между ними начался еще до войны, когда Рубинштейн обвинил какую-то из работ Леонтьева в структурализме, а тот его «Основы общей психологии» – в двойной детерминации. После этого дошло и до ненаучных средств, а научные использовались для личного уедания врага…

Но Леонтьеву не повезло, он оказался сильней и поднялся. Унижение досталось Рубинштейну, и он задумался. Из работы в работу я пытался показать, что Рубинштейн не любил давать точных определений и не умел писать ясно. Поэтому его вовсе не просто понять. Для этого нужен очень любящий человек. Таким была его ученица Ксения Александровна Абульханова-Славская.

В 2003 году она вместе с А.Н. Славской издала последние работы Рубинштейна, снабдив их статьей, в которой постаралась объяснить смысл его исканий. Это вдумчивое исследование, и без него позднего Рубинштейна не понять, как не понять и того, что же он хотел сказать о способностях.

Начать надо с очевидного: Рубинштейн вынужден был быть марксистом и даже уважал марксизм, но с самого начала пытался преодолеть его ограниченность. «Бытие и сознание» – это, в сущности, ответ на основной вопрос диамата – что первично, бытие или мышление, как несколько безграмотно сформулировал его Энгельс. Рубинштейн незаметно поправляет классическую формулу, делая ее доступной для работы.

Так он поступал с марксизмом всегда, начиная со статьи, посвященной Марксу в 1934 году. Во всяком случае, Клара Александровна считает, что «в «Бытии и сознании» он развернул критику ленинского понятия материи и его определения через сознание. Далее он развернул критику официального марксизма…» (Абульханова, 2003, с.9).

Конечно, это все надо читать с прищуром, потому что никакой действительной критики марксизма Рубинштейн в 1957 году развернуть не мог. Он хитрил и пытался сказать свое под видом размышлений над марксизмом, говорил даже не эзоповским языком, а, как сообщает сама Абульханова, использовал некий «эзоповский принцип», когда, к примеру, Ленин выставлялся немножко дураком… или наоборот:

«Наконец, Рубинштейн прибегал и к такому стилю изложения, при котором его собственное понимание приписывалось Марксу» (т.ж.с.10).

Но все эти ухищрения имеют значение лишь в том случае, если мы поймем, что же он хотел. А хотел он, похоже, дать иное понятие о сознании. И в этом, я думаю, он не понят до сих пор. Начну по порядку.

«Он доказал, что не только бытие определяет сознание, но и сознание определяет бытие» (т.ж.с.9).

Сейчас это как-то уж слишком самоочевидно. Тогда, накануне «Павловской сессии», это означало, что у психологии есть свой предмет. И он сопоставим с предметом диамата. Очевидно, что для него сознание было синонимом психики.

«Если идти вспять… можно понять, как сумел Рубинштейн онтологизировать психику, доказать ее объективность, введя человека, субъекта как основание этой онтологизации…» (т.ж.с.10).

Онтология – это наука о бытии. Мудреное это высказывание может означать только одно: Рубинштейн сумел доказать, что у психики есть бытие, подобное бытию вещества. В ином, так сказать, идеальном бытии психики никто и не сомневался. Бытие, подобное бытию вещества, еще не значит вещественное:

««Идеи (понятия), – пишет С.Л.Рубинштейн, – не возникают помимо познавательной деятельности субъекта, образ не существует вне отражения мира, объективной реальности субъектом».

Итак, первым ходом онтологизации психического является введение субъекта и его познавательной деятельности (вместо двух абстракций – объект – вещь – образ), вторым – введение самой познавательной деятельности во взаимодействие субъекта с миром» (т.ж.с.10–11).

Довольно мудреное выражение, поскольку спрятано за эзоповскими ухищрениями сказать хоть что-то тогда, когда вообще ничего говорить было нельзя. Для того времени это было прорывом. Субъект – это человек, это я. Психология той поры как-то уж очень путано описывала, как человек познает. Но заниматься ее бредом нет никакого желания. Что сказал Рубинштейн? Есть ли в этом что-то полезное?

В сущности, он сказал нечто очень простое: понятия возникают лишь в итоге познания мною мира, и живут они в виде образов. Это и есть существо психического отражения, если уж мы будем использовать понятие отражения.

Против этого была направлена критика Леонтьева, обвинившего Рубинштейна в «двойной детерминации». Детерминация в данном случае означает просто ответ на вопрос: что является источником появления этих образов – внешний мир или внутренний? То есть мир или субъект, человек? В ответ Рубинштейн выдвинул «новую формулу детерминации психического».

«Эта формула была одновременно немыслимо смелым радикальным изменением общепринятого в философии понимания детерминации как причинно-следственного отношения. Рубинштейн определяет детерминизм как диалектику внешнего и внутреннего: внешнее не является причиной, определяющей или созидающей внутреннее, а внутреннее не является его следствием.

Внутреннее как онтологически «самодостаточное», объективно существующее преломляет внешние воздействия и т. д., согласно своей собственной специфической сущности» (т.ж.с.11).

Если уж говорить о сущности, то это напрочь убивало теорию отражения диамата. Даже хуже: вся естественная наука с ее обожествлением рефлексов рассыпалась! Даже гомеостаз Бернара и Кэннона вышвыривался из психологии в чистую физиологию, поскольку та среда, которая поддерживала некое равновесие с внешним миром, теперь оказывалась двойной. И одна из ее частей была сознательной. Это был удар по психофизиологии!

Но этот удар вполне обоснован и ожидаем. Человек – это не машина, которая реагирует на внешние воздействия. Когда мне делают больно, тело отдергивает руку, но я всегда могу перехватить его движение и заставить терпеть. Даже больше: я могу отключить само ощущение боли! Я есть. И я не тело!

Но Рубинштейн шел дальше.

«Согласно официальной философской ленинской парадигме, идеальное лишь отражение материального, а свойством объективности обладает только материя.

Материю же Ленин, как говорилось, определил по критерию внеположности сознанию. Как же может быть объективно сознание, особенно если признать его субъективность как противоположное объективному?» (т.ж.)

Привычное нам понимание онтоса – это бытие. Но более точный перевод с греческого говорит, что это сущее. То, что существует. Онтологизировать сознание – значит признать, что оно сущее. «Философская энциклопедия» в 1967 году определяла объективное как «то, что принадлежит самому объекту, не зависит от субъекта».

Объект же, строго в соответствии с Ленинским требованием, – «то, что противостоит субъекту, на что направлена его предметно-практическая и познавательная деятельность». Можно, конечно, привести и определение субъекта, но это совершенно бессмысленно, потому что вопрос о том, что такое субъект и почему настоящий марксист им быть не должен, а должен стремиться к объективности, замазан всеми возможными средствами.

Почему? Просто. Потому что субъект – это душа. А ее у материалиста быть не должно! Придать субъективному статус сущего – значит утвердить за психологией право на собственный предмет. Пусть еще не душу, но это уже определенный шаг, делающий человека видимым. Того, кто видим, можно травить…

«В «Бытии и сознании» субъективное впервые в истории философской и психологической мысли признается в своем онтологическом статусе, признается в своем «праве» на существование» (т.ж.с.12).

Тут Ксения Александровна, конечно, несколько перегнула палку. Была и та психология, которая вообще изучала душу. Она имеет в виду ту разновидность науки о человеке, которая утвердилась в мире после нашей революции и является подвидом крайнего и воинствующего материализма. Но в отношении нашей психологии это верно.

«С.Л.Рубинштейн отказывается от того распространенного в психологии тезиса о невозможности определения самой психики и сознания, о необходимости ее изучать через проявление в чем-то ином объективном (например, в деятельности) или как производное от чего-то иного (например, согласно И.П.Павлову и следовавшему его методологии Б.М.Теплову), от высшей нервной деятельности.

Мера того, насколько за психикой и сознанием отрицалось право на объективное существование, проявилась прямо в неопубликованном, но, вероятно, застенографированном большом докладе П.Я.Гальперина (соратника А.Н.Леонтьева), высказавшего суждение, что психика есть то, мы сами из нее сделали. До этого она является tabula rasa» (т.ж.).

Дальше начинается самое любопытное. В спорах должна рождаться истина. Это чаще всего неверно, в них рождается вражда. Но чтобы отбить нападки «искренних марксистов», Рубинштейн идет в иные сферы науки, он начинает изучать работы физиков и математиков.

«Он обращается к закону Бойля-Мариотта для того только, чтобы показать, что психическое, так же как и все явления в мире, имеет свои собственные внутренние закономерности (внутренние в смысле специфические) и через эти закономерности преломляются, ими опосредуются внешние воздействия, что сказывается в общем эффекте взаимодействия.

Здесь Рубинштейн фактически предлагает определять психику не только как отражение реальности…» (т.ж.с.13).

Так и напрашивается: неужели он увидел психику как среду, подобную жидкости или газу?!

Нет, конечно, этого Рубинштейн не сделал. Весь пример с Бойлем и Мариоттом нужен ему лишь для того, чтобы показать, как работает мышление. От жидкостей и газов, как некой физической среды, он переходит к тому, как Маркс анализирует собственность и синтезирует понятия. А затем возвращается к разговору о субъективном и объективном.

В качестве самой «объективной» среды сознания Рубинштейну хватало мозга и нервной деятельности. Это несло в себе противоречие, потому что мозг обладает совсем не теми же свойствами, что и жидкостная или газообразная среда. Иначе говоря, весь пафос поиска, весь заряд ушел мимо…

И все же, к чему понадобилось Рубинштейну сопоставлять психическое, субъективное, значит, сознание с физической средой, имеющей свои законы и устройство?

Глава 6
Детерминация способностей

Между тем, именно Рубинштейн от лица Института философии Академии наук СССР открывал работу секции, посвященной психологии способностей, на первом съезде Общества психологов в 1959 году. А значит, и задавал некие основания для обсуждения и дальнейшего поиска.

В качестве исторической справки надо сказать, что 1959 год был еще одним непростым годом для нашей психологии. С 1947 года психология преподавалась в общеобразовательной школе, что было явным и огромным успехом сообщества. А в 1959-м этот предмет закрыли, что было явным поражением.

Зато за два года до этого в Психологическом институте Академии педагогических наук было создано Общество психологов СССР. В действительности, это скорее было воссоздано Московское психологическое общество, учрежденное еще в 1885 году Троицким и Гротом, но это мало существенно, поскольку никакой преемственности, естественно, не было.

Первым президентом Общества был избран А.А.Смирнов. Считается, что при нем Общество достигло своих высот и стало оазисом психологической мысли. Главной задачей Общества было проведение съездов и конференций, обеспечивавших обмен мыслями. К этому времени все основные школы нашей психологии уже сложились, и между ними идет борьба.

Именно она и проявилась в выступлениях докладчиков. Как считают биографы, в своем выступлении Рубинштейн ведет скрытую полемику с Леонтьевым и Тепловым. Соответственно, ведет спор и Леонтьев, и выступавший вслед за ним Мясищев.

Тезисы опубликованы слишком кратко, и уловить по ним, в чем суть этих споров, весьма не просто. К счастью, выступавшие впоследствии опубликовали свои выступления не в виде кратких тезисов, а развернутыми статьями. И там суть разногласий становится видней. Но начну с краткого пересказа выступления Рубинштейна. Оно начиналось, как и сам шестой раздел «Тезисов», излюбленным у психологов словечком «проблема» – «Проблема способностей и принципиальные вопросы психологической теории».

Что-то будило это невнятное слово в душах наших психологов и будит по сей день…

Начиналось выступление строго в ключе «Павловской сессии»:

«Связь психологической науки с практикой закладывается в психологической теории самим определением природы психического посредством его места и роли в жизни. Лишь в рамках психологической теории, идущей в этом направлении, можно построить учение о способностях, могущее указать действенные средства для их формирования и служить руководством для воспитания людей» (Рубинштейн, 1959, с.138).

В сороковом и сорок шестом это называлось «особенностями нервно-мозгового аппарата – в анатомо-физиологических, функциональных его особенностях».

Давал ли Рубинштейн в том выступлении определение способностей, понять из тезисов невозможно, но подозреваю, что он просто не мог себе этого позволить, чтобы не унизить собравшихся на съезд мэтров нашей психологии. Ну, не дело это начинать на таком уровне разговор с определения предмета науки, которая кормит всех собравшихся! Поэтому речь сразу шла о том, как использовать способности для воспитания советского человека.

Правда, неким намеком на определение того, о чем же предполагалось говорить, может быть четвертый тезис второй части выступления:

««Состав» и «структура» способностей: качество процессов анализа, синтеза и генерализации и отработанность операций, на них основывающихся. Ядро способности – не автоматизированная операция (навык), а психический процесс или деятельность, осуществляющая ее регуляцию» (т.ж.с.139).

Вероятно, это был пример «скрытой полемики», то есть спора, в котором не назван прямо тот, с кем спорят. Способность, нет! – ядро способности – это не навык, а деятельность, ее регулирующая! Круто! А что, кстати, эта деятельность деит с навыком, когда его регулирует? Как вообще можно регулировать навык? Я этого не понимаю, но это не значит, что не понимал Рубинштейн и его слушатели.

Кстати, пятый тезис той же части утверждал, что способность – это «свойство и соответствующий процесс или психическая «деятельность»» (т.ж.). Свойство чего, не уточнялось, но в Заключении встречалась фраза: «…правильное решение вопроса о детерминации их развития: для того, чтобы успешно формировать свойства людей… надо знать, чем они детерминируются» (т.ж.с.140).

Рубинштейн любил красивые слова «проблема», «момент» и «детерминация». Очевидно, для него они были чем-то вроде музыки, навевающей философическое настроение… Однако, все, что можно понять из этих строк – детерминация была как-то особенно важна для него.

В остальной части выступления Рубинштейн переходил к «проблеме способностей и психологической теории мышления», продолжая скрытую полемику, вероятно, с Гальпериным, которая, видимо, имела отношение и к способностям.

Уже в следующем 1960-м году статью Рубинштейна с таким же названием, как и его выступление на Съезде, посмертно публикуют в «Вопросах психологии». В ней он гораздо понятней, а его поиск вызывает уважение. Об этом стоит рассказать особо.

Итак, в 1959 году Рубинштейн закончил свое выступление на Съезде Общества психологов словами:

«Первое условие для построения учения о способностях, которое может определить пути их формирования, – это правильное решение вопроса о детерминации их развития: для того, чтобы успешно формировать свойства людей… надо знать, чем они детерминируются» (Рубинштейн, 1959, с.140).

Статья с названием «Проблема способностей и вопросы психологической теории» начиналась с уведомления, что речь пойдет об умственных способностях, точнее, об их развитии, и тут же переходила к сути:

«Решающим для учения о способностях является вопрос о детерминации их развития – основной вопрос теории любых явлений» (Рубинштейн, 1960, страницы не указаны).

Что такое детерминация, становится совершенно понятно из следующих пояснений:

«Взаимосвязь внешних и внутренних условий развития способностей – отправной пункт и теоретическая основа для решения коренных дискуссионных вопросов теории способностей. Не случайно с этим вопросом о детерминации связана вся дискуссия по вопросу о способностях» (т.ж.).

Под именем детерминации, оказывается, скрывался старый спор, в сущности, начатый еще Локком против Декарта: возможны ли врожденные идеи, а значит, и способности!

«Теория врожденности способностей переносит их детерминацию целиком вовнутрь индивида и выносит её вовне его развития. Этой теории противостоят, как известно, теории, которые выносят детерминацию развития целиком вовне индивида» (т. ж).

Очевидно, что Рубинштейна не удовлетворяют оба подхода. Если способности врожденные, они уже есть и не могут развиваться. Почему? Вероятно, потому, что они могут только раскрываться, поскольку они, как полагается идеям, уже идеальны, то есть, полны в своих качествах.

Подход сам по себе идеалистический или математический: раз идея идеальна, то она уже развита до предела. Но почему, собственно говоря, надо понимать способности как идеи? Почему они не могут развиваться, даже если уже имеются у нас от рождения? Ответа не будет, потому что он недопустим. Тут властвует идеология и диалектический материализм.

Поэтому Рубинштейн даже не рассматривает первый путь. Сначала он разбирается со вторым, а затем переходит к изложению собственного, то есть третьего решения задачи, хотя и называет его вторым. Спор ведется с Гальпериным и Леонтьевым.

Таковы различные варианты теорий, относящих детерминацию способностей и их развития целиком за счет внешних условий – внешней среды и внешних воздействий.

«Теории второго типа получили значительное распространение и у нас. Это понятно: они, очевидно, носят материалистический характер и имеют прогрессивный смысл, поскольку открывают принципиальную возможность изменением внешних условий развивать способности. Однако механический характер этих концепций, разрывающих взаимосвязь и взаимообусловленность внешних и внутренних условий, делает и теоретически и практически несостоятельными и подрывает значение вышеуказанных их преимуществ» (т.ж.).

Рубинштейн нисколько не сомневается в «преимуществах» и прогрессивном смысле теорий, которые объясняют развитие способностей внешним воздействием. Ему не нравится лишь то, что они делают это грубо. В частности, это теория «интериоризации» Гальперина:

«Неверно думать как то, что всякое умственное «действие» имеет свой прототип в материальном действии, так и то, что обязательным условием возникновения умственного действия является обращение к «соответствующему» материальному действию, которое оно в умственном плане «воспроизводит» или из которого оно исходит. Теория интериоризации, несомненно, является наиболее утонченным вариантом теорий, утверждающих внешнюю детерминацию развития человека» (т.ж.).

Именно на этой теории Рубинштейн и сосредотачивает свою критику. Но меня занимают не слабости Гальперина. Все эти споры внутри научного сообщества были кровавы и по-настоящему опасны, но скучны…

А то, что сам Рубинштейн хотел сказать о способностях, он не смог высказать в официальных изданиях сообщества. Настоящее осталось в недописанных работах. К счастью, они теперь опубликованы.

Глава 7
Бытие и сознание

Читать собственные труды Рубинштейна не так просто, как рассказы о нем. Он и сам не был так уж прост и ясен, да и способность говорить эзоповским языком даром не давалась. Поэтому вычитать в «Бытии и сознании», что психика – это среда, подобная жидкости или газу, без помощи любящей его музы почти невозможно.

О способностях он говорит в четвертой главе, в части 2 – «О психических свойствах и способностях человека». Следовательно, способности – это нечто психическое, а психика… Вот что принял бы любой неподготовленный читатель за исходное понятие Рубишнтейновской психологии:

«Психические явления, как и любые другие, связаны со всеми явлениями жизни, со всеми сторонами и свойствами материального мира. В различных связях они выступают в разном качестве: то как рефлекторная высшая нервная деятельность, то как идеальное в противоположность материальному или как субъективное в противоположность объективному….

Психические явления выступают прежде всего в связи с мозгом. Они связаны с мозгом по самому своему происхождению. Психические явления возникают и существуют лишь как функция или деятельность мозга. Существование в качестве процесса, в качестве деятельности, и именно деятельности мозга, – таков первичный способ существования всего психического» (Рубинштейн, 2003, с. 44–5).

Психическое – это функция мозга. И существует оно лишь как процесс, деятельность. Иначе говоря, никакого существования сознания в то время, когда мозг бездействует, нет и быть не может. А будь психическое средой, оно жило бы и в то время, когда нет процессов. Как живет сознание психоанализа – храня в себе содержания.

Это принципиально. Если бы Рубинштейн действительно видел сознание средой, хоть в чем-то подобной жидкости или газу, он видел бы возможность иного объяснения памяти, чем мозговое. Эта утомившая всех психологов и физиологов докучливая сказочка про инграмму, то есть отпечаток в веществе, который необходим, чтобы память существовала, так и не завершена. Памяти нет ни в клетках мозга, ни в межклеточной жидкости, ни в нейронных связях, как бы ни увеличивало их количество воображение нейрофизиологов.

Но пока сознание не среда, а процесс, оно тоже не может хранить в себе ни память, ни образы, ни содержания. Значит, их должен хранить мозг. В виде чего? Может быть, рефлексов?

«На вопрос о том, какова связь психического с мозгом, ответ гласит: психическое – это рефлекторная деятельность мозга…» (т.ж.с.47).

Не знаю, как усмотреть в этом то новое, что хотел сказать Рубинштейн о сознании. Но, может быть, все меняется, когда заходит разговор о способностях?

«Рефлекторное понимание психического относится не только к психическим процессам; оно распространяется и на психические свойства. Психическое свойство – это способность индивида на определенные объективные воздействия закономерно отвечать определенными психическими деятельностями» (т.ж.с.254).

Он очень старался, чтобы его не поняли и не раскусили. Он хотел говорить свое, а выглядеть своим. Возможно, марксисты и не зря его травили…

Тем не менее, очевидно: свое новое Рубинштейн пытался вывести из правящего мнения научного сообщества. А правящим было физиологическое мнение, мнение рефлекторное, как завещал нам великий Павлов. Поэтому просто следую за мыслью Рубинштейна.

«Нейрологическим субстратом чувствительности является сплав безусловных и условных связей. При этом всякая сколько-нибудь сложная чувственная деятельность – скажем, зрительное восприятие пространственных свойств и отношений предметов – функционирует как целое, включающее как врожденные безусловно-рефлекторные, так и прижизненно, в процессе данной деятельности формирующиеся условно-рефлекторные компоненты.

Формирование соответствующей деятельности необходимо совершается вместе с формированием соответствующего «функционального органа» (Ухтомский) – функциональной системы, приспособленной к выполнению данной функции….

Такой «функциональный орган» и образует нейрологическую основу психического свойства; это и есть свойство или способность в ее физиологическом выражении» (т.ж.с.255).

Вот и ответ, что было «инграммой способности», то есть ее вещественным воплощением. Это – функциональный орган, как его понимал физиолог Алексей Алексеевич Ухтомский. Я плохо знаю физиологию, поэтому я не могу определенно сказать, в какой именно работе Ухтомский дает определение функциональных органов. Зинченко приводит его в «Большом психологическом словаре» без ссылок на источник:

«Он (Ухтомский – АШ) выдвинул идею функционального органа… и дал его строгое определение: «С именем «органа» мы привыкли связывать представление о морфологически сложившемся, статически постоянном образовании. Это совершенно не обязательно. Органом может быть всякое временное сочетание сил, способное осуществить определенное достижение».

Ухтомский называл функциональный орган динамическим подвижным деятелем, рабочим сочетанием сил и относил к числу функциональных органов интегральный образ, доминанту, воспоминание, парабиоз, желание, даже личность, подчеркивая, что функциональный орган – это новообразование, возникающее в активности индивида, взаимодействующего со средой.

Значит, функциональный орган – это не морфологическое, а энергийное образование («сочетание сил», «вихревое движение Декарта»)».

Прямо должен сказать: у меня такое «строгое» определение вызывает изрядные сомнения. Кто-то из нас плохо понимает, что такое строгое рассуждение. Для меня такое определение, скорее, как раз является вольным, поскольку позволяет включить в себя чуть не все, что угодно психологу. Даже личность. Это не значит, что Ухтомский не прав, но это значит, что определение еще не доведено до определенности, пределы понятия не наложены, они лишь угадываются.

Тем более сомнительна строгость используемого Зинченко понятия «энергийное образование». Означает ли оно энергию в физическом смысле? Или же речь идет о способности производить работу? А может, это нечто вроде полевых структур, с помощью которых Зинченко и Мамардашвили определяли сознание?

Но есть одна «вещь», которую обязательно надо отметить: «интегральный образ» Ухтомского и «энергийное образование» Зинченко – это отнюдь не «морфологическое образование». Иными словами, они оба хотят показать, что «функциональный орган» не вещественен, и он может быть образом. Образом или, точнее, сложнейшим набором образов является и личность, не говоря уж про воспоминание. А вот желание образом не является, хотя и может вызвать их.

Желание и образы – явления разного порядка. Их нельзя смешивать в одну кучу. Это «строгое определение» либо плохое, либо незавершенное. В нем не хватает определенности. Вероятно, именно поэтому оно и прижилось в современной психологии так широко.

Зинченко пишет:

«Функциональный образ двулик: действие творимое и действие творящее, образ творимый и образ творящий, слово творимое и слово творящее. Они проецируются в мир и на самого индивида. Они субъективны и объективны одновременно. Ухтомский называл их виртуальными механизмами, которые осуществляются последовательно, так сказать, по мере надобности, и, соответственно, целиком не даны внешнему наблюдателю. Они видны лишь в исполнении.

При осуществлении каждого отдельного механизма срочно тормозятся все другие возможные механизмы».

И опять речь идет об образах. И прямо, и тогда, когда говорится о действиях – ни одно действие не может быть исполнено человеком, если нет соответствующего образа действия. Тело, конечно, может подергиваться под ударами тока, но это не есть действия, это лишь движения.

Очевидно: Ухтомский вышел за рамки физиологии. Он говорит о работе сознания и описывает «духовный организм», как он это называл. Осознавал ли он это сам, я не знаю. Но я определенно вижу, что это психология, зачем-то прикрывающаяся физиологическими словечками.

И я понимаю, почему ее использовал Рубинштейн – с помощью таких словечек можно было спрятаться под брюхом Физиологии! Можно было выглядеть почти физиологом, а делать психологию!

Прикрывшись таким образом, он переходит к способностям:

«Под способностью в собственном смысле слова, как выше отмечалось, разумеют сложное образование, комплекс психических свойств, делающих человека пригодным к определенному, исторически сложившемуся виду общественно-полезной профессиональной деятельности. Всякая специальная способность есть способность к чему-то» (Рубинштейн, 2003, с.256).

Это очень важное определение. Не потому, что оно верное, а потому, что оно делает понятным, о чем будет говорить Рубинштейн. Если отбросить идеологический бред про общественно-полезную профессиональную деятельность, то мы имеем как определение способности некое сложное образование в психике или сознании, которое делает человека пригодным к чему-то.

Он может быть пригоден к определенному виду труда, искусства, творчества, может уметь летать или двигать предметы взглядом. Не важно. Важно лишь одно: способность, определяемая здесь, не есть данность человека, а есть способ оценки его свойств или качеств со стороны общества.

Рубинштейн не говорит о тех способностях, которые мы подозреваем в себе. Он говорит о том, что способным люди называют того, у кого получается что-то, что у других не получается.

Человек начинает что-то делать, это у него как-то получается. Но он учится и начинает делать это все лучше. Эта «деятельность» становится «психический процессом», который «переходит в способность, по мере того, как связи, определяющие протекание, «стереотипизируются». В результате этой стереотипизации психический процесс как таковой перестает выступать видимым образом, уходит из сознания; на месте его остается, с одной стороны, новая «природная способность»…» (т.ж.с.258).

Очевидно, Рубинштейн говорит о том, как рождаются обобщающие понятия. Делал-делал что-то, и вдруг понял! Родилось понятие. А можно сказать – способность!

«Когда человек приступает к определенному виду конкретной профессиональной деятельности или начинает готовиться к ней, происходит прежде всего отбор или подбор тех «психических деятельностей» (или сложившихся элементарных способностей), которых объективно требует данный вид деятельности.

Для формирования соответствующей способности нужно, чтобы психические деятельности генерализовались и стали, таким образом, доступными переносу с одного материала на другой. Благодаря этому конкретный вид деятельности переходит в отвлеченный от ряда частных условий генерализированный способ действия, включающийся по генерализированным сигналам» (т.ж.).

Способность рождается в итоге усилий и повторений вместе с опытом. Она плод обобщения – генерализации – но это значит, что она отнюдь не вид деятельности. А если и вид, то как раз в том классическом философском смысле, в каком словом «вид» на русский переводится греческий эйдос, он же идея или образ. Это значит, что способности Рубинштейна – это знания и умения, обретенные по мере обучения в действии. И уж точно не что-то врожденное.

«Способность – это закрепленная в индивиде система обобщенных психических деятельностей…» (т.ж.).

Но способности – это не навыки, это Рубинштейн особо оговаривает:

«В отличие от навыков способности – результаты закрепления не способов действия, а психических процессов («деятельностей»), посредством которых действия и деятельности регулируются» (т.ж.).

В общем, навык – это способ действия, а способность – это то, что такими способами действия управляет. Но родиться она может, очевидно, лишь с помощью обобщения подобных способов действия. А закрепиться – в рефлексах:

«Одним и тем же рефлекторным механизмом закрепляется как и самая чудесная, так и самая убогая способность. Рефлекторный механизм закрепляет как природную способность то, что добывается человеком в его общении с миром. Решающее значение в формировании способности имеет общение с миром – этот живой неиссякаемый источник всех способностей» (т.ж.с.259).

Далее Рубинштейн постарается доказать свои построения примерами творчества великих русских музыкантов. И эти примеры будут сопротивляться уготованному им прокрустову ложу… Ему придется вводить новое понятие – «природные данные», которое он не станет уточнять. Но сказанное им в заключение прекрасно:

«Результаты человеческой деятельности, обобщаясь и закрепляясь в человеке, входят как «строительный материал» в построение его способностей. Эти последние образуют собой сплав исходных природных данных человека и результатов его деятельности.

Подлинные достижения человека откладываются не только вне его, в тех или иных порожденных им объектах, но и в нем самом; создавая что-либо значительное, человек и сам растет; в творческих, доблестных делах человека – важнейший источник его роста. Способности человека – это снаряжение, которое выковывается не без его участия» (т.ж.с.268).

Он был философом, и был поэтом. Живи он в другое время, вероятней всего, он не ощущал бы запрета думать и о том, что люди приходят сразу с разными способностями, с разными «природными данными». Но об этом думать было нельзя, потому что это означало, что душа есть, и она не умирает, а уходя, сохраняет то, что было выковано человеком в творческих битвах и доблестных делах…

Ну и бог с этим, он сказал то, что мог: человек – творец своих способностей. А о том, как они сохраняются, скажут те, кому это будет позволено.

Заключение

Нельзя объять необъятное. Работ психологов, посвященных способностям, не перечесть. И очевидно, что в них еще очень много полезного. Но я останавливаюсь на том, что сделал Рубинштейн. Не потому, что он сказал последнее слово в психологии способностей, а потому, что он сказал самое красивое слово…

То, что после него этот раздел научной психологии сильно раздался в ширину, сомнений не вызывает. Но вот в том, что он не стал глубже, тоже можно не сомневаться. Свидетель и судья – академик Дружинин, который уделил всей нашей советской психологии способностей всего страницу, кратко помянув Теплова, Рубинштейна и Шадрикова. Остальные – просто не в счет.

Мне очень жаль, что я не смог написать о работе Владимира Дмитриевича Шадрикова, но его «Психология способностей» выходит в 1997 году, что означает, что мне пришлось бы поднять все предшествующие ей работы за сорок лет, прошедших с того памятного первого съезда Общества психологов…

Я бы проделал этот труд, но Шадриков рассматривает способности как свойства суперсистемы по имени мозг и его подсистем вплоть до нейронов и нейронных цепей. Это слишком физиологично, чтобы я мог чувствовать себя в этом уверенно…

Вот и я ограничился в своем исследовании Тепловым и Рубинштейном. Они вывели психологию способностей на философский уровень, остальные остались в прежнем слое сознания. И я с благодарностью воспользуюсь их находками, когда буду работать с особыми способностями. Но в философском смысле, то есть в отношении осмысления этой науки, дальше Рубинштейна никто из наших психологов не шагнул. А если такой и есть, мне его еще надо будет найти…

Однако поиск этот не увенчается успехом, пока в нашем сообществе правит физиологическое основание всех рассуждений. Я считаю, что оно неверно, и выжать из него больше, чем смогли Ухтомский и Рубинштейн, просто невозможно.

Зинченко и Мамардашвили с их потрясающим чутьем на настоящее не зря так цеплялись за понятия функциональных органов и сознания как среды, которая не в головах, а между ними. Мысли о том, что сознание подобно физической среде, вроде некоего поля, высказывались и в работах физика Велихова, философа Лекторского, психолога Зинченко. Но первым к этой мысли подошел Рубинштейн.

Они пошли дальше. Но, как и предшественник, не сделали какого-то важного шага, который позволил бы совершиться качественному переходу. В итоге психология буксует в гостеприимном свинарнике Цирцеи-физиологии, а способности остаются чем-то весьма теоретическим и отвлеченным, а должны бы давно стать предметом прикладной психологии.

Тем более, что на раскрытие способностей есть явный спрос. Я свидетель, я сам ищу хоть что-то в академической психологии, что позволило бы выстроить такую работу. И не нахожу. Академическая психология к жизни неприменима…

Печально.

Но это, в сущности, психофизиология. А была ведь и другая психология.

Старая психология

Относительно старой психологии, психология современная держит себя несколько высокомерно, как полагается настоящей науке относиться ко всяким недонаукам. Отголоски этого отношения звучат в некоторых учебниках и словарях, поминающих ту психологию.

В словаре воинствующих марксистов Выготского и Варшавы в 1931 году это укладывается всего в одну строчку:

«Понятие способности – центральное в старой психологии (учение о душевных способностях), дробившей целостную личность на ряд отдельных способностей (внимание, память и т. д.)».

Ставший впоследствии «Большим психологическим словарем», словарь Давыдова и Запорожца в 1983 году писал об этом подробней и откровенней:

«В истории философии способности в течение длительного периода трактовались как свойства души, особые силы, передаваемые по наследству и изначально присущие индивиду. Отголоски таких представлений закрепились в обыденной речи, имеются рецидивы их возрождения и в научной литературе на базе достижений генетики.

Понимание способностей как врожденных было подвергнуто критике английским философом Дж. Локком и французскими материалистами, выдвинувшими тезис о полной зависимости способностей индивида от внешних условий его жизни. Механистичность этого представления была преодолена в философии марксизма…»

В последнем издании этого словаря поминаний «старой психологии» нет вообще.

Это может означать разные вещи. Например, то, что его новым авторам было стыдно за свое марксистское прошлое, и я вполне допускаю это в отношении главного составителя словаря В.П.Зинченко. Но может означать и совсем другую вещь: упоминания души и ее сил стали настолько несовместимыми с лицом настоящей науки о душе, что выглядят просто дико и в критике больше не нуждаются…

У этого превращения была длинная история.

Вся вторая половина девятнадцатого века уже содержала в себе все увеличивающуюся струю работ, которые можно отнести к современной психологии. Вторая струя – прежней психологии, частично была наукой о душе, но в гораздо большей мере должна считаться философской психологией. Это означает, что психологи внутри философии не говорили о действительной душе, они понимали душу строго картезиански, как точку самоосознавания, которая ощущает себя неким Я и не обладает протяженностью.

То, что понимали под душой православные мыслители, наши философы не признавали уже в то время, хотя при этом были верующими людьми. Вера верой, а вот доверия к богословам у них не было. Почему? Потому что они все же были людьми науки и хотели жить своим умом. Между тем, психология должна быть не умозрительными домыслами о том, как можно рассуждать о душе, а наукой, построенной на опыте и наблюдениях.

Опыт и наблюдения были у православных аскетов, посвящавших жизнь созерцанию бога и души. Но он не принимался в рассмотрение психологами, как если бы его не было вообще или это недопустимо для ученого воспользоваться находками людей веры…

Русская наука о душе существовала до середины девятнадцатого века. Затем она медленно умирает, и даже в трудах профессоров духовных академий, вроде Несмелова или Кудрявцева-Платонова, уже звучит нервная система и ее деятельность. Последним из защитников души в психологии был Григорий Иванович Челпанов. Но и он в начале двадцатых вынужден был заявить, что марксизм является прекрасной философской основой для психологии.

Это его не спасло, он был обобран и изгнан рефлексологами.

Их мнение и стало сейчас чем-то само собой разумеющимся в отношении души и способностей. И поэтому даже новым русским исследователям очень трудно вырваться из-под очарования физиологического понимания способностей. У них просто нет иных образов, нет даже возможности допустить, что теория способностей может строиться на какой-то иной основе.

Между тем, она не только может строиться иначе, она была иной. И была разработана очень тонко и строго. Правда, человеку современному весьма непросто рассмотреть эту строгость и утонченность, потому что ему изначально кажется, что все сказанное наукой о душе – бред. Просто потому, что он исходно сторонник иной гипотезы, он сторонник психологии без души.

В итоге мы имеем тупик и затянувшийся маразм. Работы о способностях последних десятилетий – это облако пыли, в котором легче задохнуться, чем разобраться. Нужны иные мнения, нужны новые взгляды и точки зрения. Или хорошо забытые старые…

Глава 1
Душевные свойства. Авсенев

Итак, если верить нашим словарям, в старой, дореволюционной психологии, способности рассматривались как свойства души, особые силы, передаваемые по наследству и изначально присущие индивиду.

Эта точка зрения была объявлена полностью несостоятельной, причем, настоящий психолог был обязан ее развенчивать при любом удобном случае. В советское время, потому что он марксист, а сейчас, потому что он естественник, то есть материалист. Но марксист и естественник – это лишь обозначения сообщества, к которому ты принадлежишь. Сообщества требуют верности и определенного поведения. Но почему надо было именно так видеть способности?

Сообщество естественников родилось немногим раньше, чем сообщество марксистов. Марксизм был исключительно политическим сообществом, то есть сообществом людей, поставивших своей задачей захват власти. При этом он понимал значение мировоззрения – хочешь захватить мир, которым владеют люди, овладей их мировоззрением, и они отдадут его тебе. На дурака не нужен нож…

Естествознание было силой, ломающей мировоззрения. Оно само рождалось ради того, чтобы захватить мир, убрав из него религию. Поэтому марксизм постарался захватить и подчинить себе естествознание и вообще науку. Он даже объявил себя в нашей стране единственно научным мировоззрением.

Но суть осталась прежняя: борьба с церковью, как опорой прежней Власти, для чего нужно было разрушить религию, как прежнее мировоззрение. Суть религии в вере в две вещи – бога и душу. Богов можно было изгнать, разрушая храмы, а вот души прятались прямо в людях… Поэтому началось вытравливание и осмеяние суеверий и вообще нашей русской серости. В действительности же – нашей приверженности старине и обычаям отцов.

Марксист сходится с естественником в том, что им обоим мешает душа. Без нее счастье было бы полным!

Поэтому способности ни в коем случае не могут быть наследственными, ведь кроме тел ничего нет, а тела рождаются у нас на глазах и у нас на глазах развиваются. А продажную девку империализма генетику, которая что-то врет про наследственность, надо просто объявить лженаукой и изгнать вместе с душой!

Так было.

Изгонялось все, что могло навести на мысли, что мы не только тела. Поэтому настоящий естественник должен искать объяснения способностей здесь, в теле. Так даже удобней, как искать ключ не там, где потерял, а где светлей… Я уже показывал, какие творческие трагедии рождались из этого требования. Тех, кто умер как ученый и художник, было много, отнюдь не один Теплов…

Такому положению дел способствовало и то, что предшествующая русская психология все больше пыталась освоить западную науку, а это значит, что для Запада она всегда была вторична и не имела ценности. Следовательно, нашим психологам было очень трудно обрести имя там. Но до сих пор в России ценятся лишь те ученые, которых признали на Западе. Вроде нобелевских лауреатов. Накануне революции таким был академик Павлов.

Не имея мирового имени, русский психолог и не мог рассчитывать на то, что его услышат соотечественники, особенно после революции. Его как бы и не было.

Что же касается способностей, учение это в науке о душе было развито к середине девятнадцатого века, то есть еще до времени появления у нас естественной науки. К пятидесятым-шестидесятым годам оно уже настолько само собой разумелось, что поминалось психологами как бы между делом.

Накануне первой русской революции, в 1903-м году профессор Лев Лопатин читает лекции по психологии на Историко-филологическом факультете Московского университета, которые и издает в том же году. К основному курсу приложена еще и некая Программа, расписывающая весь курс по лекциям. В этой программе под пунктом 8 значится:

«8) Основные различия психических фактов от физических (лекц. 58–64). Классификация душевных явлений: познавательная способность, чувствования и воля; взаимная противоположность этих классов душевных явлений и их внутренняя связь. Виды познания, чувствования и хотения или различные душевные способности» (Лопатин, с.228).

Однако в самом «Курсе психологии» этого раздела нет. В нем Лопатин все спорит с противниками души, доказывая ее существование с помощью картезианской философии. Очевидно, Курс этот был лишь введением в то, что он читал в качестве лекций. А может, борьба была важней… В 1924 году советская власть выслала его из России на знаменитом профессорском пароходе.

Чуть позже, в 1908 году Адамов в «Учебнике элементарной психологии» лишь намекает на способности, говоря о наклонностях. А в 1912-м Александр Введенский в «Психологии без всякой метафизики» уже не знает способностей совсем. А Лазурский в то же время говорит о способностях совершенно естественнонаучно, исходя из рефлекторной теории Бехтерева…

Таково было положение дел в начале двадцатого столетия.

Но и в середине девятнадцатого оно было немногим лучше. В середине века выходят «Записки по психологии» Петра Семеновича Авсенева (1811–1852). Он был профессором Духовной академии и считал, что психология – это средство самопознания.

Теория способностей для него проходит как бы между делом, если ее вообще можно назвать теорией.

«И душа человеческая при всем многоразличии сил и способностей есть единичная в существе своем. То есть: ее мноразличные действия сходятся к некоторым частным способностям; они сходятся к главным силам; наконец, сии силы к одной некоторой коренной действующей силе, к одному основному стремлению души, которое, как ее средоточие, должно определять собою деятельность всех прочих сил и всей душе давать ее человеческий характер» (Авсенев, с.94).

Отмечу походя: Авсенев в первой половине девятнадцатого столетия использует понятия «деятельность» и «личность». Они отнюдь не были изобретением советской психологии. Но это между прочим.

Что же касается способностей, то отчетливо видно, что для Авсенева способности равнозначны душевным силам, они же – стремлениям. Способность еще не есть нечто особенное, что можно раскрывать, она – лишь возможность для определенной деятельности. Например, для восприятия:

«…глубочайшее основание всех сил и действий, то, в чем сосредоточиваются все лучшие ее стремления и способности, есть желание и способность души к восприятию Бесконечного» (т.ж.с.95).

Способность может сосредоточивать в себе множество иных способностей. Вероятно, она из них складывается. А может, все это лишь способ говорить о чем-то, что ты созерцаешь в душе: любое сложное движение души, являясь цельным, при описании или объяснении может быть разложено на множество составляющих. И то и другое – есть способы действовать, значит, могут быть названы способностями.

Далее Авсенев многократно использует слово «способность», но никаких попыток объяснить, что это такое, он не делает.

Это не признак того, что такой науки еще нет, как может показаться современному психологу. Отнюдь. Это признак того, что большая часть всего, что связана со способностями, для психолога той поры проходит на уровне очевидности. И я постараюсь это показать в следующих главах.

Глава 2
Способности души. Зубовский

К середине девятнадцатого столетия в России существовала полноценно разработанная наука о душе. В сущности, у нее было два основных источника – православное богословие и европейская философия, утвердившаяся после Декарта. Но в действительности нельзя забывать и о народных представлениях, которые так или иначе жили в сознании наших философов, и о схоластической философии, которая была сутью европейской философской психологии и до, и после Декарта.

Народные и схоластические составляющие прослеживать сложно. А вот православные представления и картезианство видны гораздо отчетливей.

Наиболее полное изложение психологии способностей было сделано в 1848 году Никифором Зубовским. Человек этот незаслуженно забыт, и разыскать о нем какие-то биографические данные почти невозможно. Определенно можно сказать лишь то, что Никифор Андреевич Зубовский был профессором Могилевской семинарии и последователем Христиана Вольфа.

Именно ученик Лейбница Вольф был главным систематизатором представлений о душе и ее способностях в европейской философии восемнадцатого века. На русской почве его система обрела самобытные черты и стала способом описания души. Но душа виделась нашим философам так, как это было уложено в их русском сознании. Единственное, что привносили они помимо Вольфа, это попытки звучать философично, что означает, на картезианский лад.

Так и Зубовский настойчиво пытается говорить о «простоте» и «единичности» души. Это вполне соответствует картезианскому взгляду на душу как на почти математическую непротяженную точку самоосознавания, которую мы и обозначаем словом Я. Поэтому для Зубовского «как существо невещественное, духовное, душа не должна иметь никакой сложности, свойственной материи, и делимости» (Зубовский, с.24).

Это, конечно, умно и философично, но в то же самое время, когда писались эти строки, русские святые Феофан Затворник и Игнатий Брянчанинов ведут спор о том, насколько вещественна душа – целиком или только своей оболочкой, в которой содержится Дух божий. Общий взгляд богословия таков, что душа – это своего рода иное, тонкое тело, в котором содержится Дух и живу Я. Но как профессор Зубовский должен выглядеть научно.

Это приводит его к противоречиям, которые ему приходится преодолевать с помощью риторики и логики. Противоречия эти рождает его собственное сознание, и спорит он с самим собой, то есть с той частью своего сознания, в которой живут иные представления. Возникает этот спор как раз с началом разговора о способностях:

«Душа наша не заключает в себе никаких частей, которые были бы различны между собою или по своему существу и по назначению, или, по крайней мере, по своему положению в пространстве. Как ни кажется это положение несогласным с опытом, но оно истинно.

На опыте душа 1) обнаруживает большое разнообразие в действиях, а разнообразие действий ее предполагает в ней много различных способностей» (т.ж.с.28).

Из этого рождается исходное определение способности:

«Но способность, по самому значению слова, есть только возможность души выражать себя таким или другим образом, но отнюдь не часть души» (т.ж.).

Итак, опыт, то есть наблюдение за действительностью, говорит: душа весьма разнообразна в своих действиях, что предполагает наличие разнообразнейших способностей. Но это невозможно иначе, как если душа состоит из множества частей, каждая из которых исполняет свое действие. Но философия требует считать душу неделимой, значит, она неделима. Выглядит это богословской тупостью и для эмпирика, то есть сторонника опытной психологии, исходно означает, что богослов не прав.

Однако не все так однозначно.

С одной стороны мы прекрасно знаем, что психология разложила свой предмет на множество составных частей, и все эти части изучаются как вполне самостоятельные. Доказывает ли это, что душа действительно состоит из этих частей?

Ни в малейшей мере. Хотя бы уже потому только, что никакой души для современного психолога нет совсем! Они вообще не говорят о душе, отказав ей в праве на существование еще несколько поколений тому назад. Значит, никто из современных психологов не в силах опровергнуть это утверждение Зубовского, у которого душа есть.

Но теперь допустим, что душа есть. Для кого-то это очевидность, кому-то придется пройти этот путь в рамках исследовательской гипотезы. Если она есть, отменяется ли вся современная психология? Исчезает ли изученное ею? Ни в коем случае!

Отказавшись от души, психофизиология двадцатого века, тем не менее, изучала нечто, что точно не есть душа. Сначала это называлось душевными явлениями, потом сознанием, затем ВНД – высшей нервной деятельностью, затем просто разбежалось, как выводок тараканов, по самым разнообразным щелям и предметам, и признаком принадлежности подобных сочинений к психологии стал не предмет, а заумный язык, обязательный для всех членов сообщества.

Но все эти предметы, которые теперь объединяются в общежитии по имени современная психология, существуют. И случись нам перейти на философский уровень осмысления психологии, мы бы могли сказать, что они есть некие феномены, достойные изучения. Но феномен – это явление. И он невозможен без того, что себя в нем являет. И что же являет себя в тех предметах, которые относятся к современной психологии?

Поскольку на сегодняшний день нет психолога, способного вести подобный спор, могу смело утверждать: это душа. Она осталась за рамками изучаемого. И при этом она нисколько не отменила того, что изучалось весь этот последний век.

Оно есть, и оно действительно существует, независимо от того, есть душа или ее нет. Настолько независимо, что может обходиться без души, как может без нее обходиться физиология или анатомия. Но может существовать и при душе. От присутствия или отсутствия души в этой науке не меняется ничего.

Правящее мнение психологического сообщества предпочитает применять в этом случае бритву Оккама и исключать ненужную сущность души из рассмотрения. Правда, благодаря этому ловкому приему психология давно топчется в тупике.

А я предпочту ввести ее в уравнение по имени человек.

И тогда возникает вопрос: что же это такое, что изучает психология. И что делает душа?

На сегодняшний день мы вполне определенно можем определить, что есть предмет, а точнее, предметы научной психологии. Если отбросить работу ВНД – она уж совсем к психологии не относится – то все разнообразные предметы современной психологии существуют в той среде, которая определяет поведение, творчество, выживание, общение, в общем, быт и отдых современного человека. Эта среда – сознание!

Соответственно, у нашей научной психологии всего два предмета: это сознание и управление телом, осуществляемое через ВНД. Можно сказать, что на сегодняшний день существуют два вида психологий: психология телесная и психология сознания. И нет собственно науки о душе.

Но сознание – это среда-посредник, среда, через которую идет взаимодействие души с телом и другими телами, то есть людьми и обществом. Для того чтобы посредник был посредником, нужны две стороны общения. Кроме тела просто обязан быть кто-то, кто использует эту среду, чтобы обратиться к телу.

И вот, если эта гипотеза верна, мы имеем то, о чем говорит опыт: душевная жизнь весьма и весьма разнообразна. Это должно бы обозначать, что у души множество частей, которым соответствует множество способностей или способов себя проявить, выразить таким или другим образом.

Выразить себя образом! Зубовский предельно точен. В сознании нет ничего, кроме образов. Воздействие или действие, проходя от источника сквозь сознание, просто и не могут проявиться иначе, как в образе. А образ будет такой, каковые имеются в сознании.

Сознание же содержит в себе как знания о мире и способах действовать, так и деятеля, созданного для общения с этим миром. Он зовется личностью, состоит из образов и во всем подобен телу. Именно он определяет, каким именно образом надо выразить воздействие, поскольку в нем хранятся знания о том, как лучше вести себя в этом мире по имени общество.

Личность чрезвычайно разнообразна. И если ей хочется пи-пи, то в лесу она сделает это одним образом, в поле – другим, в городе третьим, а у себя дома – четвертым. Но при этом исходный порыв был единым. Порыв этот был телесным. Но чем это отличается от того, как личность проявляет в этот мир душу?

Если душа есть, то ей вовсе не обязательно состоять из множества частей, она вполне может быть едина и вся отдаваться одному порыву, а уж личность постарается за нее облечь этот единый порыв в достаточное количество проявлений.

«Если бы способности составляли особенные части души, то в одно и то же время душа могла бы производить различные действия, сообразные с каждою способностью как особенною частию ее, поелику душа не может быть ни одного момента времени без деятельности, а следовательно, не должны были бы оставаться ни одного момента времени без свойственной деятельности и все способности как особенные части ее, имеющие свои особенные организации.

Но нам известно по опыту, что когда мы, например, рассуждаем о каких-нибудь предметах, то в то самое время не можем предаваться мечтам воображения и наоборот; подобным образом во время рассуждений мы не можем предаваться каким-нибудь чувствованиям.

А это все не иное что показывает, как то, что в каждой способности действует вся душа, а не какая-нибудь часть ее, или лучше, что каждая так называемая нами способность души есть самая душа во всей своей целости и нераздельности, выражающая только себя в известный момент времени так, а не иначе…» (т.ж.с.28-9).

Мысль для современного психолога новая, а новое у нас прививается трудно.

Впрочем, это и не новое вовсе, а просто хорошо забытое старое. И если это допустить, то откроется возможность не просто совсем иного взгляда на способности, но даже и прикладной работы, которая пока научной психологии недоступна. А если и получается, то вопреки ей.

Глава 3
Способности – это способы деятельности

Никто в современной психологии не создал, да и не мог создать столь простого определения: способности – это способы деятельности души. Именно так называется третья часть книги Зубовского – «Способы деятельности души».

Для того чтобы дать такое определение, нужно иметь деятеля, которым является душа.

«Душа выражает себя в трех главных видах деятельности: в познании всего сущего; в ощущении отношения предметов к ней самой и в стремлении к владению известными предметами или в удалении от них.

Посему она имеет три главные круга способностей или сил: 1) круг способностей познавательных, 2) круг способностей чувствующих и 3) круг способностей желательных» (Зубовский, с.65).

Это означает, что познание, чувства и желания рассматриваются как способы деятельности души. Есть искушение под способностями чувствующими понять ощущения или восприятие, но это было бы ошибкой. Зубовский говорит именно о чувствах.

Вкратце можно сказать, что душа действует познавая, испытывая чувства и желая.

Есть смысл рассказать об этом подробней.

Итак, первым идет «Круг способностей познавательных».

«Между способностями познавательными нужно различать три особенных разряда способностей. Первый разряд составляют способности, коими приобретается только материал познания; ко второму должно отнести те способности, посредством которых приобретенный материал преобразуется в мир ведения; третьего же разряда способности сохраняют в себе как необработанный материал, так и преобразованный» (т.ж.с.65-6).

Приобретение материала для познания осуществляется с помощью «чувства внешнего, чувства внутреннего и разума».

Что такое это внешнее чувство? Вполне узнаваемо для современного человека, за исключением такой мелочи, как то, что деятелем является не тело, а душа:

«Внешнее чувство есть способность души воспринимать предметы мира вещественного чрез посредство чувственных органов. По различии этих органов оно является в различных видах, а именно: оно обнаруживает себя чувством зрения, слуха, осязания, вкуса и обоняния. Органом же чувства зрения служит глаз, слуха – ухо, вкуса – язык, осязания – преимущественно оконечности пальцев, обоняния нос» (т.ж.с.66-7).

Если за сознанием стоит душа, то она же стоит и за высшей нервной деятельностью. Все они работают для кого-то, а именно для того, кто может сказать про себя Я, а про них – мои. Ухо не слышит, глаз не видит, как не видят нервы. Вижу я, а не мой мозг. Кто-то должен понять, что такое отразилось в клетках мозга, и сделать из этого образ, наполненный смыслом и содержанием.

Если душа есть, ее жизнь в теле зависит от его выживания. Значит, она не может не воспринимать тот мир, в котором живет ее тело. Однако восприятие и познание не ограничиваются внешним миром. Мы познаем и устройство тела, и устройство сознания, и даже самое душу, наблюдая за собой. Поэтому не учитывать некую способность самопознания недопустимо.

«Одаренная способностью наблюдать и познавать предметы внешние вещественные, душа наша может обращать взор свой и на самую себя и замечать явления, в ней происходящие. Сия способность души есть чувство внутреннее» (т.ж.с.72).

Конечно, предвзятый материалист может сказать, что души нет, и он ничего подобного душе внутри себя наблюдать не может. Однако это всего лишь личная беда, которую можно вылечить, обретая культуру самоосознавания. Впрочем, ничего страшного в этом нет, единственный вид деятельности, который противопоказан человеку с таким пороком – это психология.

Между тем, Зубовский различает три вида внутреннего чувства: самосознание, сочувствие и предчувствие. Самосознание вполне привычная тема для современной психологии. Сочувствие, как «непосредственное прикосновение к душе посторонних душевных существ», психологии незнакомо, зато она знает об эмпатии. Слово иностранное, поэтому для русского ученого предпочтительное.

Предчувствие же уж совсем чуждо научной психологии, и даже Вольф Мессинг настойчиво требовавший от ученых изучить его способности, при всей поддержке Сталина не добился от них никакого сочувствия. Тут сопротивление принципиальное. Предчувствия нет, как и души. Почему?

Потому что если оно есть, его телесными свойствами объяснить невозможно. И даже хуже: оно необъяснимо из механической ньютоновской картины мира. Не менять же мировоззрение ради таких пустяков как душа и способность предчувствовать будущее!

И, наконец, последняя из познавательных способностей – полностью отвергнутый психологией Разум. Для Зубовского он «способность наблюдать и познавать мир высочайших совершенств» (т.ж.с.83). Проникает он туда «через посредство идей, или представлений, которые находятся в самой душе» (т.ж.).

Обсуждать это я не в состоянии, поскольку для подобного разговора надо знать и видеть душу гораздо лучше, чем я могу сегодня. Может быть, он и прав.

Однако надо отметить, что для Зубовского сомнений в том, что идеи являются врожденными, нет. Правда, воевать с этим, как воевали с врожденным характером способностей советские психологи, нет никакого смысла. Идеи к способностям отношения не имеют, поскольку способности не врожденны. Они просто есть проявления души, ее способы действовать.

Это совсем иное понимание способностей, и чтобы оно заработало, надо сменить мировоззрение.

Теперь о «способностях, преобразующих материал познания в предметы ведения».

Воспринятые вещи еще не есть знание души.

«Собственностью души они делаются тогда уже, когда воображение дает им образ, облекает их в свою форму. В таком преобразованном виде они передаются рассудку и, подвергаясь в нем различным изменениям, располагаются, наконец, в стройную систему истин, составляющих мир человеческого ведения» (т.ж.с.87).

Я не разделяю приверженности Зубовского к кантианским играм с разумом и рассудком, но с удивлением отмечаю: он верно понимает роль воображения, чем отличается от современных психологов. Воображение – это не способность к творчеству. Это орудие воплощения воспринятого в образы.

Вызывает у меня сомнение и то, что «стройные системы истин», собранные из образов, действительно становятся собственностью души. Боюсь, тут психология Зубовского была слаба, а «системы истин» остаются собственностью личностей и их мышления. То же, что оказывается плодом познания души неузнаваемо нами и настолько не похоже на привычные вещи, что нам еще исследовать и исследовать этот предмет.

Таким образом, я лишь условно могу принять вывод Зубовского, что воспринятое переводится в состояние ведения с помощью воображения и рассудка. Тем не менее, безусловно, такая ступень существует, и душа обладает своими знаниями о том мире, в котором обнаруживает себя воплощенной.

Что подвигло Зубовского посчитать рассудок высшей способностью познания? Безусловно, логика. А точнее то, что приемы логического рассуждения даны нам как намек на работу Логоса, то есть чего-то определенно высшего и правящего всем в нашем уме.

Является ли Логос рассудком? Одного того, что мы используем знания о его устройстве в виде связок рассуждения, мало, чтобы приравнять один к другому. Люди, совершенно не владеющие логикой, тоже говорят: логично или не логично. Это не значит, что толпа поняла Логос.

Она не понимает его ни до того, как услышала, ни после… если верить Гераклиту. Что не мешает ей его использовать для своих вполне бытовых нужд. Тем не менее, Зубовский честно постарался вывести психологию на предельно доступный человечеству философский уровень. И не его вина, что говорить на этом уровне дано не каждому. Тем более, в психологии…

К последней способности, сохраняющий плоды познания, Зубовский относит память. Я не буду раскрывать эту тему, поскольку память, как явление сознания, меня не интересует. А вот есть ли память у души и как она действует, ни мне, ни Зубовскому неведомо. Это все предмет будущей науки о душе.

Глава 4
Способности чувствующие и желательные

Итак, душа может действовать, познавая, чувствуя и желая. В соответствии с этим у нее имеются способы познавать, испытывать чувства и желать, что выражается в соответствующих способностях.

Для меня, как для представителя современной психологии, понятие чувствования либо связывается с ощущениями, то есть со способностью воспринимать, либо с чувствами как таковыми, которые я понимаю в ключе современном. Для Зубовского понятие способностей чувствующих было несколько иным.

«Человек природою, с одной стороны, телесною, а с другой – духовною имеет теснейшую внутреннюю связь с предметами и существами всех миров, так что в них почерпает для себя силы и жизнь.

Определить степень отношения сих предметов к нам благотворного или вредного – вот главная задача чувствующей стороны человека» (Зубовский, с. 103–4).

Для этого надо сличить новое состояние, которое приходит после воздействия, с состоянием «собственной своей природы», поэтому «первую задачу чувствующей души составляет ощущение состояний как своих собственных, так и тела, с которым она соединена. Вследствие же ощущения состояний души и тела и отношения к нам предметов в душе рождаются различные чувствования» (т.ж.с.104).

При первом взгляде на это определение появляется подозрение, что речь идет об еще одном виде восприятия. И это, очевидно, верно, поскольку само имя – органы чувств – используется и для обозначения органов восприятия. Как и понятия «я чувствую» или «я чую». Однако, когда Зубовский говорит о способности чувствования, он говорит не о том, как идет этот вид восприятия, а о том, что рождается в его итоге: в душе рождаются чувствования!

Чувствования или чувства – это не способ восприятия, а способ оценки того, что со мной происходит и того, как меняется мое состояние. Таких способов оценить происходящее с помощью чувств имеется три:

«Отправления первого рода совершаются способностию, которую мы назовем способностию ощущения отношения к нам предметов» отправления второго рода происходят в самоощущении, отправления же последнего рода – в сердце» (т.ж.).

Сердце было предметом исследования многих русских философов девятнадцатого века. Впоследствии его так же выкинули из психологии, как ум, разум, душу. Однако о нем еще можно найти хоть что-то написанное. О двух других видах чувств, если и писали, то так, что их увязать с определенной наукой о чувствах очень трудно.

Телесное самоощущение – это не восприятие каких-то определенных неудобств в желудке, сердце или кишечнике, к примеру. Это действительно оценка своего состояния в связи с телом, например, общее ощущение здоровья или нездоровья.

«Степени и свойства здоровья мы выражаем словами: мне легко, я чувствую в себе силу, свежесть и подобными…

Для выражения степеней болезни мы употребляем слова: я слаб, мое здоровье расстроено, я страдаю, я нестерпимо болен, я близок к смерти, болезнь моя проходит, я чувствую себя легче» (т.ж.с.106-7).

Это телесное самоощущение. В нем явно присутствует и восприятие, но гораздо важнее оценка, которая выносится неким общим чувством.

Способность душевного самоощущения очень сходна с самоощущением телесным:

«И душа, подобно телу, бывает в двух главных состояниях: в состоянии здоровья и состоянии болезни. Здоровье души состоит в согласном и стройном стремлении всех сил ее к одной цели, указанной Богом, а болезнь души состоит в уклонении или всех сил ее, или некоторых только от сей цели» (т.ж.с.109).

Мазыки, хоть и были людьми православными, но в своих объяснениях происходящего с человеком предпочитали обходиться без того, что за пределом человеческой способности судить. Поэтому они не говорили, что за всем стоит Бог. Но они говорили о Скуме, как главной цели воплощения, которая задается до него, как задача для души, которую мы приносим с собой в этот мир, так что она незримо правит всей нашей жизнью.

Скума может оцениваться как судьба или как божье предназначение. Можно считать и так, что ты сам поставил себе эту цель, воплощаясь, но забыл и не можешь вспомнить, поскольку она тянется из мира, который недоступен нашему восприятию, пока мы во плоти.

Но как бы там ни было, здоровье души определяется именно тем, достигает ли она того, ради чего пришла, или не достигает. В этом Зубовский совершенно прав!

У Зубовского другое, религиозное объяснение этой способности. Он, возможно, и не совсем прав в этом, поскольку последние полтора века людей неверующих все больше, и они от этого не прекращают чувствовать, что их жизнь либо состоялась, либо не состоялась.

Но это может означать только одно: для самой души прямая религиозность не имеет решающего значения, имеет же его лишь то, что сам божественный замысел совпадает с устройством души. И если ты живешь по душе, то рождается ощущение состоятельности и верно прожитой жизни, независимо от внешних признаков религиозности.

«Уклонение от цели, указанной высочайшею Волею, есть противление сей Воле, которое мы называем грехом. Итак, болезнь души составляет грех, а здоровье – добродетель. Потому душевным самоощущением мы определяем степень греховности нашей и степень святости» (т.ж.с.109).

Культура сменилась, и мы больше не обладаем способностью определять степень своей греховности, хотя при этом вполне можем ощущать себя плохо, если совершаем подлые поступки. И даже невольно чувствуем, что за что-то нам не может быть прощения, это надо искупать. Но действительно ли это некая естественная способность души или же действие культуры и воспитания, я пока определить не в силах.

Однако святость, как, к примеру, просветление или йогическая самадхи, – состояния вполне определенные, качественно меняющие и наше сознание, и самое душу. Думаю, за этими словами Зубовского какая-то действительность, которую еще исследовать и исследовать.

«Самоощущение, определяющее степень греховности и степень святости души, называется иначе совестию» (т.ж.).

Для русского человека наличие совести настолько естественно, что он считает ее свойством души. Однако в некоторых азиатских языках даже нет такого слова. Почему? Не родилось потребности? Или же в душе, если ее не воспитать, нет того, что может носить такое имя?

От совести прямой путь к сердцу.

«Сердце» старой психологии чаще всего не имеет почти никакого отношения к тому физиологическому органу с этим же именем, который знает психология современная. В сущности, это сердце души.

«Как в теле нашем отовсюду устремляются соки к сердцу и, превращаясь в нем в жизненное начало, разливаются живоносными струями по всем частям тела, так в душе все, что только входит в нее внешним путем и что содержится в ней самой, устремляется к сердцу и, преобразуясь в нем в чувствования, разливает повсюду жизнь и движение» (т.ж.с.115).

Орган этот оказывается настолько трудноуловим для исследования, что неудивительно, что научная психология предпочла облегчить свою жизнь и стать бессердечной, как, впрочем, и бессовестной. Сердце есть некий движитель нашей души, понять его – значит перейти к желательным способностям.

«Ощутить все чувствования сердца, узнать их силу, определить их взаимное отношение между собою, угадать посему все склонности и привычки человека – вот чистейшая задача способности ощущений чувствований сердечных.

Но, во-первых, чувствований так много и не все из них равномерно ясны и определены. Во-вторых, они так удобоподвижны и легки, что редкие из них занимают в душе постоянно одно и то же место. Постоянно чередуясь между собою, они тем самым скрывают от наблюдателя свое отношение к душе и отношение взаимное между собою.

В-третьих, изгибы сердца, в которых могут укрываться многие чувствования, нередко самые существенные и основные, так таинственны и непостижимы, что не могут быть открыты при самом усиленном внимании» (т.ж.с.115-6).

Наука о сердце была лишь намечена в трудах ранних русских психологов. Попытку ее разработки сделал первый декан философского факультета Московского университета, после возвращения в него философии, Памфил Юркевич. Его статья принесла ему славу, но сам он был оплеван и осмеян выросшим благодаря усилиям революционных демократов поколением новых русских людей.

И сердце, как и душа, стало презренным предметом для настоящих ученых…

Последняя часть способностей – желательные, отнесены Зубовским к воле, инстинкту и характеру. Инстинкт и характер – чужое поле для русскоговорящего психолога, и Забовский далеко не дотягивает здесь до того, что было разработано позднее естественнонаучной психологией.

Поэтому я завершаю рассказ о той психологии способностей, которая существовала у нас, пока была Наука о душе, с надеждой, что сердце души однажды снова вернется в число предметов научного исследования.

Глава 5
Высшие силы души. Голубинский

Когда читаешь «Лекции по умозрительной психологии» Федора Александровича Голубинского (1797–1854) или сочинения других философов той поры, поражает, насколько цельным и единым было философское основание их психологии. Они действительно видели мир одинаково и не так, как мы сейчас. Именно это мировоззрение и было полностью отброшено наукой, поскольку оно было направлено на постижение Бога.

В сущности, и религиозное и естественнонаучное мировоззрение грешат именно в той части, где в них входит вера. Отказ в праве на существование Высшей силе – это тоже вера, основанная на допущении, что такой силы нет. Допущение это никогда не было проверено и доказано. Как и существование Бога, которое доказывали бесконечно, но доказать нельзя, почему и существует вера.

Но я предпочитаю не выходить за рамки того, что доступно мне в виде знания и очевидностей. Предполагая, что по мере познания, граница неведения отодвигается, я все же предпочту обойтись тем, что могу созерцать и принимаю без сомнения. И из философского обоснования Голубинского я сохраню то, что вполне может быть принято как верующим, так и не верующим человеком.

Итак, разговору о способностях Федор Александрович предпосылает своего рода целеустроение, в котором способности оказываются орудиями достижения той цели, ради которой я живу. А какова цель?

«Самостоятельность и невещественность души человеческой не суть еще лучшие и высшие ее свойства. Превосходство ее пред прочими существами мира, ближайшее подобие Высочайшему Существу открывается в высших ее силах, их свойствах и законах. Жизнь же физическая служит для души только средством к духовной» (Голубинский, с.356).

Приемлемо или не приемлемо для читающего понятие о Высшем Существе, но то, что жизнь физическая воспитывает нас духовно, бесспорно. Кто-то берет эти уроки осознанно, кто-то вполне бессознательно мучается и страдает, пока не изберет иной способ жить. Что тут оказывается творцом нашей духовности – некий образец, который присутствует в душе, или же простейшие бытовые соображения, накапливающиеся по мере обретения опыта, вроде того, что люди отвечают тебе тем же, чем ты им, не знаю и судить пока не берусь.

Для Голубинского «главная цель и назначение существ духовных, к которым принадлежит душа человеческая, есть сообщение с Существом Бесконечным и уподобление духовным совершенства Его» (т.ж.с.357).

Совершенство отнюдь не предопределено нашей природой, а вот стремление к нему, быть может, и заложено в саму нашу природу, как в растение заложено стремиться к солнечному свету.

«Так, говорим мы, человеку не дано совершенство с устройством природы его, а назначена только усовершаемость» (т.ж.).

Такое свойство действительно есть в нашей природе, и ему должна соответствовать некая способность, позволяющая совершенствоваться:

«Но с другой стороны, необходимо нужно предположить, что должна быть у него способность, направление, стремление к совершенству» (т.ж.с.358).

Так впервые вводится Голубинским понятие способности. Далее он несколько раз использует его в самом общем смысле, что «если не самое духовное совершенство принадлежит душе человеческой, то в ней есть Богоподобные силы, законы, стремления и потребность к достижению совершенства» (т.ж.с.359).

Способность пока еще ставится в один ряд со множеством других понятий, вроде стремления, законов, направления и даже потребности. Однако очевидно, что эти понятия никак не раскрывают понятия способности. Похоже, определение способности и не было задачей для психологов той поры, им было важнее обрисовать, как происходит само движение души. Зубовский объяснил это: нет никаких отдельных от души вещей по имени «способности», есть вся душа, которая целиком отдается какому-то порыву, а способ действия, каким она отдается своему стремлению, и называется способностью.

«Чтобы раздельнее представить высочайший предмет стремления души нашей, вникнем в устройство способностей ее. В них есть постоянные законы, и сии-то внутренние законы нужно нам рассмотреть, чтобы раздельнее определить влечение души к Бесконечному. Что же мы находим в душе?» (т.ж.с.367).

Далее уже знакомое:

«Главные виды действий души, относящиеся к силам ее, суть: познание, чувствование и желание. Впрочем, общее этих сил и действий есть в человеке – жизнь и чувство жизни» (т.ж.).

На первый взгляд, это деление вполне очевидно. Однако, если вдуматься, то можно заметить, что сегодня, думая о способностях, мечтая их раскрывать в себе, мы смотрим на них исключительно изнутри того, что прежние психологи называли желанием. Для нас способности – это то, что желательно раскрыть, чтобы жить лучше. Мы потребители, они были философами. Они описывали устройство человека, мы же хотим его освоить, чтобы использовать.

Последнее не плохо. Но чтобы оно свершилось, человека вообще и себя в частности надо знать. Голубинский пытается понять, что же такое, эти главные способности человеческой души – познавать, желать и испытывать чувства. Для этого он рассматривает их через понятие жизни. Современность, скорее, рассматривала бы через смерть, поскольку человек начинает задумываться о чем-то, кроме своих желаний, лишь на ее границе. Впрочем, это одно и то же.

«Но человека тяготит чувство краткости жизни. Во всем роде человеческом есть вера, что не напрасно мы тяготимся этою кратковременностью, что, происходя от Источника вечной жизни, мы имеем сродство с Ним. В самых даже суетных желаниях людей увековечить свое имя на земле выражается не иное что, как привязанность к нескончаемой жизни» (т.ж.с.368).

Человек веры предпочел бы говорить от смерти, чтобы сменить основание всего мировоззрения. Психолог говорит от жизни, его задача показать, что даже в самых суетных желаниях, в самых привычных и неприметных бытовых делах, скрывается нечто чрезвычайно важное. А точнее, открывается, может открыться вдумчивому человеку.

Быт – это большая часть нашей жизни, это значит, что мы приходим именно ради него. Пусть цель, ведущая нас сквозь быт, величественна или прекрасна, но быт – это среда, сквозь которую обязательно надо пропустить свою душу, чтобы достичь красоты и величия. Быт словно бы очищает душу, выжигая из нее все низменное и грубое, это не может быть случайностью…

«Так в чувстве жизни неопределенное влечение к Бесконечному получает некоторую определенность» (т.ж.с.369).

Пока мы говорим научно, все выглядит как-то отвлеченно, как если бы я имею выбор, к примеру, раскрывать способность познания или не раскрывать. Но стоит заглянуть в себя, как обнаруживаешь, что те же самые способности словно бы вырастили в душе некие органы, которые действуют столь же обязательно, как и органы телесные. А остановка их может прервать жизнь:

«Но сие влечение в более определенном виде представится, когда обратим внимание на главные способности нашей души: разум, сердце и волю» (т.ж.).

Изложение этих предметов у Голубинского во многом сходно с тем, как излагали их все наши психологи и философы той поры. Поэтому я его опущу. Но есть еще одна способность, которую Федор Александрович ставит над всеми остальными. Вот о ней стоит рассказать подробнее:

«Каждая из этих сил при обращении с предметами ограниченными не успокаивается, потому что идея влечет их к Бесконечному. Так, если бы познавательная сила довольствовалась только тем, что представляется ей при воззрении на мир, то останавливалась бы только при частях его и на поверхностном виде сих частей, но она не удовлетворяется этим» (т.ж.).

Почему ни разум, ни сердце, ни воля не удовлетворяются бытом? Почему нас влечет за его пределы, и как мы можем чуять эти пределы, за которыми начинаются иные миры? Для Голубинского ответ был в стремлении души к Богу. Для тех, для кого такой ответ неприемлем, вполне можно говорить о стремлении нашего духа к некоему Источнику, из которого он происходит, и из которого и наделяется духом каждая душа при ее творении.

«…вместе с сим нераздельно влечение к Нему, по которому душа побуждается благоговеть пред Ним и стремиться, как бы тремя потоками, к соединению с Ним, имея несомненную надежду найти в Нем удовлетворение высшим потребностям своей природы.

В этом, сколько можно обнять мыслию, состоит все, что содержится в основной силе души нашей, которая у Платона и Учителей церкви, например, Климента Александрийского, Оригена, Антония Великого, Григория Назианзина и других, называется умом (нпэт), у некоторых же духом (рнеэмб)» (т.ж.с.373).

Понятие ума, греческий нус, безусловно, никак не соответствовало в герческой философии тому смыслу, который вложили в него отцы церкви. Но оно было столь величественно, что завораживало их, заставляя приписывать качества, которые делали бы его дорогой к божеству.

Однако обсуждать это в книге о способностях я не в силах. В сущности, понятие духа-пневмы выводит исследование за рамки психологии, которой еще нет, в науку, которая называлась пневматологией. Пока существовала…