Kitobni o'qish: «Нарцисс в броне. Психоидеология «грандиозного Я» в политике и власти»

С того самого дня, когда человек впервые произносит «я», он везде, где нужно, выдвигает возлюбленного себя и эгоизм его неудержимо стремится вперед.

Кант

Памяти

Бориса Юдина

ИНСТИТУТ ФИЛОСОФИИ РАН

Рекомендовано к печати

Ученым советом Института философии РАН

Рецензенты:

чл. – корр. РАН, доктор философских наук |Миронов В.В.|, доктор философских наук Апресян Р.Г.

На переплете: Микеланджело Меризи де Караваджо «Нарцисс у ручья»

Нарцисс в броне. Психоидеология «грандиозного Я» в политике и власти. / Рубцов А.В. – М.: Прогресс-Традиция, 2020

© Рубцов А.В., автор, 2019

© Асмолов А.Г., пролог, 2019

© Рубцов А.В., оформление, 2020

© Прогресс-Традиция, 2020

Почти пролог
Политическая персонология власти

(А.Г. Асмолов)

«Чем вы меня сегодня удивите?» – этим вышибающим сознание из седла вопросом Константин Сергеевич Станиславский открывал репетиции. Можно ли ныне чем-либо удивить зрителей, актеров и режиссеров в театре политической жизни России? И кому суждено заслужить на сцене этого театра несуществующий приз «Мастер политической аналитики»? Не сталкивая меж собой достойных экспертов, замечу лишь, что их не только совсем не много (я, конечно, имею в виду профессиональных аналитиков, а не «коленопреклонников» в стиле первого министра пьесы Евгения Шварца «Голый король»), но их и в принципе не может быть много. Ведь только мастера могут овладеть ремеслом диагностической и психотерапевтической работы препарирования поведения разных «политических тел».

Среди этих мастеров, на мой взгляд, по праву занимает особое место философ, публицист, аналитик мотивации политического и идеологического поведения Александр Рубцов. Когда еще не оперившаяся область исследования на границах политологии, социологии, психологии и философии только рождается, трудно с точностью подыскать этому новорожденному ребенку имя. Мне то хочется назвать ремесло Александра Рубцова психоидеологией, то, вспоминая нарциссическую формулу Людовика XIV: «государство – это Я», наделить его именем «политическая персонология власти».

Лазарь Гадаев. Нарцисс, 1979 (фрагмент)

По гамбургскому счету направление исследований Александра Рубцова, исполненное на границах разных наук и интеллектуальных практик, можно было бы обозначить и как аналитическую психоидеологию, и как политическую персонологию власти.

При включении этого направления исследований в контекст набегов философов, политологов, социологов, психологов и антропологов на территорию политического поведения в сознании всплывают самые различные ассоциативные ряды. Говоря об интеллектуальном стиле Александра Рубцова, у меня, в силу оптики своей собственной профессии, прежде всего возникает устойчивая ассоциация с концепцией «архетипов коллективного бессознательного», которую нам подарила аналитическая психология Карла Юнга.

Не могу, читая и перечитывая произведение Александра Рубцова, избавиться и от ассоциации с монографией тридцатых годов прошлого века достойной ученицы Зигмунда Фрейда Карен Хорни «Невротик нашего времени», в которой исключительно точно описан путь к нарциссизму как путь, в котором происходит трагичная подмена самореализации личности самоидеализацией, досягающей невиданных высот. Яркой демонстрацией нарциссической самоидеализации личности может послужить изречение короля Лилипутии из старого фильма «Новый Гулливер»:

 
– Мы – велики
Мы – могучи.
Больше солнца,
Больше тучи!
 

Как только в фокусе внимания оказывается подобная многоликая феноменология нарциссизма, то, конечно же, не обойтись и без хрестоматийных отсылок к классическим трудам Зигмунда Фрейда и Анны Фрейд, а также ярким исследованиям нарциссизма в стилистике гуманистического психоанализа Эриха Фромма.

Но ближе всего по духу к аналитической психоидеологии и политической персонологии власти Александра Рубцова богатейшая панорама работ по психоистории – от открывателя жанра психоистории Эриха Эриксона до одного из неутомимых конструкторов психоистории как особого направления американского историка Ллойда де Моза. Именно перу Ллойда де Моза принадлежит емкое определение психоистории как науки об исторических мотивациях. Именно Ллойд де Моз обронил почти ставшую мемом шокирующую фразу: «Только открыв Гитлера в себе, мы сможем понять Гитлера». В нашей картине мира эта тяжелая работа с сознанием передается метафорой из фильма М. Захарова «Убить дракона».

В аналитической психоидеологии Александра Рубцова в век, эпатажно называемый «веком нарциссизма», явно или неявно сочетаются и психоисторический метод анализа групповых фантазий, восходящий своими истоками к работам Э. Эриксона и Л. Де Моза; и технология «психологического рентгена», не подводящая Эриха Фромма при исторической диагностике различных психотипов деструктивного стиля поведения пантеона лидеров авторитарной и тоталитарной власти.

Порой вглядываясь в такие изощренные защитные механизмы поведения власти, как описанная Э. Фроммом некрофилическая природа мотивации и характера Гитлера, возникает соблазн пометить подобное поведение стигмой «патологическое», поставить сложнейшим феноменам психосоциальной и политической жизни клинический диагноз.

Тут для избегания этого соблазна позволю специально акцентировать внимание на важном «гиппократовском правиле» для психоидеолога и психоисторика: «Никогда не списывай мерзость нормы за счет патологии». Это правило, сформулированное еще в двадцатых годах ХХ века немецким психиатром и неврологом Освальдом Бумке в его исследовании «Культура и вырождение» (1925), – правило на все времена.

Идентифицируя поведение власти как патологию, болезнь, нарушение психического и социального здоровья, мы, порой сами того не замечая, не просто ошибаемся и упрощаем реальность. Мы рискуем, списывая мерзость нормы за счет патологии, совершить более тяжкий грех – грех идеологической и психологической индульгенции власти, неявно оправдывая через отсылку к патологии ее поступки и проступки. Стоит ли, например, видя неподдающееся человеческому пониманию то или иное деструктивное проявление «государственного садизма», убаюкивать свое сознание, милостиво приговаривая «с больного что возьмешь». Не потому ли куда легче то или иное общество назвать вслед за Абрахамом Маслоу «больным», а не «фанатичным». Поэтому я то и дело как заклинание повторяю предостережение: «Не рядите фанатиков в безумцы».

Чрезвычайно важно, что в своей аналитической психоидеологии и политической персонологии нарциссизма Александр Рубцов, занимаясь диагностикой исторической мотивации политического поведения, старается оставаться на территории изучения «нарцисса в броне» как самой что ни есть полноценной нормы, т. е. феномена обыденной идеологической и социальной жизни, а не клинического пограничного расстройства личности (см. об этом, например, скрупулезное исследование патологического нарциссизма в клинической психологии личности и психотерапии Е.Т. Соколовой, Е.Е. Чечелницкой «Психология нарциссизма», 2001).

Поэтому встречающаяся в богатом образами и метафорами исследовании Александра Рубцова клиническая стилистика выступает скорее как своего рода социальная рискология, в которой термины «психопатология власти», «история болезни», «эпидемия» и т. п. – условные знаки, «идолы рисков расчеловечивания», «обезличивания», трансформации людей в нелюдей, а не навешивание клинических ярлыков на сложнейшие историко-культурные феномены политического поведения.

Среди широкого веера метафор, к которым в ходе своего скрупулезного препарирования политического и идеологического поведения прибегает Александр Рубцов, одна метафора несет для меня особую ценность, особый, как бы заметил мой учитель психолог Алексей Николаевич Леонтьев, – личностный смысл. Эта метафора – «Ноль нарциссизма». В произведении «Нарцисс в броне» метафора «ноль нарциссизм» звучит как ценностный диссонанс (прошу не путать с когнитивным диссонансом Леона Фестингера) по отношению к любым проявлениями политической персонологии власти. Она – символ иной системы отсчета в жизни общества, символ несгибаемого в самые бесчеловечные времена «человеческого измерения». Ноль нарциссизма – это знак жизненного пути этика, антрополога и философа, Бориса Григорьевича Юдина. Еще раз подчеркну, что метафора «ноль нарциссизма» – емкое обозначение совершенно особого «человеческого измерения», измерения, говоря языком Антуана Сент-Экзюпери, «Планеты людей», а не планеты «нарциссов в броне», «авторитарных личностей», о которых повествует Александр Рубцов.

Борис Юдин был и остается в нашей памяти носителем аксиоматики достоинства, жителем Планеты людей и инопланетянином по отношению к планетам, на которых в произведениях Франца Кафки, Джорджа Оруэлла, Андрея Платонова, Евгения Замятина, Владимира Тендрякова («Люди-нелюди») обитают «нарциссы в броне».

Посвящение, по сути, первого в жанре политической персонологии власти и психоидеологии труда памяти человека с Планеты людей Борису Юдину – это горизонт надежды на то, что наше общество, сколько бы препятствий ни стояло на его пути, сумеет пройти дорогу от безликой утилитарной культуры полезности к культуре достоинства, дорогу, по которой шел рыцарь культуры достоинства Борис Юдин, человек планеты людей с «нолем нарциссизма».

Надеюсь и верю, что произведение Александра Рубцова выполнит и свою психотерапевтическую сверхзадачу – поможет справиться с драконом нарциссизма, живущим в каждом из нас.

Предисловие

Работа над этой темой была начата серией статей, публиковавшихся в журнале «Форбс» в 2016–2017 годах под общей рубрикой «Политический нарциссизм в России». Со стороны журнала это был почти подвиг: не всякое элитное издание выдержит такой затяжной цикл на тему, нелицеприятную для власти, щекотливую для лиц и режима и при этом сильно отягощенную экскурсами в психопатологию и психоанализ, в философию сознания и общую теорию политического.

Однако при всей нагруженности наукой цикл получился все же достаточно журнальный и читаемый, и это отчасти понятно. К сравнительно доступной психологии с философическим уклоном у нас расположены не только среднеарифметические гуманитарии и самодеятельные интеллектуалы, но и нормальный обыватель. Это позволяет и в обычных изданиях щеголять словами и цитатами из трудных текстов, не опасаясь, что читать просто не станут. Погружаясь в специальный язык с его особыми глубинами и красотами, не чуждый здоровому нарциссизму человек «физически» ощущает, как он возвышается умом и духом и как чтение умной литературы сокращает ему опыты быстротекущей жизни.

Тем более живо интересуют публику разного рода расстройства личности, как и все «про психов». Попутно это раскрывает что-то в самом человеке, в его отношении к себе и другим – и это тот случай, когда самолечение не всегда противопоказано. Но с особой силой вся эта тематика интригует в связи с властью, политикой, а более всего – в связи с конкретными политиками, живыми и мертвыми. В октябре 2018 года на сайте «Радио Свобода» были опубликованы материалы пресс-конференции американского психиатра, профессора Калифорнийского университета Джеймса Фэллона, изучающего диктаторов и выдающихся преступников. Материал, называвшийся «“Он не способен сочувствовать”. Путин глазами психиатра», мгновенно набрал более пяти с половиной тысяч репостов в Фейсбуке, что много, если кто понимает.

После безвременного прекращения цикла в «Форбс» публикация такого рода материалов была продолжена в других массовых изданиях. Эти статьи составили второй и третий разделы нашей книги. Задним числом создается впечатление, что «по касательной» я уже давно только и писал о политическом нарциссизме в России – даже когда еще не начинал этой темой заниматься специально.

Наконец, работы, так или иначе затрагивающие тему политического нарциссизма, были опубликованы и в профессиональных изданиях – в электронном журнале VOX, в «Философском журнале», в «Вопросах философии». Это четвертый раздел книги. И в заключение раздела отдельный текст о проблеме «ноля нарциссизма», напечатанный в журнале «Человек».

Сборка всех этих крайне разноплановых и разноформатных текстов может показаться несколько сумбурной. Позже мы еще вернемся к теме антиуниверсализма и деконструктивизма, политической и социальной прагматики, языковых и смысловых игр, их поэтики, иронии, образности и метафорики. Здесь же, в «Предисловии», все это важно только для оправдания жанра публикаций. Почему в самой работе над темой вначале был «Форбс», а не «Вопросы философии», «Философский журнал» или академическая монография для специалистов? С точки зрения публикабельности это было бы проще, к тому же концептуальная публицистика отнимает в три-четыре раза больше времени и сил по сравнению с собственно наукой (если замерять удельную энергетику письма). В массовой периодике приходится отдельно работать над скоростью текста – его темпом и ритмом, доступностью и «интересностью», резать по живому, втискиваясь в формат болезненными сокращениями вплоть до счета знаков и с заменой длинных слов на короткие. Но если понимать философскую работу не только как саморазвитие идей, но и как характерное для постмодерна «смазывание поверхностей» в реальной жизни (Ричард Рорти), оно того стоит.

Цикл в «Форбс» задумывался как единый проект – но не в ущерб самостоятельности каждой статьи. Это не мыльная опера, а именно сериал: в каждом выпуске есть сюжет, начало и конец. Иногда приходилось подвязываться к текущему моменту, что вносило случайные повороты в развитие темы. Тем не менее, собирая книгу, нет желания спрямлять общую логику ближе к монографии. Текст с такими задачами и адресатом вполне читается отдельными блоками, с любого места, а не как линейный трактат (привет от «Тысячи плато» Делеза и Гваттари). В таком дискретном письме возможны разрывы и ответвления с перепадами общности и чуть ли не жанра, но это меньшее из зол. Когда сводятся публикации из разных ресурсов, иногда приходится терпеть даже прямые повторы.

Эти особенности формата распространяются и на другие разделы книги. Поэтому, в частности, здесь много повторов, которые, тем не менее, не хочется снимать, поскольку часто одно и то же необходимо в разных местах общего текста, понимаемого в известном смысле и как гипертекст – хотя и линейный, поскольку в бумаге. Я их не убирал сознательно, в том числе чтобы был виден общий фронт борьбы за концепцию и тему.

Книга может показаться местами излишне напористой. Ощущение повышенного давления на читателя тоже объяснимо: заряд каждой статьи рассчитывается на отдельный выстрел, это не очередь и не залп. О подобном эффекте мы говорили с Андреем Теслей на обсуждении в «Фаланстере» его новых изданий Герцена: читая такие задним числом собранные книги (например, «Былое и думы»), важно учитывать, что в реальной жизни были паузы между публикациями – передышки суггестии. Это тем более важно в связи с особыми сложностями в терапии нарциссизма, обусловленными закрытостью этого типа сознания и бессознательного при полном включении «брони характера» (Вильгельм Райх) – от виртуальных защит до мышечного зажима. Давить на психику нарцисса – только портить и без того совершенный, законченный комплекс.

Книжный размер позволил вернуть отдельные технические и конъюнктурные сокращения, кое-что дополнить. «Введение» вылилось в целый раздел с объяснением и самого феномена политического нарциссизма, и сути подхода – письма и сборки. Таким образом, эта книга не просто склейка ранее опубликованного – даже с включением статей, продолживших тему в других изданиях.

Иногда в угоду публицистичности приходилось жертвовать научной строгостью и даже объективизмом. В этом отношении меня поддерживает высказывание Д. Ранкур-Лаферриера о его исследовании нарциссизма Сталина: «Я пошел по пути наименьшей беспристрастности, которая для психоаналитика является важнейшим способом толкования личности […] Короче, я хорошо провел время». Нарциссизм, особенно в политике, вообще такой предмет, что здесь можно просто погибнуть без изрядной доли иронии, а тем более самоиронии.

Есть надежда, что многие недостатки и лакуны можно будет минимизировать в следующем томе данного исследования, более посвященном весьма неординарным возможностям и техникам анализа и терапии в области политического нарциссизма.

Выражаю искреннюю благодарность всем друзьям и коллегам, участвовавшим в обсуждении рукописей, публикаций, докладов и лекций по данной теме. Книга посвящена памяти Бориса Юдина, ближайшего друга, с которым многое оговаривалось в работе, но еще больше обсудить не удалось.

В том, что получилось, трудно переоценить издательскую упертость и одновременно деликатную работу Ольги Проскурниной, моего бывшего редактора из «Форбс», по совместительству резидента Франции по кальвадосу. От всей души благодарю Александра Асмолова за советы, вводную заметку, идейное, морально-политическое и практическое содействие в издании.

Ведение
Между мифом и анализом

Даже и после – уже в обиталище принят Аида -

В воды он Стикса смотрел на себя.

Публий Овидий Назон

Идея политического нарциссизма самим своим смыслом провоцирует импульсивные оценки. Подобно близкой по духу психоистории (Ллойд де Моз), она слишком эффектна и «понятна», чтобы не вызывать ревнивого желания тут же со знанием дела выступить. Однако нарциссизм – один из наиболее ярких примеров того, как в истории повседневности и самой науки меняется «удельный вес» понятий, смещающихся с периферии в самый центр идеологии и политики, познания и самосознания. Злая ирония в том, что именно эта тема часто вызывает ответные нарциссические реакции со всеми признаками грандиозной самости и безапелляционной компетентности при полном равнодушии к любой другой позиции, кроме своей.

«Нарциссизм – излюбленный диагноз для политических лидеров любой партии, противостоящей твоей собственной» (это уже из книги «The Selfishness of Others – An Essay on the Fear of Narcissism» Кристин Домбек, признанного эксперта в исследовании нарциссов в политике¹). Что неудивительно, если знать, какими сокрушительными эффектами чревата такого рода диагностика. Хватит кейса с величайшим в электоральной истории провалом на президентских выборах, породившим знаменитое «правило Голдуотера», о чем ниже.

Сергей Мильченко. Нарцисс..2014 (фрагмент)

Но тем более велик риск, что все сведется к пополнению политического жаргона еще одним хлестким эпитетом, не более. В иерархии ругательств это близко к особо крепким детским и бытовым выражениям уровня «ненормальный», «психический» и т. п., включая обсценные (например, производные от «еб…тый» с разными суффиксами). Особенно остро звучит такая лексика в России, в которой во всем, что касается психиатрии, как выразилась одна моя сотрудница, «диагноз хуже судимости».

Есть осложнения и в самом научном сообществе, в теории и профессиональной аналитике. Даже там, где политический нарциссизм ставится едва ли не во главу угла, как правило, все сводится к нарциссизму не столько политики, сколько политиков, то есть к психоистории и психопатологии отдельных более или менее выдающихся личностей, от прогрессивных харизматиков до президентов-людоедов. До анализа институтов, повседневных практик, обезличенных идеологий и так называемых бессубъектных структур сознания дело практически не доходит. Слишком яркая поверхность мешает видеть глубже, хотя, строго говоря, там самое интересное.

В реакции на идею часто присутствует ревнивый скепсис. Обыденный здравый смысл одинаково легко ориентируется в тонкостях политики и психики, сознания и бессознательного со всеми издержками «педагогической парадигмы» (страсти учить). Нервическое восприятие проблемы усиливается неприятным открытием, что ты вдруг оказался элементарно не в курсе столь мощного движение в политической реальности и аналитической мысли. В конце концов, это просто обидно. Если мы об этом до сих пор ничего не слышали, значит, данное направление по определению должно быть чем-то маргинальным. Однако сам факт такой упорной неосведомленности, продолжающейся в вытеснении неожиданного чужого хита, достоин отдельного анализа. Здесь что-то явно мешает, и это что-то, вполне вероятно, связано с тем же самым нарциссическим комплексом. Собственный нарциссизм субъекта против нарциссизма в политике как объекта анализа – характерная интрига нарциссического сопротивления и непроницаемости. Что-то вроде «брони характера» (но в более широком смысле, чем у автора термина Вильгельма Райха с его телесно-ориентированной психотерапией).

Подобное сопротивление встречается и в профессиональной среде, а не только в сообществе средних гуманитариев. В собственно методологическом плане дело сводится к критике: 1) вульгарного психологизма в объяснении явлений политики и политического сознания; 2) некорректного переноса индивидуального на социальное, личностной патопсихологии на психику и ментальные структуры коллективов, общностей, наций, культур. Нередко смущает кажущаяся несоразмерность ажиотажа, нагнетаемого вокруг модного сюжета, реальному месту этой темы в общей теории и в конкретике самой жизни.

Отдельный вопрос – обвинения в абсолютизации линии Фрейда (как известно, в теории сознания и бессознательного не единственной). В свою очередь сами эти претензии нередко вызваны весьма убогими представлениями о месте проблемы нарцисса в психоистории и в самом психоанализе, в его философских и аналитических производных, в том числе весьма удаленных от первоисточника по времени и смыслу.

Наконец, сказывается явная недооценка масштабов бедствия. Нередко даже очевидные патологии и критичные ситуации воспринимаются как авторские преувеличения. В таких случаях склонны видеть понятное и тоже по-своему нарциссическое желание аналитика все драматизировать, превращая частность во всеобъясняющий принцип.

Подобные риски есть, они отслеживаются, но и сами эти претензии часто вызваны проблемами с «матчастью» и деформацией оптики. Прежде всего на бытовом уровне в нарциссизме обычно видят лишь безобидную склонность характера, в крайнем случае не самые приятные отклонения в самооценке и отношении к другим, но не спектр расстройств, включающий патологические и злокачественные формы, к тому же практически неизлечимые.

Далее, не учитываются возможности фатальных последствий деструктивного нарциссизма на личностном и социальном уровнях. В наше время данное расстройство, как никакое другое, чревато разрушением жизни людей и общностей, фатальными конфликтами, расколами семей и социума, убийствами в быту и войнами, которые развязывают государства. В «лучшем» случае (как у нас) это холодная гражданская война зашкаливающей самовлюбленности и мегаломании с почти затравленными попытками рефлексии и самокритики. Но все может оказаться еще серьезнее. Гений нуара Стивен Кинг, объявивший Трампа злокачественным нарциссом, выразился однозначно: «То, что у этого парня палец на красной кнопке, страшнее любой истории ужасов, что я написал». Эта сентенция сейчас тоже воспринимается как эффектное преувеличение, но скорее по привычке к ядерному риску и к тому, что до сих пор все как-то обходилось. Плюс подслеповатая вера в надежность технологических и политических защит от срыва. Надо пересмотреть «Жертв оприношение» Тарков ского.

Наконец, сказывается банальная неосведомленность о нарциссических эпидемиях общенационального масштаба, не говоря о весьма тревожной динамике с экспонентой буквально в последние годы. В России явное обострение началось всего-то в 2011 году со вторым пиком в 2014 году, со всей посткрымской историей культа победоносности и глобального превосходства. За океаном это уже давно проблема общегосударственного масштаба, и в массовых расстройствах, и в индивидуальных проявлениях, вплоть до требований обследования и импичмента по состоянию психического здоровья. У нас же, несмотря на аналогичные и ничуть не менее массовые и опасные тренды в идеологии и симптоматике политических помешательств, проблему нарцисса все так же сводят к комичным девиациям отдельных персонажей, например, известных друзей.

Нарциссизм целых эпох, таких как Модерн и постмодерн, и вовсе вне поля зрения, хотя этот масштаб имеет прямое отношение к превращениям возрожденческого титанизма в тоталитарные модели, а затем и в политический постмодернизм с характерными эффектами виртуализации, конструирования гиперреальности, самоцентрации и аутоэротизма. Соответственно, практически не учитывается нарциссическая предрасположенность таких важнейших обитателей мира политики, как идеологии, революции, харизматика, мобилизация, сплочение и пр., не говоря о новейших политтехнологиях и изощренном пиаре.

Учитывая все эти разнообразные контексты, кажется тем более необходимым предварить дальнейшее изложение своего рода компактной пропедевтикой – обзором принципов подхода с пояснением моментов, вызывающих наибольшие сомнения. Начинать приходится с происхождения образа и самого имени. Здесь и в самом деле все не так просто – и с Нарциссом из легенды, и с нарциссизмом в психопатологии, тем более в политике. Миф нуждается в дополнительном анализе, но и сам анализ нуждается в зачистке от мифов, которыми он обрастает в обыденных версиях. Миф сложен и именно в этом так продуктивен в толкованиях, расширениях и переносах. Он один из самых чувственных, но и нагруженных сложной символикой и смыслами, достойными рационализации. В свою очередь и теория нарциссизма, в том числе в политике, куда более утонченна, продвинута и строга, чем кажется при первом знакомстве с именем концепции.

Дважды герой: структура мифа и патологии

Проблема имен, подобных Нарциссу, в том, что все о них уже слышали – понемногу и что-нибудь. Как-то я не поверил эксперту в области авангарда, написавшему, что в России плохо знают Лисицкого. Первый же испытуемый из образованных заявил: «Конечно же знаю. Висит в Третьяковке, рядом с Боровиковским».

Миф о Нарциссе общеизвестен, но в редуцированной версии: импозантный юноша влюбился в себя, отчего и умер, превратившись в цветок. Близки к голой схеме практически все энциклопедические и словарные статьи, начиная с Брокгауза и Ефрона². Образец лапидарности: «Употр. как символ самовлюбленного человека» почти отражает общий уровень экзегетики мифа³.

Одна из интерпретаций мифологемы нарциссизма имеет отношение к самому эволюционно более раннему беотийскому мифу о Нарциссе. Паскаль Киньяр в своей книге «Секс и страх» так излагает самый ранний из трех известных Беотийский миф о Нарциссе: «Нарцисс был юношей, любившим охотиться на Геликоне. Другой молодой охотник, Амений, питал к нему безумную любовь. Но Нарцисс относился к нему с отвращением и отталкивал его от себя; Амений был ему настолько противен, что однажды он послал ему в подарок меч. Получив оружие, Амений схватил его, выбежал из дома, ринулся к дверям Нарцисса и там убил себя, взывая, во имя своей крови, брызнувшей на каменный порог, к мщению богов. Через несколько дней после самоубийства Амения Нарцисс отправился охотиться на Геликон. Там он почувствовал жажду и решил напиться из источника. Его взгляд остановился на отражении взгляда, и, увидев его, он покончил с собой»⁴.

По версии Павсания, Нарцисс любил свою сестру-близнеца, умершую подростком, что мешало ему любить других. Однажды, увидев себя в ручье, он решил, что видит сестру, и с тех пор искал «свои» отражения в поисках образа, утешавшего его в горе⁵.

Античный миф в изложении Овидия много сложнее бытовых версий, он красив и страшен. Пророчество: познает старость, «коль сам он себя не увидит», – по сути, было недвусмысленным предсказанием скорой смерти. Однако:

 
Долго казалось пустым прорицанье; его разъяснила
Отрока гибель и род его смерти и новшество страсти.
 

Симптоматика НРЛ поначалу проступает не столько в аутоэротизме, сколько в фиксированном на себе целомудрии:

 
Юноши часто его и девушки часто желали.
Гордость большая была, однако, под внешностью нежной, —
Юноши вовсе его не касались и девушки вовсе.
 

Общий предрассудок: Нарцисс наказан Афродитой за то, что отверг сам дар любви. В других толкованиях это месть богов за грубый отказ безнадежно влюбившейся в него нимфе Эхо. «Отвергнув любовь нимфы Эхо, Нарцисс был наказан Афродитой: влюбился в собственное отражение в воде и умер от неразделенной страсти» – эта формула практически дословно кочует из словарей в энциклопедии и обратно; она повторяется в БСЭ, цитируемой почти всеми, включая Большую биологическую энциклопедию. Месть за отвергнутую нимфу присутствует даже в «Справочнике по Древней Греции, Риму и мифологии»: «Нимфа Эхо в конце концов умерла от неразделенной любви… Тогда в наказание Немесида заставила его влюбиться в собственное отражение.». Такое впечатление, что и Эхо, и дар любви в целом подставлены здесь целомудренным ликбезом, чтобы не описывать толпы отвергнутых, включая множество вполне половозрелых древнегреческих мужчин. Однако, как мы увидим ниже, это резко меняет политический смысл всего сюжета – в равной мере и преступления, и наказания.

Что касается Эхо, девушка тоже со странностями: она лишена дара собственной речи и может лишь повторять отзвуком чужие слова. «То была месть Юноны». Ранее болтливая Эхо отвлекала официальную жену Юпитера, пока тот пребывал в горах с другими нимфами. Узнав об этом, разъяренная Сатурния придумывает адское наказание:

 
Звонкая нимфа, – она на слова не могла не ответить,
Но не умела начать, – отраженно звучащая Эхо.
 

Нимфа зовет Нарцисса, но в ее призыве он слышит лишь себя: акустика удваивает зеркальную деформацию психики. Но и нормального человека в этой ситуации можно было бы понять. Более того, Нарцисс так жесток отнюдь не только с Эхо:

 
Нимф, насмехаясь, отверг, как раньше мужей домоганья.
 

(Практически во всех словарных и энциклопедических статьях говорится только о притязаниях женщин, хотя сам миф в этом плане как минимум равносторонний.)

В беотийской версии присутствует кошмарная история с Амением, более других опротивевшим Нарциссу назойливостью. Добрый юноша послал Амению меч с намеком (или даже вызовом) покончить собой в подтверждение непреодолимости страсти. «Получив оружие, Амений схватил его, выбежал из дома, ринулся к дверям Нарцисса и там убил себя, взывая, во имя своей крови, брызнувшей на каменный порог, к мщению богов»⁶. Аминь.

В «Метаморфозах» Овидия отвергнутые Нарциссом возносят богам коллективную жалобу. Вопреки обычному мнению, кару в виде неутолимой страсти к себе придумала для Нарцисса не Афродита и даже не сама Немезида, хотя и была символом возмездия крылатая богиня, каравшая за нарушение общественных и нравственных правил:

 
Каждый, отринутый им, к небесам протягивал руки:
«Пусть же полюбит он сам, но владеть да не сможет любимым!»
Молвили все, – и вняла справедливым Рамнузия⁷ просьбам.
 

Яркий пример и собирательный образ удивительно стройной социальной гармонии Античности: самоорганизации и коллективного творчества масс, полисной демократии, внимания власти к петициям граждан практически в духе Change. org., то есть в виртуальном пространстве общения всех с добрыми богами.

Все эти детали имеют одновременно и специальный, и общий смысл: вопреки словарям, миф о Нарциссе – это отнюдь не только миф о Нарциссе. Явно недооценивается (насколько мне известно, в том числе в феминизме!) сама симметрия трагедий Нарцисса и Эхо как равноправной героини всей этой жуткой истории. Та же безнадежно безответная любовь, ставшая столь трагической тоже в наказание. Тщетные попытки Эхо заговорить с Нарциссом заканчиваются тем же, чем и усилия Нарцисса войти в контакт с собственным отражением как с самим собой (по Павсанию это была влюбленность в сестру-близнеца). Нарцисс-человек и Нарцисс-отражение страстно тянутся друг к другу – и исчезают друг для друга, как только соприкасаются. Образ распадается, на губах остается лишь холод воды; от слез Нарцисса отражение исчезает, как от прикосновений. Но нечто подобное происходит и с Эхо, когда сам Нарцисс пытается с ней заговорить. Нарцисс и Эхо – два отражения, отражающиеся друг в друге, симметрия двух симметрий.

Вместе с тем эта симметрия сложнее, чем кажется. Зеркальная, обращенная симметрия – не симметрия простого повтора. На первый взгляд Эхо – это слышимый Нарцисс, а Нарцисс – зримое Эхо. Однако даже в изящной версии: «Эхо – акустический двойник Нарцисса» (Н.Л. Лаврова) эти формулировки не точны с неточностью до наоборот. В простой симметрии удваивания Эхо должна была бы самозабвенно повторять не чужие, а свои же слова, тогда как Нарцисс должен был бы видеть не себя, а чужие отражения.

Зеркально симметричны и смыслы двух наказаний: Нарцисс наказан за предательство любви – Эхо наказана за то, что любви предательски потворствовала.

Далее выясняется, что, если не выхватывать сюжет из контекста, а читать насквозь, в общей архитектуре мифа надстраивается еще один уровень. Сама эта конструкция отражений Нарцисса и Эхо (смысловых зеркал) встроена в другой, объемлющий нарратив – миф о Тересии (Терезии). Она находится внутри этого мифа, который по-своему тоже внутренне симметричен.

Увидев на дороге двух спаривающихся змей, Тересий ударил их дубиной – и превратился в женщину. Промучившись так семь лет, на восьмой год он опять встретил на дороге «свадьбу змей» и, быстро сориентировавшись, вновь ударил их. В результате рискованного опыта (мог бы превратиться еще во что-нибудь) Тересий все же второй раз в жизни стал мужчиной. Как побывавший в обоих состояниях он был выбран судьей в шутливом споре Юпитера и Юноны о том, кто больше получает удовольствия от любви – мужчина или женщина. Его ответ (женщина больше) не понравился Юноне, которая Тересия тут же и ослепила, однако Юпитер компенсировал потерю зрения даром провидения: Тересий и был тем пророком, что стоял у истоков истории с Нарциссом («коль сам себя не увидит»). Но в итоге и сам миф о Нарциссе, как в раме, закольцовывается возвращением к судьбе Тересия:

 
Весть о том принесла пророку в градах ахейских
Должную славу; греметь прорицателя начало имя.
 

Вся эта филология имеет прямое отношение к политической метафорике текста. Вкупе с историей Тиресия все это сплошное повествование о нескончаемых карах – о наказаниях за отклонения от установленного порядка. Неспровоцированная агрессия в отношении змеиной свадьбы карается сменой пола. (Удивительно, но в индийской мифологии встретить свадьбу змей считается знаком будущего несчастья, одно из которых – гомо- или гетеросексуализм). Эхо наказана за измену в отношении одной из ветвей власти; Нарцисс наказан за гордыню и самоизоляцию от социума, от самого мирового порядка. Наказания сочиняются на грани садизма; фантазия богов непредсказуема, как в «черном ящике» нормального бифуркационного процесса: малые сигналы на входе дают непредсказуемо масштабные эффекты на выходе. Дефицит экологической морали ведет к смене пола, а затем и вовсе ослепляет.

Такого рода модернизации в толковании мифа могут показаться искусственными и лишними, но они вполне эвристичны при переходе от мифа через метафору к психопатологии и далее к анализу реалий идеологии и политики. Так, в политическом нарциссизме довольно легко схватываются мании грандиозности и всемогущественности с агрессивной фиксацией на себе, характерные для лидеров и масс, общностей и режимов. Но при этом совершенно выпадает образ Эхо, повторяющийся в судьбе политических субъектов, неспособных мыслить и говорить от себя и обреченных повторять отголоски чужих идей и мнений. Это зомбированное состояние достигается идеологическим тренажем и систематической дрессурой в политике, но может быть и наказанием за избыточную болтливость на политические темы, не оставляющую времени и сил на собственное суждение. Типичная модель реактивного существования, начиная с политических ток-шоу и заканчивая поведением в опросах и фокус-группах, вплоть до собственно выборов. В этом смысле исследование жизни и эффектов «политических эхо» ничуть не менее значимо, чем анализ политических нарциссов. Более того, сам эффект эхо непосредственно встроен в структуру нарциссического переноса, когда отраженное повторение суждений объекта идеализации создает чувство собственной грандиозности сопричастностью к всемогущественному целому или персонифицированному политическому гению. Пациент ведет себя как условное эхо, реализуя собственные потребности закомплексованного нарцисса.

Политическая дидактика присутствует и в образах смерти героев мифа. Классический штамп – нарцисс умер от неразделенной любви. Это романтично, но физиологически он умер от голода, хотя и перестал есть от избытка чувств. Судьба погибающей Эхо симметрична:

 
После, отвергнута им, в лесах затаилась, листвою
Скрыла лицо от стыда и в пещерах живет одиноко.
Все же осталась любовь и в мученьях растет от обиды.
От постоянных забот истощается бедное тело;
Кожу стянула у ней худоба, телесные соки
В воздух ушли, и одни остались лишь голос да кости.
Голос живет: говорят, что кости каменьями стали».
 

Копия физиологической смерти Нарцисса:

 
«Бодрости нет, ни сил, всего, что, бывало, пленяло.
Тела не стало его, которого Эхо любила…
 

Эти две схожие смерти, будто отражаются друг в друге. У Куна этот конец описан с вариациями до слез:

Видит и несчастная нимфа Эхо, как страдает Нарцисс. Она по-прежнему любит его; страдания Нарцисса болью сжимают ей сердце.

– О, горе! – восклицает Нарцисс.

– О, горе! – отвечает Эхо.

Наконец, измученный слабеющим голосом воскликнул Нарцисс, глядя на свое отражение:

– Прощай!

И еще тише чуть слышно прозвучал отклик нимфы Эхо:

– Прощай!.

Нарцисс прощается со своим отражением, а Эхо с ним, и этот ее повтор впервые оказывается осмысленным.

Эти истории своей «онтологией» в точности воспроизводятся нарциссическим социумом, завороженным собственными льстивыми отражениями в идеологии и пропаганде, в мифических успехах дипломатии и армии, которой «там нет», в экранах телевизоров и компьютерных мониторах… Мегаломания и мания превосходства, бред величия, полное равнодушие к другим, упоение собственной грубостью и жестокостью, неспособность любить или хотя бы слышать кого-либо, кроме себя, истерическая реакция на критику, сопровождающаяся приступами нарциссического гнева и нарциссической ярости – все это до боли знакомо. Но реже обращается внимание не только на «новшество страсти», но и на «род гибели». Смерть от голода – лишь метафора общей деградации организма. Политический нарциссизм в деструктивных, патологических, а тем более злокачественных формах ведет к упадку экономики, к деградации среды обитания и развалу инфраструктуры, не имеющей отношения к показухе. Политический нарцисс легко подпадает под санкции сожителей по планете, но и сам же зарывает свои ресурсы в землю, сооружая гигантские потемкинские деревни размером с малый город.

Подобно тому, как самовлюбленный Нарцисс и влюбленная Эхо забывают о еде, одновременно и самовлюбленная, и влюбленная в вождя масса склонна прощать власти собственное обнищание в благодарность за недолгое упоение геополитической гордыней.

Здесь самое время вспомнить, что завершается легенда вовсе инфернально – и после смерти Нарцисс не может оторваться от своего отражения:

 
Долго лежал он, к траве головою приникнув усталой;
Смерть закрыла глаза, что владыки красой любовались.
Даже и после – уже в обиталище принят Аида —
В воды он Стикса смотрел на себя.
 

К нам это тоже относится, но не вполне: после ядерной войны все россияне как невольные жертвы попадут в рай.

Моральная дидактика мифа вызывает восхищение. На вопрос, что хотел сказать автор этим художественным

произведением, можно долго распространяться на тему: мораль сего мифа такова. Это не только грех жестокой самовлюбленности, но и история преступлений и наказаний в целом. Там все буквально пропитано первобытной жутью. Мы еще не сказали, что сам Нарцисс появляется на свет в результате изнасилования его матери нимфы Лириопеи голубым потоком (беотийской рекой) Кефисом.

Психопатология политического нарциссизма потенциально так же объемна, сложна, эвристична и поучительна. Здесь все гораздо глубже и интереснее, чем выяснение, как в оптике психоанализа выглядит работа имиджмейкеров Путина и приведет ли Трампа к импичменту диагноз злокачественного нарциссизма раньше разоблачения его тайных политических и геополитических манипуляций. Важно лишь избавиться от провинциальности и постараться все же услышать, что нарциссизм входит в ядро современной психоаналитики, что это эпидемия целых наций и болезнь века, затрагивающая едва ли не главное в психоистории модерна и постмодерна. Разбираться с политикой психических убежищ и патологическими организациями у психотических, невротических и пограничных пациентов не менее интересно, чем с подлинным мифом о Нарциссе. У нашего времени свои мифы, свои метаморфозы и свои нарциссы, посильнее, чем у Публия Овидия Назона⁸.

Два вождя, три эпидемии

Нарциссизм в «обычном», расхожем смысле, вне прямой связи с состоянием социума и политики – одна из популярнейших тем во всем, что касается психологии и психиатрии. В этом сюжете соблазнительно все: его чувственность и символизм, экзотика фабулы и фактуры, элегантные ходы в теории и терапии. Сотни Эхо пишут диссертации, курсовые и популярные заметки на эту особо вкусную, я бы даже сказал «сладкую» тему.

Однако, начиная разговор о нарциссизме в идеологии и политике, даже в самых благодарных аудиториях ощущаешь себя бросающимся на информационную амбразуру. Или вопиющим в аналитической пустыне. Запрос в Интернете на «политический нарциссизм» выводит на твои же статьи в «Форбс» под более узким тегом «политический нарциссизм в России» – более ничего. Выглядит так, будто общество чувствует себя настолько психически здоровым, что считает возможным вовсе не обращать внимания на эпидемиологическую тревогу в других странах, порой близкую к панике.

Необыкновенная популярность темы нарциссизма как такового в специальной, а отчасти и в популярной околопсихологической литературе не снимает проблемы. Одно дело, кто такие нарциссы и что такое нарциссизм «в личном пользовании» и в малых группах, а совсем другое – что в этом плане представляют собой общество, нация, социум, режим, политтехнологии, PR и GR, пропаганда, идеологии и политические мифы, в том числе мифы-основания государства. Удивительно, как, казалось бы, один и тот же сюжет в одном плане может давать перенасыщенность, а в другом – вакуум.

Хорошее средство прочистки мозгов с одновременным заполнением пустот – знакомство с богатым опытом других пострадавших. В этом плане для сопоставления нам может быть интереснее даже не столько Европа, сколько Америка. Вслед за Иваном Тургеневым, особенно к его 200-летнему юбилею, у нас носятся с образом «русского европейца», однако с не меньшим, если не с большим интересом можно было бы проработать сопоставление русского и американского. Здесь может оказаться одновременно и больше общего, чем в сопоставлении себя с Европой, но и контрарного, вскрывающего природу характера своей противоположностью. Многое буквально бросается в глаза, начиная с вечного завоевания, переселения и освоения неведомых миров, географических и политических, и заканчивая современной динамичностью и пространственной подвижностью американцев, резко отличающей их от будто прикрепленных к месту современных русских. В свое время меня поразило, как долго и упорно именно русские и американцы держались за рамную конструкцию автомобилей, в то время как Европа уже активно переходила на самонесущий, безопасно сминаемый кузов.

Забегая вперед, надо подчеркнуть, что американский нарциссизм скорее персоналистского, личностного толка в корне отличается от российского коллективистского, массового нарциссизма, более построенного на компенсации общесоциальных комплексов и идеализирующих переносах на грандиозность и всемогущественность державы с характерным культом вождя. Эти два типа нарциссической акцентуации можно условно определить как достижительный и компенсаторный. По «абсолютной» величине эти две эпидемии, в России и в Америке, могут быть практически равноценны, но при этом Россия безнадежно отстает от Америки в профессиональной и массовой рефлексии по поводу усугубляющегося нарциссизма нации.

В США уже целый ряд лет наблюдаются две эпидемии: обыденного, бытового нарциссизма как массового явления – и писательской, публицистической, исследовательской, диагностической и терапевтической активности, прогрессирующей на этой почве. У нации сформировался своего рода «свой» но при этом общий на всех коллективный психотерапевт, все более явно и настойчиво концентрирующийся именно на нарциссическом расстройстве. «Призрак преследует Америку – призрак нарциссизма. Это проявляется в потоке недавних книг с такими названиями, как “Нарциссисты разоблачены” и “Нарциссист по соседству” <…>, в исследованиях, показывающих, что американские авторы используют “I” и “my” много чаще, чем раньше, свободно применяя этот термин (нарциссизм. – А.Р.) ко всем, от Дональда Дж. Трампа и Барака Обамы до Эдварда Дж. Сноудена, Опра Уинфри и Канье Уэста»⁹.

О масштабах бедствия достаточно может сказать один только этот отдельно публикуемый богатейший материал со следующим представлением: This document provides sources used in The Narcissism Epidemic by Jean M. Twenge and W Keith Campbell (Free Press, 2009). (http://www.jeantwenge.com/wp-content/ uploads/2017/08/narcissism_epidemic_endnotes.pdf). Речь специально идет о ссылочном аппарате одной из самых известных книг, посвященных эпидемии нарциссизма. Кстати, если набрать в наших поисковиках эти два слова «эпидемия нарциссизма», сначала поражаешься присутствию материалов на эту тему в самых разных ресурсах, а потом – тому, что практически все эти материалы размещены на достаточно маргинальных сайтах, начиная с «Отдыха и развлечения “диких” хозяек» и заканчивая «Международной академией каббалы». На более основательных сайтах это в основном ссылки на двух авторов (и одновременно соавторов) – Jean M. Twenge и W. Keith Campbell. Это прежде всего их книга «The Narcissism Epidemic: Living in the Age of Entitlement», но отдельно и популярные интернет-презентации с хорошим счетчиком посещений¹⁰.

Отдельное направление – исследование эпидемии нарциссизма в Интернете¹¹.

Об оценке положения говорит уже сам характер заголовков, особенно когда они собраны вместе: «Narcissism: The Epidemic of Our Time», «The Narcissism Epidemic. Living in the Age of Entitlement», «Today’s Central Cultural Theme», «How collective narcissism is directing world politics», «A specter is haunting America: the specter of narcissism», «The Internet ‘Narcissism Epidemic’», «Generation me», «The Me Me Me Generation», «Me! Me! Me! Are we living through a narcissism epidemic?», «The Culture of Narcissism: American Life in an Age of Diminishing Expectations», книга Сэнди Хотчкис «Адская паутина. Как выжить в мире нарциссизма»…

Особую озабоченность вызывает динамика распространения массовых расстройств. Оценки студентов американских колледжей по «инвентаризации» симптомов нарциссической личности выросли в 2 раза быстрее за 5 лет с 2002 по 2007 год, чем в период между 1982 и 2006 годами, то есть за 24 года. Подсчитано, что более 10 процентов американцев уже обладают значительными нарциссическими отклонениями¹². Нет оснований полагать, что процесс обернется вспять, скорее наоборот. Жесточайшая конкуренция уже на этапе учебы, культ достижения и успеха, сопровождающийся паническим страхом оказаться в лузерах, – все это приводит к росту употребления стимулирующих психотропных средств, что в целом мало чем отличается от допинга в спорте. Многие родители оказываются перед суровым выбором: закрывать на все это глаза – или запрещать употребление таких стимуляторов и другой подобной химии, сознательно, своими же руками ставя своих детей в условия неравной карьерной, жизненной конкуренции.

У нас такие исследования, насколько мне известно, не проводятся да и вообще вряд ли представимы. В силу социально-политической заряженности нашего варианта нарциссической эпидемии здесь пришлось бы делать акцентированные выходы на идеологию и политику, в том числе с персоналистским прицелом, что в политическом плане было бы воспринято как ересь, хотя бы в силу понимания того, что значит в нашей политической и околопсихологической культуре само слово «диагноз». Однако о многом может сказать даже не замер как таковой, а интуитивное сопоставление состояний, разнесенных во времени. В том, что касается именно политического нарциссизма за рубежом, в частности в США, такие экскурсы в психоисторию тоже необходимы, поскольку и здесь критичная ситуация складывается именно в последнее время и во вполне понятном политическом контексте. Все это опять отсылает нас к мифу о несчастном Нарциссе, который поначалу пребывал скорее в состоянии латентной девиации и лишь потом, в определенный момент, в заданной системе отношений и в понятном событийном контексте стал классическим пациентом НРЛ. Короче, здесь тоже надо искать поворотные точки, и они близко, даже очень.

В США политизация проблемы нарциссизма как общенациональной беды несомненно оказалась связана с победой Трампа на президентских выборах. Вообще говоря, эта победа (как и ее продолжение в аналитике) стала такой сенсацией в том числе и в силу своей неожиданности. Было много написано о триумфе экзальтации, эпатажа, фейкового популизма и агрессивной самовлюбленности как свойств не только кандидата, а затем президента, но и самого проголосовавшего за него электората. Применительно к нашей теме можно сказать, что нарцисса выбирают нарциссы, хотя в таких ситуациях несомненно срабатывает и целый ряд других факторов. Общий сдвиг в эту сторону к тому времени несомненно был, однако можно попытаться реконструировать реакцию оперативной или более фундаментальной аналитики, если бы победила Хиллари Клинтон. На перелом в характере нации и вообще в электоральных настроениях Запада, несомненно, обратили бы внимание, но эффект не был бы столь оглушительным. Это тем более смущает, что перевес Трампа был минимальным и последние граммы на чашу весов были положены сугубо субъективными, необязательными, во многом случайными факторами. Тем не менее трудно не признать, что при ином исходе выборов и ситуация в политической аналитике и даже в политической философии сейчас могла бы быть иной. Кстати, «у 25 % молодых граждан США наблюдались симптомы посттравматического стрессового расстройства (ПТСР) после президентской кампании 2016 года. К такому выводу пришли американские психологи, проведя опрос среди студентов Университета штата Аризона спустя несколько месяцев после выборов»¹³.

В дальнейшем в нашей книге подробнее приводятся описания скандала с реакцией сообщества американских психологов и психиатров уже на сам факт участия Трампа в президентских выборах 2016 года, но вкратце: лишь «правило Голдуотера», запрещающее экспертам выступать с публичными диагнозами, если они не обследовали пациента лично, не позволило большинству профессионального сообщества публично обратиться к Конгрессу и к прессе с соответствующими подозрениями. Тем не менее публичное заявление о причине этого вынужденного молчания прозвучало, и это было, по сути, таким же латентным сигналом, как и прогноз Тиресия о трагической судьбе Нарцисса. Скандал сопровождался формированием массового профессионального движения «Психиатры против трампизма». Из-за океана трудно судить, какова здесь пропорция в сочетании строгой психиатрии и политического неприятия, однако акцент на злокачественной форме именно нарциссического отклонения здесь несомненно присутствует.

В российской политике актуализация проблемы нарцисса также связана с конкретным временем, с понятной конфигурацией процессов и событий. В идеологии и пропаганде растравливание нарциссического синдрома своим началом приходится примерно на 2010–2011 годы. Тогда в стране произошла подлинная революция в ответе общества на «основной вопрос философии» – о том, что первично: материя или сознание? До этого все было проще: в 1990-е годы страна и население по необходимости выживали в состоянии стихийного материализма и без централизованной идеологии, хотя и под обстрелом крайне агрессивных идеологий оппозиции всех родов. Далее, в периоды курса сначала на «стабильность», а затем на «модернизацию», этот симбиоз уже более осмысленного материализма, рационализма, функционализма и социального конструктивизма психологические, идеологические и в особенности эмоционально-психологические контуры социума также не особенно затрагивал. «Стабильность», конечно же, продвигалась как ценность, особенно близкая людям, измученным переменами и неопределенностью, отсутствием привычных минимальных гарантий. Точно также «модернизация» льстила стране, уже привыкшей к стабильности и более не готовой целиком продаваться власти только за это в целом естественное благоприобретение. Однако все это имело под собой вполне определенную материальную, социально-экономическую или инновационно-технологическую подоснову, хотя бы только в соцобеспечении либо в проектах радикального преобразования экономики («смена вектора»). И это не шло ни в какое сравнение с тем резким креном в идеологию и психологическую накачку, какой случился в результате падения рейтингов и продвижения протестных настроений из столиц в города-миллионники в 2009–2010 годах. Именно с этого момента акцентируются небывалые в истории человечества достижения нашей коллективной нравственности, духовности и державности, резко отдающие манией глобального превосходства на грани бреда величия с самореализацией за счет уничижения других и истерической реакцией на критику. В 2014 году эта риторика получила «материальное» воплощение в геополитических приобретениях и военизированных акциях, составивших на тот момент ядро грандиозного «Я» режима и значительной части социума.

Вместе с тем в более широком историческом контексте латентную предрасположенность к политическому нарциссизму у нас можно обнаружить и в целом ряде эпизодов – как в своего рода коллективной психоистории нации (при всей условности применения понятия «нация» в нашем случае).

Если сквозь оптику нарциссизма смотреть на большую российскую историю, то здесь мы вовсе не обязательно обнаружим симптомы эпизодической, а тем более хронической патологии. В дальнейшем мы более подробно разберем соотношение конструктивного и деструктивного нарциссизма, нарциссической «нормы» и патологии. Но надо сразу понять, что помимо серьезных и многим чреватых расстройств есть, условно говоря, «нарциссизм здорового человека» – а значит, и здорового общества. Если есть нарциссизм как профессиональная предрасположенность (но и профессиональное заболевание) у актеров, художников, политиков и теноров, не говоря о самих психологах, то тем более есть нормальная доза нарциссизма в символическом самоопределении наций и государств. Не всякое самомнение и не всякие амбиции, даже завышенные, надо тут же записывать в диагноз. Отклонение начинается с появления внятных признаков отрыва от реальности и от себе подобных, с разрушения коммуникации и основ солидарности. А это уже отдельные типы психоисторических событий и процессов.

В нашей истории это, несомненно, была прежде всего Великая Октябрьская социалистическая революция, со всей идущей от нее идеологией глобального и исторического лидерства на пике прогресса человечества как социально-политического вида. Типичный вариант идефикс с признаками мегаломании и отрыва идеологизированной гиперреальности от голодной, а часто и самоубийственной прозы жизни. В этом смысле по фабуле мифа о Нарциссе можно с равным правом описывать и революции, и развитые идеологии – тем более что революции, как правило, и есть воплощенный в жизни и смерти триумф идеологии.

Как ни странно это сейчас звучит, но Отечественная война послужила шоковым сеансом самостоятельного психоанализа и психотерапии, во многом расчистившим нарциссические наслоения коммунистической идеологии и пропаганды, всей этой мегамашины партполитпросвета. Это лишь потом из беды и победы сделали типичный нарциссический культ, позволяющий непрерывным самолюбованием замещать заботу о прозе жизни. О злокачественной нарциссической ориентации сталинизма в общем виде уже немало написано, и такие тексты представлены в том числе и в нашей книге.

После относительно самокритичной оттепели приходит «застой» со всеми признаками идеологизированного нарциссизма и нескончаемого самолюбования. Увесивший себя орденами и званиями Брежнев был не просто комичной фигурой, но и олицетворением нарциссической сути самого режима, его идеологии и политической самоидентификации.

О характерной для будущих нарциссических провокаций младенческой травме обесценивания, сопровождавшей в 1990-е годы появление на свет «Новой России», далее также будет сказано специально и не раз.

Таким образом, в подобной психоистории проявления политического нарциссизма в наше время вовсе не кажутся удивительными. Наоборот, было бы удивительно, если бы их не было. Строго говоря, их просто не могло не быть.

Если же теперь попытаться перейти с макросоциального уровня к особым характеристикам персоналистского режима с отчетливыми признаками вождизма, то здесь мы столкнемся с рядом трудностей одновременно объективного и субъективного свойства. Как это ни смешно, поиск дает всего два материала такого рода. Первый – это крохотная заметка в РБК от 17 апреля 2014 года под названием: «“Измученная русская душа”. Западные эксперты заподозрили у Владимира Путина нарциссизм» (https://www.rbc.ru/newspaper/2014/04/17/56bee91e9a7947299 f72d21a). Кажется нереальным и количество просмотров – 72. Второй материал – уже упоминавшаяся в Предисловии заметка, собравшая фантастическую аудиторию – более 5 с половиной тысяч репостов – не просмотров! – только на Фейсбуке («“Он не способен сочувствовать”. Путин глазами психиатра» https:// www.svoboda.org/a/29562008.html)¹⁴.

Поскольку я склонен распространять «правило Голдуотера» и на Россию, а тем более на сочинителей, не считающих себя собственно психоаналитиками или психотерапевтами, придется специально обратиться к теме условной, латентной диагностики, а также к проблеме бессубъектных психических организаций на уровне политики и макрополитики. Вопреки сложившейся ориентации личностно ориентированных исследований в области политического нарциссизма, представляется, что как раз в сфере политики и идеологии бессубъектные формы оказываются наиболее значимыми по жизни и продуктивными в исследовании, не говоря о практической трансформации, если она вообще возможна.

Диагностика бессубъектного

Как только речь заходит о политическом нарциссизме, многих сразу же отпугивает слово «диагноз» – или хотя бы перспектива такой диагностики. И это по-своему правильно по целому ряду причин. Однако при переходе с личностного уровня на групповой, массовый, а вообще говоря, на социальный, многое существенно меняется, в том числе одновременно в методологическом и в этическом плане.

Здесь в качестве предельно короткой интродукции приходится сразу снять вопрос о корректности распространения нарциссизма из личностной психопатологии на социальный уровень. Об этом можно было бы долго распространяться, в том числе с авторитетными ссылками, однако для наших пропедевтических целей здесь достаточно убедительной цитаты из Эриха Фромма (который, для справедливости, не самый большой герой моего романа). В «Душе человека» Фромм пишет: «Индивидуальный нарциссизм может превращаться в групповой, и тогда род, нация, религия, раса и тому подобное заступают на место индивида и становятся объектами нарциссической страсти»¹⁵. Кажется, этого условного «заступают на место» достаточно для того, чтобы пока не вдаваться в долгие рассуждения об онтологических переходах личностного в социальное и коллективное и наоборот.

Нарциссизм парадоксален: в психопатологии нет ничего сложнее, но одновременно и проще. Нет ничего сложнее в плане терапии, но и нет ничего проще в плане диагностики.

Насчет простоты диагноза это, конечно, грубое преувеличение, однако в этом есть определенный смысл. Если разбираться с каким-либо социальным, политическим или идеологическим явлением, аналитику вовсе не обязательно ставить диагноз самому, тем более если это диагноз категорический. Достаточно дать читателю более или менее стандартный диагностический инструментарий – а потом оставить его во всеоружии такого знания один на один с… телевизором, образом лидера, идеологией государства или партии, личностными характеристиками выдающихся дипломатов, военных, аналитиков или телеведущих. Это позиция отчасти коварная, если не сказать иезуитская, однако она честная. Я не навязываю вам свой диагноз и, более того, могу сделать вид, что у меня его вовсе нет. Примерно владея набором диагностических инструментов, кстати не самых сложных, вы сами ставите диагноз – или не ставите его. Но в любом случае ваше отношение к объекту существенно видоизменяется. Вы тоже можете ни на чем не настаивать, но от бросающихся в глаза выводов теперь трудно будет отказаться. И это совершенно нормально, коль скоро мы не решаем судьбу человека или организации, а лишь формируем собственное мнение.

Вот для примера (и для разминки в психоанализе себя любимого) такого рода популярная симптоматика из работы «Нарциссизм и как он разрушает жизнь»:

Для начала пробегитесь по симптомам:

♦ Чувство жгучей зависти к людям, которые преуспели больше вас. Кого хвалят, чьи посты «лайкают». Иногда зависть настолько захлестывает, что портится настроение на целый день.

♦ Частое сравнение себя с другими по критерию «лучше» и «хуже».

♦ Потребность в восхищении, похвале, зависти со стороны. Потребность демонстрировать успешность или уникальность или быть не таким, как все.

♦ Причисление себя к особенным, уникальным, превосходящим серое большинство. Вера в наличие неких изысканных талантов, которые могут оценить избранные.

♦ Прыгающая самооценка: я бог/я говно. (80 % времени «я говно»).

♦ Демонстрация превосходства. Иногда высокомерие при общении (если компания безопасная), снисходительное отношение к окружающим. Сюда же можно отнести ведение инстаграма/бложика с тщательно отбираемыми фотографиями, демонстрирующими, что вы «в тренде» или, наоборот, «тонко чувствующий эстет с офигенно богатым внутренним миром».

♦ Непонимание чувств и мотивов окружающих и нежелание их уважать. Нежелание вникать в переживания и чувства людей, их жизненную ситуацию. Отсутствие эмпатии, окружающие кажутся какой-то примитивной серой массой. Проблемы и тревоги других – унылой банальщиной.

♦ Перфекционизм и прокрастинация. Вы пытаетесь делать все идеально, но не доводите задумки до конца. Хочется, чтобы никто не пристебался к ошибкам, а восхитился идеальностью проделанной работы. На деле же работа вызывает кучу стресса, а кладбище проектов и брошенных дел напоминает городское по количеству могил.

♦ Мучительное чувство, когда вылизываешь проект, а от него уже тошнит.

Увлечения быстро надоедают. Ведь чтобы преуспеть, нужно много и нудно прокачиваться, а хочется «мотивации», драйва и вагон лайков.

♦ Фантазии на тему успеха, богатства, могущества, всемирного признания.

♦ Пытаетесь управлять мнением людей и своей репутацией, расстраиваетесь, если это не удается.

♦ Любите критиковать и искать изъяны в работах других людей.

Последний пункт не совсем четкий критерий, скорее наблюдение. Чужие косяки приятны вдвойне, во-первых, человек сам себе разрешает косячить, во-вторых, суть самооценки нарцисса строится на возвышении себя по сравнению с другими. Топишь окружающих – всплываешь сам.

Если это про вас или про близких людей, добро пожаловать в удивительный мир нарциссизма, расстройства личности, претендующего на звание психологической чумы современного мира.

Нарциссическое расстройство личности – проявляется в чрезмерном переживании собственной значимости в сочетании с повышенной потребностью во внимании и восхищении со стороны других людей¹⁶.

Более строгая классификация симптомов нарциссизма представлена в Диагностическом руководстве по психическим расстройствам DSM-5. В общем виде нарциссическое расстройство личности характеризуется «грандиозностью (в фантазиях или поведении), постоянной потребностью в восхищении, и отсутствием эмпатии, которые проявляются в юношеские годы и влияют на все сферы жизни».

Чтобы нарциссизм был признан патологией, а не особенностью характера, у человека должны проявляться как минимум пять из девяти характерных признаков.

Непомерное чувство собственной важности. Такой человек преувеличивает свои достижения и таланты и ожидает, что его признают лучшим в выбранной области, причем без реальных достижений;

Постоянные фантазии о собственном успехе, силе, блеске, красоте, идеальном объекте любви;

Вера в то, что он (она) – особенна и уникальна, и достойна общества только лучших людей: самых богатых, высокопоставленных, известных;

Постоянная потребность в восхищении;

Чувство, что ему все должны, то есть необоснованно высокие ожидания того, что такому человеку будут оказывать особые почести и исполнять его желания;

Эксплуататорское поведение в общении, использование других для достижения своих целей;

Отсутствие эмпатии. Нежелание признавать чувства других людей и неумение отождествлять себя с их потребностями;

Зависть к более успешным людям или убеждение, что другие завидуют ему (ей);

Демонстрация высокомерного и надменного поведения или взглядов¹⁷.

Однако во всем, что касается политического нарциссизма, ситуация одновременно и сложнее, и проще. Она сложнее в том плане, что сама политика как особый род деятельности и отношений во многом предполагает присутствие нарциссической акцентуации, например в диапазоне от популярности до харизмы. Поэтому здесь не всегда можно сразу разделить технологию и психологию активного нарциссического субъекта. Так, в, казалось бы, явно нарциссическом поведении лидера можно усматривать и его личностную предрасположенность вплоть до патологии, и эффективную разработку имиджмейкеров и политтехнологов, проще говоря – роль. Все переходы натуры в роль и обратно понятны, однако эта сложность одновременно и упрощает позицию аналитика. Внешний наблюдатель не ставит диагноз личности, тем более со всеми профессиональными и этическими ограничениями такого рода диагностики, но он вполне ответственно может ставить диагноз той бессубъектной структуре, которая представлена в профессиональной разработке данной роли. Здесь может быть использована универсально продуктивная формула Канта als ob – вполне достаточно того, что политик ведет себя так, как если бы он был нарциссом именно в своей психической организации.

То же самое распространяется на все ранее упоминавшиеся бессубъектные формы сознания, такие как идеология, стиль и контент пропаганды и пр. Так, нас может вовсе не интересовать, является ли патологическим или даже злокачественным нарциссом идеолог-сочинитель или идеолог-транслятор идейной харизмы, но сам тон и контент идеологии можно рассматривать в качестве обстоятельств условного субъекта и даже пациента. Иначе говоря, идеология и политика, пропаганда или режим могут вести себя так, как если бы они были человеком с той или иной степенью нарциссической деформации психики. Эта методологическая сложность одновременно существенно, иногда решающим образом упрощает все, что связано с методологической корректностью и профессиональной этикой. Далее я могу вообще вынести за скобки, в какой мере, например, имиджмейкеры работают не только на публику и электоральный результат, но и нарциссические склонности самого клиента. В свое время Путин с удивительной регулярностью покорял все среды, виды техники и даже фауны: воздух, вода, самолеты и стерхи, автомобили и лошади, рыбы и тигры. Мы не знаем, с каким вожделением он всем этим занимался – или же все это ему сильно претило и он это делал только ради политического эффекта, если не для спасения Родины от дефицита сплочения и мобилизации. Мы не знаем, в какой мере здесь был задействован внутренний пиар, проще говоря, желание исполнителя угодить и польстить самому клиенту. Но вполне достаточно того, то это была роль классического нарцисса – неважно, как именно написанная и исполненная. Важно другое: как все эти схемы переносятся, например, на внешнюю политику и военные акции государства, на глобальную гордыню и своего рода нарциссической милитаризм. Все это можно рассматривать с точки зрения появлений нарциссизма, отвлекаясь от психопатологической диагностики в обычном смысле этого слова.

Михаил Лушников, Нарцисс, 2004 (фрагмент)

Вместе с тем весь этот нарциссический формализм нельзя в полной мере оторвать от характеристик персоналистского режима, а тем более от психопатологии нарциссической массы. Актер может притворяться, но не возбужденная им публика, явно страдающая комплексами неполноценности, мукой обесценивания и потребностью в компенсации в форме «грандиозного Я», слитого с всемогущественностью державы, империи, ее всепобеждающей дипломатии и виртуозно действующих ВКС. Этот факт имеет принципиальное значение, поскольку резко перестраивает «терапевтические» стратегии работы с массой. Упования на просветительскую миссию и рациональную расчистку засоренных мозгов приходится резко сокращать, понимая, что в таких случаях реакции нарцисса, как правило, дают эффекты, прямо противоположные желаемому. Даже выяснив, кто виноват, мы еще не приближаемся к ответу на вопрос, что делать. Терапия политического нарциссизма, воплощаемого в бессубъектных структурах и в условной субъектности, – дело другой работы.

Раздел первый
Цикл в форбс

Устанавливая максимальный контроль над всем, что так или иначе связано с отражением, нарциссическая власть не столько репрессирует кого-то, сколько спасает себя

А. Ксан

Опыт психоанализа

Даже беглая оценка коллективного сознания и массовой психологии российского общества указывает на ряд изменений, в частности, связанных с регрессией – с возвратом к архаичным, примитивным и крайне опасным состояниям. К такому заключению подводят разные объяснительные схемы и диагностические техники. Так, в имперском синдроме и обострении ревнивой, мстительной агрессии многое объясняется феноменом ресентимента – от Ницше и Шелера до Сергея Медведева. Однако с углублением кризиса проступает уже не только моральная деградация, но и классика психиатрии – комплекс расстройств разной этиологии. Пожалуй, более других в этом ряду бросается в глаза нарциссизм – синдром патологической, болезненной самовлюбленности власти, а косвенно – и массы ее особо воодушевленных обожателей. Вместе с тем этот комплекс реализуется сложнее, чем может показаться обывателю, знакомому с легендой о Нарциссе и Эхо в изложении Овидия или Куна. Поэтому серию публикаций о прогрессирующем нарциссизме приходится начинать с общей методологии.

Травма отражения

Рефлексия и самокритика – неотъемлемые черты всякого здравого ума, даже если он коллективный и российский. Но с этим бывают проблемы, и тогда исследование ментальности и психической организации массы может приводить к заключению о расстройствах, требующих квалифицированного диагноза и лечения. Речь здесь не просто о некоторых не совсем обычных особенностях нашего коллективного сознания, психики и их изменении, но именно о болезни – о клинике в самом прямом смысле слова с типичными для нарцисса синдромами мегаломании, всемогущества и грандиозности, но одновременно и самоуничижения, сублимации страхов, изнурительного стыда, чувства неполноценности и обделенности всем хорошим. Заканчивается все классическим влечением к смерти: режим, как и Нарцисс, убивает себя непреодолимой страстью к собственному отражению.

Подобные симптомы в политике, в поведении и самооценке режима, а также политически ангажированной массы наблюдаются постоянно, начиная с фиксации на идентичности, с мании всемогущества и легкого бреда величия и заканчивая яростной нетерпимостью к критике, болезненной реакцией на все, что мешает восторженному переживанию собственной грандиозной Самости. Поэтому даже загнанная в социальную резервацию, политически обессиленная и почти деморализованная оппозиция, в данный момент совершенно не опасная для режима, вызывает нестерпимый зуд подавления: даже если она ничем не грозит, она элементарно мешает жить, причем очень всерьез. Даже вовсе маргинальная критика разрушает крайне необходимые нарциссу психические защиты. Она портит безупречность отражения, а это для нарциссической личности страшная травма и рана. Влиять на отражение нарцисса – все равно что ковырять чем-то острым в его теле или царапать стекло портрета (чем собственно и занимаются всякого рода левада-центры). Это не опасно, но невыносимо, поэтому, устанавливая максимальный контроль над всем, что так или иначе связано с отражением, нарциссическая власть не столько репрессирует кого-то, сколько спасает себя – свою многократно эшелонированную психическую оборону.

Личное и общественное

Расстройства психики обычно связывают с проблемами личности. Тем не менее психическое расстройство применительно к социальной группе, массе и даже к социуму в целом – отнюдь не просто аналогия, не образ или метафорический перенос. Идея коллективного нарциссизма присутствует в психологии начиная с Фрейда; квалификация самого общества как «не вполне здорового» есть у Эриха Фромма. И сейчас «политическая психиатрия», «коллективный пациент» и пр. – реабилитируемые понятия в науке. Здесь вопрос скорее не к теории, а к ее крайне нерешительному применению к нашим реалиям, к исследованию собственного опыта и общества. Тот факт, что столь эффектный и явно напрашивающийся диагноз почти не отрабатывается и социальной наукой, и падкой на сенсации журналистикой, и даже наиболее резкими оппонентами режима, говорит о наличии здесь особых, дополнительных защит и блокировок, о всеобщем бессознательном вытеснении.

Сложности начинаются с того, что реальную степень такого расстройства (границу, за которой умеренно завышенная самооценка становится деструктивной, переходит в нарциссический бред и начинает разрушать жизнь) корректно определить не так просто – если не поддаваться соблазнам эпатажной публицистики со свойственными жанру преувеличениями. Это особенно проблемно применительно к группам и общностям: здесь «норма» сдвинута; в плане самомнения и переоценки себя народам, государствам и странам иногда прощается то, за что отдельных товарищей госпитализируют. Вместе с тем последствия злостных нарциссические расстройств, например, этносов и наций могут быть по разрушительным и трагическим последствиям несравнимы с индивидуальными отклонениями, какими бы острыми они ни были.

Проблема пациента и позиция аналитика

В политической патопсихологии более, чем в обычной, обострена проблема пациента. Психиатру, даже работающему с отдельной личностью, трудно пробиться через «броню самозащиты», которой окружает себя патология (здесь подошел бы термин странноватого ученика Фрейда Вильгельма Райха – «панцирь характера»). Тем более такой контакт затруднен, а часто и невозможен в отношении массового сознания и коллективных патологий, дополнительно защищенных незримой поддержкой миллионов экзальтированных единомышленников, официальной идеологией и психотропной пропагандой, а также живым социальным и политическим интересом. Это те самые случаи, когда пациент чувствует себя здоровее всех здоровых, а попытки лечения, предъявления диагноза или хотя бы деликатного анализа собственной психики воспринимает как оскорбление и покушение на святое. Здесь сакрализовано и неприкосновенно все: начиная с вождя с его божественной харизмой и заканчивая собственным совершенством обывателя в его причастности к сборке грандиозного целого. Эти реакции настолько трепетны, что и предельно объективную социологическую службу от страха и обиды на прямое зеркало можно объявить иностранным агентом.

В политике даже намек на деформацию сознания трактуется как вызов и лобовая атака, вследствие чего самого терапевта начинают грубо и безжалостно «лечить». В той мере, в какой подобные патологии затрагивают власть и государство, есть шанс, что больным скорее объявят самого психоаналитика. И хорошо, если такой встречный диагноз сольют ботам и используют метафорически, как политическое ругательство, а не как направление в соответствующее заведение – лечебное или исправительное. Репрессивная, карательная психиатрия – испытанное средство сдерживания несанкционированного анализа сознания больного общества.

Но и для самого аналитика здесь всегда есть собственный риск предустановки – соблазн поставить небеспристрастный диагноз пациенту, одновременно являющемуся политическим оппонентом. Такое исследование слишком удобно как средство полемики, борьбы и эмоциональной мести. Это как если бы психоаналитик и пациент в жизни делили власть, женщину или бизнес. В таких случаях рефлексия и самокритика значимы не только с точки зрения научной добросовестности, но и для обеспечения рабочего контакта: приложение теории и рабочую диагностику всегда будут сначала воспринимать как нечто из области политических вооружений, наращивая тем самым «панцирь» исследуемого сознания и встречную агрессию. Это и более общая проблема: критика режима со стороны всех оппозиций и их подобия вообще «не проходит» и не воспринимается как что-то могущее иметь конструктивный или хотя бы диагностический смысл. И было бы не совсем верно считать, что в этом вина только глухой власти.

Самоанализ в психиатрии – нормальная практика; здесь считается обязательным самому аналитику предварительно проработать собственные нарциссические склонности и механизмы. Это необходимо, чтобы выдерживать «нарциссические провокации» клиента, не вступая с ним в «автоматическую конкуренцию», не гнобить его «психоаналитической властью» и собственной «терапевтической грандиозностью».

В политической психиатрии даже в не самых запущенных случаях с этим еще сложнее. Срабатывает эффект «временной глухоты», как у невоспитанных собак. Если вы пишете не для удовольствия своего и единомышленников, а для общего понимания и хоть сколько-нибудь реального эффекта, надо думать и о том, что в среде пациентов вас просто не воспримут, а это непрофессионально. Поэтому приходится идти на хитрости.

Игра в теорию

Если сразу начать с живого сознания и подведения симптомов под неприятный диагноз, в политике такое заключение с гарантией отвергнут. В свое время в администрации президента был стандартный термин «в отбой» – так реагировали на слишком смелые по тону входящие документы независимо от их содержания.

Однако есть несколько экстравагантный, но доходчивый способ совместного анализа патологии – с позиции «любопытного дилетанта». Можно попытаться сделать обратный ход: от освоения клиентом общей симптоматики и патогенеза к осмыслению реальной клинической картины, в том числе его собственной. Идея в том, чтобы идти от метода к предмету: читать вместе с пациентом крайне увлекательную, хотя и профессиональную психиатрическую литературу, как если бы никакой привязки к реальному предмету изначально не было и не планировалось. Тактический ход: мы не ставим диагноз и даже никак не намекаем на серьезные проблемы с мозгами у современного российского общества – мы просто читаем научное описание болезни, безумно интересное само по себе (как и все «про психов»), а если вдруг такие описания оказываются похожими на что-то до боли знакомое и родное – тем хуже для болезни, но лучше для больного.

Эффект «узнавания в зеркале» может дать клиенту настолько яркое, убедительное и совершенно готовое описание его собственной патологии, что он непроизвольно и даже против воли ставит диагноз самому себе. Написано вроде бы вообще, а получается, будто специально для нас – про это начальство, про его самомнение, Я-образ и пиар, про нашу идеологию, пропаганду, внешнюю политику, прессу, телевизор и массовую, мягко говоря, приподнятость, восходящую к экзальтации. Усвоив хоть что-то из этой популярной психиатрии, начинаешь по-другому видеть в телевизоре знакомые милые лица и по-другому слышать их гордые самооценки. Иногда такое знание помогает пациенту иначе отнестись и к самому себе, задуматься о собственных самооценках, о самомнении режима в целом.

Начальная симптоматика и развитие темы

В самом деле, даже если «без привязки» читать литературу по деструктивному или дефицитарному нарциссизму, можно даже в предельных обобщениях научной систематики обнаружить пронзительно точные описания реалий нынешнего российского политического сознания, пока кажущегося нам, возможно, излишне самодовольным и местами даже самовлюбленным, но все же не клиническим.

Вот только одно из описаний синдрома: «Грандиозное чувство самозначимости; захваченность фантазиями неограниченного успеха, власти; вера в собственную уникальность; потребность в восхищении; чувство привилегированности; эксплуатативность в межличностных отношениях; отсутствие эмпатии; зависть к достижениям других; вызывающее поведение». Добавьте дикое высокомерие и безудержное хвастовство, имеющее мало общего с реальностью, истерическую реакцию на критику и характерные приступы ярости по отношению ко всему, что мешает нарциссической идеализации любимого образа. И сопоставьте все это с тоном и стилем самоподачи режима и его исторических достижений, с самооценкой его места в мире и в истории, с манерой без меры и вкуса украшать собственные любимые изображения всякого рода политтехнологическими бантами и рюшами. Слишком узнаваемо, чтобы комментировать, но и слишком просто, чтобы этим ограничиться. В продолжении цикла о политическом нарциссизме мы рассмотрим эту патологию в ее максимально возможной многогранности.

Прежде всего нас будет интересовать «история болезни». Самое убедительное доказательство наличия проблемы в том, что совсем не так давно этот же самый режим относился к своим незабываемым достижениям и замечательным качествам гораздо более спокойно и здраво, чем в последние годы, особенно сейчас. И, если честно, все это помнят.

Следующая задача состоит в проведении водораздела между нарциссизмом, считающимся нормальным, конструктивным и даже на определенных этапах развития обязательным, и патологией, реально затрудняющей жизнь, а потом и разрушающей ее. Злостный нарциссизм проистекает в том числе и из комплексов неполноценности и дефицита любви в раннем возрасте, что наш «новорожденный» социум в первой четверти этого века испытал сполна.

И наконец, реальные жизненные, в том числе культурные, социальные, политические и международные проблемы, которые нарциссическая патология во власти может делать фатальными и неразрешимыми. Напомню лишь, что канонический Нарцисс умер не только от страданий нереализуемой любви к собственному отражению, но и от элементарного голода. Влюбленность в собственный образ и мания производить впечатление на себя и окружающих в последнее время явно мешает стране думать о «физиологии» – о необходимости что-то производить (кроме эффектов), зарабатывать, есть и лечиться.

Как конструктивно «любить себя», не впадая при этом в злостное расстройство, – целая наука, полезная и при этом весьма увлекательная.

Источник: Политический нарциссизм в России: опыт психоанализа // Forbes, 12.09.2016. URL.

Краткая история болезни

В предыдущей статье речь шла о трудностях, связанных с автоматическим сопротивлением болезненно самовлюбленных субъектов, будь то личность, группа, социум. В таких ситуациях установление контакта с «пациентом», индивидуальным или коллективным, требует специальных усилий. Необходимо начальное согласие, способное обеспечить прогресс анализа и самоанализа. А это примерно как убедить истероидного патриота в том, что его песнь о Родине взывает к помощи психоаналитика минимум. Роль холодного душа в таких случаях может сыграть впечатляющая, но вытесненная, забытая история расстройства – воспоминание о том, что идея собственного превосходства, грандиозности и всемогущества возникла в столь острой форме стремительно и недавно. В случаях ураганного роста самомнения клиенту иногда удается вспомнить себя другим – гораздо скромнее и самокритичнее. В нашей ситуации для такого опыта есть основания.

Всего пять лет назад идеологический контент и дискурс власти были исполнены риторики «проблем» и «задач», суровой самокритики и трудной, хотя и яркой перспективы. Что же потом пошло не так?

Очень быстро измененное сознание

Первый шаг к рефлексии – вышеописанная «игра в теорию» – отвлеченное, абстрактное знакомство с основными симптомами и деструктивными эффектами отклонений. Это не только интересно само по себе, но и полезно всякому думающему человеку в плане понимания себя, оценки собственных манер, коррекции стиля поведения и межличностных отношений. Такой диагностический аппарат в жизни всегда полезен под рукой: он помогает «следить за собой» не только в идиоматическом, но и в прямом смысле слова. Если бы в школе вместо светской этики и не светской мистики преподавали основы динамической психопатологии, люди и общество были бы спокойнее, а страна не так блистала бы неуемной гордыней с комплексами неполноценности и жертвы. Даже простое знание такого рода симптомов ставит фильтры и корректирует оптику обозрения себя любимого. Захватывающее занятие и полезный опыт – смотреть наш телевизор с учебником психиатрии перед глазами.

Дополнительный шанс вовлечь пациента в работу над собой дает совместная с ним фиксация сильных изменений в его сознании и психике (здесь понятие «измененное сознание» работает и в прямом смысле, и в параллели с клиникой, психоделиками, воздействием веществ). Для того чтобы клиент – индивид или коллективный субъект – набрался мужества всерьез заглянуть в себя в поисках «дна», нужен серьезный повод, а не просто приход самоназначенного психоаналитика, которого никто не звал и общение с которым приятного не сулит.

С политическим нарциссом диалог возможен в той мере, в какой пациент в политике не вполне представляет собой личностно нерушимый монолит и при достаточных усилиях может отделиться от увязшего в комплексах, но все еще боготворимого кумира, движения или режима, с которым он себя связывает и отождествляет.

Естественно, мешают инерции и коллективные защиты. В то же время в политике нарцисс не просто обожает себя, но обожает себя в образе лидера, движения, героической страны, особо выдающейся нации или расы. Даже минимальная дистанция позволяет занять несколько более критическую позицию, а затем выделить расстройство, отодвинуть его и исследовать симптомы уже не на себе, а в психической организации «идеала».

Поскольку истовая любовь при смене курса или режима может легко и быстро переходить в не менее страстную ненависть, всегда остается не совсем призрачная надежда сформировать в пациенте хоть какой-то зазор для критической оценки нарциссической связи. Чаще это удается, когда объект обожания оказывается не только трагичен, но и смешон; с нарциссами такое бывает, не минует чаша сия и это величие.

Таким образом, поводом для самоанализа становится резкий перелом в сознании клиента, который он может отследить и не может отрицать. Если человек себя сегодняшнего воспринимает как безупречную норму (обычная для нарцисса ситуация), встряхивающим событием может стать обнаружение, что совсем недавно он как норму воспринимал в себе другое, если не прямо противоположное. Проще говоря, при обвальных изменениях сознания и психики пациент может признать себя здоровым сегодня, только если признает, что был не вполне нормален вчера.

Еще один великий перелом

В ситуации с нашим режимом такое вытесненное «вчера» – рубеж 2010–2011 годов. Чтобы оценить весь драматизм слома психики, который идеология и сознание власти и общества пережили у нас за последнее время, достаточно вспомнить, с каким коллективным субъектом мы имели дело всего несколько лет назад – до обратной рокировки во власти и разворота публичной идеологии от модернизации к традиции, от прагматизма к скрепам, от интеграции в мир к резкому обособлению себя в нем.

Если уподобить социум личности и признать за ним право на характер, придется согласиться, что в нашем случае это был субъект:

– в целом почти рациональный, способный воспринимать доводы и хоть как-то просчитывать последствия своих действий, ближайшие и отдаленные;

– сравнительно уравновешенный и психически стабильный, не чуждый шизоидности, истероидности и экстатических порывов, но все же не до такой степени, как сейчас;

– в меру самокритичный, способный воспринимать неприятную информацию о положении дел, о своих качествах и ресурсах, более-менее адекватно оценивая собственное тревожное положение, свои качества и перспективы.

Последнее важно, поскольку указывает на вход в нарциссическую патологию.

Всего пять лет назад идеологический контент и дискурс власти были исполнены риторики «проблем» и «задач», суровой самокритики и трудной, хотя и яркой перспективы. Начав с необходимости преодоления технологического отставания, уже давно ставшего критичным, с опасной зависимости от экспорта сырья и импорта товаров и технологий, официальная самооценка на высшем уровне зафиксировала тупиковый характер сырьевой модели и необходимость радикальной смены вектора развития. Также были зафиксированы сложности и фатальный характер такого перехода: балласт «некомпетентной коррумпированной бюрократии» и угроза «самому существованию страны».

Вот один из базовых фрагментов:

«Несмотря на отдельные успехи последних лет […], нам пока не удалось уйти от инерционного энергосырьевого сценария […]. И сейчас […] мы пока лишь фрагментарно занимаемся модернизацией экономики. И это неизбежно ведет к росту зависимости России от импорта товаров и технологий, к закреплению за нами роли сырьевого придатка мировой экономики, а в дальнейшем может повлечь за собой отставание от ведущих экономик мира, вытеснение нашей страны из числа мировых лидеров. Следуя этому сценарию, мы […] не сможем обеспечить ни безопасность страны, ни ее нормального развития, подвергнем угрозе само ее существование, говорю это без всякого преувеличения» (В. Путин, февраль 2008).

В сентябре 2009 года Д. Медведев в программной статье «Россия, вперед!» удерживает ту же тональность: «Должны ли мы и дальше тащить в наше будущее примитивную сырьевую экономику, хроническую коррупцию, застарелую привычку полагаться в решении проблем на государство […]. Двадцать лет бурных преобразований так и не избавили нашу страну от унизительной сырьевой зависимости […]. Отечественный бизнес за малым исключением не изобретает, не создает нужные людям вещи и технологии. Торгует тем, что сделано не им, – сырьем либо импортными товарами». И далее целый набор болезней: «неэффективная экономика», «полусоветская социальная сфера», «неокрепшая демократия», «вековая экономическая отсталость», «вековая коррупция», «патерналистские настроения», «безынициативность, дефицит новых идей, нерешенные вопросы, низкое качество общественной дискуссии, в том числе, и критических выступлений».

В этих жестких, жестоких самооценках семилетней давности пока нет комплекса неполноценности: они даны на фоне недавних выдающихся свершений и демонстрации уверенности в будущем прогрессе. Здесь пока почти нет сочетания агрессии и виктимности, нападения и жертвы. В своих бедах виноваты мы сами, а уверенность в возможности их преодоления не выглядит гипертрофированной и крикливой.

Сейчас все эти сентенции выглядели бы отпетой крамолой в исполнении пятой колонны иностранных агентов. Вместе с тем по уму они и теперь воспринимаются как вполне здравые, тогда как нынешнее всероссийское самомнение выглядит на этом фоне, мягко говоря, не вполне адекватным и уже явно запущенным.

Праздник, который всегда

Здесь важно даже не столько содержание самокритики, сколько сам факт ее наличия и тон самооценки. Если сравнить его с тональностью нынешней официальной риторики и массовых настроений, то коллективный субъект, которого мы потеряли по историческим меркам буквально вчера, окажется образцом адекватности, рацио и вменяемости, способности оценивать себя и ситуацию, не поддаваясь воздействию травм и комплексов, соблазнам «психического убежища». Нарцисс здесь формировался давно, но именно формировался, не господствовал.

Теперь в официальном дискурсе и массовом самомнении следы рефлексии и самокритики стремительно исчезают, зато в изобилии видны признаки неадекватно завышенной самооценки с типичными элементами патологической влюбленности в собственное изображение.

Это проявляется не только в риторике официальных текстов, но и в общей эстетике и эмоциональном настроении искусственно формируемого событийного ряда, которым режим оформляет свой «мгновенный автопортрет». Достаточно просканировать нынешнее телевидение (а именно оно во многом формирует сейчас образ происходящего в стране и мире), чтобы обнаружить ненормальное, нездоровое сгущение всякого рода празднеств – фестивалей и гала-концертов с фейерверками и салютами, спортивных состязаний и парадов, помпезных открытий объектов и презентаций мегапроектов неизменно исторического масштаба, разного рода приемов, награждений и всяких прочих торжеств и увеселений, не говоря уже о нагромождении архитектурно-декоративных излишеств в городе и на дачах. Не страна, а увеселительное заведение в бантах и рюшах.

Проще всего отнести это на счет отвлекающих маневров, смягчающих впечатление от деградации экономики, политики, социальной сферы и культуры, от внешнеполитических провалов, скрываемых под баннером «Мы всех нагнули!». Однако есть в этом и скрытое стремление украсить собственный обожаемый, незабвенный образ всеми возможными красотами и элементами декора. Не случайно во всех этих «праздниках для народа» и «подарках населению» нет самоценности, в них неизменно торчит лик власти, вписывающей себя в картину зашкаливающего, бьющего через край благополучия в качестве главного и единственного источника счастья. В этом есть политтехнологический расчет, но и самоутешение с самоудовлетворением, психология техничного манипулятора, но и самовлюбленного нарцисса. Поскольку все в этой системе власти держится на рейтингах запредельной «легитимности», ей необходимо производить эффекты и вызывать любовь – но ей и безумно нравится всем этим заниматься. И даже если вдруг проблема пиара технически отпадет, эта власть вряд ли слезет с экранов телевизоров и вряд ли уйдет из декоративно-оптимистической зоны новостных сообщений. Помимо внешней целесообразности в этом мелькании на экранах в атмосфере грандиозности и всемогущества есть и сильнейшая внутренняя потребность самоутверждения и изживания комплексов.

Сейчас сентенции пятилетней давности от этого же официоза (причем от первых лиц) выглядят верхом злопыхательства и очернительства. Но можно поставить и обратный мысленный эксперимент: представить себе, как воспринималось бы нынешнее самолюбование режима из того времени, когда все процветало, а до модернизации экономики и общества дело не доходило, лишь поскольку силы тратились на стерилизацию нефтегазовых доходов. Очень похоже на обратно-пропорциональную зависимость.

Чем лучше и стабильнее положение, тем рациональнее и самокритичнее позиция власти. И наоборот, чем хуже ситуация и мрачнее перспективы, тем громче туш и веселее жить, тем больше потребность режима в культе собственного отражения, в требовании всеобщего обожания или хотя бы внимания.

Можно провалить все, но нельзя выпасть из информационной повестки. Политика, особенно внешняя, вершится, глядя в мониторы с собственным любимым имиджем.

Можно было бы сразу диагностировать все это как сложившийся нарциссизм с эффектами деструктивной организации, однако прежде чем разбирать собственно патологию, необходимо понимать и держать в поле зрения примерные границы нормы, чему и будет посвящен последующий анализ проблемы.

Источник: Политический нарциссизм в России: краткая история болезни // Forbes, 19.09.2016. URL.

Границы нормы

В предыдущих статьях цикла речь шла о сложностях работы с социальным нарциссом. Коллективное расстройство оставляет человеку шанс отсоединиться, распознав нарцисса уже не в себе, а в объекте отождествления, будь то вождь, власть или сплоченная масса. Когда клиент не столько влюблен в себя (чаще это как раз комплекс неполноценности), сколько заходится от участия в грандиозности и всемогуществе политического целого, это целое в иных обстоятельствах можно и возненавидеть – примеров много, в том числе у нас. Но есть и то, что затрудняет разрыв с общностью, помогая политическим сборкам удерживать потенциальных отступников. И даже при выраженных симптомах диагноз неочевиден: норма здесь постоянно «плывет», а тот же самый нарциссизм в других дозах и ситуациях оказывается полезным.

Между характером и клиникой

Синдром нарцисса – ценная тема: видя отклонения в политике, человек лучше понимает и себя в жизни – свои установки, маленькие комплексы, отношения с другими – с близкими, с коллегами и начальством, с властью и страной, с другими этносами и народами. Разговор о власти в данном случае это еще и зеркало для отдельных героев – сеанс терапии и бесплатная диспансеризация.

Но войти в такой диалог трудно. Нарциссы вообще крайне агрессивны по отношению к анализу. Чтобы не ломать и без того хрупкий контакт с пациентом, необходимо предельно аккуратно отграничивать психопатологию как таковую от завихрений характера в рамках нормы. Иначе вас будут регулярно уличать в нездоровом стремлении увидеть клинику в обычном своеобразии характера (пусть несколько утрированном). Для политики это особенно критично, поскольку норма здесь сдвинута, реакции обострены, а патологии настолько привычны, что как таковые не распознаются.

Разоряющая страну власть-нарцисс отнюдь не теряет связи с реальностью массового сознания. Она вполне достигает желаемых результатов, поддерживая массовые аффекты

В расхожем смысле слово «нарцисс» обозначает не диагноз, а всего лишь намек на странность, которая может быть объяснимой (в искусстве и науке) либо неприятной (в политике и жизни), но не более. Чаще это всего лишь дежурное острословие; так человека в быту легко называют «шизиком», вовсе не имея в виду, что он и в самом деле всерьез болен шизофренией.

Кроме того, нарциссы даже в пограничном состоянии не то же, что психопаты и сумасшедшие (хотя в антисоциальном синдроме они могут впадать в дикую агрессию и ярость, не говоря о злопамятной мстительности, что в политике часто до времени скрыто, но страшнее по последствиям). Нарциссизм как отдельный недуг был включен в DSM (Diagnostic and Statistical Manual of mental disorders) далеко не сразу. В первой версии DSM-V (2013 г.) нарциссическое расстройство личности и вовсе было исключено из классификации, но затем его все же восстановили.

Чтобы не выглядеть злопыхателем и плохим стилистом, трактующим буквально собственные метафоры и гиперболы, надо учитывать: а) возрастной нарциссизм, оправданный и даже необходимый на ранних этапах становления личности; б) нарциссизм конструктивный, позволяющий добиться большего, нежели с «нормальной» психикой. В нашей политике такие критерии «конструктивности» решительно сбиты, и то, что для сиюминутных интересов власти может выглядеть конструктивным, для страны часто оборачивается губительным торжеством самомнения и фиксации на имидже. Здесь взрослые люди (идеологи с бредом величия, комментаторы с нездоровыми конспирологическими фантазиями, авторы диковатых законов и пр.) с позиций обычного здравого смысла выглядят как типичные «ненормальные», но в плане их собственных политических, статусных и материальных интересов оказываются вполне рациональными и расчетливыми. Играть психа при губернаторе не совсем то же, что реально тронуться, хотя затягивает.

И наоборот: осмысленное и стратегически ответственное поведение в нашей политике все чаще воспринимается как героика помешанных. Новая формула: честно, но политически нерационально (см. последние выборы). Как сказал поэт, здесь быть здоровым некрасиво.

Необходим также набор критериев, отделяющих умеренные, терпимые девиации от расстройств, реально разрушающих жизнь и личность («злокачественный нарциссизм» по Отто Кернбергу). Тем более это важно в коллективной психопатологии. В нашей политике не так просто понять, где особый «стиль», порожденный обстоятельствами личностными и организационными, перерождается в разрушительную патологию с провалами в коммуникации и жизнеобеспечении, вплоть до сакраментального влечения к смерти.

Нарциссизм переходный и конструктивный

Сразу перепрыгнем через возрастной нарциссизм, свойственный ранним этапам индивидуальной психоэволюции: о нем позже и специально. Отметим лишь, что в политике подобную стадию проходят неоднократно: социум, режим, а с ними и само общество время от времени, особенно после революционных встрясок, «вновь рождаются», едва ли не с нуля осваивая мир и себя в нем. Здесь повышенная сосредоточенность на себе нормальна и даже необходима: взрослым людям, как и детям, приходится с чистого листа решать проблемы самоидентификации и адаптации. Россия начала 1990-х годов в категорию таких «рождений заново во взрослом состоянии» как раз и попадает. Нынешний нарциссизм российских элит и масс во многом объясняется этим «трудным детством», обделенным любовью, признанием и самоуважением.

Известно, что в меру трепетное чувство, которое индивид испытывает к себе, не вызывает опасений и даже играет позитивную роль. В динамической психиатрии этот эффект описывают так: «Личность с конструктивным нарциссизмом характеризуется адекватно высокой самооценкой, чувством собственного достоинства, высокой самодостаточностью, здоровым честолюбием, открытостью, способностью наслаждаться полнотой жизни […] и получать ощущение радости от растущих возможностей самореализации; умением искренне прощать ошибки и промахи себе и другим». Из поведенческих характеристик можно добавить эмоциональную и духовную зрелость, уверенность в себе и самоконтроль, способность находить интуитивные решения, действуя самостоятельно и ответственно, не поддаваясь внешнему давлению и попыткам манипуляции. Отмечают также реализм самовосприятия, терпимость к собственным слабостям и недостаткам других. Все эти замечательные качества конструктивный нарциссизм усиливает в сравнении с «нормой».

Показательно также известное распределение выдающихся нарциссов по разным поприщам. Конструктивные ближе к творчеству: Ницше, Дали, Борхес. Иначе в политике: Нерон, Иван Грозный, Робеспьер, Муссолини и Гитлер, Ким Чен Ир, Пол Пот и Иди Амин, Мугабе, Менгисту Хайле Мариам, Тан Шве, Омар аль-Башир, Мобуту, Хусейн, Каддафи… И принял он смерть от имиджа своего.

Принято считать, что авторитаризм и диктатура нарциссичны по природе: они и подпитаны самовлюбленностью, и культивируют ее. Со временем единоличная власть лишь обостряет исходное расстройство, и противостоят этому лишь поистине выдающиеся люди.

Деструктивное и злокачественное

Деструктивный нарциссизм по свойствам зеркален конструктивному: грандиозная переоценка собственной важности, всемогущественные потуги и иллюзии; гипертрофированные представления о своих способностях и фантомы гениальности, фантазии безграничного успеха, влияния, блеска; маниакальная вера в свою избранность и уникальность, потребность в демонстративном признании и восхищении. В отношении к другим это грубо потребительские стратегии с неспособностью к эмпатии, игнорирование чувств и интересов окружающих, проявления гордого невежества, надменности, пренебрежительности. Мания мешает реальным достижениям (например, в карьере и личной жизни или в экономике, знании и технологиях), портит отношения с людьми (а также с другими странами и с мировым сообществом). Отдельная статья – дикие растраты на «картинку», на постановки триумфа и театрализованного обожания. Император Бокасса ухлопал половину бюджета страны на свою коронацию, в ходе которой он восседал на троне из чистого золота в короне и мантии, скопированных с коронации Наполеона. У нас все не столь помпезно и не так безвкусно, зато на порядки дороже.

Возможны и более жесткие ситуации. Синдрому злокачественного нарциссизма, объединяющему нарциссические и антисоциальные расстройства, свойственна сильная параноидная ориентация, эгосинтонная агрессия (соотнесенность исключительно со своими собственными стандартами при грубом игнорировании всего остального), садизм, направленный против окружающих или выражающийся в специфическом типе «торжествующего самоповреждения» вплоть до попыток суицида. В выраженных случаях это прослеживается в нарциссической ярости (причем одновременно в официальной политике и в настроениях агрессивно-самодовольный массы, готовой растерзать мирных и почти безобидных «либералов», неправильных режиссеров, фотографов и кураторов выставок вместе с экспонатами). Грандиозное Я на пустом месте и мелкое всемогущество (офицеры России с мочой наперевес) – тема острая и жизненная, но для отдельного анализа.

Гибридные эффекты

Если в индивидуальных случаях раскладка между нормой и патологией, а также между конструктивным и деструктивным в целом понятна, то в коллективном и политическом нарциссизме все сложнее и совсем не однозначно. Здесь это скорее объемная матрица, в каждой из ячеек которой нет прямого ответа на целый ряд вопросов: кто именно является носителем наблюдаемой по симптомам патологии; как в этой видимости сочетаются реальные расстройства и сухой политический расчет; по каким критериям и с чьих позиций надо оценивать эти аффекты как конструктивные или деструктивные, тем более злокачественные? Здесь все перепутано, и расстройство часто локализовано совсем не там, где кажется.

Проще всего с нарциссизмом политизированной массы, одновременно и расположенной к нарциссическому расстройству всей травмирующей биографией последних десятилетий и лет, и искусственно разогретой целенаправленной пропагандой последнего времени. Чистая провокация восстания ничтожеств, ни на что свое не способных, но упивающихся ролью диктаторов морали, вкуса и правильного знания. Но уже во власти вся эта симптоматика может вовсе ничего не отражать: здесь «строить образ» можно, вовсе в него не входя, даже если разыгрывается угодный массе грандиозный нарцисс или почти мнимая, но опасная ненормальность, заставляющая другие страны вести себя более корректно – с поправкой на риск эксцессов и рецидивов (почти как с КНДР).

В этом отношении и сама власть крайне неоднородна. Если для одних это расчет на психотропное воздействие, то для других – реальные дефекты их собственной психики и фантомы сознания. Под одной и той же внешне нарциссической оболочкой во власти могут уживаться и искренние нарциссы, ненормальные патриоты и маньяки величия, и унылые фаталисты, видящие эту страну издавна пропащей, вновь опозоренной, разоренной, навеки обреченной тащиться в «колее». В этом плане могут разительно отличаться «башни Кремля», кланы и группы влияния, силовики и тактики, на все готовые ястребы и знающие наш истинный потенциал реалисты. Даже внутри этих групп есть весьма разные люди: функционеры во власти могут одновременно и пребывать в ужасе от происходящего, и поддерживать политику авантюрной гордыни с почти мистической верой в везучесть руководства.

Не менее сложна двойственность в оппозиции конструктивное – деконструктивное. Считается, что нарцисс уходит в мир самовлюбленных фантазий, теряя при этом связь с реальностью, эмпатию и коммуникацию, саму способность к действию. Все это может иметь место, но при этом не исключать конструктивности в иных смыслах и в другом целеполагании. Разоряющая страну власть-нарцисс отнюдь не теряет связи с реальностью массового сознания, ею же почти до предела заведенного. С этим сознанием она легко коммуницирует и входит в подобие эмпатии. Наконец, не покидая потока иллюзий и разрушая реальность, она, тем не менее, вполне достигает желаемых результатов, поддерживая элитные и массовые аффекты и рейтинги, обеспечивающие воспроизводство господства. С точки зрения политики, основанной на эмоциях и предубеждениях, язык не поворачивается назвать этот нарциссизм деконструктивным. Скорее наоборот, приходится отказывать в текущей политической конструктивности как раз позициям ответственным и реалистичным, с чувством «земли».

Подобный комплекс раскрыт в финальной фразе из замечательной книги о правлении Майдзи: «Японский этнонарциссизм не был пассивным, он привел в действие громадные людские массы, которые убивали друг друга, которые умирали, считая свою смерть достойным вкладом в общенациональное дело. Возразить на это было нечего, потому что любая страна, в конечном итоге, уникальна. И заставить ее потерять свою уникальность еще труднее, чем приобрести ее».

У нас пока почти не убивают друг друга, но зато убивают экономику и социальную сферу, технологии, науку, культуру, сознание. И на эту «уникальность» есть что возразить.

Источник: Политический нарциссизм в России: границы нормы // Forbes, 27.09.2016. URL.

Трудное детство

Из предыдущих статей о нарциссах в быту и политике видно, что данное явление в целом сильно недооценивают. Обычно полагают, что это, во-первых, лишь дефект, во-вторых, не слишком распространенный, и, в-третьих, безобидный, если не комичный. В реальности же тихим нарциссом в той или иной мере является едва ли не каждый первый, что очень окрашивает коммуникацию и отношения. Что же касается резко деструктивных и злокачественных форм расстройства, то они могут приводить к фатальным поражениям личности, психики и самой жизни, вплоть до умышленных самоповреждений, влечения к смерти и суицида, причем как в приватной сфере, так и в социально-политической (саморазрушение и гибель режимов). И наконец, не менее, чем собственно заболевание, значимы позитивные свойства умеренного нарцисса: конструктивные (питающие энергетику действительно выдающейся самореализации) и возрастные, связанные с начальными и ранними этапами становления личности. Все эти эффекты тесно взаимосвязаны: нарциссическая неудовлетворенность в младенчестве и детстве приводит к соответствующим расстройствам в юности и в зрелом возрасте, а недостаток конструктивного нарциссизма зрелого лица порождает комплексы неполноценности, питающие нарциссизм уже злокачественный. В патопсихологии политики эти биографические травмы проявляются еще более сложно, иногда скандально, даже трагически. Как говорили когда-то физтеховцы, «чревато боком».

Первичное и вторичное

В изложении Дж. Холмса, автора книги со скромным названием «Нарциссизм», «Фрейдом выделялся первичный нарциссизм, естественная стадия развития, имеющая место в раннем младенчестве […], и регрессивный вторичный нарциссизм, когда индивид в качестве первичного объекта любви выбирает себя, а не кого-либо еще». Позднее идея первичного нарциссизма как безобъектного и существующего до формирования эго была оспорена, что, впрочем, никак не отменяет важности начального состояния, в котором «младенец наслаждается материнской заботой и нежностью и охвачен блаженным чувством любви и бытия любимым». И наоборот: нарушения такого состояния являются причиной расстройств в дальнейшем, в том числе крайне болезненных и опасных. Все это имеет прямое отношение к социальным и политическим субъектам и объектам, имеющим свойство время от времени переживать «рождение заново», а с ним и все драмы первооткрытия себя, внешнего мира и себя в нем.

В одном сериале несчастную героиню злодеи сводили с ума звонками с повторяющейся фразой: «Тебя никто не любит». С российским обществом 1990-х было нечто подобное

В данном случае проще принять концепцию создателя селф-психологии Хайнца Кохута, согласно которой формирование нормального здорового нарциссизма является совершенно отдельным и необходимым процессом, являющимся залогом успеха в жизни. Соответственно, феномен вторичного нарциссизма Кохут рассматривает как следствие нарушения естественного процесса нарциссического созревания. Больные нарциссы часто формируются из тех, кто в нужном возрасте не смог или не имел возможности побыть нарциссом здоровым и счастливым.

В политике нарциссические расстройства могут иметь и другие причины, здесь же мы говорим только об эволюционной драме, вовсе не исчерпывающей проблемы. Тем не менее возрастные, эволюционные аспекты нарциссического развития особенно важны в ситуациях «политической смерти-рождения», когда умирают и вновь появляются на свет режимы, когда перерождаются или сменяются политические поколения (как это было, например, в России на рубеже 1980-1990-х годов). Поэтому когда вдруг сталкиваешься с выраженным и запущенным нарциссом в политике (лидером или частью целого поколения), логично думать о том, чего они недополучили или, наоборот, «переели» в более раннем политическом (и не только политическом) возрасте. Речь не столько о конкретных фигурантах (хотя и о них тоже), сколько о нарциссизме коллективном и массовом, поражающем большие группы, фрагменты масс и элит, сами политические системы, даже без особых оговорок уподобляющиеся в этом смысле отдельным индивидам с тяжелыми комплексами и отклонениями.

Эта эволюция не совсем линейна. Только появившись на свет, младенец испытывает тепло и заботу, видит свет обожания в глазах матери и «понимает», что раз на него так смотрят, значит он и в самом деле чудесен. Чуть позже он расширяет себя на мать, превращая ее в селф-объект и «думая»: она чудесна, я рядом с ней, значит я тоже чудесен. В политике, может быть, важно, кто именно играет в таких ситуациях роль «родителей», но куда важнее, что целые поколения и социальные группы могут проходить стадии подобной младенческой эйфории – а могут и не проходить или проходить крайне недостаточно по силе и глубине ощущений и по времени, что потом сублимируется в комплексах и девиациях. При этом совершенно не важно, что мы имеем дело с взрослыми людьми: политическая психология поколения и нового режима может быть в этом смысле вполне младенческой.

В свою очередь и эти ранние этапы ограничены по времени, хотя и в разной степени для разных субъектов. В дальнейшем развитие самосознания и множественные столкновения с реальностью постепенно умеряют инфантильную «грандиозность», «всемогущество», детский или почти детский эксгибиционизм. Должны умерять. Кохут называет это «оптимальной фрустрацией». При нарушении данного процесса разворачиваются целые комплексы взаимосвязанных нарушений. Избалованный ребенок, не переживший оптимальной фрустрации, сохраняет избыток нарциссизма. По этой же причине ему не хватает реальных навыков, что мешает реализации в жизни и вынуждает чувствовать себя неполноценным. Но излишне фрустрирующий опыт также ведет к сохранению фантазий о всемогуществе. Таким образом, в обоих случаях мы получаем деконструктивного нарцисса, хотя и с разной этиологией и разными оттенками. Нечто подобное почти без особых изменений можно обнаружить в развитии политического сознания и психики.

В обычной патопсихологии все это детально и убедительно описано. Если же следовать методу «игры в теорию», предложенному в самом начале данной серии, то достаточно оглянуться, скажем, на три десятилетия назад, чтобы увидеть в нашей новейшей политической истории примерно те же биографические драмы и их следствия. Но, как утверждалось выше, для поддержания психоаналитического контакта с нарциссом лучше, чтобы он приходил к таким выводам самостоятельно.

Пожилые младенцы

Подобные казусы в политической биографии страны и в самом деле приходят на ум сами, однако здесь есть и принципиальные отличия, которые полезно сначала разобрать в общем виде.

В обычной жизни ребенок появляется на свет один раз, воспринимает этот свет как более или менее к нему расположенный тоже почти однозначно и, наконец, делает все это «с чистого листа» (если, конечно, не увлекаться идеями генетической памяти, якобы контролирующей психику). Иначе с политическим субъектом: перерождаясь (рождаясь заново), он умирает в своем прежнем качестве, но лишь в некотором смысле и лишь отчасти. Это как если бы младенец появлялся на свет одновременно и с детской чистотой мировосприятия, но и с грузом памяти и психического развития «своего» нелегкого прошлого. Или как если бы эмбрион развивался уже в утробе под влиянием психических восторгов и травм «прошлой жизни». Можно от души смеяться над разработками в области spiritual science, точно рассчитывающими вклад прошлых жизней в личностные свойства человека (прошлые 1000 жизней – 49 %, последние 7 жизней – 49 %, настоящая жизнь – 2 %). Однако в политическом сознании индивидов и сообществ нечто подобное реально происходит, причем даже не метафорически, а почти буквально. «Рождаясь заново» политически, субъект, сообщество или режим испытывают все психологические потребности начального развития, в том числе нарциссического, однако при этом сохраняют многое, если не все, из предыдущего политического опыта, из связанной с этим опытом психологии и груза переживаний.

Если взять в качестве пациента то политическое, которое возникло в России с началом 1990-х годов, то окажется, что здесь на психологию «почти беззащитного младенца», нуждающегося в любви (в том числе в любви к себе), накладывается психология «ушедшего» зрелого человека, а то и вовсе старца, нагруженного массой застарелых комплексов и расстройств. Необычное явление: уязвимое младенчество с врожденными комплексами недавней геронтологии. Происходившее в российской политике в конце 1980-х – начале 1990-х годов не зря иногда описывали в качестве «агонии, усугубленной неправильными трудовыми схватками» (А. Ксан). В этом плане также показательно само заглавие одной весьма основательной книги: «История России: конец или новое начало?»

В этот же монструозный комплекс включается и нарциссическая биография, срабатывающая «из затакта». Этому политическому младенцу предстоит заново пройти путь освоения себя и мира, а также первичной социализации, но при этом он формируется одновременно и с чистого листа, и заново воспроизводя и перерабатывая все страдания нарциссизма и ресентимента советского периода, имперского прошлого и т. д. Младенец требует и чистого самоопределения в любви, но и компенсации уязвленной гордыни все еще живущего в нем старца.

Сожительство нарциссов

Политика, с которой мы идентифицируем 1990-е годы, легко проецируется на биографию «новорожденного» постсоветского социума. Потом все резко разделилось, но на начальном этапе там был момент сильной консолидации общества, позволяющий в первом приближении говорить о политическом целом, которое и оказалось в состоянии политического младенчества и начальной самоидентификации.

Проблемы с обретением идентичности – разговор особый. Если уподобить эту задачу заполнению обычной анкеты – «объективки», то окажется, что наше общество (страна) как тогда, так и до сих пор не может нормально заполнить большинства таких граф, начиная с самых банальных: имя, место и время рождения, родители (отцы-основатели) и т. д., включая поощрения и взыскания, награды и судимости, не говоря об основных фактах автобиографии (см.: Рубцов А. Российская идентичность и вызов модернизации. М., 2009). Уже одно это – достаточный повод для фрустраций, на почве которых и возникают компенсаторные нарциссические отклонения.

Однако в данном случае можно с уверенностью констатировать также вопиющий «дефицит любви», не говоря об элементарном уважении и признании. В одном из детективных сериалов несчастную героиню, и без того слегка тронутую актерской профессией, злодеи окончательно сводили с ума звонками с навязчиво повторяемой фразой: «Тебя никто не любит». С российским обществом 1990-х было нечто подобное. Если вспомнить типовые сюжеты, дискурс и тон социально-политической идентификации того времени, то мы обнаружим, во-первых, зубодробительную критику и уничижительную оценку всего происходящего, самой системы и всего социума со стороны оппозиции, а во-вторых – полную неспособность (и нежелание) новой власти и поддерживавшего ее интеллектуального сообщества нормально обращаться с этим «новорожденным» сознанием, понимать его слабую защищенность, естественные «детские» и недетские потребности адаптации. Общий эмоциональный фон того времени воспринимается сейчас как тотальный демотиватор. Говорящие головы (причем не только от оппозиции) будто компенсировали годы и десятилетия униженного молчания, а потому в отношении и нового режима, и всего происходящего «оттягивались в полный рост», соревнуясь в резкости оценок и формулировок. Сейчас полезно вспомнить, что термины «фашизм», «оккупационный режим», «государственный бандитизм» и пр., включая «иностранных наемников», изначально появились в нашей политической лексике применительно не к нынешней Украине, а к режиму Ельцина, причем на ранней стадии, почти сразу. Можно по-разному оценивать восприятие этой ситуации во власти и в политике реформаторов с их условной, почти иносказательной субъектностью, но можно со всеми основаниями предположить, как все это явно и подспудно давило на психику населения.

Отдельная тема: утрата статуса сверхдержавы и унижение страны, вызванное в том числе покровительственной помощью Запада, причем не столько в реальной ее тональности, сколько тем, как эта ситуация подавалась в безответных интерпретациях всех видов оппозиции. Все, что было направлено против Горбачева и Ельцина, рикошетом било по психике обывателей, в том числе и не самых политизированных. Если следовать схемам патопсихологии, подросток с таким детством впоследствии неминуемо должен был стать в той или иной степени нарциссом, скорее всего злокачественным, особенно если сама по себе нарциссическая власть начинает впоследствии нещадно эксплуатировать комплексы массы, связанные с недополученной любовью, родительским вниманием и поощрением, как это происходит с нашей пропагандой последнего времени. В таких ситуациях затравленный гадкий утенок и должен превращаться не в лебедя, а в патологически самодовольное, самовлюбленное, агрессивно-эгоистическое животное.

Важно также, что политическое существо с такой предрасположенностью попадает сейчас в ситуацию встречи еще двух нарциссов: с одной стороны, неизжитой идеологической и политической самовлюбленности советского периода (лидер мирового прогресса, будущее человечества и т. п.) с просто хрестоматийными комплексами грандиозности и всемогущества, а с другой – благоприобретенного зашкаливающего нарциссизма нынешнего правления, технично растравливающего подобные комплексы в себе и в психике растревоженной, перевозбужденной массы.

Здесь обнаруживается немыслимое сочетание практически всех мотивов и видов и нарциссического отклонения, включая деконструктивные и дефицитарные, а также злокачественные, причем идущие от разных источников и от разных времен. Это сложнейший сросток, и он требует отдельного анализа.

Источник: Политический нарциссизм в России: трудное детство // Forbes, 06.10.2016. URL.

Триумф пустоты

Предыдущие статьи о политических нарциссах показали гораздо большую, чем принято думать, распространенность данного явления, плотность и глубину его влияния на политику. Если же наряду с деструктивными и злокачественными учитывать также «нормальные» формы нарциссизма, то он и вовсе начинает казаться вездесущим. Отсюда соблазн объяснять эффектом нарцисса все подряд, включая явления, для понимания которых достаточно обычной целесообразности и технологии. Чтобы не превращать нарциссизм в универсальный, всеобъясняющий принцип, важно отграничивать такого рода диагностику от обычного эгоизма, саморекламы и культа, от идейного фанатизма и одержимости властью, от рядовой непереносимости критики и конкуренции. Для понимания таких различий важно даже не то, что есть в нарциссизме особенного, а то, чего в нем нет, но отсутствие чего как раз и делает нарцисса явлением отдельным и неповторимым. Отсюда тема пустоты «триумфа» в отклоняющейся политической (и не только) самовлюбленности, в этой мелочной грандиозности и бессильном всемогуществе болезненно гипертрофированного Я. «Фальшивка, потрясающая своим великолепием».

Но сначала подробнее о смысле разграничения.

Ботаник с гитарой (дифференциальная диагностика)

Психология – вообще та отрасль знания, которая с редкой силой влечет к себе народ из других, часто даже не смежных профессий. Особенно этим грешат дрейфующие в гуманитаристику натуралисты и технари, видящие в психологии удобную пересадку на пути из физиков в лирики: эта наука поначалу и издалека кажется им тоже совсем «точной» и «естественной». Но даже когда психологическими концептами увлекаются люди из родственных дисциплин, включая социально-политическую философию, часто слишком виден пафос мечтательных неофитов: копаться без спроса в потемках чужой души, извлекая на свет тайные комплексы и мотивы, всегда более романтично и менее уязвимо, чем возиться с рационализацией бессубъектных машин, где все сухо и строго. Да и вообще «психологизация», «психологизм» – явления в истории наук о человеке и обществе совсем не новые, регулярно возникающие и критикуемые, заново преодолеваемые. Энтузиазм понятен, но требует, чтобы его осаживали.

В отличие от советского периода, смысл нынешней борьбы за «российское влияние» сводится к уровню и тону переговоров: как мы с ними разговариваем – и как они позволяют себе разговаривать с нами

Рефлексия и самокритика здесь тем более уместны, что философия нарциссизма часто сама нарциссична и легко генерирует сверхмощные обобщения, приписывая свойства нарцисса эпохе, цивилизации и культуре, модерну и постсовременности. О «веке нарциссизма» пишет Джерольд М. Пост в книге «Narcissism and Politics. Dreams of Glory»: если убрать из политики деятелей с выраженной симптоматикой, их ряды «угрожающе поредеют». Сама идея изъять категорию нарциссических расстройств личности (NPD) из реестра DSM-V (Diagnostic and Statistical Manual of mental disorders) была мотивирована большой распространенностью «умеренных нарциссов» (в США их доля, по ориентировочным оценкам, превышает 10 % от всего населения). По данным того же автора, число студентов с признаками нарциссической личности выросло в два раза быстрее за пять лет от 2002 по 2007 год в сравнении с периодом с 1982 по 2006 год. Говорят о восходе «Generation Me» (Jean M. Twenge), связывая его в том числе с формированием «поколения Facebook» и других социальных медиа, но даже эта тема не слишком далеко увела бы нас от политики и социальности. Нарциссизм в широком смысле утверждается как «новое нормальное».

В политике сложнее. Считается, что эффектом нарцисса с элементами патологии отмечены всякие режимы, склонные к авторитаризму, диктатуре и тирании, особенно садистской. Нарциссизм, как и выраженная шизоидность, – характерная черта харизмы и харизматиков. Нарциссичны большие социальные сборки и идеологии – групповые, например профессиональные или классовые, партийные и государственные, национально-этнические, наконец расовые. Втягивание в коллективную самовлюбленность – нормальная составляющая всякой вербовки сторонников на идейно-эмоциональной почве.

Однако здесь мы опять натыкаемся на границу, отделяющую естественный и конструктивный нарциссизм от патологии. При этом важно не только количество проявлений, но и «качество наполнения» – само содержание порыва самовлюбленной души.

В мифе о Нарциссе и Эхо симпатичный юноша наказан смертельной влюбленностью не просто в себя, но именно в свое отражение. Зеркало здесь не технический момент, всего лишь позволяющий лицезреть себя (типовой нарцисс Павел Астахов сказал бы здесь: «Ну что, умылся?»). Нарциссизм «субъективно идеалистичен» уже тем, что субъект фиксирован именно на отражении – имидж, эфирная картинка, символический статус, просто впечатление и «впечатление второго порядка» (впечатление от впечатления). Нарциссу в конечном счете важно не то, как его реально оценивают, а как выглядит это чужое восприятие, как он сам это чужое восприятие воспринимает. Вы можете меня презирать и ненавидеть, но мне важно лишь, чтобы я сам мог убедить себя в вашем восхищении и обожании. С этой точки зрения даже фальсификация выборов лишь отчасти нужна для утверждения подавляющей, «выбивающей» легитимности; не менее важен самообман кривого зеркала, честно переживаемая иллюзия безумной популярности и сумасшедшей поддержки. Даже если нарцисс все понимает про рейтинги и расклады, это ничто в сравнении с наркотическим наслаждением прелестями упаковки с имитацией электорального оргазма.

Дядя Петя, ты дурак?

В фильме «Сережа» ребенок по-взрослому реагирует на обманку в конфетной обертке. Массовое сознание легко покупается на такие шутки, более того, оно не хочет и просто боится развернуть обертку, а потому продолжает с умилением на лице послушно сосать фантик. Этим эмоциональным солипсизмом нарцисс как раз и отличается от обычного эгоиста, сколь угодно патологического. Эгоист преследует цели, нарцисс – отношение. Можно даже сказать: эгоист преследует реальные цели, нарцисс – нереальные отношения. Эгоист добивается своего в жизни – нарцисс тоже добивается своего, но в самомнении, тогда как реальная жизнь этим уходом в самолюбование неотвратимо разрушается. Отсюда сопряженное с нарциссизмом влечение к смерти, о котором упоминалось выше и будет далее, если доживем.

Все это в общем виде. В реальной идеологии и политике формируется особого рода тактика пустышки. Вековая мудрость народа гласит: пустая банка громче гремит. Но есть и обратная связь: грохот опустошает.

Если продолжить описанную ранее «игру в теорию с переходом на личности», легко увидеть, глядя на наши реалии, как, например, реализуются концепты национального, государственного «интереса» в нарциссической идеологии и политике – что здесь ставят во главу угла, а какими жизненными потребностями страны, общества и государства легко жертвуют ради возлюбленного отражения.

То же с «влиянием» и «мощью», когда боевая раскраска и победный клич важнее реальных успехов и самой боеспособности (когда «театр военных действий» в первую очередь именно театр, без кавычек, буквально).

В социальной политике выполнение реальных обязательств также разменивают на подыгрывание гипертрофированному коллективному самомнению – и большинство размен принимает. Фиксация на ценностях величия нации смиряет с обесцениванием национальной валюты, доходов и накоплений, личного достоинства, здоровья и самой жизни.

Те же проблемы с самобытными ценностями, которые поднимают Россию на недосягаемую другим народам высоту, но которые никто не может сформулировать так, чтобы это не выглядело карикатурой на живую мораль и установки населения, тем более элит.

Древняя притча «Вам шашечки или ехать?» – это в том числе о смысловой пустоте: об идеологии без идей, об аксиологии без ценностей и о культурной политике без культуры. А также о психологии самодовольной нищеты. Таксист машину пропил, и остались лишь «шашечки», зато много.

Страна и мир: уважение, интерес, влияние

Один из ключевых штампов новой российской идеологии – «влияние страны в мире». В обычных ситуациях влияние прямо или косвенно конвертируется в национальный (государственный) интерес: влияют не ради самого влияния, но ради чего-то практически значимого. Это не отменяет пассионарности и национальной гордыни, однако всегда остается вопрос меры. Чаще пафос и гордыня нужны, чтобы мобилизовать массу на борьбу за интерес. «Патология» зашкаливает там и тогда, где и когда сутью активности становится удовлетворение гордыни, в то время как «реальный» интерес непоправимо страдает.

Слова «патология» и «реальный» здесь неслучайно взяты в кавычки. Идеократия, например, ничуть не менее правомерна, чем режимы шкурного интереса и функциональной рациональности – просто в ней другая «норма». И она всегда нарциссична: здесь положено любить Идею в себе, а не себя в Идее (хотя в жизни чаще наоборот). Но есть здесь и асимметрия. В СССР был тактический принцип: формулировка «это вопрос политический» оправдывала любой экономический абсурд и организационную дичь. Но в стратегии предполагалось, что новый строй победит также и в экономике, не говоря о рациональном знании и технологиях. Уже побеждает! Отсюда спутник, Белка, Стрелка и целый питомник космонавтов. Интеллектуально-духовное влияние в мире достигалось не только идеей справедливости, но и практическим оптимизмом, верой, что производительные силы уже завтра польются полным потоком и зальют всех по потребностям.

Смысл нынешней борьбы за «российское влияние» резко редуцирован и сводится в основном к уровню и тону переговоров. Влияние в чистой риторике: как мы с ними разговариваем – и как они позволяют себе разговаривать с нами. Даже не с нами, а с нашим вождем и его уполномоченными, коих всего-то один-два.

Пропаганда внедряет в народ идею с красивой аллитерацией «Обама чмо», а потом та же самая пропаганда с упоением в бою вещает, как два лидера встретились в кулуарах саммита и беседовали час (!) вместо 20 минут. Доминирующая символика: кто куда и к кому приехал, по чьей инициативе состоялся телефонный разговор. В более общем виде: с кем страна в лице вождя «разговаривает на равных». Проблемы начинаются, когда ради символического и более чем условного «влияния» жертвуют влиянием реальным. И интересами, вполне понятными и считаемыми в терминах прямых потерь и упущенной выгоды.

Страна как распластанный богатырь с булавой, у которого атрофируется органический функционал: экономика, технологии, знание и культура, системы жизнеобеспечения. «Тело без органов» (Делез и Гваттари в буквальном смысле). Еще удается как-то потрясать доспехами. СССР не только пугал, но и реально влиял на ситуацию в мире, в том числе идеями на экспорт – всей твердостью своей «мягкой силы». Всемогущество нынешней России больше в ее собственном воспаленном воображении, а остатки влияния поддерживаются экспортом нефти и страха – больше предложить нечего.

Высшие ценности

Нарцисс «идеален», только пока он идеалистичен, а потому нуждается в особой политической онтологии. Прагматика и расчет резко спускают на землю, а на земле нарциссы не живут.

Модернизацию, инновации и экономику знания с человеческим капиталом можно замерить и исчислить. В итоге все равно Счетная палата приходит в Сколково. В этом плане у духовности, скреп, идентичности, традиции, морали и совести есть неоспоримое преимущество: они бестелесны и не поддаются калькуляции. Эти ценности ничего не стоят, ибо бесценны, а значит, их можно продавать за так и даже с наваром для себя (политическим и не только). Но это огромная цена для страны, бросающей дела и впрягающейся в одну работу – гордиться собой в прошлом и начальством в настоящем без надежд на будущее, хотя бы мифических.

Все эти новые, неведомые народу слова отдают смысловым вакуумом. У нас проблем с идентичностью больше, чем у других (Рубцов А. Российская идентичность и вызов модернизации. М., 2009), однако именно мы призваны, как никто, хранить свою идентичность и гордиться ею без объяснений, какая она и что это вообще такое.

Похожие провалы с ценностями. Первое сочинение Минкульта про основы культурной политики помимо странных идей отметилось сплошным негативом. В этой «апофатической культурологии» было все на отрицании: Россия не Европа (не Азия, не Запад, не Восток); традиционные ценности – это когда Ярославна не мастурбирует на шесте за кокс; государственная политика – это когда чиновник сам пресекает «вредное» и отказывает в финансировании «малополезному».

Чуть позже была попытка дать списком сами эти традиционные ценности: «правдивость, законопослушание, любовь к Родине, бескорыстие, неприятие насилия, воровства, клеветы и зависти, семейные ценности, целомудрие, добросердечие и милосердие, верность слову, почитание старших, уважение честного труда». Такие оральные кодексы всегда напоминают рваный набор благочестивых банальностей, не нуждающихся в визировании сверху. Но у нас это не проходит ни как слепок реальной истории, ни как нормативная модель. Тем не менее объявлено, что именно нынешняя, актуальная Россия, что называется, «во плоти», уже превосходит весь остальной падший мир во главе с Западом по части духовности и морали. Если авторы этого прейскуранта нематериальных ценностей хотели пародировать нарциссизм новой идеологии во всей его вызывающей грандиозности и подавляющем других великолепии, то да, но не более.

Источник: Политический нарциссизм в России: триумф пустоты // Forbes, 17.10.2016. URL.

Восстание низа

В предыдущей статье цикла речь шла о пустоте нарциссического триумфа. Восхищение и зависть удивленных народов, небывалая мощь и рост влияния в мире, редкостное моральное превосходство – все это существует лишь в зеркале иступленного самолюбования. Типичные симптомы мегаломании с бредом «грандиозной, всемогущественной Самости». Если не завораживать себя симуляцией побед, остается лишь опасливое отторжение там и фатальные потери здесь, причем не только в экономике, технологиях и реальном положении в мире, но также в состоянии мозгов и морали.

Породе поклонников свойственно потенциальное безразличие. Когда кумира свергают или хотя бы лишают ореола, они быстро меняют предмет глубокого чувства

Расстройства в сознании элит и масс часто связаны с социальной дифференциацией и вертикальной мобильностью. Ницше говорил о «восстании рабов», Ортега – о «восстании масс». У нас тоже явно что-то такое восстало…

Жертвы неполноценности. Циклы

Травмы детства, когда формируется естественный для этого возраста «нарциссический пузырь» с преувеличенным значением оценки и самооценки – классика возрастной психопатологии. Ребенка могут избыточно хвалить и поощрять за успехи или, наоборот, чрезмерно наказывать за неудачи разными приемами воспитательной обструкции – осуждением или невниманием. Так формируется самооценка «Я – хороший» с нормальным или завышенным инстинктом успеха – либо задатки комплекса неполноценности, порождающего особо несчастных нарциссов.

Далее все зависит, во-первых, от умеренности мер воспитания со стороны родителей и окружения, а во-вторых, от соответствия или несоответствия обстоятельств жизни и реальных способностей личности уже закрепленным нормам признания. Крайние случаи: легкомысленный гений («Ты, Моцарт, Бог, и сам того не знаешь») либо, наоборот, посредственность с безбожно задранными представлениями о себе. Как поступают с гениями, известно; хуже, когда «заурядные души, не обманываясь насчет собственной заурядности, безбоязненно утверждают свое право на нее и навязывают ее всем и всюду» (Хосе Ортега-и-Гассет). Никакого яда не хватит.

Ранее (в статье про «наше трудное детство») речь шла о революционных сломах, когда социум политически рождается заново, в остальном оставаясь взрослым или дряхлым. В этом плане новорожденное постсоветское общество получило от жизни достаточно, чтобы адвокаты и психиатры оправдывали его расстройства тяжелой наследственностью и влиянием среды (когда-то великий Плевако одним образом «жертвы обстоятельств» выигрывал процессы с неоспоримым обвинением).

Но такое же рождение заново с муками и трудами взросления бывает и в индивидуальных биографиях. Что-то очень резкое происходит с призванием и работой, в любви, в отношениях с партнерами, друзьями, близкими – и хорошо поживший человек вдруг запускает новый раунд самоидентификации и самооценки. В этом смысле «детские» травмы в течение взрослой жизни можно переживать неоднократно, всякий раз получая новые мотивы для саморазвития или, наоборот, для обиженной деградации. Человек оказывается в ситуации «взрослого новорожденного», которому вновь предстоит пережить счастливое или трудное детство со всеми последствиями для переформатирования психики. В такой акцентуации комплексы неполноценности могут либо вскрываться, выходя из латентной фазы, либо получать совсем новые травмирующие импульсы для формирования будущего полноценного нарцисса.

В политических хрониках «обратные билеты до детства» вполне обычны. Режимы и социумы легко впадают в нарциссическое младенчество от старческой деменции.

Истории обществ с хроническими отклонениями могут и вовсе описываться циклами повторяющихся переходов старческих комплексов в детские и наоборот. Распространенный случай – переход из старой политической модели в новую. Дряхлеющий социум впадает в детство, перерождается со всеми положенными в таких ситуациях «нарциссическими пузырями», а затем либо нормально взрослеет, либо через два-три десятилетия снова впадает в старческий маразм с обострением эгоизма, нетерпимости и болезненной фиксации на отношении к себе. «Это состояние (раннего маразма. – Forbes) отмечается нежеланием меняться. Человек придерживается одного образа жизни и превращается в ригидного, негибкого; начинает проявлять нетерпимость к инакомыслящим. У таких людей возникает ностальгия по ушедшему, несмотря на то, что оно было убогим».

В приведенном фрагменте все банально, кроме одного: это из работы по возрастной психиатрии или про политическую реальность «за окном»?

Соискатели и виртуозы

Бред величия с болезненной реакцией на критику в наших условиях наблюдается в хорошо узнаваемых, хотя и очень разных типажах. Внешне нарциссы схожи, но в этиологии, течении и лечении расстройств здесь часто вовсе ничего общего.

В политике различия настолько глубоки, что формируют встречные потоки. Нарциссы «всплывающего» типа поднимаются на поверхность снизу, компенсируя личное убожество интимной связью с блистательным великолепием целого – военным, историческим, духовным. Представители «тонущего» разряда, наоборот, вполне осмысленно и расчетливо заныривают в упадочный нарциссизм за деньгами, положением и славой, симулируя общее расстройство, но в приватном общении весело и зло заушая «весь этот бред и кич».

Выставочные образцы таких типажей наблюдаются в разных средах – на телевидении и в парламенте, на премьерах и вернисажах. Они опознаются по сравнительно легким (или тяжелым) формам нарциссических расстройств с осложнениями клинического морализма.

План «восстания серости» отработан веками, описан в хрониках и в классической литературе: чем ничтожнее адепт сам по себе, тем ослепительней образ великой и вечной славы, глашатаем которой он назначает себя по зову большого сердца и велению мелких комплексов.

У нас это приобретает черты явления. Продвижение наверх провоцирует посредственность на суетливое и явно лишнее, скандальное самовыражение. Соратники спешно постановляют «ограничить публичную активность» пациента, но страна

уже радостно обсуждает, что Суворов сказал Чацкому у Лермонтова. Точно так же до этого она обсуждала, на каком языке народы читали Писание, что сталинская прокуратура выяснила про заметку «Красной звезды» о 28 панфиловцах, какими подвигами отличились князь Владимир и царь Иван IV Грозный. Особенно доставляет, когда дело ведут фигуры ренессансного типа: диссертации, книги, основы концепций, фильмы, монументы и очень много интервью. Завершает комплекс self made особо методичное оформление собственных достижений не менее скандальными дипломами и мантиями.

Все это уже стало массовым поветрием, прямо девальвирующим цеховые процедуры инициации и признания, а косвенно – институты науки, искусства, культуры. И дискредитирующим саму власть – особенно когда нарциссизм второго эшелона затмевает высшее звено, откровенно используя наше общее руководство в своих личных целях.

Лучшие образцы возбуждают низовую активность: серое начинает выползать изо всех щелей. Антропология новой идейности показывает, что особо знойные ревнители идеалов часто либо просто убоги, либо измучены завышенными претензиями. Борьба за чистоту всего выстраивает психические защиты и компенсации; люди упиваются высокой, хотя и самопровозглашенной миссией, не в силах скрыть, насколько они в этом подвижничестве сами от себя без ума.

И это не спрятать: упоение публичностью сквозит в самой форме такого самовыражения, в эстетике и характере действия. Тень нарцисса маячит во всех резонансных акциях защиты традиционных ценностей, общественной морали и религиозных чувств. Независимо от истинных переживаний, которые можно и нужно уважать, сами жанровые формы и приемы постановки подчеркивают во всем этом акционизме не гнев и муку, а гипертрофированный катарсис – счастливое самолюбование участников представления (иначе были бы иные драматургия и режиссура, костюмерия и бутафория). Подача себя здесь всегда продуманна и эстетична, как в психической атаке каппелевцев из «Чапаева».

Мизансцену перед фотовыставкой надо было специально спроектировать: «однообразная красивость» офицерского строя на фоне серой, рыхлой толпы эффектно выделяется ярким маскировочным камуфляжем. Борцов с детской порнографией в художественных экспозициях вынуждают демонстрировать редкую склонность к взрослому эксгибиционизму, но уже в политической эротике: обычно люди так не заголяются со своими интимными переживаниями при виде совершенно эстетских изображений.

Строго говоря, вся секта «моралистов последнего дня» – скромные эпигоны концептуальной эстетики Pussy Riot, «Войны» и «Ленинграда», всего арт-акционизма от Отто Мюля до Олега Кулика. Элементы нарциссизма вообще свойственны концептуальному и contemporary – перформансу, хэппенингу, инсталляции, особенно если они вандальные, с обливанием людей и порчей ценного имущества. Здесь слита воедино вся мега-культурная традиция смешения верха и низа, от Средневековья до постмодерна, от карнавала до прикола, от Рабле и Бахтина до Вениамина Ерофеева и Михаила Ефремова. Проблема лишь в том, что в настоящей культуре эта традиция всегда была неформальной и нонконформистской, заточенной против официоза. Когда же профанное начинает обслуживать сакральное, получается санкционированное, упивающееся безнаказанностью и весьма самодовольное хамство.

Кадры решают всех

Психоанализ высшего звена лучше оставить экспертам: есть непредсказуемые риски. Назовешь человека Богом – а припомнят маленькую трагедию и привлекут за экстремизм с террором. Но уже этажом ниже, в творческой, интеллектуальной элите, обслуживающей комплексы вождей и массы, помимо меркантилизма видны мотивы решения проблем, связанных с самореализацией, с попытками уйти от ложно понятой несостоятельности.

Лучшие представители «тонущего» типажа – работники СМИ (легкие, а иногда и крайне тяжелые формы нарциссизма считаются в этой сфере профессиональным заболеванием). Но здесь открывается и второй слой: беззаветное служение верой и неправдой заставляет делать вид, что ты тоже инфицирован общей манией. Типовой случай: бывшая звезда эфира, страдая от своего нарциссизма, ущемленного в профессии, подписывается обслуживать чужой нарциссизм в политике, зверски его презирая и ненавидя. Такое раздвоение личности чревато обострениями, поэтому эфирные нарциссы особенно часто впадают в истерику и грубость (образцовое проявление «нарциссической ярости»). Причем делается это именно в отношении наиболее разумных и сдержанных оппонентов, живым укором разрушающих ведущему образ совершенного себя.

Это уже близко к серии: плеяда ранее известных телеведущих решается ради эфира опуститься в человеческом плане, чтобы приподняться «в профессии». Когда в топовых каналах в качестве звезд начали продвигаться образцы недоразвитости, уже было встречное движение – сверху вниз. Сейчас это одна порода, хотя и с разными путями в мастерство. Из ниоткуда в круги света и далее входят девушки с проблемами, но аналогичные позиции после тяжелых раздумий занимают люди, ранее известные и ничуть не менее способные, как выясняется, на все.

Субстанция, в которой всплывающие и ныряющие встречаются, со временем становится гомогенной и не тонет.

Ряды особо лояльных экспертов в политике, экономике, социологии, войне и мире также густо разбавлены посредственностью с признаками графомании и завышенной веры в себя. Но и здесь есть встречный поток: чтобы войти в экспертную обойму, людям с остатками репутации приходится жертвовать ею вполне. Тест на лояльность включает проверку готовности выйти с чем-то настолько несусветным, чтобы серьезные люди уже точно не смогли воспринимать тебя всерьез, перестали здороваться и начали обходить. Старые «бесы» вязали кровью, новые вяжут гротеском глупости и лжи. Хотя и здесь бывают изыски: в свое время главврач РФ настолько без затей запрещал продукты неблагонадежных стран, что этот стиль скорее напоминал утонченный троллинг.

Близкие процессы были запущены в комплектации номенклатуры. Всего один корявый пассаж про московские митинги и свердловские танки мог разом переместить из цеха в полпреды. Лучшими доказательствами лояльности стали жесты не просто людоедские, но именно бессовестные, грубо попирающие мораль и смысл. Умелая придурковатость в политическом гареме вознаграждается отдельно, поскольку обращена к идолу как свидетельство приносимой ему личной жертвы. Тем самым наложница как бы говорит: после таких извращений я уже никому не буду нужна, кроме тебя, любимый.

Подобные схемы не надо абсолютизировать. В них вообще крайне сложно переплетены функционал и психика. В практике странных назначений трудно развести цели суверена и нарцисса – строгий рациональный расчет в расстановке номенклатуры и нарциссический «жест всемогущества», не раз описанный в анналах царствований и кадровой политики вождей. Зашкаливающий треш пропаганды также демонстрирует, с одной стороны, готовность на все, а с другой – особое понимание вкуса целевой аудитории, близкое к дебилизму понимаемых и понимающих. Во всех этих случаях видны следы особой разновидности нарциссизма, располагающегося выше добра и зла – комплекса полноценности.

Революция пожирает…

Ортега сказал: «Меньшинство – это совокупность лиц, выделенных особыми качествами; масса – не выделенных ничем». Соответственно, есть два вида нарциссов: таланты и поклонники. Одни фиксированы на собственной уникальности, реальной или спорной. Другие носятся со своим кумиром, но влюблены не столько в него, сколько в собственную влюбленность в обожаемый идеал (как у Jane Air – «любить любовь»).

Типаж самодостаточного нарцисса известен и описан. Например, так: «Проникнутый тщеславием, он обладал сверх того еще особенной гордостью, которая побуждает признаваться с одинаковым равнодушием как в своих добрых, так и дурных поступках, – следствие чувства превосходства, быть может, мнимого» (tire d’une lettre particuliere). Отсюда, кстати, многие высочайшие оговорки.

Породе поклонников, как ни парадоксально, также свойственно потенциальное безразличие. Когда кумира свергают или хотя бы лишают ореола, они быстро меняют предмет глубокого чувства. Только так зависимый нарцисс может быть спасен от гибели всерьез и заново удовлетворен обожанием кого-то, в первую очередь – себя обожающего. Это к вопросу о значении и судьбе рейтингов.

Сейчас проблема в том, что ставка сделана не просто на толпу, но на массу поклонников-нарциссов, тоже озабоченных утешением в славе и самореализацией. Отсюда столько неуправляемых инициатив, уязвляющих своим безумием уже и само руководство. Масса взращивает сублидеров, начинает жить своей волей – и эту новую жизнь так просто не остановить.

Джинна выпустили из бутылки и назад его не затолкать. Но он с удовольствием полезет в другую бутылку.

Значит, предстоит смена самой емкости. Как обычно.

Источник: Политический нарциссизм в России: восстание низа // Forbes, 09.11.2016. URL.

Очень нечеловеческие отношения

В предыдущей статье данного цикла эпидемия коллективного нарциссизма связывалась с известными феноменами «восстания рабов» (Ницше) и «восстания масс» (Ортега-и-Гассет). И хотя в известных ситуациях нарциссизм бывает эволюционно оправданным и даже творчески конструктивным, все же как расстройство он связан скорее с переживанием неполноценности и машинами компенсации. Это уже немало говорит о качестве человеческого материала, из которого монтируется нарциссический комплекс в политике и социуме, – упоенный собой, безразличный ко всему и ко всем нарцисс коллектива, сообщества, группы, массы, режима, этноса, нации. Отсюда особого рода этика и социальные стратегии нарциссического субъекта, для которого другие люди, да и весь мир, не более чем фон и зеркало восторженного самолюбования, свита и инструмент. Непростые социальные, коммуникативные черты индивидуального нарцисса в коллективном и политическом нарциссизме проявляются в еще более выраженных формах, иногда утрированных, а то и вовсе злокачественных.

Публичность и одиночество

Обычно считается, что нарцисс – персонаж несомненно экстравертный, ориентированный вовне и на других. Это так, но с оговорками. Есть концепции, в которых различаются нарциссы «напыщенные» и «ранимые» (об этом, в частности, пишет в «Independent» соавтор популярной книги «Эпидемия нарциссизма» профессор Университета Джорджии W. Keith Campbell). Для описания политического нарциссизма в России подобное различие кажется особенно принципиальным.

Нарциссу вообще необходимо зеркало, но наша политика ищет не столько блеска собственного отражения как такового, сколько вымещения своей грандиозности и могущества на других. Это как если бы Нарцисс из античной легенды не просто умирал от любви к собственному отражению в ручье, но бегал по окрестностям и приставал ко всем подряд с разными глупостями, требуя внимания и ответной реакции, неважно какой.

«Напыщенные» нарциссы общительны и экстравертны. Таковы политические харизматики, особо неверные супруги, жаждущие внимания знаменитости и прочие жертвы завышенной самооценки и страсти к ее воплощению «в материале». Эмоциональный диагноз (в лучшем случае) – обаяние без теплоты, разрушители сердец.

«Ранимые» нарциссы страдают от сложного симбиоза завышенного самомнения и заниженной самооценки. Они полагают, что заслуживают величия, славы или как минимум особого отношения к себе, но подавленная низкая самооценка сковывает их потенциальную экстравертность. Ранимый нарцисс скорее склонен к обиженной замкнутости. Образец такого типажа по Кэмпбелл – взрослый человек, который живет в доме матери, смотрит телешоу типа «x factor» и думает, что тоже мог бы прославиться, но из-за неуверенности в себе, вместо того чтобы идти на пробы, становится банальным интернет-троллем.

Кстати, политические тролли и боты, загаживающие информационную среду за деньги или по велению души, с большой вероятностью тоже относятся к закомплексованным нарциссам, упивающимся резкостью своих окололитературных испражнений и тем облегченным изяществом, с каким эти ничтожества своими бесчисленными комментариями «обламывают», как им кажется, лучшие умы и перья страны. Классический «синдром Моськи» (Иван А. Крылов).

С этой точки зрения экстравертность нынешнего российского режима может вызывать спектр эмоций, от неуемного восторга до презрения и опаски. На первый взгляд, здесь доминирует комплекс «переживания себя» – собственной самодостаточной грандиозности и силы. Однако при ближайшем рассмотрении выясняется, что эти претензии и оценки ориентированы большей частью на реакцию извне, со стороны других. Нарциссу вообще необходимо зеркало, но наша политика ищет не столько блеска собственного отражения как такового, сколько вымещения своей грандиозности и могущества на других. Это как если бы Нарцисс из античной легенды не просто умирал от любви к собственному отражению в ручье, но бегал по окрестностям и приставал ко всем подряд с разными глупостями, требующими внимания и ответной реакции, неважно какой.

«Мы им показали!» – классическая формула такой самореализации в быту воспроизводится буквально. Если в официальной риторике хватает ума это не слишком афишировать, то в телевизионной пропаганде (а она и есть сублимированная квинтэссенция правящей идеологии) данная форма самооценки проявлена в полной мере. При этом не так важно, чего и сколько мы в действительности «им напоказывали», – гораздо важнее фиксация тех сугубо внешних знаков, которые доказывают (или якобы доказывают) наличие на той стороне действительно сильной реакции на наши выступления. Если бы Россия, даже вообще ничего не сделав, вызвала бы во внешнем мире бурную реакцию, такая экономия ресурса была бы лишь еще большим доказательством ее немыслимой грандиозности и непревзойденного всемогущества (что называется «одним своим видом»).

Однако еще более значимым является тот факт, что в рассматриваемой схеме отношений кроме этой чужой, внешней реакции мы ничего не можем показать самим себе. Формула «Мы доказали себе!» в нашей схеме без «них» вообще не работает. Если для чистоты эксперимента попытаться условно элиминировать внешний мир, от новейших достижений страны ничего не остается. Наше «вставание с колен» выражается исключительно во внешних сношениях (или в сношении внутренней оппозиции, которая в этой системе координат уже тоже практически внешняя – «иностранная»). В собственной жизни мы не встаем, а лишь нащупываем дно, каждый раз новое – в экономике, в социальной сфере, в культуре, знании, технологиях. Такого рода «устрашающее величие» ничего кроме устрашения с собой не несет и немыслимо без других, на которых оно, собственно, и выполняется.

Выдающийся случай деструктивной экстравертности. Такой нарцисс одновременно и страдает, и наслаждается потребностью показывать себя другим, пусть даже ценой самоунижения и самоуничтожения. Не имея на заслуженное внимание достаточных оснований и ресурсов, он со своим внутренним и внешнеполитическим эксгибиционизмом часто нарывается на реакцию, подобную той, что описана в анекдоте про лифт: «Яйца забыла купить». Но зато в собственных эмоциях часто нет предела восторгу от симптомов вызванного тобой страха – даже если к тебе относятся как к буйному, которого пока удается умиротворять домашними средствами, без перевозки и санитаров.

В обычной жизни такого рода нарцисс обречен на одиночество (если не считать отдельных несчастных, которые в силу тех или иных причин, родственных или дружеских, его терпят и жалеют). Но в политике это проявляется более жестко и чревато изоляцией. Имеется в виду изоляция даже не столько формально-дипломатическая, сколько моральная и эмоциональная. Это трагедия всякого напыщенного, экстравертного самолюбования: оно не может без других, ибо они и есть зеркало с его отражением, но окружающим людям и странам свойственно отстраняться от всякой не в меру навязчивой самодемонстрации.

Ненадежность, зыбкость такого «отражения в других» приводит к метаниям в самооценке нарцисса. Иллюзии грандиозности сменяются мучительным переживанием собственного ничтожества. Это может быть свойством больших циклов в биографии страны и народа, измученного бесконечными чередованиями взлетов и падений, поражений и побед, переживаниями то эпохального величия, то исторической обреченности, а может проявляться в индивидуальной судьбе. В пределе эти полярности сходятся: в каждом триумфе остается привкус недавнего поражения и мука самореабилитации, натужного и очень целенаправленного доказательства, что ты не… (далее на выбор).

В самом общем виде нарцисс и есть «человек доказывающий», причем делающий это навязчиво и агрессивно. Когда это чувствуют, героя начинают невольно сторониться и участники мирового «концерта», и даже недавние друзья – еще вчера лояльные соседи по бывшему Союзу ССР, а теперь по «ближнему зарубежью». Новые друзья с востока здесь мало что компенсируют, поскольку известны еще более циничным и корыстным прагматизмом в отношении к партнерам, особенно к «неверным», при полном небрежении остатками западной нормативности – правилами общения и принципами отношений. В таких случаях иногда лучше не говорить, кто твой друг, чтобы тебе не сказали, кто ты.

Одиночество – удел великих, особенно когда они на собственном величии повернуты.

Эмпатия и безразличие

Считается, что классический нарцисс относится к другим исключительно как к средству и начисто лишен эмпатии – способности с пониманием и сочувствием «поставить себя на место другого». Это так, но необходимо учитывать, что нарцисс обладает и повышенной предрасположенностью к самоэмпатии – удивительной, непревзойденной способностью «ставить себя на свое место», «входить в свое положение» и тем самым обеспечивать самому себе оправдание любых своих действий. Даже в самых отвратительных поступках нарцисса нет ничего, к чему он не смог бы «отнестись с пониманием», что не смог бы объяснить, а потом и развернуть в свою пользу.

Ранее уже говорилось об особом феномене «нарциссической ярости» как типичной для нарцисса реакции на критику или даже на обычный дефицит внимания к собственному Я. Далее об этом пойдет речь на конкретных примерах нашей ненормально яркой идеологической и политической жизни. Однако в теории и анализе гораздо меньше уделяется внимания той систематической и подчас довольно сложной работе нарцисса (в том числе политического), которую он ведет, выстраивая целый образ мира в оправдание собственных провалов и низости. В результате эта «работа над миром» дает весьма значительные, хотя и временные эффекты в пропаганде и самоуговорах, но в итоге неизбежно ведет к еще большим провалам – к таким падениям, для оправдания которых «и целого мира мало».

Однако здесь есть и принципиальное различие между индивидуальным субъектом и субъектом коллективным, политическим. Субъект, страдающий НРЛ (нарциссическим расстройством личности), обычно вполне искренен в необыкновенной эмпатии, проявляемой им в отношении себя как «условного другого». Он реально верит в эти самооправдания, работающие как психологические защиты, а потому буквально взрывается, когда ему предъявляют изъяны и бреши в его обороне. Коллективный, политический субъект в этом отношении ведет себя несколько иначе: он многослоен и амбивалентен. Здесь, как и в вышеописанном различении «всплывающего» и «заныривающего» нарциссизма, присутствует не только слепая вера масс, но и циничная риторика риторов. Одни (массы) реально входят в собственное положение (точнее не выходят из него), тогда как другие (идеологи и модераторы) профессионально помогают подопечным с пониманием относиться и к деяниям вовлеченной в общий процесс личности, и к действиям коллективного нарцисса, с которым индивид самоидентифицирован.

В этом отношении типична реакция идеологически заряженного человека, которому вдруг с очевидностью доказывают, что он является жертвой пропагандистского обмана, порой крайне жесткого и циничного. Такой персонаж может мгновенно «входить в положение» свое и связанного с ним коллективного субъекта, например, положительно идентифицируя себя обманутого с источником обмана. Логика одновременно простая и изощренная: мы на войне, в том числе информационной, враг обманывает на каждом шагу, наши тоже обманывают, причем, обманывая всех, они обманывают в том числе меня, порой цинично и жестоко… и правильно делают! На войне comme a la guerre. Вопрос, а был ли распятый мальчик, для такого сознания не существует, и любые доказательства обмана ничего не меняют. Здесь включенный в величественное целое нарцисс видит себя совершенством, в котором недостатки являются даже не продолжением достоинств, а отдельными, самостоятельными достоинствами.

Не меньшее значение элементы такой нарциссической самоэмпатии имеют при объяснении хотя и временных, но все же порой весьма впечатляющих «побед телевизора над холодильником». Заметное ухудшение социально-экономического положения в стране и в домохозяйствах не просто переваривается обычным «социальным терпением», но воспринимается как следствие и знак роста коллективного всемогущества. Россия отвоевывает место в мире, ее снова боятся, поэтому нам вредят, это сказывается на положении социальной инфраструктуры и самих граждан, жизнь становится хуже, но зато ярче и достойнее. Крайний случай: нечего есть, но есть чем гордиться.

Однако для такого рода компенсаций нарциссические переживания должны быть достаточно интенсивными, а потому не могут быть слишком долгими. По данным последних опросов уже почти треть населения заявляет, что «собственное благополучие важнее государственного строя» («Левада-Центр», ноябрь, 2016). Легендарный Нарцисс от голода умер – нарцисс социально-политический иногда от голода выздоравливает.

Бескомпромиссная эмпатия в отношении себя при практически полном отсутствии эмпатии в отношении к другим является одним из факторов разрушения социальной, политической, идеологической, а в итоге и обычной человеческой коммуникации. Выступая все громче и яростнее, люди перестают слушать и слышать друг друга. В такой атмосфере наступает царство тотальной демагогии – полемики на поражение и установки на победу любой ценой, при полном безразличии к сути дела и средствам. В политически и идейно активной своей части страна начинает общаться по принципу шукшинского «Срезал».

И наконец, связь расстройства с преступлением. Ненормально щадящее, понимающее отношение нарцисса к себе при нежелании, а затем и неспособности «входить в шкуру» другого является одним из особых факторов формирования того, что Ханна Арендт называла «банальностью зла» – вовлечению масс в рутину злоупотреблений и злодеяний. Но это уже предмет специального разговора.

Источник: Политический нарциссизм в России: очень нечеловеческие отношения // Forbes, 16.12.2016. URL.

Самообожание в техниках переноса

Как видно из статей данного цикла, не только в быту, но и в профессиональной психопатологии нарциссизм чаще связывают с нездоровой влюбленностью субъекта в самое себя. Синдром так и называется: НРЛ (нарциссическое расстройство личности). Когда говорят о нарциссизме в политике, обычно также имеют в виду мании грандиозности и всемогущественности, свойственные фиксированным на себе индивидам-харизматикам – выдающимся деятелям, вождям, суверенам, диктаторам, деспотам, тиранам, автократам, национальным лидерам и нацистским фюрерам. Даже когда речь идет о нарциссизме больших политических организованностей – режимов и их самоотражений в идеологии, пропаганде, «аналитике» и карго-«науке», исследуются прежде всего эффекты нездорового самообожания – от выраженных проблем с самокритикой до банального бреда величия. Однако в политике и социуме еще более, чем в личностных расстройствах, значимы проекции нарциссического влечения на другие объекты, с которыми нарцисс вступает в сложные отношения самоидентификации и любви-к-себе-в-них. Здесь открывается целая сеть нарциссических контуров во взаимоотношениях вождя и массы, режима и его апологетов, идеологий и их адептов.

Объекты и типы переноса

Политический нарциссизм в ряде отношений может модифицировать классику психоанализа и расходиться со стандартными моделями, распространенными в обычной, «человеческой» психопатологии. Когда речь идет о больших общностях, например о нарциссических склонностях и расстройствах массы, особенно часто приходится иметь дело с трансляцией самообожания на внешние объекты, с которыми толпа себя отождествляет, подобно коллективному индивиду (Я-объекты).

В нынешней российской ситуации особенно существенно, какие фигуранты и области политики становятся объектами нарциссической идеализации, выступая в роли «важных близких». Точнее, даже наоборот: здесь важнее, что не попадает в эти категории, хотя, казалось бы, должно там быть по определению

Такого рода психологические защиты коллективного нарцисса, как правило, вытесняются и камуфлируются, а потому для их анализа требуются специальные усилия и техники. Но дело того стоит: типичный, а то и резко злокачественный нарцисс вдруг обнаруживается в закомплексованном скромняге, фиксированном, казалось бы, вовсе не на себе, а исключительно на величии этноса, государства, режима, на подозрительной по ориентации любви к верховному начальству и в особенности к «лидерам» политического руководства. Объектами такого переноса могут быть не только личности и целые институты (например, партия или армия), но и сами формы времени: прошлое, настоящее и будущее горячо любимой страны. В таких случаях идеологизированные версии национальной истории или политической футурологии оказываются благодатным материалом для аналитической эмпатии – понимания нарциссических фантазий, инвестируемых в закомплексованную массу, консолидирующих и мобилизующих ее клиническим отрывом от реальности.

В таких случаях в исследовательском плане (с позиции аналитика) мы имеем дело со своего рода обратным переносом, когда не забота о себе и не переживания своих комплексов распространяются на объекты харизматической идеализации (как в жизни), а наоборот, когда в структуре объекта обожания обнаруживается скрытый нарциссизм самого обожателя, например, в форме «причастной гордыни». В этой схеме прямые и обратные, первичные и вторичные переносы могут образовывать замкнутые многократно или даже непрерывно повторяющиеся циклы.

Перенос как таковой активно исследуется в психологии со времен Фрейда (в том числе так называемые неврозы переноса – истерический невроз и невроз навязчивых состояний) и Адлера, делавшего акцент на связи с комплексом неполноценности и социальными интересами. Однако нарциссический перенос – отдельная тема, а применительно к политическому нарциссизму и вовсе приходится пользоваться этим понятием в существенно более широких и разнообразных смыслах, нежели в психопатологии личности и обычном психоанализе (там особенно активно исследуются ситуации, возникающие в ходе самого анализа и распространяющие «идеализирующий» и «зеркальный» перенос на аналитика).

Самые простые и знакомые ситуации нарциссического переноса известны всем по жизни. Человека явно несет по линии Я-грандиозности и имитационной всемогущественности, при этом он сам подчеркнуто скромен и даже играет в самоуничижение, но терзает окружающих требованием восторженного признания необыкновенных достоинств объектов, с которыми он идентифицирован, например его необыкновенно одаренных детей или небывало выдающихся родителей, как правило, ушедших. В теории и психоаналитической практике чаще речь идет о родительском и прежде всего материнском архаическом переносе. В более широком смысле в таких случаях говорят о нарциссической идеализации «важных близких». В политическом нарциссизме этот родственный, семейный акцент стерт либо служит готовой формой переноса на Я-объекты несколько иного типа, например связанного с харизматикой или патернализмом, когда в качестве родной матери выступает отец нации.

Кроме того, обычный перенос, как правило, приписывает объектам свойства, которыми они не обладают, тогда как нарцисс может переносить на объект не сами качества (они там могут быть в действительности), а именно отношение – само свое избыточное самолюбование.

Таким образом, фиксация нарцисса именно на себе далеко не абсолютна, а нередко представляется буквально вывернутой наизнанку. Типичное проявление нарциссического переноса: родительское бахвальство, когда детей вместе с их «достижениями» предъявляют как свидетельство собственной незаурядности и теряют к ним интерес сразу после демонстрации талантов (стих прочел – с табуретки долой, из сердца вон). В таких случаях бывает трудно различить, когда в ребенке усиленно развивают таланты ради него самого и его собственного будущего, а когда жестоко «развиваемое» чадо становится заложником явного или скрытого нарциссизма родителей (аналог мании «безжалостного самосовершенствования» у обычного нарцисса). Отсюда серьезные патологии: «Развитию нарциссического расстройства способствует также наличие обесценивающих, депрессивных или эмоционально нечувствительных «важных близких» […] или использование ребенка и его успехов в качестве достижения собственных тщеславных целей (ребенок как нарциссическое расширение)». Мысль банальна, но оборот «ребенок как расширение» стоит цитаты.

Схожая, но иначе ориентированная ситуация из живой практики – случай с пациенткой N: фигурантка каждый раз с таким затяжным и надрывным пафосом вещает гостям о божественных качествах своих покойных родителей, и без того всем известных и всеми любимых, что в паузе общей неловкости приглашенные невольно задумываются о тяжелых комплексах самой героини, причем делают они это без каких-либо техник психоанализа и знаний в области патопсихологии. Навязчивая подача фрустрированным нарциссом себя не прямо, а в качестве отпрыска необыкновенных предков может быть достаточно утомительной, чтобы смутить даже вполне отвязную, хорошо приподнятую компанию.

В политическом нарциссизме таким «нарциссическим расширением» может быть что угодно; при этом объекты переноса бывают самыми разными по типологии. Не надо специальной подготовки и особой фантазии, чтобы представить себе, как какой-нибудь мелкотравчатый нарциссик заходится в самообожании, транслируя свойства великолепия, грандиозности и всемогущества объектам своей компенсаторной самоидентификации – нациям, странам, вождям, лидерам, идеологам, духовным, интеллектуальным и моральным авторитетам и т. д., вплоть до микрохаризмы местного начальства и слегка неординарных знакомых. Типичный обходной маневр риторики, но и самой психики: превознося нечто, млеть от обожания себя и переживания собственной значимости в причастности к чужому, но «присвоенному» великолепию. Сплошь и рядом националисты обожают не столько нацию, сколько себя как ее песчинку, империалисты – не столько империю, сколько свой собственный бытовой, диванный империализм, монархисты – не династию, а свою духовную связь с царственным величием, этатисты – не столько государство, высасывающее из них же последние соки, сколько свое сугубо личное благородное, самоотверженное государственничество.

Тот самый случай, когда нарцисс, якобы следуя завету «ибо всякш, возвышающш самъ себя, униженъ будетъ, а унижающш себя, возвысится», попадает в обратную по смыслу расхожую схему: «самоуничижение паче гордости» (когда речь идет о самоуничижении напускном и неискреннем). Или, как сказал сатана из «Адвоката дьявола»: «Определенно, тщеславие – мой самый любимый из грехов».

Избирательные векторы нарциссического переноса

В нынешней российской ситуации особенно существенно, кто и что именно – какие фигуранты и области политики становятся объектами нарциссической идеализации, выступая в роли «важных близких». Точнее, даже наоборот: здесь важнее, что не попадает в эти категории, хотя, казалось бы, должно там быть по определению.

Первым, кто приходит в голову в разговоре о нарциссическом переносе-расширении, должен был бы быть национальный лидер – во всем своем сугубо личном великолепии, грандиозности и всемогуществе, не говоря о неотразимом обаянии, тонком юморе и реактивном остроумии, уме и здоровье, твердом характере, выносливости, ренессансном универсализме, всезнании и нечеловеческой работоспособности. К такому умозаключению ведут два обстоятельства: ненормально высокий персональный рейтинг и «совершенный» образ персонажа, сутками напролет и превосходя всякую меру рисуемый официальными и ангажированными СМИ, прежде всего телевидением.

В 2013 году в цикле статей о легальности и легитимности автор этих строк пытался показать, каким образом новая российская власть последовательно, один за другим тестирует известные из истории и политической теории варианты легитимации – и так же последовательно их проваливает. На тот момент в этот список хронических неудач вполне логично вошел и вариант харизматической легитимации: популярность лидера на глазах сдувалась, рейтинги шли вниз, а усталость от персональной рекламы вождя с демонстрацией его персональных подвигов давала о себе знать тоже не лучшим образом. Люди привыкли к стабильности социально-экономической, но уже начинали тяготиться стабильностью общественно-политической. Хлебом недокормили, но перекормили зрелищами спортивной формы и ручного управления всем.

Последние годы, а именно период посткрымской консолидации, аналитики особенно часто связывают с переходом режима к новому этапу производства легитимности, основанной на харизматической доминации. Это кажется самоочевидным, но есть нюансы.

Может показаться неожиданным, но есть подозрение, что в харизматической доминации Путина сверхпозитивное отношение к его неподражаемым качествам сугубо личного свойства значит несколько меньше, чем это выглядит в прямолинейном прочтении данных опросов. Не будем пока останавливаться и на личной симптоматике в психической организации национального лидера: это отдельная тема, и ее в нынешнем положении интереснее рассматривать, например, в параллели с симптоматикой НРЛ у Дональда Трампа (что и будет сделано в следующих публикациях). Тем более это интересно в сопоставительном анализе символической грандиозности и всемогущественности национального и глобального масштаба, наблюдаемой в обоих случаях идейного зомбирования – вплоть до возможности легкой рекомбинации: «Америка поднимается с колен!» и «Make Russia great again!».

В обычном смысле харизма означает присутствие в личности свойств, обеспечивающих преклонение, безоговорочное доверие и безусловную веру в неограниченные возможности харизматика. С этой точки зрения представляет живой и значимый интерес вопрос о том, какова доля личной харизмы национального лидера в тех восьмидесяти с лишним процентах поддержки, которые регулярно фиксируются опросами (безотносительно к качеству такого вопрошания). Здесь возможны два варианта: харизма лидера значит больше одобрения политики в целом, и, наоборот, личная харизма составляет лишь некоторую часть в общей структуре поддержки. Поскольку этого, кажется, никто специально не исследовал, остается довольствоваться гипотезами. В данном случае, как представляется, несколько больше оснований полагать, что в этой едва ли не всенародной поддержке личная харизма «весит» все же меньше, чем «политика в целом». Иначе можно было бы ограничиться заплывами к амфорам и полетами со стерхами и не ломать негативные тенденции личного рейтинга вождя Крымом и прочими военно-внешнеполитическими подвигами.

Если же вычленить нарциссическую составляющую в том числе и в переносе на «политику в целом», то здесь открывается отдельная интрига: что именно можно идеализировать в таком, мягко говоря, спорном объекте? Если в системе идеализируемых объектов произвести операцию «Россия минус Путин», что, собственно, остается из свидетельств нашей грандиозности и всемогущественности, за исключением гибридных маневров военного характера? Более того, какое место в системе переносов нарциссического самообожания занимает наше славное настоящее в сравнении с великим прошлым и несомненно выдающимся будущим? Об этом в следующей публикации.

Источник: Политический нарциссизм в России: самообожание в техниках переноса // Forbes, 14.02.2017.

Грандиозная самость в зеркале времени

В предыдущей статье цикла отмечалось, что в запущенных случаях объектами нарциссического переноса (Я-объектами любви-к-себе-в-другом) могут быть не только безумно идеализируемые лица или структуры из «важного» социального пространства, но и сами модусы политического времени – прошлое, настоящее, будущее. Соответственно, качествами неподражаемого великолепия, грандиозности и всемогущественности могут наделяться: отечественная история, текущая политика либо образы будущего (в документарной лексике: архив, досье, проект). В эти «зеркала времени» политический нарцисс с упоением смотрится, изживая комплексы, выстраивая психические защиты, перенося светлое прошлое в серое настоящее и туманное будущее, но… напрочь забывая при этом о совести, еде и работе, вплоть до типично нарциссического влечения к смерти. Отношение к модусам времени здесь шизофренически расслаивается, будто мы имеем дело с разными, но родственно взаимосвязанными субъектами в одном пациенте.

Наше второе все, Антон Павлович Чехов, сказал: «Русские обожают свое прошлое, ненавидят настоящее и боятся будущего». И это лишь первый диагноз.

Модусы времени как Я-объекты

Такого рода «растроение личности» в переживаниях былого, настоящего и грядущего отражает расстройства сегодняшней идеологии, но и куда более общие черты характера и психологической организованности нации, вплоть до массовых отклонений, иногда настолько устойчивых, что они начинают казаться врожденными, если не «генетическими». Вопрос в том, насколько это у нас своеобразно или, наоборот, является воплощением более или менее обычных свойств темпоральности политического сознания и бессознательного.

Древняя сентенция: «Прошлое – время, в котором мы ничего не можем изменить, но относительно которого питаем иллюзию, что знаем все. Будущее – время, о котором мы ничего не знаем, но питаем иллюзию, что можем все изменить». И настоящее – «граница, где одна иллюзия сменяется другой».

Всякого рода иллюзии – благодатная почва для активации нарциссических комплексов. Кажущееся всезнание о прошлом легко переходит в идеализирующую манипуляцию образами грандиозности «исторического существа» и великолепия былого, тогда как кажущаяся абсолютной открытость будущего позволяет активировать структуры всемогущественности в плане фантазийного владения окружением, миром и самой перспективой – течением времени и ходом процесса. Мы достигли чудесной поры, невозможное стало возможным, нам открылись иные миры и вообще…

В античной легенде юноша смотрится в собственное отражение, забывая о жизни. Политика смотрится в зеркала славного прошлого и грандиозного будущего, жертвуя настоящим

Грустный вывод IV главы «Физики» Аристотеля о том, что времени не существует вовсе (прошлого уже нет, а будущее еще не наступило) изящно преодолен в «Исповеди» Августина: «Где бы они (прошлое и будущее) ни были, но они существуют только как настоящее. И правдиво рассказывая о прошлом, люди извлекают из памяти не сами события – они прошли, – а слова, подсказанные образами их…» Согласно Блаженному «есть три времени – настоящее прошедшего, настоящее настоящего и настоящее будущего».

Первое впечатление о темпоральности нынешней политической психопатологии в России связано с вопиющим доминированием истории, причем именно в форме «настоящего прошедшего». Здесь видятся двойной процесс и двойной эффект – во-первых, идеологизации жизни и, во-вторых, историзации идеологии. В эволюции официальной риторики этот рубеж обозначен 2010–2012 годами. До этого момента можно говорить о нарциссических поползновениях и приуготовлениях, но не о развернутом синдроме с переходом в расстройство и злокачественные формы.

Процесс начинается с идеализации начального периода путинского правления в идеологемах «спасения страны от распада», подавления сепаратизма и террора, выхода из беспредела «лихих девяностых», со «стабильности», «вставания с колен» и якобы «возврата политических прав народу», узурпированных безответственными популистами и ненасытным олигархатом. Посыл «Видите, какой я правильный» постепенно сменяется установкой «Смотрите же, какой я великий!». И тем не менее поначалу это выглядит скорее обычной политической саморекламой, пусть грубой и лобовой, неприятной, нечестной в отношении сделанного ранее, но еще не злокачественной в собственно психопатологическом смысле (мало ли кто в политике себя слишком красиво подает и безвкусно, пошло идеализирует).

Далее, в ходе подготовки и идеологического обеспечения местоблюстительства Медведева, акцент с выдающегося настоящего переносится на проблемное будущее. Необходимо преодолеть технологическое отставание, опасную и даже уже критичную зависимость страны от экспорта сырья и импорта товаров и технологий. Политическая задача соразмерна исторической – «смена вектора развития». Учитывая глубину и силу инерции сырьевой экономики и укорененного в России ресурсного социума, торгующего сверхнизкими переделами и превращающего в расходный материал все, включая науку, образование и само население, задача выглядит как минимум эпохальной. И критичной, поскольку инерция, как выясняется, губительна: «Следуя этому (инерционному. – Прим. ред.) сценарию, мы не сможем обеспечить ни безопасность страны, ни ее нормального развития, подвергнем угрозе само ее существование» (Путин, 2008).

Спекулятивно-нарциссический налет в оценке состоявшихся спасительных свершений отчасти уравновешивается почти здоровым алармизмом в понимании проблемного будущего. «Стратегия 2020», неопознанный «план Путина», пролетевший над нами, как фанера над Москвой, целая серия инициативных проектов от ведущих экспертных структур страны, включая целых два доклада Института современного развития (ИНСОРа)… В сфере стратегического планирования резко меняется лексика профессионального сообщества и самого официоза: модернизация, инновации, диверсификация, «снятие с иглы», административная реформа и реформа техрегулирования, импортозамещение, дерегулирование и снижение административного прессинга, реиндустриализация, экономика знания, человеческий капитал.

Все изменила… рокировка. Модернизация провалена, не начавшись, а потому поступает команда на резкий разворот «все вдруг» от перспективной прагматики к ретроспективной идеологии и оперативно заряженной «духовности». Ответ режима на основной вопрос философии меняется с материалистического (рационально-прагматического) на идеалистический, полумистический и в целом ретроспективный: назад и вверх, а там… Традиционные ценности, духовные скрепы, мораль и заветы предков, исконная идентичность, наследие, культурный код. В одночасье свершается великий отказ от риторики будущего; еще остается идеализация недавно свершенного и все еще стабильного настоящего, но уже заранее готовится идеологический плацдарм для отступления в великое прошлое державы и духа. Этот плацдарм готовится медленно и терпеливо, но надежно и с систематическим, методичным разогревом массовых комплексов, прямиком ведущих сначала к легким расстройствам, а потом и к злокачественному нарциссизму, в том числе с архаическим переносом и компенсацией собственной закомплексованности величием предков (ср. в предыдущей статье казус с пациенткой N).

Сейчас все чаще говорят об идеологизации истории, но, возможно, важнее здесь встречное движение – историзации идеологии. При ближайшем рассмотрении процесс оказывается более сложным, чем кажется, выстроенным целой системой прямых и обратных, перспективных и ретроспективных переносов. Перетекания, циклы, ответы, прорывы и возвраты – целая паутина трансляции и ретрансляции неврозов и навязчивых состояний.

Постепенно инфекция проникает вниз и все глубже. Всякая шваль кидается с пеной у рта защищать славу России даже там, где на нее никто не покушается. Ретроспективный патриотизм становится для одних компенсацией ничтожества, для других профессией и лифтом.

Наполнение и дыры нарциссического времени

Уже стало штампом говорить о зацикленности нынешней политики и идеологии на прошлом именно в силу вопиющего провала с проектами и образами будущего. Это не совсем так: здесь свой почти закрытый, элитный заповедник. В собственных переживаниях и надеждах власть питается скорее самодеятельной нарциссической футурологией, в которой старый мир рушится, а наше руководство во главе огромной, немало экзальтированной и все еще как-то вооруженной страны совершает подвиги грандиозности, являя чудеса всемогущественности, в основном в сфере абстрактного «влияния». Россия возвращается в сонм великих держав, правда, непонятно зачем и неважно как, какой ценой и с какими далеко идущими последствиями для завтрашнего дня. Сегодня мы всех любой ценой заставим о себе говорить – а завтра хоть потоп, после которого и трава не расти.

Заветный символ такого великолепия – три кресла в новой Ялте, в которых вместо Сталина, Черчилля и Рузвельта воссядет Путин в обрамлении лидеров США и Китая. Нашему вождю это надо, но это надо и массам, мечтающим, чтобы любимый руководитель с голым верхом повелевал третью мира и сидел там, где вершат судьбы Планеты, даже если само население РФ во имя этой великой цели останется с голым низом.

Можно, конечно, острословить по поводу неожиданно резкой глобализации картинок, начинавшихся с заголения торса, а затем и освоения сред – подводного мира и воздуха, символического покорения техники и фауны. Однако в диагностическом плане все гораздо серьезнее, поскольку в итоге этой эволюции мы имеем дело с трансформацией сугубо личного пиара в схемы большой внутренней и глобальной политики.

Следующим нуждающимся в переосмыслении клише оказывается «выпадение настоящего». Это свойство тоже уже выглядит хроническим, если не врожденным. Мне уже доводилось писать о том, что самоопределение страны распято на двух осях пространства-времени: «прошлое – будущее», «Запад – Восток». Маятник российского самосознания с образцовой регулярностью раскачивается между модерном и традиционализмом, апологией идеального проекта и культом славного прошлого. Те же колебания по линии европеизма и евразийства, западничества и азиатчины, вестернизации и ориентализма. Образуемый этими осями «крест» обрекает поиск российской идентичности на вечную муку, но сейчас попытки сняться с него обнажают еще и пустоту в перекрестье – в нашем самоопределении здесь и сейчас, в этом времени и в своем пространстве.

Эта пустота (см. в том числе текст в нашем цикле о «триумфе пустоты») воспроизводит типичный уход нарцисса от реальности. В античной легенде юноша смотрится в собственное отражение, забывая о жизни. Политика смотрится в зеркала славного прошлого и грандиозного будущего, жертвуя настоящим, включающим в том числе потребности населения, инфраструктуры, да и самого дальнейшего развития, если не выживания. В пределе таких эволюций – мания грандиозности и бред величия, когда Я-концепция соизмеряется исключительно с символикой карты мира и часов истории, глобуса и маятника.

Вместе с тем приходится помнить, что все эти игры с временами происходят именно в настоящем и затрагивают не чистую историю и футурологию, но именно «настоящее прошедшего» и «настоящее будущего». И компенсаторные, защитные переносы тоже осуществляются именно в настоящее.

Более того, здесь между модусами времени формируются сложные переходы, в том числе видоизменяющие во времени и саму нарциссическую акцентуацию. У нас обычно не дочитывают хрестоматийные выдержки до конца, хотя в той же резкой сентенции Чехова есть не менее сильное продолжение: «Русские обожают свое прошлое, ненавидят настоящее и боятся будущего. Как это было бы печально, если не подумать о том, что будущее, которого мы боимся, постепенно превращается в то настоящее, которое ненавидим, и в то прошедшее, которое обожаем». В замечательном «Как это было бы печально…» скрыта жестокая ирония. Печально и даже трагично как раз то, что пугающее будущее через ненавидимое настоящее неотвратимо перемещается в прошедшее, где высветляется и становится объектом идеализации, часто тем более нарциссической, чем сильнее травма.

Связь нарциссизма с комплексом неполноценности делает этот переход постоянно возобновляемым и чуть ли не безысходным. В другом месте добрый к нам Чехов пишет: «Русский человек любит вспоминать, но не любит жить». Однако и эту популярную цитату из «Степи» лучше дочитывать до конца, не ограничиваясь собственно афоризмом. Там тоже диагноз: «Русский человек любит вспоминать, но не любит жить; Егорушка еще не знал этого, и, прежде чем каша была съедена, он уж глубоко верил, что вокруг котла сидят люди, оскорбленные и обиженные судьбой».

Политики обожают возить воду на обиженных и лить ее на мельницы собственной грандиозности, не просто болезненной, но еще и заразной. Так разгораются нарциссические эпидемии, в которых сейчас все оказывается чертовски плохо, глупо, преступно и трагично, но зато возвышенно, величественно и великолепно в прошедшем и в грядущем, в которое деспоты тянут нацию сообразно собственным сдвигам по всем фазам.

В этом великолепии есть как минимум одно разоблачающее обстоятельство: что именно выносится на первый план в образах нарциссического величия. Точнее наоборот: что здесь скрывается, вытесняется и исчезает, превращается в идеологически несуществующее, дабы не портить идеальный автопортрет нарцисса? Вопрос не только в том, чем страну учат экзальтированно гордиться, а скорее в том, о чем ее заставляют забыть, поскольку эти события, отдельные нарративы и целые сферы жизни не вызывают ничего, кроме жгучего стыда.

Об этом свойственном традиционной России и особенно ее современности «апофатическом нарциссизме» в следующем тексте.

Источник: Политический нарциссизм в России: грандиозная самость в зеркале времени // Forbes, 28.02.2017. URL.

Уличная психотерапия

Предыдущая статья цикла о политических нарциссах выявила сильный эффект: болезненное обожание себя и себя-в-других распространяется не только на непомерно раздутую Самость или на другое «важное близкое» из социального пространства – на идеализируемые личности, группы, этносы, общности, институты и пр., но и на восторженное переживание самого времени: великого прошлого, блестящего настоящего и ослепительно светлого будущего. Это тоже переносы, но особого рода; в них даже безнадежно закомплексованные ничтожества ощущают себя героями грандиозной истории, всемогущественной современности и умопомрачительных планов, ведущих к новым победам и свершениям. Чем ненадежнее самооценка и рискованнее честный взгляд на свои мелкие достоинства, тем с большим воодушевлением нарциссически инвестированная личность видит себя победительницей во всех отечественных войнах, соучастницей былых, текущих и грядущих завоеваний страны, «хранительницей ея неизбывной Славы и Веры». Но в большой политике это вопрос меры. Последние события показали, что эта эпидемия имеет куда более ограниченный ареал, чем казалось еще вчера.

У всех нас было детство

Это упоение присвоенным чужим великолепием владеет всей полнотой длящегося времени, однако именно прошлое обычно играет здесь доминирующую роль. Особенно это заметно в рецидивах нашей традиции почитания былого. Здесь даже самый мелкотравчатый нарцисс способен на реконструкцию себя в роли последнего оплота отечественной Истории – например, защитника защитников Отечества от архивных крыс и конченых мразей, коим во веки веков гореть в аду в котле с иностранными агентами за покушение на святые мифы в особо извращенной (документарной) форме.

Теории психопатологии и психоанализа склонны видеть истоки нарциссических расстройств в истории детства; при этом конкурируют два подхода: либо взрослеющий нарцисс пытается удержать утрачиваемое детское нарциссическое блаженство – либо же он, наоборот, компенсирует взрослым нарциссизмом детские травмы, связанные с обесцениванием, дефицитом признания и защиты на ранних (доэдиповых) стадиях развития. Понятно, что в реальности возможны оба случая, однако в теории остается полемика о пропорциях и приоритетах: чего больше и что важнее – удержать утраченный рай или же компенсировать пережитый ад?

В обозримом будущем нам придется наблюдать развитие конфликта между массовым самолюбованием в зеркале великой истории и резко критическим, трезвым отношением к происходящему. Уличная психотерапия иногда остается последним средством работы с расстроенным сознанием

Ранее мы показали, что становление (политическое детство) постсоветского человека, социума и режима проходило в ситуации крайнего обесценивания и беззащитности – в атмосфере идеологических и политических издевательств, разрушительной критики и самоуничижения (см. статью «Трудное детство»). Так, в частности, прошла почти вся, как выражался выдающийся философ и социолог Борис Грушин, «эпоха Ельцина». Решившись на болезненные операции, власть не озадачилась ни анестезией, ни самотерапией и терапией для общества, в то время как практически все наблюдатели и претенденты буквально рвали режим на части, растравляли раны и сыпали на них соль толстыми пачками. Уже одно это готовило идеальную почву для нарциссических расстройств в психике ненавидимых «элит» и затравленной, опущенной толпы. Что потом и сошлось в резонансе ущемленной гордыни якобы воспрянувшей нации, слившейся в восторге вставания с колен в близких контактах вождя с вершителями судеб мира.

Однако для политической психиатрии, теории идеологии, пропаганды и пр. не менее значимым может быть и нечто прямо противоположное: ни с чем не соразмерная и совершенно беспардонная идеализация прошлого – не этого близкого и травмирующего, но другого – большого, славного и величественного.

Если воспользоваться вышеописанным приемом наблюдения живой фактуры через теоретическую психопатологию и психоанализ, то окажется, что для понимания нашей ситуации в теории уже существуют готовые, отлитые формулы – достаточно точные, хотя и сложноватые для чтения «с листа». Не так давно кто-то проницательный заметил, что режим (в том числе вождь) и масса занимаются у нас взаимной, встречной терапией: работая психотерапевтами друг для друга, они обмениваются симметричной компенсацией комплексов.

В сознание инфантильного обывателя методично внедряют миф о якобы существовавшем тотальном совершенстве бытия в гармонической связи с «родительским» началом власти (патриархальной политикой и историей), которое оказалось нарушено, что, собственно, и вызывает болезненное чувство утраченного рая – объекта архаической идеализации. Таким образом, взрослых людей всеми средствами обработки сознания вынуждают впасть в детство и даже младенчество, а затем внушают искусственно сконструированные «воспоминания» о вековом счастье защищенности под крылом единокровного, заботливого государства. Идеализированное родительское «лоно истории» рядом нехитрых приемов отождествляется в сознании инфантильного нарцисса с ныне действующим политическим руководством, в котором теперь сосредоточены все нарциссическое блаженство и виртуальная сила. Потенциально разделенный с этим идеализированным объектом отеческой (материнской) власти, политический ребенок «чувствует себя опустошенным и беспомощным, а потому пытается сохранить с ним неразрывное единство». Отсюда все эти безумные проценты от 84 до 146, вплоть до «не будет Путина, не будет и России» – карикатуры на прощание с отцом народов весной 1953 года под вой стукачей, партийцев, клаксонов и гудков.

Архаическая идеализация как финальная зачистка истории

Нарциссический перенос на прошлое сейчас в России особенно выражен. Система резко идеологизируется, приближаясь к пусть теневой и гибридной, но все же идеократии. Идеология, в свою очередь, не менее стремительно «историзируется». Итак: страна живет идеологией, а идеология питается историей. Именно история вкупе с героическими мифами, традиционными ценностями, духовными скрепами, культурными кодами и запросами на идентичность становится ядром идеологического (подробнее об этом см. в докладе «Какое прошлое нужно будущему России», подготовленном для Вольного исторического общества при поддержке Комитета гражданских инициатив).

Как отмечалось выше, в этой схеме нарцисс отрабатывает переживания неполноценности за счет идеализации былого как своего рода виртуального предка (родительское имаго). В какой-то момент эта идеализация становится навязчивой, агрессивной, беспринципной и вовсе бессовестной. В соединении с концепцией ресентимента мы и получаем одно из опаснейших явлений из области политических расстройств – «нарциссизм рессентимен-тальный». Виктимность и нарциссизм связаны. Чем униженнее жертва, особенно в латентный (доэдипов) период нового развития, тем естественнее для нее в дальнейшем агрессивное самолюбование и фантомное самоутверждение за счет грубого унижения других. Формула проста: я совершенен в той мере, в какой другие порочны и ничтожны. Отсюда Хохляндия, Пиндостан, Гейропа и либерасты… Михаил Задорнов на этом играет самым бесстыдным образом – и неизменно выигрывает в среде вдруг ни с того, ни с сего возгордившихся собой великороссов! Счастье злого, забитого ребенка, терзающего котенка.

Если нарциссизм неполноценности ищет и находит выход в идеализации истории, как в идеализации родительского начала в архаических, доэдиповых организациях психики, свойственных ребенку примерно до полугода, то этот «возрастной ценз» применительно к политике надо воспринимать буквально и со всей серьезностью: именно на таком крайне примитивном и архаическом этапе развития находится психика нашей крайне инфантильной пропаганды и заведенной ею массы. Плюс работа идеологии уровня дошкольного и детского возраста, адаптированная для взрослых и взрослым населением со вкусом употребляемая.

Этот культ прошлого в полуразрушенной, несущейся под откос стране по-своему понятен: приходится гордиться историей, если в таком объеме и качестве больше гордиться нечем. В целом нечем безоговорочно гордиться в настоящем, все же существенно амбивалентном даже для почитателей гения нац-лидера, и тем более нечем гордиться в будущем, лишенном хоть какой-то внятной идеи самоизменения и обустройства страны в новом мире.

Нарциссическая обработка истории как условного образца – объекта детской идеализации не допускает темных и белых пятен, а тем более критики, не говоря о разоблачениях. Даже для взрослых такая критика не просто оскорбление, а разрушение защиты, не только кощунство в отношении чего-то сверхценного, а обрушение идеального мира самого нарцисса. Отсюда вся мощнейшая энергетика многократно описанных в психиатрии истерических всплесков «нарциссического гнева» и «нарциссической ярости» (о чем специально и подробнее в следующих текстах).

Здесь же важно подчеркнуть, что это нарцисс, вопреки известной театральной модели, любящий не историю в себе, а себя в истории, причем даже не в истории как таковой, а в ее безжалостно идеализированном макете. Мы сейчас не обсуждаем циничное использование этих состояний недобросовестными политиками – здесь важно, что реконструировать обратный перенос идеализации на себя можно и в поведении вполне искреннего, честно отклоняющегося от условной нормы нарцисса. Этот нюанс важен как для терапии, так и для прогноза. Здесь любовь к собственному Я сильнее и глубже любви к объекту переноса. Не случайно нарциссизм с переносом на историю так органично сочетается с пошлой графоманией: убогие функционеры вдруг открывают в себе якобы одаренных публицистов и начинают пугать читателей откровенно непрофессиональными, малограмотными, запрещенными буквализмами (в которых панфиловцы… «доходят до Берлина», «берут Рейхстаг» и пр.).

Отсюда же скрытая перспектива измены и предательства – или подозрительно легкого, безболезненного «излечения» режима и его тягловых идеологов от прежней нарциссического зависимости. При заметной перемене ветра дальновидные бойцы нынешнего идеологического фронта тут же перейдут в стан критиков мрачных и особо бесперспективных отечественных традиций и прежде всего тех из них, которые, собственно, и породили сейчас в России рецидив путинизма. Как ни парадоксально, эти «расстройства» в политике даже в тяжелых фазах нередко лучше лечатся не терапевтической эмпатией, а душем Шарко в версии для вытрезвителей.

Отдельная порода – нарциссически заряженные «патриоты», которым, строго говоря, плевать на Родину и которые, если завтра в поход, первыми оставят Отечество в опасности. Такие обычно отсиживаются в тыловых спецотделах и подразделениях пропаганды. Поэтому часто не разобрать, что именно защищают борцы с «переписыванием истории»: легендарных солдат или же ушлого корреспондента «Красной звезды» и право его нынешних преемников на вольное легендирование исторической реальности «в интересах России». Когда «борьба с фальсификациями» на деле оборачивается защитой своих, полезных фальсификаций, становится понятным, что дело здесь даже не только в борьбе за контроль над прошлым, но и «защита защиты» – политическая защита защиты психологической, построенной на удержании неприкосновенного запаса грандиозной Самости.

Эта оборона «совершенства» должна быть тотальной и круговой. Любая брешь в ней – сродни тому, что называется «взять в аренду один километр государственной границы». Поэтому восстанавливаются последние пробелы в пантеоне, тем более скандальные, что речь идет об идеализации не просто отдельных фигур княжеского и царского рода, но всех составляющих объемлющего героического мифа, какие бы зверства и потворствования за такими деятелями ни числились. И наоборот, любая пробоина в этой стене самозащиты, усиленной «панцирем характера», воспринимается как вражеский прорыв, как удар в самое живое и болезненное.

Дополнительные сложности создает здесь усиливающая инверсия: если нечем гордиться, кроме идеализированной истории, то сама идеализация истории заполняет идеологию, пропаганду и сознание, вытесняя реальные проблемы настоящего и будущего. Зацикленный на идеальном «родительском» имаго нарциссический субъект впадает в еще больший инфантилизм и в итоге, попросту говоря, «не может без мамы». Это состояние полезно в интересах рейтингов и голосований, но катастрофично с точки зрения реального производства материальных и духовных ценностей, а значит и будущего страны. Еще один аспект сопряженной со злокачественным нарциссизмом тяги к смерти.

Но сейчас, в частности в событиях 26 марта 2017 года, происшедших во многих городах страны, приходится наблюдать двойственный процесс. С одной стороны, мы видим выход первого по-настоящему непоротого поколения, свободного от ряда комплексов, а тем самым и от парализующей привязки к «родительскому имаго» власти. С другой стороны, в ближайшее время у болельщиков, наблюдателей и аналитиков будет возможность выяснить, в какой мере этот застарелый, болезненный нарциссизм власти не даст ей скорректировать курс «под давлением», учитывая неизжитые комплексы и дворовые понты пацанской грандиозности. Приходится оторваться от спасительной истории и вновь разбираться с неприятным настоящим. Ситуация складывается во многом новая, и это достойно отдельного анализа.

Источник: Политический нарциссизм в России: уличная психотерапия // Forbes, 27.03.2017. URL.

Ненастоящее настоящее и день победы

Последние проявления активности, вызванной приближением славных дат, связанных с Войной и Революцией, наталкивают на новые мысли о старых проблемах. При всем уважении к прошлому оно уже давно обнаруживает явную тенденцию заместить в идеологии и сознании достоинство настоящего и даже контуры будущего. И даже там, где настоящее пробивается сквозь многослойную ретроидеологию, оно замыкается на главное, чем отмечены исторические темы, – на экстраординарность боевых действий и силовых акций. Политический нарциссизм приобретает в этих условиях все более военизированный, милитаристский характер. В крайних случаях уважение и благодарность отодвигаются на задний план обычным самолюбованием, а переодевание приобретает в том числе смысловой, моральный оттенок.

В Советской России главным, абсолютным словом было слово «Революция». В новой России таким главным, абсолютным словом стало слово «Победа», а по сути – «война», причем именно не с заглавной буквы, не как имя собственное, а как состояние политики и духа, способное в условиях общего упадка удовлетворять нарциссическим запросам грандиознутости и всемогущественности

В предыдущих статьях данного цикла рассматривались неподражаемые эффекты переноса нарциссического восторга. Идеализация всемогущественного Я-объекта, с которым устанавливаются отношения связи и идентичности, позволяет слабому, затоптанному жизнью нарциссу с наслаждением наблюдать проекции своего обиженного совершенства. В этих зеркалах чужой славы он отражается во всем своем мелкотравчатом великолепии. Экраны такой проекции разнообразны: как было показано ранее, помимо власти, вождя и массы, страны, этноса, нации и расы, объектами «страсти к себе в другом» могут становиться сами модусы времени – прошлое, настоящее, будущее. Личную неполноценность изживают, сливаясь с величественной историей, резкостью текущей политики или ожиданием нового прихода. Но если зачистка прошлого и вера в будущее ограничены лишь исторической совестью и здравым смыслом, то идеализация настоящего прямо сталкивается с фактами живого зрения («взгляд из окна»). Любовь вообще слепа, но иногда приходится с использованием спецсредств помогать нарциссической подслеповатости превратиться в совершенно незрячее обожание идеала и себя в нем. Все, что не получается править, просто удаляют. Тонкая нарциссическая гармония с настоящим достигается… перфорацией и выпиливанием целых блоков несовершенной реальности.

Нарциссический обрезок

В наших условиях сложности с идеализацией настоящего легче всего компенсируются уходом идеологии в гламурную реконструкцию истории, в которой даже изверги и садисты становятся лицами канона. Это инфицированное политикой, грубо зачищенное от позора и преступлений, стерилизованное прошлое длится в сегодняшний день, оказываясь в итоге живее всего живого. Согласовать убожество реальности с зачищенным и славным преданием удается только исключением из образа современности целых сфер жизни как заведомо провальных. Идеологии вообще работают на прореживании дискурса, но наши изъятия уже сейчас больше и важнее самого изображения.

Для понимания ситуации достаточно сравнить избирательные восторги путиноидов с «полным» и по определению системным нарциссизмом советской эпохи. Речь шла о фатальных преимуществах строя во всемирно-историческом масштабе. Страна видела себя на пике социального развития и на гребне прогресса, ведущего к разрешению «загадки всей человеческой истории». Поэтому в СССР все должно было быть лучшим: знание и философия, техника и технологии, искусство и культура, общественная мораль, образование и здравоохранение, социальная политика и защита, промышленность и экология, балет и спорт. Обороноспособность (включая средства нападения) обязана была быть всесокрушающей. Высшим символом sovietico grandioso был космос – главный повод обожания себя «великосоветского» в лице спутника, Гагарина, Королева и Белки со Стрелкой. Отсюда же почти уникальное в истории явление – «полный научный комплекс». Советский нарциссизм был умеренным и отчасти конструктивным: иногда он все же сочетался с обычной функциональностью и работой на результат, а не только на отражение.

На этом фоне нынешний нарциссизм выглядит крайне фрагментарным. Приходится опускать целые направления и ракурсы.

Внутренняя политика главные победы, включая Крым, практически отыграла, а подготовка новых триумфов идет себе же во вред (как с ФБК). Разборки с «пятой колонной» уже давно отдают мстительной пугливостью. Офицерские атаки на вернисажах и премьерах с применением химического оружия – зеленки и мочи – тоже приелись. Даже расправы с одинокими пикетчиками более не выглядят героически.

Экономика в очередной раз убилась об «дно» – и теперь еле отскакивает вверх, и то в мечтах. Социальная сфера уже не в силах маскировать деградацию и дикие злоупотребления. Наука опущена настолько, что теперь лучше делать вид, что ее не было вовсе. Рожденное летать падает, новое не изобретается и не внедряется, не растет ничто.

Культура госзаказа бесплодна, зато давит все живое злобным ханжеством. Охрана традиционных ценностей, скреп и прочего наследия прославлена скандалами с воровством на восстановлении памятников. Даже благоустройство воспринимается измученными горожанами как бесконечное неудобство. Общее настроение: больше не надо делать нам красиво за такие деньги.

Массовым голодом не пахнет, но не пахнет и едой: импортозамещение производит нечто, соответствующее буквальному смыслу слов «продукты питания». И все это на фоне фискального крысятничества, сжирающего доходы до поры притихшего населения: каждый день приносит новые повинности, сборы и навязанные услуги.

Надо располагать сверхмощным нарциссическим зарядом, чтобы на этих руинах пытаться возвести памятник эпохе, то есть себе. И надо быть жертвой серьезного расстройства, чтобы сейчас впадать в коллективную гордыню, какой не было за всю историю наблюдений, включая периоды расцвета.

Что остается?

Схема работает по принципу escape from present – бегство от настоящего. Что бы ни было сейчас, мы наследники великого прошлого и открыватели новой страницы истории. Мир утонет в продуктах собственного разложения, и только Россия останется одиноким, но неколебимым утесом порядка, силы и славы, недостижимых высот морали и духа. Надо отдавать себе полный отчет в том, что в сказанном нет ни тени сарказма. Идеология описывает будущее мира и страны именно в этом ключе и даже дословно так – начиная с программных текстов политического руководства и заканчивая установками идейных домохозяйств.

И все же что-то позитивное остается в этом зазоре между прошлым и будущим. В первом приближении это внешняя политика, а при ближайшем рассмотрении – просто война.

Можно разбираться, насколько информация и пропаганда избегают проблемных тем и приукрашивают действительность внутренней гражданской и мирной жизни, однако такая «лакировка» защищает от стыда, но близко не удовлетворяет нарциссического запроса. В картинках президентского «служения» лидер нации не чурается внутренних проблем, но затрагивает их дозировано и в человекоразмерном масштабе. Это трогает обывателя за душу, однако сносит ответственность за положение в стране куда-то по касательной. Подлинное нарциссическое упоение впечатлительной массы вызывают действия и стиль прежде всего внешних сношений – то, что называется «Россия в мире».

В предыдущих статьях уже отмечалась функциональная пустота этих триумфов. Ничего особенно полезного нельзя посчитать, что бы вытекало из того, что с нами «считаются». «Влияние в мире» в этой модели ни во что выгодное конвертироваться не обязано; это влияние ради влияния, материал для внутреннего пиара и повышения нарциссический самооценки.

Далее не менее важно понять, до какой степени вся эта включенность страны в мировые процессы завязана именно на потенциал и проявления силы. Обструкцию удается смягчить, а изоляцию отчасти преодолеть только за счет участия в военных операциях – прямого или косвенного, открытого или гибридного. По мере того, как готовится отойти «энергетическая сверхдержава», трубы уступают место стволам. Мы заставим вас разговаривать с нами и даже ездить к нам на приемы на высшем уровне простым вмешательством в горячие конфликты или искусственным созданием таковых. Асад нужен Москве, чтобы сам факт его существования создавал разницу потенциалов в политике, предмет для разногласий и торга с пальцем на кнопке. Если Асада не станет, а ИГИЛ (и без того под запретом в РФ) исчезнет, о чем с Кремлем опять будут разговаривать «на равных»?

Это эфемерное влияние, которого в позитивном смысле нет, тем не менее, легко вызывает патриотическую экзальтацию. Так «считаются» с теми, кого в действительности ни за что не считают, но нарциссы как раз и возбуждаются риторикой «мы их» и «через колено».

Одиночество силы

На индивидуальном уровне и в социологически значимых реакциях массы эти формулы проявляются регулярно. Характерный эпизод: друзья (мужчина и женщина средних лет) на экскурсионной прогулке с легким надрывом обсуждают подвиги нашей внешней политики и дипломатии в терминах «Мы им показали!» и «Уважают только силу!». Пикантность уже в том, что восторг от резкостей внешнеполитической агрессии легко и полностью затмевает профессиональное чувство (оба архитекторы, а дело происходит в Великом Новгороде посреди множества совсем иных поводов для патриотического подъема).

Удивительно, насколько эта бытовая модель («только сила!») совпадает со структурой общей нарциссической идеализации, построенной на отсечении всего гражданского и мирного как «лишнего» (в нашем случае – вообще всего). Важно не то, что все ценное сосредоточено в компетенции МИДа и МО, а в том, что неважно все остальное. Модель общения человека на прогулке совершенно изоморфна тому, что делают идеология и пропаганда, концентрируясь на глобальной активности, основанной, в свою очередь, исключительно на силовом давлении и провокациях. В самом деле, в нашем положении самоотразиться в зеркалах славы можно, только старательно забыв обо всем, кроме внешней политики, спекулирующей на силе и на пугающей готовности ее безразмерного применения.

Один из собеседников в описанном выше эпизоде в Новгороде – классический нарцисс, весьма одаренный и продуктивный, но травмированный отношением системы к себе и своим проектам. Постоянно ставит себя в центр внимания или создает для этого искусственные ситуации, регулярно поглядывает на себя со стороны и явно себе нравится, избыточно шумлив и активен. Как и положено, очевидны проблемы с эмпатией и простой внимательностью. Импульсы нарциссической ярости сдерживает, но до конца скрыть не может. Заново и неплохо встроен в систему, а потому ищет каналы морально-психологического самоотождествления и находит их в раздраженном антизападничестве и антилиберализме, поскольку все остальное тихо и не всегда осознанно ненавидит. Далеко не идиот, но иногда внемлет и даже верит Михалкову из «Бесогона». При этом прекрасно понимает, что в мире есть множество стран, уважаемых исключительно за качество жизни, бизнеса и вещей, за изобретения, искусство, науку, культуру, образование и пр., включая просто гостеприимство и добрый нрав. Но поскольку ничего этого под рукой не осталось, принимать мир приходится по принципу: «Сила есть – и нету других забот!»

Принцип системно воспроизводится на высших идеологических уровнях. В Советской России главным, абсолютным словом было слово «Революция». В новой России таким главным, абсолютным словом стало слово «Победа», а по сути – «война», причем именно не с заглавной буквы, не как имя собственное, а как состояние политики и духа, способное в условиях общего упадка удовлетворять нарциссическим запросам грандиозну-тости и всемогущественности. Как бы ни оценивать состояние всех прочих мирных сфер жизни в диапазоне от упадка до прозябания и даже с намеками на легкий подъем, ничто здесь не в состоянии хоть в чем-то заставить других не только уважать, но хотя бы интересоваться происходящим у нас на уровне «лица нации». Углеводороды и сырье постепенно сходят на нет, но и они у нас были и пока еще остаются инструментом из области «мирных вооружений».

Для нарцисса отсутствие интереса и внимания, а тем более обесценивание – страшнейший из вызовов, влекущий вспышки нарциссического гнева и ярости, вплоть до физических атак и убийств. Нарциссическая агрессия – отдельная тема, которой планируется посвятить следующий текст. Увлекательно и страшно видеть, как государство ведет себя в точном соответствии с описаниями клинических эпизодов из области психопатологии и психоанализа.

Источник: Политический нарциссизм в России: ненастоящее настоящее и День победы // Forbes, 29.04.2017.

Победа и агрессия

Предыдущий текст из цикла о патологиях самовлюбленности в политике заканчивался переходом к проблеме «нарциссического гнева» и «нарциссической ярости», роли агрессии в психопатологии нарциссизма. Восхищаться собой – личное дело каждого, но самообожание нарцисса окрашено крайне обидчивой, злобной подозрительностью во всем, что касается его обесценивания в глазах других. Результат – ураганная реакция на критику, на дефицит экзальтации и увиливание от восторга.

Острая тема пришлась на пик кампаний, связанных с Днем Победы, и тут теория гнева и ярость жизни попали в резонанс. СМИ и сети уже были заведены на проблеме воинственности и милитаризма во всем, что связано с памятью о войне и с переживанием Победы, включая ритуалы ликования и скорби. Полемика быстро перешла в режим самовозбуждения. В замкнутом контуре ненависти и агрессии ответ на критику «постановок памяти» быстро превзошел воинственность самих празднеств. Вопрос в том, чем этот конфликт индуцирован, в какой мере он является злокачественным и поддается ли терапии.

Комплексы воинственности

Воинственность (или агрессия) имеет множество проявлений, поэтому речь идет о комплексе, весьма сложном и разнообразном. Нарциссический гнев может быть вызван самоутверждением за счет других, ударной реакцией на недооценку, ответом на вскрытие и крушение нарциссических иллюзий и пр. Он бывает направлен на других и на себя и реализуется в спектре от затаенной обиды до прямого насилия. Но о «комплексе воинственности» можно говорить и в том смысле, какой в быту связывают с «закомлексованностью». Повышенная агрессивность вообще связана с нарушениями, в том числе с недостаточностью психических защит. Таким образом, «комплекс» в данном случае – это одновременно и сборка системы, структура, и конкретное отклонение, например, невроз.

Линия войны извлекается властями из прошлого в пропагандистских целях, поскольку все мирное и гражданское автоматически строит весьма невыгодные параллели с убогим настоящим

В симптоматике нарциссизма неизменно отмечают холодное безразличие к другим, «естественное» на фоне увлеченности собой. «В эмоциональном плане человек-нарцисс мертв по отношению к окружающему миру» (с). Его не волнуют чужие эмоции и интересы, эмпатия на нуле; доминирует отношение к людям как к материалу, средству и инструменту. Нарцисс всегда видит в других зеркало собственной грандиозности, пластичную массу заведомо триумфального испытания своей всемогущественности.

В этом уже есть «затакт агрессии». В человеческом сообществе в качестве агрессивного знака воспринимается даже не обязательно явный выпад, но уже сама недостаточность проявления хотя бы внешней, ритуальной формы участия. Не случайно обычную вежливость теория отношений рассматривает как средство «предотвращения агрессии». Не соблюсти простейший ритуал приветствия, ответа или благодарности – это уже если не нападение, то вызов – не «ноль», а «фаза», причем резко отрицательная. Нарцисс это делает легко – иногда просто из чрезмерной занятости собой.

Подобной эмпирии в политике достаточно. Причиной сгущающегося вакуума вокруг России являются не только практические действия, которые формально оцениваются другими как акты агрессии. Хуже того, причины радикального отчуждения не сводятся уже и к сигналам устрашения, призванным являть непревзойденную крутизну нашей всесокрушающей обороноспособности. В мире понимают, что этот брутализм стилизован прежде всего для внутреннего пользования – для накачки рейтингов в эстетике «мачизм в сортире». Но в этом нашем евразийском чучхе воспитанный внешний мир нервирует уже сама редукция языка формальной солидарности и приличий. «Пластмассовые» улыбки все же лучше, чем оскал, который то ли не могут скрыть, то ли просто считают адекватным выражением лица в этом глобальном окружении, недостойном наших совершенств.

В итоге незаметно переключается триггер, и в этой атмосфере бестактности, резкости и обычной грубости внешние контрагенты вовсе перестают реагировать на заявления о желании сотрудничать. Такие призывы в любом их оформлении далее воспринимаются как овечья шкура, из-под которой нечто озлобленное блеет про добрые намерения.

Конечно, не надо переоценивать чистоты сигналов солидарности в мировой дипломатии и недооценивать геополитического эгоизма всех. Но наш нарциссизм все чаще выпадает из более или менее принятого формата взаимоотношений. Президент Молдовы на праздновании Дня Победы в этом году – яркое, хотя и единственное исключение в этой атмосфере ритуальной изоляции.

Это неудивительно. С некоторых пор у нас с упоением повторяют Александра III: «У России есть только два союзника: ее армия и флот». Когда метафора из афоризма воспринимается буквально и воспроизводится в realpolitik как цель и результат, это неотвратимо заводит в тупик. С таким «союзом» в современном мире невозможно даже воевать, а потому остается гибнуть, бесславно и совсем не героически. Голая агрессия себя истощает.

Жертвы обиды

Ранее уже не раз подчеркивалась роль обесценивания и отсутствия защит в «младенчестве» постсоветского общества. Этот провал в начальной нарциссической гармонии касался прежде всего внутренних отношений. Но поскольку наша Война и наша Победа в больше степени связаны с внешней политикой, в нарциссическом прочтении этих символов важнее эпизоды внешнего и глобального обесценивания, а также связанные с ними травмы.

В обычном психоанализе нарциссическая ярость рассматривается как реакция на травму, представляющую по мнению нарцисса угрозу его самооценке. (Понятия «нарциссическая травма» и «нарциссический шрам» использовались Фрейдом еще в 1920-е годы; термин «нарциссический гнев» был введен Хайнцем Кохутом в 1972 году). Трудно отделаться от впечатления, что эти теории вырабатывались на хрониках новейшей российской внешней политики. Самое простое здесь можно отнести к известному перелому во взаимоотношениях российской политики с Западом. Если вспомнить раннюю стадию этих взаимоотношений начала 2000-х, то она без большой натяжки напомнит конфетно-букетный период, о чем у нас теперь стараются забыть и старательно вытесняют. Говорилось в том числе о перспективах присоединения к НАТО, чего не могли позволить себе Горбачев и Ельцин. Задор общения «на равных» с мировой элитой в начале 2000-х невозможно было скрыть; все это превосходило даже эйфорию президента СССР периода разрядки, воссоединения Германии и пр.

Но затем, в ходе консолидации новой версии режима, «приличное семейство» вдруг обозначило дистанцию, прежде всего из-за неприятия ряда внутриполитических акций и общей тенденции «свертывания свобод», «наступления на права» и силового перераспределения мегаактивов. Можно считать, что мы пережили удар сдержанно и с достоинством, а можно подозревать в этой обиде травму, способную быть источником даже не очень скрытой нарциссической агрессии. Эту травму и соответствующие симптомы трудно спрятать в оформлении внешней политики, во многих деталях и в общем тоне ее идейного оснащения, но это же совершенно открыто прет из пропаганды, рассчитанной на массового потребителя, в телевизионных ток-шоу и в специально обученных интернет-ресурсах. Система работает более не на промывание мозгов, а на их переливание. Здесь уже на уровне совершенно отвязанных и крайне агрессивных заголовков строится законченный образ свихнувшегося на своей грандиозности и всемогущественности нарцисса, утверждающего себя исключительно за счет унижения и прямого оскорбления оппонентов. Весь мир – не более чем материал для сугубо символического самоутверждения этой гордыни.

Помимо обиды обесценивания травма может возникать, когда нарцисс чувствует, что его скрытое истинное Я обнаружено. Такое бывает, когда его постигает очевидная неудача, или его значимость ставится под сомнение. Следствием оказывается стресс, а затем и девиантное поведение, которое, собственно, и квалифицируется как нарциссический гнев или нарциссическая ярость. Реакция возможна в диапазоне от демонстративного равнодушия и легкого раздражения или досады до эпизодов реальной агрессии, вплоть до физических атак и даже убийств. Может сопровождаться расстройством личности и, более того, проявляться в форме кататонического синдрома (возбуждения или ступора), параноидального бреда или эпизодов глухой депрессии.

Принято считать, что нарциссический гнев связан со стремлением нарцисса к полному контролю окружения, включая «необходимость отмщения, исправления несправедливости и нейтрализации вреда любыми средствами» (Хайнц Кохут). Это также попытка избавиться от ощущения пассивной виктимности (роли жертвы) и перехватить активную роль причинением боли другим. Цель – восстановить высокую самооценку, хотя и ложную. Гнев служит для нарцисса средством самозащиты и поддержания ощущения силы и могущества символическим уничтожением всего, что этому ощущению угрожает.

Победные компенсации и схемы заимствования

Государственными деятелями становятся в зрелом возрасте и со сложившейся (казалось бы) психикой. Однако переживая стремительные, тем более неожиданные взлеты, люди политически «заново рождаются», экстерном проходя все положенные фазы становления. Резкие подъемы чреваты «кессонной болезнью» со всеми рисками и деструкциями, вызываемыми нарушением нормальных схем развития и отношений.

Фрейд писал: «Утрата любви и другие неудачи наносят неисправимый ущерб самооценке в виде нарциссического шрама». Этот ущерб отражает «степень презрения, которое пришлось испытать ребенку». Эта же формула «алгебраически» воспроизводится в раннем политическом становлении, по необходимости совпадающем с регулярной практикой. Поэтому обычные в быту объяснения характеров во власти через унижения детства, отрочества, юности (например, через травмы воспитания или двора) могут отступать на второй план, если не менее глубокие нарциссические шрамы появляются уже в зрелом возрасте, но у пациентов с не вполне зрелой психикой. Такие раны могут возникать, начиная с политического «младенчества» и заканчивая еще не совсем взрослыми обидами. «Маленький человек в большой политике» всегда подвержен риску унижения (часто субъективно преувеличенного) и воздействию травмы, всегда подлинной в своей субъективной глубине и боли.

Травма рождает нарцисса, будь то лидер, режим или массовидная сборка. Но прибегать к таким объяснениям необходимо, только когда иных толкований недостаточно.

Заметные преувеличения собственной значимости в культе Победы и победоносности как таковой во многом объясняются банальным отсутствием других ресурсов самоутешения в чужом, заимствованном величии. Если есть тяга к мегаломании, но нечем сразить мир из достижений своей гражданской жизни, образы величия заимствуют из истории – и именно из истории военных триумфов. В этом прошлом извлекается линия войны, поскольку все мирное и гражданское автоматически строит весьма невыгодные параллели с убогим настоящим. Например, мы более не можем с прежним звоном гордиться русской и советской наукой, поскольку это создает крайне невыгодный фон для всей новейшей политики в этой области, начиная с обрушения РАН и заканчивая построением «экономики незнания» на фундаменте клерикализации.

Однако в нашем случае все более проявляется собственно нарциссическое начало, в котором симптомы самолюбования на фоне торжества и скорби становятся откровенно вызывающими. В показе и изложении мемориальных мероприятий сквозит не столько искреннее соучастие в акциях скорби, сколько любование их удачной формой и массовостью. И это без потерь передается зрителю. Зацикленному на себе нарциссу свойственно с холодным утилитаризмом использовать все и всех. Новая «политика памяти» также все чаще ловится на идеологической и пропагандистской утилизации самых, казалось бы, приватных, даже интимных актов мемориального характера. Иногда кажется, что для этой пропаганды и «Бессмертный полк» нужен прежде всего как повод противопоставить его врагам режима, внешним или внутренним. Это схватывается невооруженным взглядом, не говоря об простейшем контент-анализе.

Приходится заново прорабатывать историю Дня Победы. В самом начале ее даже не назовешь историей празднования: изначально праздника в нынешнем его понимании не было. В этом была своя большая (верховная) политика, но и созвучие настроениям фронтовиков, для которых это был день окончания чудовищных бедствий, окрашенных отнюдь не только героикой. Сейчас все это постепенно уходит, и каждая новая годовщина окончания страшной войны в официальных постановках все более походит на празднование победы сборной в каком-нибудь очередном чемпионате. Об этом же напоминают массовые мероприятия и представления, в которых «сделайте нам красиво» дополняется массированным, техничным и в этом смысле циничным «сделайте нам скорбно». Трудно избавиться от ощущения все того же зеркала, в которое с видимым удовольствием смотрится система, приватизировавшая и победу, и триумф, и само горе.

Особенно тяжело, когда в этих постановках в качестве солистов и статистов используют детей. Дети в этих картинах часто напоминают… автомашины, на которые взрослые деловито вяжут георгиевские ленточки. Для одних карапузы в пилотках и гимнастерках с муляжами автоматов – это прикольно и патриотично, для других это проявление ползучей милитаризации, в том числе реализующей агрессию травмы с установкой на внутренний раскол и гражданское противостояние. Действительно, иногда кажется, что АКМ в руках девочки с бантами всерьез целит в тебя как в субъекта, недостаточно восторженного и лояльного.

В наших условиях это уже не мания преследования.

Источник: Политический нарциссизм в России: победа и агрессия // Forbes, 13.05.2017. URL.

Приватизация прошлого

Предыдущие статьи нашего цикла о нарциссизме в политике были посвящены патологиям времени: нарциссическому освоению модусов прошлого, настоящего и будущего. В этой связи особый интерес вызывает формула запрета на «переписывание истории», которая в последнее время все чаще звучит в категорической модальности: «Мы не позволим!» При этом разгоряченный собственной грандиозностью и всемогущественностью нарцисс легко вписывает историю в будущее как потенциал болезненно подавленной агрессии: «Можем повторить». Это рубеж, за которым простая глупость переходит в очень непростую патологию, диагностируемую разрывами коммуникации с внешним миром и другими, безумием самооценки, потерей связи с реальностью, способности к элементарной рефлексии. Более того, теперь выясняется, что у нас не просто «могут повторить», но уже реально повторяют саму систему утилизации истории советской пропагандой, нарциссической по самой своей природе.

Новый пантеон в битве за воздух

Если раньше играми с историей занимались ведомые партией академики с достойными навыками имитации научности, то сейчас качество легендирования резко падает. Унтер-офицерские вдовы нового военно-исторического поколения прилюдно себя высекают, сами того не замечая. Включается режим лишенного какой-либо рефлексии самолюбования на фоне чужих подвигов, реальных и нарисованных.

Обычно такие провалы списывают на дефицит ума и грамоты, но сплошь и рядом это уже становится строго атрибутируемым объектом психопатологии. Просто у нас не привыкли к тому, что между «нормальным» миром и клиникой уровня «Белых столбов», «Ганнушкина» и «Кащенко» нет пропасти, но есть (должен быть) вполне обыденный психоанализ. Власть, не читавшая Мишеля Фуко, резко, без континуальных переходов, делит общество на «нормальных» и «ненормальных» – и сама же попадает в эту ловушку. Игры с историей, прежде всего с историей Великой Отечественной войны, – идеальный в этом отношении объект для анализа.

Вольности с историей становятся отличительной чертой «нового патриотизма». Как надстраивается пантеон над пантеоном и кому можно, а кому нельзя «переписывать историю»

Читающая «Известия» общественность недавно была озадачена очередным выступлением руководителя Российского военно-исторического общества Владимира Мединского, посвященным новому этапу созданию героического «пантеона». Полное впечатление, что до и без Мединского такого пантеона не было и нет и что других, более насущных проблем для российского самосознания сейчас не существует. Характерный тип осложнения: искусственно (под себя) ставится грандиозная задача, для решения которой предлагаются примеры откровенно убогие и часто некорректные. Не так важно, из каких публикаций, а главное, из каких контекстов тема «пантеона» здесь заимствована; важнее сама нарциссическая техника созидания героического мифа, основанная на руинировании уже существующей героики. Поскольку героическая история войны уже написана без Мединского, причем с участием таких гениев мысли и слова, как Сталин и Минц, остается строить новый пантеон на украшающем достраивании уже построенной красоты.

В данном тексте, в частности, безапелляционно утверждается, будто в первый же день войны было сбито 300 немецких самолетов. На этот счет есть разные данные. Из материалов Bundesarchiv во Фрайбурге следует, что в первую неделю (!) войны, то есть с 22 июня по 28 июня, было уничтожено всего 280 самолетов Люфтваффе. И это не агитка, но по-немецки педантичный армейский отчет. Там же сообщается, что за 22 июня безвозвратные потери немцев (боевые и небоевые, с точной разбивкой по типам) составили 78 самолетов.

В статье про «пантеон» также утверждается, что в этот великий день мы превзошли по ущербу, нанесенному немцам, великую «Битву за Британию». Героический миф созидается из эффектных фрагментов, не всегда достоверных, а главное, разрушающих целое. «Самый трагический день в истории советской авиации» (по оценке Дмитрия Хазанова, ведущего специалиста по истории войны в воздухе) в сознании непосвященной публики разом оборачивается днем ее небывалого триумфа. Героизм конкретных людей, брошенных и подставленных собственным командованием, распространяется на общую героику государства, становится для преступной власти одновременно и алиби, и наградой.

Нарцисс видит только то, что хочет видеть, и в упор не видит того, что мешает восприятию его грандиозного Я. Хуже того, он искренне полагает, что этого не видят, не могут видеть и все остальные. Он всемогущ и в этом историческом селфи – в причащении к великой истории, но и в самооценке всемогущества своего мифосозидания. Мания грандиозности легко игнорирует тот факт, что «битву за Британию» британцы выиграли, тогда как мы свою войну в этот момент катастрофически проиграли. В угоду новому мифу натягивается даже сравнение конкретных потерь: 18 августа 1940 года немцы потеряли «над Британией» 163 человека летного состава, а 15 сентября того же года – 188, тогда как первый день агрессии против СССР стоил жизни 133 членам немецких летных экипажей (Д. Хазанов. 1941. Война в воздухе. Горькие уроки).

А это уже из нашего более чем лояльного к армии и вполне патриотичного источника «Para bellum!», материал с ярким названим «Сломанные крылья Люфтваффе»: «Однако намерения нападавшей стороны одним-двумя мощными ударами разгромить советскую авиацию в приграничных районах […] не были реализованы в полной мере. В первый день войны советские летчики выполнили около 6 тысяч боевых вылетов, сбили десятки (! – АР) самолетов противника». В некоторых ссылках на советские «архивные данные» значится цифра «более 200», однако «есть основания считать доклады советских соединений об уничтожении десятков вражеских самолетов недостоверными (якобы одна только 9-я смешанная авиадивизия сбила 85 немецких самолетов)» (там же).

В такого рода приемах, свойственных скорее даже рекламе, чем собственно пропаганде, принято выхватывать удобный фрагмент, вовсе не замечая опровергающего контекста. Для сравнения наши потери: «…По данным немцев, в первый день войны на земле было уничтожено 888, а в воздухе – 223 советских самолетов. Эти данные ненамного отличаются от данных, содержащихся в советских официальных источниках: всего потеряно около 1200 самолетов, из них 800 – на аэродромах». Есть и более скорбные цифры: «Для оценки убыли материальной части советских ВВС сравним наличие самолетов на 22 июня 1941 года и два дня спустя. Оказывается, что на Северо-Западном направлении количество боевых машин сократилось на 973, на Западном направлении – на 1497 и на Юго-Западном – на 1452 единицы. Итого 3922 самолета. Из этого подсчета напрашивается вывод, что за первый военный день потери составили не менее 2000 самолетов» (там же).

Проблема нарцисса не просто в завышенной самооценке и в особой любви к себе, могущей быть вполне конструктивной, но именно в утрате связи с реальностью. Пропаганда и тогда могла мешать делу едва ли не физически. «Соединения дальнебомбардировочной авиации не пострадали от налетов на аэродромы. Распоряжение командования ВВС о приведении частей авиакорпусов в боевую готовность было передано в 6 ч 44 мин. И что же? «На всех аэродромах начались митинги, – записано в официальной хронике АДД. – Летчики, штурманы, техники, младшие авиаспециалисты клялись сражаться с врагом до полного его разгрома, заверяли Родину, партию, народ…» Только около 10 ч генералом П.Ф. Жигаревым была поставлена задача 3-му авиакорпусу ДД по уничтожению скоплений вражеских войск в районе Сувалок, и лишь в 13 ч 40 мин первые бомбардировщики начали взлет. Таким образом, более семи часов первой половины дня оказались упущены» (Д. Хазанов. Цит. соч.). История повторяется: и сейчас трудную работу с фактами прошлого подменяют якобы идейными выкриками замполитов – нереально пафосным митингом на полях былых сражений, в том числе проигранных.

Созидание героического «пантеона» на сомнительной цифре и вне контекста трагических поражений – классический пример замкнутой на себя нарциссический практики. При этом пропагандистский эскорт власти сильно принижает реальные заслуги тех, на ком нарцисс бесцеремонно паразитирует. Героизм наших летчиков состоял в том, что тогда им приходилось сражаться на два фронта: против немецких асов с их гигантским опытом и техническим превосходством – и против провалов собственного командования. Нашу молодежь бросали в бой с налетом 10–20 часов, тогда как 20-летний Хофманн, согласно легенде сбивший более 300 наших самолетов (в разы больше Покрышкина и Кожедуба), имел налет более пяти тысяч часов, поскольку его матушка была владелицей авиаклуба.

Огромные потери были вызваны задержками информации и приказов, ущербностью обучения, отсутствием связи, маскировки и средств ПВО, катастрофическими ошибками в дислокации, в оперативном и тактическом руководстве. «Весьма существенным фактором, повлиявшим на резкое снижение боеспособности ВВС, явилась потеря управления на большинстве направлений в звене ВВС округа (армии) – авиационные соединения, части. Особенно плохо обстояло дело на Западном фронте, где штаб ВВС фронта в течение первых трех (!) дней войны фактически бездействовал». «Начавшаяся война показала, что советское руководство, в том числе командование ВВС Красной Армии, не способно управлять войсками в экстренных ситуациях. Изучая приказы первого дня, приходится признать, что они в большинстве отдавались без учета реальной обстановки или явно запаздывали». (Д. Хазанов. 1941. «“Сталинские соколы” против Люфтваффе»).

Создается полное впечатление, что новый пантеон собираются строить не только на фактуре, но также на идеологии и констатациях книги И. Минца «Великая Отечественная война Советского Союза». Данное сочинение во многом воспроизводит книгу «И.В. Сталин о Великой Отечественной войне Советского Союза», а в последней главе – речь И.В. Сталина 9 февраля 1946 года. С поистине большевистской прямотой там сказано: «Уже в первые дни войны были разбиты лучшие германские дивизии и части авиации».

Хлестаковщина, в том числе в истории и даже в пропаганде, может давать короткий и сильный эффект в перевозбужденных, испуганных сообществах, но в итоге всегда заканчивается «немой сценой».

Идеологический регулятор как historical authorities

Вольности с историей становятся отличительной чертой «нового патриотизма». Повышенную конфликтность приобретают ситуации, в которых такие заявления не в ладах с предметом на уровне школы и здравого смысла. Открывая памятник Ивану Грозному, орловский губернатор заявил: «Историю надо помнить и не позволять ее никому переписывать». Перед этим он смело процитировал самого царя («Я виновен в смерти своего сына, потому что вовремя не отдал его лекарям»), пояснив, что беда случилась, «когда они ехали в дороге и он заболел. Они ехали из Москвы в Петербург…». Эта реновация на территории прошлого без его согласия противоречит «конституции» элементарного знания, согласно которой история обратной силы не имеет (во времена Грозного не было не только Петербурга, но даже Ленинграда и «Сапсана»). Тем не менее в свободной России начала XXI века появляется монумент в честь одиозной и психически неуравновешенной личности с катастрофическим финалом правления, благоразумно удалявшейся из пантеона царствований на протяжении всей истории Империи и династии. Получается, что региональный администратор, сомнительной остепененности историк, активный мотоциклист и еще группа лиц примерно того же качества непринужденно ставят на место плеяду императоров и историков-классиков, меняя изложения и оценки в угоду коряво понятой конъюнктуре.

В формуле «мы никому не позволим переписывать историю» интересно все: и понимание «истории», и неясность в том, что значит «переписывать», и, конечно же, это величественное «Мы». Звучит помпезно, как «Мы Николаи Вторые».

По ситуации история здесь понимается либо как то, что написано, либо как то, что было («на самом деле»). И то, и другое, и написанное и бывшее, переписывать нельзя. Реальный же смысл здесь таков: то, «что было на самом деле», и есть то, что написано, – но не где угодно и кем угодно, а лицами или инстанциями, уполномоченными в данный момент контролировать производство исторической правды – идеологическим регулятором. Таким образом, история и как реальность прошлого, и как его «правильное» описание приватизируется властью, после чего поступает в распоряжение подразделений идеологии и пропаганды. В соответствующем отделе Гохрана она хранится как «неприкосновенный» запас, который по мере надобности расходуется направо и налево, но прикасаться к которому никому из непосвященных не позволено. «Это святая легенда, к которой просто нельзя прикасаться» (Владимир Мединский о 28 панфиловцах).

То же со словом «переписывать». Запрещено переписывать (критиковать, оспаривать и даже просто ставить под сомнение) то, что в данный момент записано в официальном историческом каноне, в версиях начальства определенного уровня и даже просто в изделиях пропаганды. Таким образом, переписывать историю, вообще говоря, можно, включая официальный канон, но это компетенция «исторических властей» – если так можно выразиться по аналогии с понятиями financial authorities, customs authorities и т. п. О том, как эта мания административного величия реализуется в реальной работе с историческим материалом – в следующей статье.

Источник: Политический нарциссизм в России: приватизация прошлого // Forbes, 2.06.2017. URL.

Занавесить зеркало

Возможность осознать свою ошибку является привилегией мысли как сознательного процесса.

С.Л. Рубинштейн

Глупцы и эгоисты верны себе, поскольку их защищает самодовольство и неспособность к самокритике.

Рафаэль Сабатини

Предыдущие статьи данного цикла были посвящены нарциссическому переживанию времени, прежде всего прошлого. Величественное движение истории – идеальный фон самолюбования ушибленных синдромом грандиозности и всемогущественности. Силу держав и славу героев нарцисс, как вампир, отсасывает из титанической ретроспективы. Одновременно это и самоутверждение ничтожеств во власти над беззащитным преданием, которое они «хранят» от посягательств до полной дискредитации легенды.

Идеальный предмет нарциссического присвоения – война с ее героикой и трагизмом. Недавно открытый «третий фронт» великой битвы за Отечественную и ее мифы уже представлен целым корпусом текстов с характерными симптомами блокировки рефлексии: субъект просто «перестает себя редактировать». Особенно заметно, когда авторские версии сочинений публикуют нетронутыми – из уважения к чину или ехидства. Рядовая графомания имеет свойство перерождаться в анозогнозию – в неспособность видеть собственные срывы на грани изменения личности.

Перехват правды

В прошлой статье уже упоминался проект «пантеона», представленный в «Известиях» Владимиром Мединским. Идея экземплифицирована опытом «улучшения» легенд – фактами и домыслами. Поскольку «Гастелло летал не на истребителе, а на бомбардировщике, на борту было как минимум три человека, соответственно решение идти на таран было общим. Все трое были коммунистами и пожертвовать своей жизнью во имя победы решили вместе. То есть у поступка героев появляется совершенно другой привкус».

Из статьи Кривицкого о 28 панфиловцах здесь заимствован сам прием: сочиняет, как очевидец. Имитация живой хроники обнаруживает те же ляпы: там герой идет на немецкий пулемет «скрестив руки на груди», – здесь решение «погибнуть во имя» обсуждается коммунистами в горящем самолете. Но если в имитации Кривицким взгляда «из соседнего окопа» есть хотя бы намек на реализм, то имитация авторского репортажа из самолета, идущего на «огненный таран», выглядит просто нелепо.

О блокировке рефлексии в манипуляциях историей. Легенда о 28 панфиловцах и «третий фронт» битвы за Великую Отечественную

Далее намечается характерное раздвоение если не личности, то установки. Сначала утверждается, что те, кто «пытается “под лупой” разыскать какие-то неточности, например, сколько точно было панфиловцев 28 или 38, в действительности не сильно отличаются от того полицая, который сдал Космодемьянскую фашистам». Но тут же автор идеи сам пытается «под лупой» разыскать какие-то неточности, например, сколько точно было членов героического экипажа в падающем самолете. Пугает резкий конфликт с начальной установкой: «Такова легенда. Было их 28, 30, 38, даже, может быть, 48, мы не знаем… И это не имеет смысла узнавать». «…Даже, если бы эта история была выдумана от начала и до конца, даже, если бы не было Панфилова, даже, если бы не было ничего – это святая легенда, к которой просто нельзя прикасаться».

Вопрос о границе между ошибкой и девиацией весьма деликатен: дело в остроте и повторяемости подобных казусов. Но гораздо важнее личностных оценок диагностика бессубъектных структур сознания, когда сама система в отрыве от реальности начинает вести себя как пациент с деструктивными отклонениями. В связи с проблемой критичности это нередко воспроизводит характерный для дебила феномен Де-Греефе: повышенная самооценка с задержкой развития и провалами критического отношения к себе вблизи «барьера адекватности». Так, при чтении статьи «Особенности эмоционально-волевой сферы у подростков с умственной отсталостью» иногда кажется, что это написано не про маленьких детей, а про большую политику.

Пропаганда как институциональный нарцисс

Версия «Красной звезды», работая во время войны на духоподъемную мобилизацию, неизбежно отодвигала подвиг остальных, и в мирное время нет никакого идейного и морального смысла это скрывать. В отличие от застрявшего в окопе пропагандиста для историка кощунственно само это профессиональное подмигивание: «Конечно, любой пропагандист знает, насколько выигрышны в этом деле цифры и яркие образы». «Выигрышные цифры» в деле о «святом» так же уместны, как «совершенно другой привкус» у подвига. Дурной стиль скрывает дефективный этос.

Над яркими, устоявшимися образами самопровозглашенные идеологи войны работают широким фронтом. «В народной памяти закрепилось лишь два имени бойцов, водружавших Знамя Победы над Рейхстагом, – Михаил Егоров и Мелитон Кантария. Но ведь был еще и третий – лейтенант Алексей Берест, командир этих бойцов». С точки зрения знака находка сомнительная: любому пропагандисту ясно, что краткое, как дуплет, «Егоров и Кантария» звучит рубленным символом и уже давно кристаллизовалось в «имени собственном» популярного факта. Продвижение новой версии каждый раз будет требовать длинных дополнительных пояснений: почему лейтенант Берест до сих пор был в забвении, руководил ли он установкой знамени лично как старший по званию, держался ли за древко или просто присутствовал рядом? От этих подробностей решающим образом зависит масштаб восстановления исторической правды и справедливости, не говоря об осмысленности модернизации легенды.

Налет профессионального нарциссизма – известный, генетический недуг пропаганды. «Хочу пояснить для наших юных читателей, которые не знакомы с особенностями репортерской профессии, некоторые очевидные факты. Осенью-зимой 41-го советским фронтовым корреспондентам приходилось работать не в модных опен-спейсах с чашечкой капучино и интернетом, а в гуще кровавого месива…» Можно простить мастеру слова еще и «гущу месива», но информацию корреспондент Коротеев добывал все же не на линии огня: «Примерно 23–24 ноября 1941 г. я вместе с военным корреспондентом газеты “Комсомольская Правда” ЧЕРНЫШЕВЫМ был в штабе 16 армии… При выходе из штаба мы встретили комиссара 8-ой панфиловской дивизии ЕГОРОВА, который […] сообщил, что наши люди геройски дерутся на всех участках. В частности, ЕГОРОВ привел пример геройского боя одной роты с немецкими танками […] ЕГОРОВ сам не был участником боя, а рассказывал со слов комиссара полка, который также не участвовал в бою с немецкими танками…»

Из этого свидетельства понятно, почему о великом подвиге тут же не написала еще и «Комсомолка». Главный автор легенды, литературный секретарь «Красной звезды» Кривицкий, и вовсе сочинял свои записи «очевидца» в московском тылу и на пайке, что в то время стоило больше любых опен-спейсов и капучино.

Контрнаступление контрпропаганды

Раздвоение подхода вызвано попыткой перехвата темы: корректируя героические эпизоды, Мединский невольно становится в позу ученика и последователя Мироненко. В этике античного эпоса это назвали бы «нравопеременой», но психоаналитик увидит здесь скорее «присвоение чужой самости», завистливое в духе «Кляйнианского подхода» Герберта Розенфельда. В той же публикации находим еще и новую апологию князя Скопина-Шуйского и воеводы Шеина, оттесненных Мининым и Пожарским, подобно лейтенанту Бересту в апологии Егорова и Кантарии. Поскольку для науки и школы это не открытие, остается ждать пластически зримого пополнения пантеона: памятник перед Василием Блаженным с четырьмя фигурами стал бы идейно весомее и богаче силуэтом.

Переписывание истории захватывает и саму деревню Дубосеково: «Скажу так: в том конкретном бою Добробабин (до этого «свидетельства» считавшийся предателем. – АР) тоже воевал как герой». Тот же метод (будто пишущий был рядом и сам видел), но с важным отличием. Кривицкий не скрывает прием, а с ним и условность эпического повествования: «Уже четырнадцать танков недвижно застыли на поле боя. Уже убит сержант Добробабин, убит боец Шемякин… Воспаленными глазами Клочков посмотрел на товарищей…». У Мединского же – безусловное утверждение, хотя и с использованием мусорного штампа: «Скажу так». Типичная прокладка, бессознательное алиби неуверенности или вранья, подобное неприлично расхожим «будем говорить», «назовем это так» и пр. Эпидемия этих непроизвольных, автоматических оговорок в речи политиков и функционеров свидетельствует о правдивости режима в целом.

Уклонение от прямой речи в этом дискурсе становится системой: «А ради т. н. “исторической правды” продлим историю дальше – потом он сбежал от немцев, снова вступил в ряды Красной армии, был награжден…» Еще одно «скажу так». Если это истинная правда, то почему надо считать ее «так называемой» и брать это слово в кавычки?

Ради исторической правды: согласно расследованию, Добробабин из немецкого плена «бежал или бы отпущен как украинец». «Материалами следствия установлено, что, будучи на фронте, ДОБРОБАБИН добровольно сдался в плен немцам и весной 1942 года поступил к ним на службу. Служил начальником полиции временно оккупированного немцами с. Перекоп […] В марте 1943 года, при освобождении этого района от немцев, ДОБРОБАБИН, как изменник, был арестован советскими органами, но из-под стражи бежал, вновь перешел к немцам и опять устроился на работу в немецкой полиции, продолжая активную предательскую деятельность, аресты советских граждан и непосредственное осуществление принудительной отправки молодежи на каторжные работы в Германию».

После таких свидетельств защитникам мифа приходится дискредитировать сам документ – легко и мимоходом. «Эти документы, при всей их предвзятости…» Заодно это и обвинение оппонентам: «С чего бы это – в данном конкретном случае – наши ниспровергатели всего советского вдруг безоговорочно верят версии “сталинской прокуратуры”? 20 лет она, по их мнению, только и делала, что осуждала невинных, а тут – в “деле панфиловцев” – резко проявила чудеса объективности?» Сам Мединский видит резкие «чудеса объективности» в комментариях Жданова и академика Куманева.

Критика источников и базисное доверие

Отсутствие рефлексии в злокачественных формах разрушает жизнь: нарцисс отважен и всесилен лишь в созданной его воображением фантомной реальности.

Типичная для нарцисса «сицилианская защита» (нападением) призывает в союзники документы, окончательно разрушающие ее же собственные позиции. На ресурсе «Красная звезда» читаем: «Только вот никому из читателей авторы статей, в той или иной степени отрицающие подвиг 28 панфиловцев, не показали вывода прокуратуры и даже не привели ни одной дословной выдержки из материала дела. Это говорит о том, что с материалами прокуратуры они не ознакомились, а полностью доверились комментариям С. Мироненко». Только в нарциссическом трансе можно самому взывать к цитированию источника, в котором дословно сказано следующее: «Материалами произведенной проверки, а также личными об’яснениями Коротеева, Кривицкого и редактора “Красной звезды” Ортенберга установлено, что подвиг 28 гвардейцев-панфиловцев, освещенный в печати, является вымыслом корреспондента Коротеева, Ортенберга и в особенности Кривицкого». Из той же справки: «Бывший командир 1075 стрелкового полка КАПРОВ Илья Васильевич […] показал: «…Никакого боя 28 панфиловцев с немецкими танками у разъезда Дубосеково 15 ноября 1941 не было – это сплошной вымысел. В этот день у разъезда Дубосеково, в составе 2-го батальона с немецкими танками дралась 4-я рота и действительно дралась геройски. Из роты погибло свыше 100 человек, а не 28, как об этом писали в газетах. Никто из корреспондентов ко мне не обращался в этот период; я никому никогда не говорил о бое 28 панфиловцев, да и не мог говорить, т. к. такого боя не было. Никакого политдонесения по этому поводу я не писал. Я не знаю, на основании каких материалов писали в газетах, в частности, в “Красной Звезде” о бое 28 гвардейцев из дивизии им. Панфилова. В конце декабря 1941 г., когда дивизия была отведена на формирование, ко мне в полк приехал корреспондент “Красной Звезды” Кривицкий вместе с представителями политотдела ГОЛУШКО и ЕГОРОВЫМ. Тут я впервые услыхал о 28 гвардейцах-панфиловцах. В разговоре со мной КРИВИЦКИЙ заявил, что нужно, чтобы было 28 гвардейцев-панфиловцев, которые вели бой с немецкими танками. Я ему заявил, что с немецкими танками дрался весь полк и в особенности 4-я рота 2-го батальона, но о бое 28 гвардейцев мне ничего не известно…»¹⁸

Позднее сам Кривицкий уверял, что признался в вымысле под угрозой репрессиий. Но остается непонятным, почему о таком же давлении особистов не сообщили и все прочие опрошенные, начиная с комполка и заканчивая жителями деревни, нашедшими и похоронившими лишь 6 убитых.

В экспертных оценках такого рода материалов важно также интуитивное доверие к тексту, вызываемое его качеством, в том числе литературным. Или недоверие. Из статьи Кривицкого: «Прямо под дуло вражеского пулемета идет, скрестив на груди руки, Кужебергенов и падает замертво». Н. Тихонов в «Слове о 28 гвардейцах» пишет: «Стоит на страже под Москвою / Кужебергенов Даниил, / Клянусь своею головою, / Сражаться до последних сил!..». Позднее выяснилось, что и этот человек жив, в бою не участвовал; чтобы заткнуть брешь в строю вместо него пытались наградить однофамильца Аскара… По качеству текста и образа эти фрагменты – готовый материал для исследований Б.В. Зейгарник, считавшей критичность фактором личностной сохранности. Она специально анализировала ситуации, в которых «небрежность, беззаботность, безответственность» являются следствием глубоких личностных изменений.

Топорная апология мифов подрывает сами основы легенды. Разрушительные конфликты с реальностью, с собственными установками, целями и мотивациями вынуждают подозревать переход нарциссического комплекса в деструктивную фазу. Раскручивая скандал с собственными грандиозными персонами в центре, защитники «святого» и «неприкосновенного» добиваются прямо противоположного: лавинообразно расширяется аудитория, с неподдельным интересом, как острейший детектив, читающаяся Справку-доклад от 1948 года. Без Мединского и других эту публикацию вообще вряд ли бы кто заметил, кроме специалистов.

Зато фильм «28 панфиловцев», снятый в жанре исторической правды, посмотрели сразу два президента – Владимир Путин и Нурсултан Назарбаев. Плечом к плечу, до самого конца.

Источник: Политический нарциссизм в России. Занавесить зеркало // Форбс, 13.06.2017. URL.

Агрессия и ярость

В рамках данного цикла мы уже анализировали психопатологию ненависти. В связи с нагнетанием озлобленного патриотизма («Политический нарциссизм в России: победа и агрессия») затрагивались аффекты «нарциссического гнева» и «нарциссической ярости». В развитие этой темы остается как минимум еще одно сильное направление: регулярная активность государственной идеологии и пропаганды в такого рода «работе над страстями». В стране целенаправленно и методично формируется атмосфера, которая агрессией напитана и в которой политическая ненависть конденсируется в «точкахросы», задаваемых властью в нужных координатах и по мере надобности. Но сейчас общество подходит к опасной черте. Не вполне инертная масса и сами «технологии воинственности» все чаще переходят в режим автозавода, в то время как уже близки уровни агрессии, опасные в том числе и для самой власти.

Институты расстройства

Техники «управления гневом» и «регулирования ярости» парадоксальны, что не лишает их эффективности. Это как если бы пациент постоянно барражировал между кабинетами успокаивающего психотерапевта и психопатолога, разжигающего патологию сознательно и профессионально. Выбор правильной «суммарной дозы» позволяет постоянно удерживать человека на грани срыва. Что осмотрительно: неконтролируемая агрессия имеет свойство разворачиваться самым неожиданным образом и в любую сторону.

Однако многое здесь может оказаться трагически необратимым: в нелегкие времена власти часто приходится вспоминать, как легко переходит от любви к ненависти перевозбужденный обыватель.

Никто всерьез не боится ни либералов, ни пятой колонны, ни «цветной революции», но люди бессознательно начинают страшиться собственной ненависти, бессмысленной и беспощадной

Государство круглосуточно «лечит» население в прямом и переносном смысле: через СМИ все это наблюдается невооруженным глазом. Однако реакция на саму идею такого рода анализа часто сопровождается упреками в подмене субъекта – в некорректном расширении психопатологии личности на психологию коллективов и масс, тем более институций. Похожая критика недавно прозвучала от одного из «вольных историков» в адрес Александра Эткинда, работающего с посттравматическими переживаниями опыта политических репрессий. Такова судьба психологии: она сама нарциссична, но и других часто делает нарциссами. В работе сознания и тонкостях психики на экспертном уровне разбираются все желающие, тем более ученые – любого профиля.

Классика психоанализа, начиная с Фрейда и Фромма, неоднократно легализует перенос своих представлений на коллективы и социальные процессы. Вместе с тем в науке вообще часто приходится сталкиваться с нарциссическим культом собственной профессии, в данном случае истории. Вмешательство иных дисциплин в возлюбленную область знания порождает ответную не вполне осмысленную реакцию «методологического гнева», искажающего восприятие. В данном случае читатель схватывает знакомое ему слово «травма», тогда как книга Эткинда

«Кривое горе» как раз и различает травму, которая вытесняется, и горе, которое, наоборот, постоянно воспроизводится в активной зоне сознания и в публичном пространстве.

В том, что связано с аффектами «нарциссического гнева» и «нарциссической ярости» в политике, происходит нечто подобное. Выше не случайно использована метафора «точки росы», хотя в обычной жизни гнев и ярость чаще сравнивают с кипением. Трудно сказать, как в массовых реакциях сочетаются «холодная ярость» и подлинное «кипение гнева», но с куда большей определенностью можно увидеть методичную, расчетливую «работу над аффектами» в системе власти. Именно этим занимаются генераторы массовой агрессии, политически мотивированные и оснащенные новейшими средствами воздействия на сознание.

Здесь приходится иметь дело с целой системой переходов в виде объемной трехмерной матрицы. Ось Х фиксирует переход от индивидуальной психологии к психологии групп и общностей, проще говоря, «от индивида к массе». Ось Y строится на переходе от относительно пассивной, страдательной массы к средоточию средств манипуляции коллективным сознанием – «от человека к системе». И наконец, ось Z отражает движение от полюса живой эмоции (там, где вскипает ярость благородная) к полюсу рациональной имитации гнева и симуляции ярости, где ничего не вскипает, но все обозначено предельно ясно, с холодным надрывом.

Данное пространство в целом весьма неоднородно, его переходы не линейны, тем не менее каждый конкретный аффект может быть локализован в нем на пересечении осей, как в системе координат. Одно дело – ярость нетрезвого бытового спора о политике, в котором обыватели тычут друг другу пальцами в рот, и совсем другое – расчетливый гнев публициста или телеведущего, тем более идеолога. Отдельное явление – заочно сплоченная масса, вскипающая в том числе под воздействием виртуального «чувства локтя».

Симулякры исступления и неадекватности

В более общем виде надо признать, что применительно к институциям чаще приходится говорить о сильных и сверхсильных аффектах, вовсе не имея в виду переживания и психические отклонения в буквальном, гипостазированном виде. Скорее разного рода иннервации присутствуют здесь исключительно как форма, как «пустая» конструкция. Режим может идеально воспроизводить смысл, структуру и симптоматику психического расстройства с зашкаливающей, злокачественной патологией, но при этом не исключать вполне здравой рациональности и даже осмысленной рефлексии условного «политического субъекта», объединяющего заказчиков, организаторов и исполнителей.

В предельных случаях режим может вполне расчетливо симулировать помешательство в крайних формах. Остается вечерами подсчитывать политические дивиденды от этого пугающего спектакля под девизом «всех порву!». Психоанализ в таких постановках практически полностью сдвигается в область обычной театральной критики с ее эстетически мотивированным «верю – не верю». Но как раз с проницательностью такой критики сейчас главные проблемы в стране и мире.

Достойный фильм Stage Beauty посвящен переломному моменту, когда указом Карла II все женские роли шекспировского театра были переданы от мужчин женщинам. В первом же спектакле Отелло так натурально душит Дездемону, а Дездемона так натурально отбивается и вопит о помощи, что до последнего момента весь театр, включая зрителей в зале и труппу за кулисами, уверен, что наблюдает реальное убийство. Кинозритель тоже. Чем страшнее аффект, тем сильнее катарсис и выше доходность постановки.

Хороший пример заразителен. Неподражаемая сила режиссуры и игры бывает присуща, в частности, спектаклю, который называется «Россия в глобальной политике». Примерно об этом Маркс писал еще в 1854 году в работе «О Крымской войне». Фрагмент начинается со слов: «Верная своей азиатской системе наглых жульнических приемчиков…», а заканчивается сетованием на «тоскливую одинаковость принципов», которая «есть показатель внутреннего варварства России». Западу свойственны свои представления о доверии и солидарности.

Политические ток-шоу: «война всех против всех» в одной, отдельно взятой студии

Долгое время на телевидении жестко работали «черные списки» и «стоп-листы» – перечни лиц, которых к эфиру не допускали. Затем возникла иллюзия оттепели: «условных либералов» стали приглашать даже на центральные каналы в прайм-тайм. Однако со временем выяснилось, что цель таких приглашений не столь гуманная. Типичный способ подставить человека: выпустить его против орущих идиотов с ведущим в амплуа одновременно играющего тренера и вратаря-гонялы. А потом вырезать все сколько-нибудь осмысленное, что не удалось задушить в дружеской беседе.

Теперь на провокации наиболее одиозных ток-шоу мало кто поддается. У редакторов уже давно большие проблемы с приглашением реальных (не подставных) «жертв»: приходится орать друг на друга, исходя ядом в тесном кругу.

Есть и более замысловатая позиция, исключающая хождение на эти «советы нечестивых». Недавно такие доводы представил в сети социолог Григорий Юдин, объяснивший, почему он раз за разом разворачивает редакторов «ток-шоу» на Первом канале, НТВ и т. д. Он не советует этим людям рассказывать, будто им «интересны разные точки зрения» – на самом деле им не интересна ни одна, включая провластную и «правильную». Их задача – «дискредитировать саму идею публичного спора и показать, что любая дискуссия неизбежно превратится в гавканье». Их миссия – «поднять на смех принцип свободы слова и демократического обсуждения общих проблем. Чтобы зритель поверил, что все проблемы должен решать главный и решать приказным порядком». «И теперь вы просто ищете людей, которых можно стравить друг с другом, – поэтому вы уже даже не сообщаете своим “гостям” тему (какая разница, из-за чего будет драка?). Вам просто нужно мясо, и побольше».

В словах этого пассажа («гавканье», «стравить», «драка») проступает и еще одна задача таких побоищ. Не хочется проводить параллели с затертыми «двухминутками ненависти», в том числе из-за неточности таких отсылок. У Оруэлла все начинается с образа конкретного врага и лишь потом абстрагируется – в нашем случае с самого начала важнее образ всесокрушающей братоубийственной «войны всех против всех», которая якобы неизбежна без диктатуры верховного лица, будь то BB как Би-Би или просто ВВП. Если искать глубинные смыслы, то в наших уроках ненависти важна не победа в дискуссии, но победа над дискуссией, не победа в войне, но поражение мира. Люди должны пугаться взрывов неконтролируемых эмоций, в том числе своих.

Далее все строго по Гоббсу: ток-шоу как Bellum omnium contra omnes в миниатюре, иллюстрирующей истину Homo homini lupus est. Ведущий – маленький Левиафан, прямо отсылающий к идее всесильного государства как «смертного Бога». Альтернатива – неминуемое самоистребление нации, как в «лихие девяностые». Никто всерьез не боится ни либералов, ни пятой колонны, ни «цветной революции», но люди бессознательно начинают страшиться собственной ненависти, бессмысленной и беспощадной. Те из ведущих, кто этого еще не понял, продолжают «рвать гармонь», что уже контрпродуктивно даже в целях самосохранения режима.

Любовь к сильным выражениям и «искусство заголовка»

Примитивизация идеологии и пропаганды – самовозбуждающийся процесс, затягивающий как в воронку. Китайская идеология построена на системе предельно простых ответов на предельно прямые вопросы. «Как относиться к ошибкам Мао Цзэдуна? – Мао Цзэдун тоже человек». «Что делать с предприятиями, которые не готовы к приватизации? – Подождать, когда будут готовы».

Наша пропаганда работает на тех же приемах, часто вовсе ничем не отличаясь от этой «политики клише». Многократное повторение в течение дня одного и того же анонса важнее самой новости или телепередачи. Заголовок в информационном сообщении важнее его содержания. Нарциссическая агрессия заголовка важнее его конкретного смысла. Расхождения между заголовком и содержанием подчас безумно комичны – но это работает!

Под решительным, мускулистым заголовком «Кремль жестко отреагировал на заявление Макрона о российской “агрессии”» подан вполне куртуазный, марлезонский реверанс Пескова: «Мы не согласны с нашими французскими коллегами в тех формулировках, которые прозвучали вчера от господина президента. И безусловно, российская сторона продолжит терпеливо разъяснять реальное положение дел и свою позицию по украинскому сюжету».

Заголовок «Кремль ответил на ракетный удар США по авиабазе в Сирии» воспринимается как сообщение о начале войны с Америкой. В самом тексте с облегчением обнаруживаем: «“Президент Путин считает американские удары по Сирии агрессией против суверенного государства в нарушение норм международного права […]”, – сказал пресс-секретарь президента».

Еще один резкий заголовок: «“Не шутите с огнем”. Россия сделала США предупреждение». Суть сенсации – в высказывании сенатора Франца Клинцевича в адрес США. Они думают: «Если развалили СССР, то развалим и Россию! Не получится, господа, не получится. Не шутите с огнем», – заявил Клинцевич в беседе с «Russia Today».

«В НАТО опешили от российской военной мощи». Оказывается, рядовой натовский генерал с нерядовым библейским именем Петр Павел между делом сообщил в интервью «Politico»: «В России разрабатываются новые виды обычных и ядерных вооружений, а ее войска способны эффективно действовать вдали от собственной территории».

Новая сенсация: «Слова Путина заставили WADA одуматься». Президент обратился с антидопинговым призывом… к своим же чиновникам. «В итоге, ошарашенные функционеры международной организации были фактически загнаны в угол». «Мы активно призываем Россию продолжить усилия в интересах чистых спортсменов всего мира», – заявил из угла вконец ошарашенный президент WADA Крейг Риди.

И наконец, самое яркое за последнее время: «На Западе рассказали, как Путин мастерски “опустил” США с помощью Трампа». «На Западе» – это заштатный on-line magazine «The Globalist». «Рассказали»: «бывший французский дипломат», ныне «популярный аналитик», хотя и мало кому известный. Но самое ценное – изложение позиции, которую с таким сочувствием представляет гордый заголовок. Выясняется, что Россия «в какой-то момент отказалась от идеи построить жизнь “не хуже чем на Западе”». «Отказавшись от идеи поднять с колен Россию, Москва решила “опустить” до своего уровня другие страны, например, США. Итак, буквально за пару недель новоизбранный президент США сумел взбесить весь мир […] Трамп – грубиян и дилетант, считает эксперт, а вся его политика – это “стратегия среднего пальца”. А виноват во всем […] российский президент Путин».

«У Путина нет репутации шахматиста в политике», уверен аналитик, однако пока что русский президент «делает все ходы правильно!». Ведь удалось же ему «так мастерски опустить США, “подсунув” американцам Дональда Трампа? При этом экс-дипломат, очевидно, никогда не слышал о фирменных российских «многоходовочках» и сложнейших политических схемах, отслеженных политологами».

Автор этой заметки с горделивой благосклонностью излагает идеи западного коллеги, хотя и считает его недостаточно восхищенным величием нашей глобальной миссии и тонкостью воплощающей ее дипломатии. Кто именно подсунул американцам Трампа, не обсуждается.

Такого рода заголовки не исключение, а норма. «ВКС РФ довели американских летчиков до нервного истощения». «Россия выполняет свою угрозу Америке в Сирии». «В России предложили ударить по Европе водой в ответ на продление санкций». «Соединенные Штаты на пороге краха: предсмертные “завещания” пророков». «Вассерман: Покончить с Западом можно без единого выстрела». «Советник президента США: Не заставляйте Путина и Си сжигать Америку!». «Новая победа Путина привела в бешенство западных политиков». «Блестящий ответ Путина заставил Запад одуматься». Последний, самый блестящий заголовок открывает… черную рамку с надписью: «Такой темы не обнаружено». Во всех этих сюжетах явно отслеживается унижающая агрессия как повод для самолюбования. Полная кунсткамера образов собственной грандиозности и всемогущества. Если отслеживать в сети провластные агрегаторы новостей, большинство политических текстов, разбавленных бытовыми советами и стыдливой эротикой, озаглавлены под одну гребенку. «Враг должен быть опущен, победа уже за нами!». Хрестоматийный набор типовых симптомов комплекса неполноценности, инвестированного в манию глобального величия. Но это уже отдельная тема.

Источник: Политический нарциссизм в России: агрессия и ярость // Форбс, 30.06.2017. URL.

Сталин с нами

В этом цикле до сих пор удавалось обходить популярные, но и слишком броские темы, связанные с психопатологией персоналистских культов. Хотя российская политика так же немыслима без сталинизма, как и букет великих нарциссов без Сталина и др., более интересными казались расстройства социумов и режимов – коллективные мании, обезличенные техники самообожания, переносы в структурах и во времени. Однако увлекаться всей этой бессубъектностью (вплоть до «нарциссизма без нарциссов») все более мешает актуальная политика. В стране заново расцветает махровый, отпетый сталинизм – как выясняется, отпетый торопливо и раньше времени. Ресталинизация понеслась по трубам с таким напором, что просто приходится отдавать должное.

Зачем?

Работам о политическом нарциссизме вообще свойствен переход на личности. Очень ликвидная тема – отклонения гениев, злодеев, тиранов. Психопатология власти сама страдает культом личности. Ранее мы уже приводили один из характерных набросков такой галереи: Нерон, Иван Грозный, Робеспьер, Муссолини и Гитлер, Ким Чен Ир, Пол Пот и Иди Амин, Мугабе, Менгисту Хайле Мариам, Тан Шве, Омар аль-Башир, Мобуту, Хусейн, Каддафи… Сталин в этом ряду претендует на достойное место, однако прежде полезно ответить на ряд технических и смысловых вопросов.

Есть ли смысл в исследовании сталинского нарциссизма, кроме чисто аналитического интереса? Что дает такой анализ в понимании патологий того времени и нынешнего? Какое место занимает нарциссизм в комплексе расстройств самого Сталина? С таким набором отклонений кажется, будто все можно объяснить и без комплекса нарцисса. Что многие и делают. Надо ли «множить сущности»? Есть же еще и «Осень патриарха». И наконец, как в феномене Сталина и сталинизма сочетаются нарциссизм личностный и бессубъектный, биографический и структурный? В пределе можно допустить, что олицетворять даже пределы деструкции в нарциссических режимах могут личности, нарциссами кажущиеся, но не более. Что здесь шире: нарциссизм Сталина или сталинизм нарциссов? И что первично: личность или сам культ?

Сталинские мании помогают через новейшую ресталинизацию многое понять в психопатологии нынешней политики

С первым вопросом проще: рецидивы популярности Сталина и сталинизма требуют понимания нынешней массовой психологии, а внутри нее – встроенного феномена коллективного нарцисса. Сталинские мании помогают через новейшую ресталинизацию многое понять в психопатологии нынешней политики, причем не только в неосталинистском ее изводе. И наоборот: современный нарциссизм через ту же реставрацию вождя многое проясняет в психике самого маньяка и в психопатологии общества того времени. Тот самый случай, когда настоящее может быть ключом к пониманию прошлого.

Что же касается соотношения персонального и структурного, то это само по себе интереснейшее явление: синдром без носителя, комплект симптомов, оживший и очеловечившийся в самой онтологии и структуре культа. Сейчас, в преддверии новых сроков, особенно важно понять, как в политике встречаются персональный нарциссизм лидера со структурным нарциссизмом режима и соответствующим запросом массы.

В общем виде факт нарциссической патологии Сталина можно считать признанным – наряду с такими отклонениями, как мегаломания, социопатия, асексуальный садизм, параноидность, бред преследования и т. п. (см. в том числе прижизненные диагнозы В.М. Бехтерева, Д.Д. Плетнева и А.Л. Мясникова). Такова позиция многих, в частности Даниэла Ранкур-Лаферриера, автора объемного исследования «Психика Сталина»), а также Франсуа Ретифа и Андре Весселя (работа с выразительным названием «Was Stalin mad?)». Но далее мнения расходятся относительно истоков и причин расстройства. Если совсем грубо: детство или политика, семья или государство и революция? Естественно, на выборе той или иной позиции сказывается профиль специалиста (например, психоаналитик или историограф, социолог, политолог), но не только.

Портрет портретов

У пишущих о вожде нередко возникает вопрос: может быть, И.В. Джугашвили и И.В. Сталин – это вообще разные люди? Видимо, отчасти это так: грандиозный образ революционера и отца вождей всех народов не всегда вяжется с картинами взросления прилежного мальчика Сосо, в меру буйного семинариста Кобы и даже политического деятеля, способного впадать в прострацию. О таком же расхождении внутреннего и внешнего в политике говорит Ж.-Ж. Мари: «Коба и революция не знали друг друга».

Олег Хлевнюк точно характеризует две резко расходящиеся линии такого рода жизнеописаний. Апологеты рисуют образ врожденного лидера и неукротимого борца, проявлявшийся чуть не в зародышевом состоянии. Критики, наоборот, склонны искать в биографии Сталина истоки патологии.

Если отбросить апологетику, то и здесь намечаются две линии: детская травма или зрелая борьба, комплекс или триумф?

Психоанализ, естественно, кидается исследовать детство. Адам Улам подчеркивает бедность, строгое воспитание и т. п., включая плохое владение русским. Отсюда недоверчивость и грубость, без тени сентиментальности.

Отмечают «безумную любовь» матери, якобы зародившей в Сосо бессознательные чувства восхищения самим собой: «Испытывая на себе беспричинное восхищение матери, он вырос, принимая его как должное, ожидая, что к нему будут относиться как к идолу и по заслугам. Поощренный ее идеализацией, он начал сам себя идеализировать…» (R.C. Tucker, «Stalin as revolutionary, 1879–1929»).

Но тут же подчеркивают проблемы с ростом (160 см) и физическим развитием, следы оспы, дефект руки, сросшиеся пальцы ноги, страшные побои со стороны отца – пьяного, как сапожник, Бесо. И манипуляции с ножом в ответ на косую агрессию родителя. (Интересно, кто-то связывал эти эпизоды с названием романа А. Казбеги «Отцеубийца», откуда, собственно, и взят был образ благородного разбойника Кобы?). Далее из желания смерти отца выводится будущая мания физического устранения врагов, противников, подозреваемых или просто имевших неосторожность когда-то чем-то заронить тайную обиду. Д. Ранкур-Лаферриер пишет: «Совершая акт мести, Сталин “платил” Виссариону Джугашвили за побои, калечившие его фундаментальный нарциссизм так же, как и его тело. Но он вместе с этим отождествлял себя с тем же Виссарионом, он “был” Виссарионом, одновременно “отплачивая” ему».

Можно долго продолжать в том же духе, но иногда кажется, что здесь проступают обратные проекции: раз есть взрослая патология, значит была детская травма, а если травмы не было, надо ее «реконструировать». Классический комплект для патогенеза – и классический набор готовых сюжетов для «психоанализа на кушетке». Такого в жизнеописаниях Сталина очень много. Однако для настоящего психоанализа это не самая большая проблема. Ранкур-Лаферриер пишет: «Я пошел по пути наименьшей беспристрастности, которая для психоаналитика является важнейшим способом толкования личности […] Короче, я хорошо провел время».

В самом начале цикла мы уже отмечали возможность «неоднократных рождений» в политике – для социумов и для лидеров. Травмы обесценивания или, наоборот, наводки избыточных восторгов могут срабатывать и на более поздних этапах, когда становление личности и режима идет почти синхронно. Тогда большее значение приобретает «психопатология режима», а это, в свою очередь, более важно для понимания нынешних массовых расстройств и подобий культов.

Тем больший интерес на этом трагическом фоне вызывают более спокойные трактовки истории вождя, подобные версии Олега Хлевнюка. Не было беспросветной нужды: мальчик в семье был один, а потому мог не работать и учиться (что было тогда редкостью). Мать и добрые покровители способного ребенка обеспечивали его образование. Учился он почти «на отлично». Если били, но не его одного. И даже когда Виссарион бросил Екатерину с ребенком и без содержания, мир не перевернулся. Скорее остается жалеть, что не подтверждается одна из многих легенд о происхождении Сталина – о том, что он являлся побочным сыном Александра III. А то был бы тайным «братом» Николая II, что для имперского нарциссизма в духе Натальи Поклонской стало бы ярчайшим символом генетической грандиозности России.

Популярны также оценки 10 лет духовной школы: догматизм и нетерпимость, усугубленные постоянным контактом с лицемерием и двуличием наставников. Воспитание в духе церковного фанатизма вырабатывало в юном скептике и атеисте все что угодно, кроме собственно духовного опыта. Хотя и здесь встречаются различные модернизации, делающие из прилежного ребенка либо зарождавшегося великого революционера, либо коварного циника и демагога – в зависимости от партийности аналитика.

Та же проблема с духовной семинарией в Тифлисе. Иосиф чудил с дисциплиной и запрещенной литературой, но протестные настроения и конфликты были в той среде достаточно распространенным явлением. Вопреки автобиографическому мифу, его не «вышибли» за марксизм, а аккуратно отчислили с правом восстановления. Ни безумных травм, ни фантастических взлетов – особых поводов для явных нарциссических отклонений на этом этапе пока не видно.

Профессиональный революционер

Тем не менее считается, что ненависть к существующему строю подпитывалась произволом и мракобесием, царившими в семинарии. Быстрый переход на нелегальное положение профессионального революционера сопровождался контактом с особой политической культурой российского пограничья – традициями насилия кавказской периферии с архаическими представлениями о чести и мести. О. Хлевнюк приводит свидетельства о том, что уже тогда Сталин считался человеком «крайне злобным и мстительным», способным на «самые крайние средства», хотя в этом он не был одинок в социал-демократической среде – в среде своих конкурентов и противников.

При этом упоминается, что Коба не обладал качествами, необходимыми для настоящего лидерства в массовом движении: «ораторским талантом, живостью мысли, широтой взгляда, чувством завтрашнего дня, энтузиазмом». В моменты сильных движений масс и крутых поворотов событий он скорее терялся. Его стихией была аппаратная, закулисная интрига.

Однако для человека с планами карьеры в революции и это не стало особо травмирующим обстоятельством. Он выдвинулся в число лидеров, реально стал «соратником Ленина» и в 1912 году вошел в состав ЦК. О. Хлевнюк отмечает такие качества, как организаторские и публицистические способности, смелость, решительность, выдержка, неприхотливость, умение приспосабливаться к обстоятельствам. Единственное, я бы говорил здесь о «решительности среднего уровня»: в сверхжестких ситуациях это качество могло и отказывать.

Но были и оскорбительные удары по самомнению нарцисса. «Широко известны нелицеприятные для Сталина запросы Ленина, сделанные в 1915 году разным лицам: “Не помните ли фамилии Кобы?”; “Большая просьба: узнайте […] фамилию “Кобы” (Иосиф Дж.?? Мы забыли)”». Позже Троцкий заявлял, что не помнит Сталина на важной конференции в Европе. Отомстил обоим, хотя и по-разному.

Революция как «сезон нарциссов»

Еще раз: есть профессиональная асимметрия в отношении к нарциссизму в диапазоне от простой предрасположенности до профзаболевания на грани инвалидности. Актеры, тенора, харизматичные политики, философы Системы и идеологи-догматики… И, конечно же, истинные революционеры – как убежденные, жертвенные борцы, ушибленные идеей великой миссии и себя в выполнении этой миссии с восторгом созерцающие.

Лидер или революционная партия – это всегда авангард, причем авангард прежде всего в самооценке. Этим уже многое сказано. Нужно очень хорошо и высоко думать о себе, чтобы «возглавить движение» во что бы то ни стало, тем более масс и самой истории.

Далее, революция – это идеология, а любая идеология нарциссична по определению. Идеология – это всегда догмат, «вера в упаковке знания», а догматик и есть не что иное, как концептуальный, идейный нарцисс. Идеология относится ко всему окружающему ее идейному пространству точно так же, как человек-нарцисс относится к другим людям и к окружающему миру: ноль эмпатии, готовность использовать полигон испытания собственной грандиозности и всемогущественности, аудитория, одариваемая счастьем общения и служащая живым зеркалом нарциссического самолюбования.

Наконец, революция – это типичный нарцисс среди других, более спокойных и умеренных «обитателей истории». Революция всегда так или иначе осознает себя на вершине исторических пластов и на гребне эпохальных переворотов – «тектонических сдвигов». Мегаломания – привычное расстройство революционеров, революций, революционных идеологий и организаций.

Революцию делают нарциссы, но она и сама делает людей нарциссами. Нарциссизм здесь необязателен на входе, но очень вероятен на выходе – в той или иной степени и форме. Предельно задранный пафос, идейное и моральное ничтожество врагов, борьба и победа, воодушевленное сплочение, нарциссические переносы на вождя, организацию и движение, не говоря о грандиозности политической сверхзадачи и всемогущественности взявшихся ее решать и решить.

Алексей Чижов. Нарцисс. 2011 (фрагмент)

И наконец, почти всегда – нарциссические термидорианские финалы, что особенно близко к теме нарциссизма Сталина, его режима и культа. Постреволюционная тирания, демонстрирующая хронический нарциссизм «победителей над победителями» – тема отдельного анализа.

Источник: Политический нарциссизм в России: Сталин с нами // Forbes, 19.07.2017. URL.

Раздел второй
Развитие темы

Из жизни нарциссов. психопатология политической повседневности

Тема нарциссизма в политике увлекательна, но толкает на крайности. В этом расстройстве видят либо откровение, универсальную суть всей нашей психоистории и патопсихологии власти – либо, наоборот, частность, раздутую энтузиазмом неофитов. И то и другое – перегибы, однако для России проблема скорее в явной недооценке масштабов бедствия. Это не набор эпизодов: эпидемии нарциссизма признаны «психологической чумой современности». И не надо путать забавные странности знакомых с серьезной, часто сокрушительной патологией. Античный миф – тоже не анекдот о себялюбии, а притча об ужасной каре и смерти. Злокачественные нарциссы изводят себя и других, разрушая отношения и жизнь, вплоть до убийств. В политике это психотип не только отдельных харизматиков, но и целых режимов. Начинается с банальной гордыни, а заканчивается бредом величия, геополитическим одиночеством и войнами мегаломании. Нарциссическое влечение к смерти – не выдумка философов.

Зеркальные болезни

Нарциссизм – это душевный недуг с особой политэкономией жизни. В «Метаморфозах» герой умирает от неутолимой любви к себе, но и от голода: «Бодрости нет, ни сил, всего, что, бывало, пленяло. / Тела не стало его, которого Эхо любила»… Эту историю, как в отражении, эхом, повторяет несчастная нимфа: «От постоянных забот истощается бедное тело; / Кожу стянула у ней худоба, телесные соки / В воздух ушли, и одни остались лишь голос да кости». Сама смерть не разлучила Нарцисса с предметом аутофиллии: «Даже и после – уже в обиталище принят Аида – / В воды он Стикса смотрел на себя». Инфернальная сцена приправлена у Овидия ядом сарказма.

В политике свои отражения и зеркала: экраны TV и мониторы PC, весь интерфейс СМИ. Нарциссу было чем красиво отражаться – пропаганда строит светлый образ сама и из ничего. В мифе отражение юноши подлинное, в политике само отражение – миф. Но эффект один: «негабаритное Эго» в отрыве от реальности и в конфликте со всеми. Плюс идефикс разрушительной всемогущественности: и никто на свете не умеет лучше нас оттяпать и убить. Игры в отражения истощают. Даже при позитивной коррекции цен на нефть «социальное государство» не просто так тянет из населения телесные соки: симуляция побед дорого стоит. Резервного фонда не стало, который все мы любили. Пенсии, налоги и штрафы, тарифы на все бесплатное – прямой путь к состоянию, поэтически описанному как «голос и кости». Чем хуже с «телом» экономики, тем громче голос политики – и наоборот. Нарциссизм компенсирует расстройства жизни, но их же усугубляет. Классический замкнутый контур с положительной обратной связью и ужасным концом.

Сицилианские защиты

Тот факт, что столь «сочная» тема игнорируется у нас желтой прессой, черным пиаром и даже наукой, сам тянет на диагноз вытеснения. Нарциссы против нарциссизма – это не «пчелы против меда» или «рок против наркотиков», а, наоборот, классика психологической защиты от возможной травмы. Для нашей власти такой диагноз слишком узнаваем и опасен. Политически заряженная масса сама компенсирует комплексы забитости переносом на величие государства. Поскреби империалиста – найдешь политического труса и затаенное презрение в себе. Даже интеллектуальная фронда строит защиту нападением: удобнее не замечать проблему, когда свои же нарциссы не слышат друг друга, не в силах объединить «крылья» либеральной оппозиции. Для понимания остроты ситуации хватит заголовков бестселлеров: «Эпидемия нарциссизма»; «Адская паутина: как выжить в мире нарциссизма»; «Нарциссизм: эпидемия нашего времени»; «Нарциссизм: эпидемия постмодерна»; «Как коллективный нарциссизм управляет мировой политикой»; «Нарциссизм, и как он разрушает жизнь»; «Деструктивный нарциссизм и инстинкт смерти»; «Психологи: у Дональда Трампа злокачественный нарциссизм». Нашу аудиторию пробивает именно переход на личности. Однако зацикленность на личностях затрудняет распознавание системных расстройств. Нарциссы вообще почти безнадежные пациенты: «Переживание триумфа своей власти над аналитиком […] утверждает патологическое грандиозное «я» пациента, выражает […] желание отомстить пугающему миру объектных отношений, который воплощается в аналитике.» (Отто Кернберг.) В итоге «крайнее обесчеловечивание», стремление унижать других и «хорошо рационализированный садизм» – как в личностной психиатрии, так и в социальной патопсихологии. Отсюда же истероидная реакция адептов власти даже на спокойный анализ состояния и активности режима. Ждем комментариев со свежими примерами такого рода нарциссической ярости.

Люди и режимы

Жития самовлюбленных деспотов и президентов-людоедов известны: от Нерона и Грозного, до Робеспьера и Гитлера, Мугабе и Тан Шве, Мобуту и Каддафи. На этой клумбе Трамп просто нежный цветок. Но сейчас важнее даже не психика «физлиц», а сама структура, форма расстройства. Идеология, политика, политтехнологии, пропаганда, пиар, информационные потоки и пр., будучи бессубъектными структурами сознания, сплошь и рядом ведут себя так, как если бы они обладали характером и психикой с нарциссической акцентуацией. Такой обезличенный анализ – «нейтронная бомба» в методологии (как бы без людей). Но он выводит из этического и правового тупика,

образовавшегося в профессии: «правило Голдуотера» запрещает дистанционное освидетельствование публичных лиц, сколь бы очевидными такие диагнозы ни были. Но ничто не запрещает освидетельствовать любые структуры или службы, будь то партии, идеологии, стратегии имиджмейкеров и политтехнологов. Не важно, что с головой политиков, когда сама политика выглядит и «ведет» себя как явный нарцисс. Независимо от личной адекватности международников сама дипломатия государства и ее подача могут иметь все признаки известного расстройства. Не касаясь психопатологии лидеров, иногда трудно не признать, что от Я-концепций, реализуемых их вездесущим пиаром, настолько разит самолюбованием, что это вредит уже и самому клиенту. Нарциссов во власти, натуральных или искусственных, обожают именно нарциссы толпы, но их вкусы очень капризны. Чуть меняются оптика и «фильтры» – и клиент во всей своей рекордной грандиозности становится особенно смешон и противен.

При желании здесь легко обезличивается и позиция самого аналитика. Набор симптомов «с листа» понятен любому – даже если это библия диагностов DSM-5. Пациент болезненно реагирует на отношение к себе и любой ценой ставит себя в центр внимания. Фантазмы исключительности и личного успеха зациклены на грандиозности и всемогущественности при откровенно потребительском отношении к другим. Обычно это неспособный к эмпатии манипулятор, а то и садист, ведущий себя так, будто ему все должны. Надменность и высокомерие подогреваются мучительной завистью, постоянным соотнесением себя с нарциссической планкой и готовностью поносить объект зависти. Даже простое невнимание к реальным или мнимым достоинствам нарцисса приводит к вспышкам нарциссического гнева. С таким набором симптомов остается поудобнее устроиться у телевизора и со знанием дела диагностировать обнаженное самолюбование политиков и телеведущих, всего этого нескончаемого селфи на фоне ничтожества оппонентов в студии и врагов в мире. Ведомая гением страна опять победоносно вершит вселенскую историю, в величественном одиночестве храня истинные ценности в падшем мире. Можно вводить доктрину «моральной однополярности» и пытаться отличить образы «долгого государства» от эсхатологии тысячелетнего рейха.

В последнее время триумф самооценок теряет края, будто люди не в курсе, что такое «перекормить клиентом». На фоне резкого снижения общего уровня восторженности этот политтехнологический нарциссизм становится злокачественным даже по бытовым меркам. Грубое лицемерие власти в сочетании с ее же хамской откровенностью рушит остатки массовых иллюзий. Внешние эффекы уже не в силах отвлечь от надрыва экономики и социальной сферы.

Все меньше желающих платить за театр вселенского величия; тает сама вера в технологические прорывы, чудеса гиперзвуковой дипломатии и социальной гармонии. Зеркало треснуло – и это необратимо. Добро пожаловать в мир криворожья!

Индустрия впечатлений

Экономику обычно сводят к меркантильному расчету. Это не совсем так даже в нормальных случаях, а тем более в режимах, страдающих известными расстройствами. Патологический нарциссизм деформирует и этику потребления, и характер перераспределения, и само производство. Тяжелая и легкая промышленность в СССР, помимо изделий, штамповала в конвейерном режиме правильного советского человека – наряду со школой, армией, медициной, собесом и сферой услуг, от бытовых до ритуальных. Тут же производились выставочные экспонаты небывалого исторического подъема.

Если вынести за скобки системообразующий распил, новая власть в России – прямая наследница советской системы поточного производства лояльности подданных и всей социальной опоры режима.

Реальные цели в кризисном социуме банальны: покончить со спадом, нищетой, диким неравенством, развалом производства, зависимостью от экспорта сырья… Но нарциссу важнее избранное общество и внешняя символика успеха. Войти в «двадцатку», «семерку» и т. п. – задачи прежде всего знаковые. Формально и для самоудовлетворения они «решаемы» при том же уровне нищеты, деградации институтов и в статусе сырьевого придатка. У нас даже не замечают колониальной ущербности в самом понятии «энергетическая сверхдержава».

Нарцисс ищет не признания как такового, а знаков, переводимых в картинку успеха. В экономике тоже интересен не результат, а формальные показатели. Переподчинение Росстата Минэкономразвитию важнее работы самого министерства. Комплементарная статистика добивает собственно экономику. Или, например, науку, озадаченную попаданием в топ-5 по числу статей в индексируемых журналах. Имитация становится универсальным смыслом деятельности перед лицом начальства – грандиозного Эго власти, безразличного к жизни других и к жизни вообще.

То же в бюджетных отношениях между центром и регионами. Нередко единственный способ чинить дороги и крыши – встроиться в очередную затею федерального замаха. Главное искусство такого менеджмента – сделать что-то банально нужное на средства мертворожденного проекта, не попав в лапы Кудрина. Помогает лишь то, что федеральный нарцисс скачет от одного сияющего отражения к другому, более свежему и впечатляющему. Главное в этой тактике – влюбленным эхом повторять риторику центра, обещая прорыв в инновациях и дигитализации, на деле затыкая прорывы канализации.

Синдром нарцисса поглощает полюса и богатства, и бедности. Помимо демонстративного потребления и символической роскоши есть и нарциссическая акцентуация самого процесса накопления – этого спорта высших достижений в концентрации бабла. Без понимания этого обычный человек так и застывает в недоумении перед неразрешимым вопросом: куда им столько? При очень условном политическом весе денег остается ревнивое самолюбование «успеха» и «крутизны», а здесь для правильного нарцисса насыщения не бывает. Длина яхты в футах компенсирует политическое ничтожество богатства.

На полюсе нищеты та же патология. Проще с комплексом «страдающего нарцисса» – зацикленного не на себе, но на своих обидах и муках. Однако в политике важнее перенос, когда обделенность низов деньгами, правами, достоинством и нормальным самоуважением ищет компенсацию в причащении к славе державы и в садистском унижении врага. Эти комплексы пронизывают всю систему внешних отношений. Наше «отстраненное безразличие» к Западу просто сияет в бесконечных выяснениях того, кто с кем первый не поздоровался и кто кому потом первый позвонил.

Однако «локус контроля» уже смещается с внешнего на внутренний: люди все менее озабочены внешними победами и уже не так склонны доверяться власти в обеспечении жизни. Инерция внутренней политики все еще ориентирована на эту массовую впечатлительность, а зря. Политическое Эхо постепенно освобождается от роли «акустического двойника» нарцисса (с) и перестает зеркалить сказанное наверху, пробуя собственный голос.

Память души и запах нефти

Нарциссизм бывает следствием обесценивания в детстве – либо, наоборот, непомерного захваливания родителями-нарциссами, для которых ребенок не более чем свидетельство их собственной незаурядности.

У политических расстройств схожие истоки. Надо представлять себе безразмерное самомнение СССР – путеводной звезды всего прогрессивного человечества в «переходе через ноль» к «подлинно человеческой истории». Это было отнюдь не только риторикой официальной идеологии – этим жили, причем не только прихлебатели и конформисты. И надо было потом перенести дикое обесценивание 1990-х, когда записывался на «корку» весь этот дискурс обличения, бездарности, предательства и позора, лившийся из всех СМИ, включая государственные. Неизживаемый инфантилизм, сначала захваленный сверх меры, а затем опущенный до полного самоуничижения, не мог позже не сказаться в идеологии власти, настроении элит и в комплексах массы. Отсюда болезненное отношение к внешнему миру. Зацикленному на себе нарциссу осталось отчаянно мстить обидчикам, не желающим потворствовать его капризам, не склоняющимся перед его всемогущественностью и грандиозностью, якобы стремящимся его вновь обесценить. Этой местью конфликты с объектным миром геостратегии лишь обостряются, и ситуация заходит в тупик.

Сырьевая экономика почти невидимыми отношениями связана с тем, что Фрейд называл «первичным» нарциссизмом. Младенец в нормальном онтогенезе ощущает себя центром мироздания: он автоматически, еще до осознания потребности получает еду, тепло, защиту и весь комплекс эмоций восхищения собственным великолепием. Но для взрослых такого рода превентивная обеспеченность всем в виде хорошо торгуемых природных ресурсов легко провоцирует отклонения. Она питает фантазмы величия и мании глобального миссионерства (ведь все эти неисчерпаемые недра не зря даны нам «свыше»). Она же питает нарциссическое превосходство власти над народонаселением, воспринимаемым как обременение к святым дарам. Отсюда же встречные, идущие снизу идеализирующие переносы на власть, «по-матерински» обеспечивающую инфантильную массу «всем необходимым, но не заработанным» (зарплата как «получка»). В итоге даже сама возможность для людей что-то производить и делать распределяется сверху как особого рода ограниченный ресурс – естественно, не задаром.

Обычно патологии связаны с дефектами процесса взросления. Девочка двух с половиной лет закатывает матери истерику за то, что та не хочет «выключить дождь», мешающий гулять. Когда у патерналистской власти так же заканчиваются ресурсы кормления всех – элит, политического класса, силовиков и миллионов «захребетников», – в обществе назревают конфликты, как с не желающим взрослеть ребенком. Верхи уже реально не могут, а низы думают, что те просто не хотят, а теперь еще и отбирают «игрушки» выживания. Это тем более злит на фоне все более грандиозных проектов, отчасти уже похожих на циклопические памятники уходящему правлению. «Нефтедобывающий нарциссизм» тоже, увы, не вечен.

С возрастом патология усугубляется. В другом хрестоматийном примере пациент-нарцисс звонит в офис своего аналитика с сообщением, что готов явиться на сеанс через десять минут. Ему мягко объясняют, что график сформирован заранее и на это время записаны другие пациенты. Истерика медленно закипает: «Вы не поняли: я уже здесь!» – и дело заканчивается приступом нарциссической ярости. В большой политике это характерное «Мы уже здесь!» (притом что «их там не было») может возводиться в почти универсальный принцип немирного сосуществования – со всеми конфликтными вытекающими.

Проблема (и смысл всей этой диагностики) в том, что попытки что-то напрямую внушить нарциссу в языке и логике здравого смысла обычно резко контрпродуктивны. Как и в индивидуальных случаях, здесь требуется куда более тонкая, изощренная аналитика и терапия. Даже в политической борьбе на поражение слабые места нарцисса часто обнаруживаются вовсе не там, куда направлены удары обычных санкций. «Сигнальное» унижение изоляцией вождя может быть страшнее отключения от SWIFT.

Главная же беда в том, что начинать анализ и терапию необходимо заранее и задолго до того, как обрушится вся эта мифология нарциссической грандиозности. Но пока нефть в цене, а народ терпит, самолюбование этого «петромачо» (Александр Эткинд) только зашкаливает. Недавно премьер заявил, что мы можем и в этом веке догнать поезд, разогнавшийся без нас, – как не раз делали и раньше в нашей истории. И пока никого особенно не пугает, что эта светлая мысль на все лады повторяется у нас уже лет двадцать с нарастающим самоудовлетворением.

Еще раз: «Даже и после – уже в обиталище принят Аида – / В воды он Стикса смотрел на себя».

Источник: ИЗ ЖИЗНИ НАРЦИССОВ

Психопатология политической повседневности // Новая газета, № 21 от 25 февраля 2019. URL.

Психопатология власти: нарциссизм сталина и режима

 
Но твердо знай, кто был однажды
Повергнут в прах и угнетен,
Еще сравняется с Мтацминдой,
Своей надеждой окрылен.
 

Иосиф Джугашвили

Психические отклонения злодеев и тиранов – ликвидная тема. Психопатология власти сама страдает культом личности – персонализацией расстройств, свойственных также массам, социальным сборкам, режимам в целом. Сталин здесь не исключение, со всем своим наследием и бессознательным адептов. Нарциссизм, через поколение вернувшийся в нашу политику в самооценке и выборе идеалов, – черта далеко не безобидная. Мания грандиозности сопряжена с влечением к смерти. Злокачественные нарциссы страшны и деструктивны, могут убить и гибнут сами. Страна, радостно пялясь на собственное отражение, пока не умирает от голода и неразделенной любви к себе, как это случилось с героем античного мифа. Однако в восторгах самолюбования она уже слишком вознеслась и заметно осунулась. Как сказал поэт: «Друг мой, ты очень и очень болен».

Эластичность диагноза

Психические заболевания не передаются воздушно-капельным путем, но история бывает заразной. Новая российская политика так же немыслима без осложнений перенесенного сталинизма, как и букет нарциссов без Сталина. Нерон, Иван Грозный, Робеспьер, Муссолини и Гитлер, Ким Чен Ир, Пол Пот и Иди Амин, Мугабе, Менгисту Хайле Мариам, Тан Шве, Омар аль-Башир, Мобуту, Хусейн, Каддафи… И Трамп. Пока все – чтобы никого не обидеть и никому не польстить.

Нарциссизм Сталина вписан в сложный комплекс: мегаломания, социопатия, асексуальный садизм, паранойяльные симптомы с намеками на бред преследования и величия. Есть прижизненные диагнозы (В.М. Бехтерев, Д.Д. Плетнев, А.Л. Мясников и ряд других). Даниэл Ранкур-Лаферриер пишет:

«Сталин был не просто чрезмерно нарциссичен. Он чувствовал себя великим до невероятия». Для фиксации отклонений вовсе не обязательно объявлять пациента сумасшедшим. Однако это не отменяет мерцающих расстройств и глубинных мотивов решений, кажущихся иррациональными. Различение нормы и патологии особенно сложно в нарциссическом диапазоне от опасного помешательства до просто забавной черты. Но нарциссизм уже давно теснит фобии и неврозы, бывшие ядром психоанализа во времена Фрейда; он уже объявлен «эпидемией XXI века» и всей эпохи постмодерна. Кроме того, помимо деструктивного сдвига есть нарциссизм конструктивный, необходимый для полноценной самореализации, особенно в ряде профессий, в том числе творческих и политических (идеология, харизма и пр.). Детский нарциссизм – и вовсе необходимая стадия становления личности. Ощущая, что мир замкнут на него, а сам он бесконечно великолепен в глазах матери и «важных близких», ребенок впитывает то необходимое, что называется базовым доверием к миру. И наоборот, дефицит поддержки раннего самообожания чреват будущей компенсацией – злокачественным расстройством во взрослой жизни. Упиваясь мифами собственной грандиозности и всемогущественности, закомплексованный субъект теряет связь с реальностью, фиксируется на завышенной самооценке и болезненном тщеславии, навязчиво ставит себя в центр внимания, требуя дежурного восхищения. Другие для него – не более чем «репродуктор восторга», материал для демонстрации собственного превосходства. Плюс полная атрофия рефлексии и эмпатии, ревнивая зависть, нетерпимость к критике со вспышками особого рода «нарциссического гнева» и «нарциссической ярости». Перенос личностной патопсихологии на группы, социум и режим – не ошибка и не метафора; это было заложено еще отцами психоанализа. Такую оптику легко настроить, например, на анализ ТВ: пиар политиков, новости, ток-шоу. Диагноз отпечатан на всем, чем власть сейчас заводит себя и население, но сталинские синдромы вскрывают наиболее пошлое и опасное в нынешнем самоупоении вождей и массы.

Трудное детство отца народов…

В этой агиографии есть две линии: либо врожденное лидерство и неукротимая борьба еще во внутриутробной стадии, либо, наоборот, типовой набор условий для развития комплексов и будущей патологии. Бедность, строгое воспитание и плохое владение русским порождают недоверчивость и грубость, смесь комплексов неполноценности и амбиций (Адам Улам). Одновременно с этим: «Испытывая на себе беспричинное восхищение матери, он вырос, принимая его как должное, ожидая, что к нему будут относиться как к идолу […]. Поощренный ее идеализацией, он начал сам себя идеализировать.» (Роберт Таккер). Плюс проблемы с ростом (160 см) и физическим развитием, следы оспы, дефект руки, сросшиеся пальцы ноги, побои со стороны отца – пьяного, как сапожник, Бесо. И ответные манипуляции с ножом (кстати, благородный разбойник Коба – герой романа Александра Казбеги с интересным названием «Отцеубийца»). Из желания смерти отца выводится мания физического устранения конкурентов-обидчиков в политике: «Совершая акт мести, Сталин “платил” Виссариону Джугашвили за побои, калечившие его фундаментальный нарциссизм так же, как и его тело. Но он вместе с этим отождествлял себя с тем же Виссарионом, он “был” Виссарионом, одновременно “отплачивая” ему». Почти достоверно – если без аналитического фанатизма: «Я пошел по пути наименьшей беспристрастности, которая для психоаналитика является важнейшим способом толкования личности […]. Короче, я хорошо провел время» (Д. Ранкур-Лаферриер).

Без надрыва описывает житие вождя Олег Хлевнюк. Даже когда Бесо бросил Кеке с ребенком, семья не особенно бедствовала: нашлись покровители. Били тогда не одного Сосо. Его не исключали из семинарии за революционную деятельность – уходил вполне мирно. Все это важно, чтобы биография ранних комплексов не заслоняла взрослых и собственно политических причин столь деструктивной патологии. Среди прочих обитателей истории даже сами революции – типичные идейные нарциссы (не говоря об авторитарных, тиранических продолжениях). Более того, личные биографии вождей сейчас важнее не сами по себе, а как структурные аналоги более общих процессов – как «алгебра» политического нарциссизма, преподаваемая на хрестоматийных примерах. Политике свойственно повторять характеры, психодрамы и патологии вождей, иногда через поколения.

…И режима

Новые социальные порядки появляются на свет с такой же потребностью в раннем нарциссизме, как и обычный человеческий ребенок. Но в политике это «дитя» одновременно отягощено всеми фобиями и комплексами предшественника. Новорожденная Россия 1990-х оказалась идейно и психологически беззащитной – и при этом травмированной обрушением мегаломании СССР. Злостные издевательства над ребенком, уже терзаемым застарелым ресентиментом. Агония, усугубленная неправильными родовыми схватками. Это общая проблема революционаризма. Чтобы пережить физическую и моральную разруху и нормально выйти из революции, обществу необходима изрядная доля энтузиазма и уверенности в себе, граничащей с идейным самообожанием. Если же новый режим и социум с младенчества мешают с грязью и грубо обесценивают, как это было у нас в 1990-е, повзрослевшая политическая особь закономерно превращается в злокачественного нарцисса, идеализирующего и возвышающего себя самым непотребным образом. Тогда, в 1990-е, оппоненты режима (в том числе в самой власти) задействовали весь арсенал отборной политической нецензурщины, какой сейчас наша пропаганда поливает дружественную Украину. И всем этим были наполнены отнюдь не маргинальные политические трибуны и каналы СМИ. Власть не считала нужным отвечать, полагая, что «невидимая рука рынка» сама все отладит и в сфере духовного производства. На и без того болезненные раны оппозиция сыпала соль мешками – совершенно свободно и без каких-либо обезболивающих. Такие травмы не проходят бесследно. Потом общество закономерно свихивается на самолюбовании, причем даже не реальностью, а именно отражением. Если провести контент-анализ одних только заголовков в провластные ресурсах, симптоматика будет однозначна: мания грандиозности и всемогущественности безмерно гипертрофированного «Я», разрыв связей с внешним миром и жесткая доминация картинки над реальностью. Телеэкран вместо отражения в воде. В суровой логике нарцисса все остальные представляются чем-то несоразмерно мелким, если не ничтожным. По оценкам нашего официоза, все в мире громоздят ошибку на ошибку, не заслуживая ничего, кроме злой иронии и сарказма. Назови мне такую обитель, которую мы еще не опустили и не поучали бы всему начиная с моральных ценностей, единственными хранителями которых мы сами себя в этом мире назначили. Плюс крайне дорогостоящие симулякры «величия», «влияния» и «силы», не окупающиеся ничем, кроме идеологии и пропаганды. Энергетическая сверхдержава все более становится сверхдержавой виртуальной.

Воспроизводство травмы…

Ситуация усугубляется тем, что обесценивание момента рождения и ранних стадий не только травмировало социум в прошлом, но и активно используется нынешней пропагандой. В этой идеологии у Новой России вообще нет места и времени рождения – того, что реально было, стесняются и стыдливо обходят. Сделать таким моментом начало 2000-х пока не получается, поэтому перепрыгивают назад к Великой Победе в нарциссических трактовках, закономерно тянущей за собой Сталина в белом кителе с золотыми пуговицами. Это отчасти компенсирует последующие провалы «оттепели», «застоя» и «либеральных реформ», но лишь усугубляет уход от реальности в настоящем. Полное впечатление, что вся экономика и внешняя политика страны нацелены на то, чтобы, не считаясь ни с чем, воспроизводить образ знаменитой скамейки, на которой теперь наш лидер восседает с начальством других сверхдержав. Схема, по сути своей, вполне иезуитская. Пропаганда продолжает и задним числом растравливать травмы конца 1980-х – начала 1990-х, усиливая основания собственного и массового нарциссизма. Это по-своему предусмотрительно: режиму, провалившему объявленную модернизацию и подтачивающему основы «стабильности», не остается другого, как влюблять себя и всех в собственное бесстыдно идеализированное отражение.

Для этого, в свою очередь, необходимо… наращивать закомплексованность, в том числе «элит» и масс. Психология на разрыв: чем больше социум сам себя презирает, стесняется и ненавидит, тем больше у него оснований включать психические защиты – и прежде всего нарциссические идеализации и переносы. Отсюда, кстати, парадоксальные итоги затяжной «битвы телевизора с холодильником». То же в сочетании войны и мира: чем позорнее понимаемая всеми ситуация с потребительской корзиной, доходами, пенсиями, медициной, образованием и наукой, тем ярче бытовая реакция на выдающиеся достижения ВКС и «наших» на Украине. Нарциссизм приобретает все более милитаристский характер.

…И механизмы идеализации

В некотором смысле это даже более сложный случай, чем с отклонениями Сталина и сталинизма. Тогда доминировала типично нарциссическая идеология глобальной, всемирноисторической миссии. На раздутое самомнение работала вся машина духовного производства – идеологический тренаж и пропаганда. Сейчас такой идеологии нет и, строго говоря, быть не может. Попытки сочинения идейных директив заканчиваются ничем или конфузом, а в ряде особо запущенных случаев и приступами нарциссической ярости («мрази конченые», «гореть в аду» и пр.). Типично сталинская формула «вождь не может ошибаться» воспроизводится по всему фронту самообороны режима. Идеологическая работа сводится к нескончаемым «битвам за всякую ерунду». Вам могут простить обвинения Сталина в геноциде и людоедстве (что только добавляет трагизма и грандиозности сложному образу), но убьют за небольшое пятно на белом кителе вождя. У Путина, кстати, тоже нет мелких недостатков и слабостей, хотя ему можно предъявлять претензии общего, стратегического характера. Отсюда такое давление на оппозицию, казалось бы, уже давно загнанную в угол. Опасно не фронтальное противостояние, но «брызги на кителе», подрывающие сами основы нарциссической идеализации. Возможна ли терапия расстройств, связанных с политическим и социальным нарциссизмом – вообще и в нашем случае? Чтобы ответить на этот вопрос, надо разобраться и с нарциссизмом Сталина, и со сталинизмом нарциссов, но это уже тема отдельного разговора.

Источник: Психопатология власти: нарциссизма Сталина и режима // Новая газета, 23 октября 2017. URL.

Россия до сих пор не вышла из революции

О том, как психоанализ объясняет российскую нарциссическую идеологию

Важнейшие факторы самосознания нации – история и психология, вместе – психоистория. Это как «человек оформляющийся»: автобиография, справки… Психоисторию общества и государства российского уже давно ломают через колено. Если оглянуться назад на полтора, два, три десятилетия, видно, как резко перестраивается коллективная память, а с ней и сам психотип режима, социума, массы. Это называется «мы бы сами себя не узнали». В переписывании истории национальная гордость великороссов уже явно зашкаливает. И наоборот: раздувшаяся гордыня требует перезагрузки образов прошлого. Типичный случай самораскачки замкнутого контура с положительной обратной связью.

Во всей этой связке, как ни странно, на первый план выдвигаются два слова: «революция» и «нарциссизм». Историческая коллизия в том, что страна так и не вышла из революции. Учредительное собрание разогнали будто вчера, а караул до сих пор так и не отдохнул. Проблема базовой легитимности не снята, но вытесняется. И вытесняется она патологическим самодовольством, исключающим малейшую тень сомнения, невротической агрессией, превратившей гражданскую войну в хронику, а идеологическую борьбу – в полемику на поражение.

Классовый враг не сдается, но и не уничтожается. Чем активнее мифология «стабильности» и показное миролюбие, тем труднее скрыть невроз от глубинной неуверенности и плохих предчувствий во власти. Кажется, что консолидации социума и лояльности массы нет предела, что оппозиция полностью деморализована и загнана под плинтус – но тогда зачем вся эта гигантская машинерия пропаганды и контрпропаганды, зажима СМИ, истеричной дискредитации якобы бессильной фронды? Если у нас все так хорошо, то зачем столько воплей о том, как все везде плохо и какие все плохие в сравнении с нами, неповторимо совершенными? Масштабы оборонительно-наступательных ресурсов красноречивее всего говорят об ощущении явной и скрытой угрозы. Чего, кстати, не было в 1990-е, когда все то и дело подвисало на волоске, а власть позволяла всем подряд говорить о себе все что угодно.

Связь между нарциссизмом и неизжитой революцией не только ситуативная, но и сущностная. Революционаризм вообще заряжен патологией самовлюбленности, мегаломании, фиксации на собственной грандиозности и всемогущественности. Маркс говорил не просто о переделе награбленного, но о начале «подлинно человеческой истории» – масштаб минимум пришествия. Собственно, великие революционеры все такие.

Обычно нарциссичны идеология и политика всякого рода чрезвычайщины. И психология этого типа лидеров: все будто перед камерой или перед зеркалом (что при отстроенных СМИ одно и то же). Образ самовлюбленного Нарцисса здесь настолько хлесткий и убедительный, что остается только недоумевать, почему за него не хватается падкая на эффекты журналистика. Достаточно включить телевизор и посмотреть глазами бытового психоаналитика-любителя на всех этих политических лидеров, дикторов и ведущих ток-шоу, экспертов и почитателей вождей с типичным нарциссическим переносом на предметы обожания «себя в них».

Интересен не только диагноз, но и эпикриз. Нарциссизм не обязательно связан с заболеванием. Он бывает профессиональный и возрастной, не только деструктивный, но и конструктивный. Американцы обнаруживают нарциссическую симптоматику почти у четверти населения Штатов. «Веком нарциссизма» объявляют всю эпоху постмодерна. Считается, что доля нарциссизма вообще необходима для полноценной самореализации. Но все начинается с нормального нарциссизма ребенка, ощущающего, что мир замкнут на него, а сам он неотразимо великолепен в реакции взрослых. Так формируется «базовое доверие к миру». Пережив стадию нормальной детской самовлюбленности, человек формируется без отклонений. И наоборот, дефицит обожания и самообожания в глубоком детстве вынуждает человека компенсировать эти ранние потери злокачественным нарциссизмом во взрослой жизни. Упиваясь фантазиями собственной грандиозности и всемогущественности, субъект теряет связь с реальностью, начинает навязчиво ставить себя в центр внимания, требовать от других дежурного восхищения, при этом относясь к ним исключительно как к инструменту выражения восторга. Увенчивается синдром полной атрофией рефлексии и эмпатии, абсолютной нетерпимостью к критике, приводящей к вспышкам особого рода нарциссического гнева и нарциссической ярости. Может убить.

Все это слишком узнаваемо, чтобы надо было что-то здесь комментировать. Более того, распространение индивидуальной, личностной патопсихологии на идеологию, политику и психику масс – не поверхностная аналогия, а опция, предусмотренная еще отцами психоанализа. На политические процессы распространимы и представления о возрастных циклах нарциссизма, что напрямую связано с проблемой революции. Будучи сама по определению нарциссичной, революция производит на свет новорожденный режим, который также требует определенного периода детского нарциссизма. Чтобы пережить обычную в таких случаях разруху и нормально выйти из революции, обществу необходима изрядная доля уверенности в себе, граничащей с идейным самообожанием. Если же режим и социум с младенчества мешают с грязью и фатально обесценивают, как это было у нас в 1990-е, повзрослевшая политическая особь закономерно превращается в злокачественного нарцисса, идеализирующего себя самым непотребным образом, а всех остальных представляющего безнадежными ничтожествами. Все остальные – по нашим оценкам – громоздят ошибку на ошибку и не заслуживают от нас ничего, кроме злой иронии и сарказма. Назови мне такую обитель, которую мы еще не смешали с грязью и не пытались бы поучать всему, начиная с вечных моральных ценностей, единственными хранителями которых мы сами себя в этом мире назначили.

Проблема злокачественного нарциссизма не только в том, что он разрушает мораль и сознание, насилуя бессознательное. Смазливый юноша Нарцисс, наказанный богами за грубое невнимание к нимфе Эхо, влюбился в собственное отражение… и в итоге умер, причем не только от неразделенной любви к себе, но и от голода. Это диагноз. Как сказал один мудрец из КГИ, «Россия производит впечатление великой державы – и больше ничего не производит». Революциям, упивающимся собственной всемирно-исторической грандиозностью, вообще свойственно некоторое невнимание к прозе жизни и организации быта, вплоть до проблем с питанием. Однако нормальное взросление все расставляет по своим местам. Когда же взрослый компенсаторный нарциссизм приобретает деструктивные формы, он и далее продолжает жертвовать прозой жизни во имя картинки величественных свершений глобального, всемирно-исторического масштаба. Ради этой великой, но виртуальной цели жертвуют экономикой, производством, качеством жизни, социальными гарантиями, а в итоге и той инфраструктурой, которая это величие обеспечивает, – культурой, наукой, образованием. Чтобы все эти утраты можно было отчасти не замечать, а отчасти оправдывать, приходится постоянно революционизировать идеологию, идеальную составляющую политики, всю сферу массового производства сознания. Революция продолжается в хроническом воспроизводстве чрезвычайного положения, всякого рода переходности и неординарности – как с бесконечным благоустройством Москвы и наведением порядка во всем внешнем мире, от запрещенного ИГ до разрешенного Трампа.

В легенде о Нарциссе есть еще один принципиальный нюанс: пациент влюбился не просто в себя, но именно в собственное отражение. Политический нарциссизм тоже завязан на любви даже не к себе, а к картинке. Так, мы должны впечатляться не качеством жизни в новой среде Москвы, а благоустройством как самоценным произведением, сделанным даже не по проекту, а по рекламной визуализации. Точно так же свое влияние в мире мы практически не можем в чем-либо осязаемом материализовать и «зафиксировать прибыль», но готовы тратить немереные ресурсы на грандиозную внешнеполитическую визуализацию. Хотя давно пора слезать с броневика, кончать с гражданской войной и великими деяниями. На повестке дня банальное восстановление народного хозяйства.

Источник: Россия до сих пор не вышла из революции. О том, как психоанализ объясняет российскую нарциссическую идеологию // Ведомости, 03 сентября 2017. URL.

Нарциссы революции. о проблеме бесконечного отрицания формы

В современном понимании революций принципиален момент разрыва – во времени и в порядке вещей. Политическая революция прерывает ровное течение истории и отменяет старую форму государства и власти. Ускорение дополняют масштаб изменений и их глубина – это называется революционными преобразованиями.

Понятие революции само исторично. В 1643 году Франсуа де Греналь впервые перенес его в политику из астрономии, где оно означало замкнутый цикл, возвращение планет на круги своя (речь шла о реставрации старой династии в Португалии). Собственно революционный смысл это понятие обрело в XVII веке со «славной революцией» 1688 года в Англии. Затем постепенно становится устойчивой пара «войны и революции» с оттенком катастрофизма.

Сейчас воспоминания о той изначальной цикличности опять актуальны: в политической истории есть своя астрономия, свои круги и циклы. Революции эпохи постмодерна нередко меняют кланы, но не систему. Более того, в них все чаще акцентируются моменты реставрации и чуть ли не обязательного регресса. Это проблема внутреннего разрыва: скачки вперед – и срывы в архаику. Большевики посулили мир народам, фабрики – рабочим, землю – крестьянам и воду – матросам, но в итоге спровоцировали целую серию войн, вновь закрепостили крестьян и рабочих, а матросов восставшего Кронштадта подавили в назидание всем.

Выход из революции имеет и более общий смысл: восстановления формы, правильного отношения к ней. Без этого становится хроникой режим чрезвычайного положения и властного беззакония, когда власть легко нарушает даже те формальные нормы, что установлены ею самой. Нам это привычно, но западные советологи и историки часто в принципе не в состоянии понять, как были возможны сталинские репрессии при сталинской конституции.

Октябрь 1917 года обрушил не просто конкретную форму, но само отношение ко всему формальному. «Караул устал» – и чистое содержание революционно-политической целесообразности сразу и надолго стало самодовлеющим. «По законам революционного времени» означает отсутствие или бессилие закона. Революция всегда нарушает закон и в этом смысле всегда преступна, но, прекращаясь, она уступает место новой форме. Революции на Западе были не чище и не гуманнее нашей, но они были эпизодами, а не способом существования. У нас же страна десятилетиями может жить с оформленными актами власти, все так же преступно нарушающими вышестоящие, в том числе конституционные, нормы – или вовсе без лишних формальностей.

В СССР эту проблему решали нескончаемой борьбой с тем, чего не было, – с догматизмом в идеологии и бюрократизмом в жизни. Марксизм был догмой для всех, но не для власти: доктрину не раз перелицовывали почти до неузнаваемости. Это позволило пережить очень разные времена с одной и той же философией, тогда как в мире за это время успели смениться несколько мировоззренческих парадигм.

Аналогом этой имитации догматизма был ложный бюрократизм. Рациональной, формально действующей бюрократии (по Веберу) здесь не было в принципе. Карикатуры изображали чиновника в виде бесчеловечного формалиста в очках-параграфах, тогда как суть этой системы, как раз наоборот, в ее аппаратной свободе внутри размытой формы. Как сказал Заратустра, здесь все «человеческое, слишком человеческое». Как и в ситуации с идеологическим догматизмом, здесь имитация власти текста (хотел бы, но не могу) скрывает реальную власть над текстом (могу все, что хочу). Рядовой чиновник в такой системе обращается с любым ведомственным актом, как Жданов или Суслов с аутентичным марксизмом, – он его «интерпретирует». В свое время в журнале «Коммунист» была статья «Между “творческим догматизмом” и “демократической бюрократией”». Надо ли рассказывать, как недалеко мы отошли от этой заслуженной модели нынешним обилием открытых и отсылочных норм и произволом их толкования специально обученными людьми? Коррупция такого рода как раз и основана на неформальной приватизации формы.

Недавно у нас начали открывать Карла Шмитта и отличать легальное (как формально законосообразное) от легитимного. Появились предупреждения: с верой в сугубый формализм можно легко и именно в рамках закона перейти от демократии (хотя бы и ограниченного доступа) к диктатуре. Это правда, но не вся: прежде этих рисков есть более простые опасности – произвольного нарушения установленной формы как целого отдельными реально работающими актами. Таковы антиконституционные акты – формально узаконенные, но не имеющие законного права на существование и в этом смысле преступные.

Становясь всеобщим, глубинное небрежение формой проявляется во всем, например в спорте, где победа «за явным преимуществом» психологически делает ничтожными и оправдывает «несущественные» нарушения формы. Аналогично с допингом, давлением на судейство и заказными эпизодами в политике. Отсюда же появление кажущихся самоочевидными политических позиций, которые принимаются тоже «за явным преимуществом» и уже поэтому «не обсуждаются».

Аппаратные войны за государство

В пределе такие клише напоминают о психопатологии, хорошо если субклинической. Типовой пример нарциссического расстройства – попытка пациента перенести дату приема. Он требует перенести сеанс, скажем, с 18.00 на 14.00 – и при этом абсолютно не слышит доводов, когда ему объясняют, что график заранее сформирован и на это время назначен другой пациент. У злокачественного нарцисса свой аргумент, кажущийся ему неотразимым: «Но я же в пяти минутах от вас!» Повторные объяснения про график он тем более не слышит, быстро впадая в нарциссическую ярость: «Вы не поняли – я уже практически здесь!!» При этом он кажется себе абсолютно убедительным, а все остальные – идиотами или больными. В жизни и политике такое поведение одинаково чревато изоляцией.

Революции нарциссичны по определению: они насквозь пропитаны самоощущением грандиозности и всемогущественности, духом харизмы, отсутствием рефлексии, самокритики и эмпатии. Это нормальный инфантильный нарциссизм, и он должен проходить. Мы же идейно отреклись от Великого Октября, но во многом остались на той стадии психологического и правового созревания, когда общий формальный график ломается простым «да мы уже приехали!». Перефразируя поэта, «друг мой, ты очень и очень болен».

Источник: Нарциссы революции. О проблеме бесконечного отрицания формы // Ведомости. URL.

Мифология величия: как в россии воскрешается имперская идея

Через четверть века после распада СССР страна переживает расцвет государственного и бытового империализма. Это объяснимо: другой непроваленной темы в воздействии на сознание просто не осталось. Президентство Владимира Путина с самого начала было заряжено идеологией, и в первых же мемах 2000-х (от «мочить в сортире» до «спасения России от распада») уже проступало нечто обращенное к державным эмоциям. Строить образ сильного лидера проще всего, играя мускулами в борьбе с врагом и спасая страну. Однако истоки сегодняшней истерии державности не только в этом.

С кем граничит Советский Союз

Российская империя была законным детищем эры героических завоеваний и оптимизации географии (выходы к морям, ископаемым и пр.). Держалась она и на штыках, и на цивилизующей миссии. В империю сгоняли, но было и культурное притяжение метрополии.

В СССР к границам относились с историческим фатализмом, вытекающим из представлений о графике воплощения великого проекта. Планировалось вернуть контроль над всей территорией Российской империи, сделав ее плацдармом мировой революции, которая, как известно, границы стирает. Этот проект отчасти объясняет даже такие поздние жесты, как передача Крыма УССР: пока так удобнее администрировать, а для будущего – какая разница?

Дух этого нового империализма виден уже в мотивах войны с Польшей 1919–1921 годов. Юзеф Пилсудский был скромен: «Замкнутая в пределах границ времен шестнадцатого века, отрезанная от Черного и Балтийского морей, лишенная земельных и ископаемых богатств Юга и Юго-Востока, Россия могла бы легко перейти в состояние второсортной державы, неспособной серьезно угрожать новообретенной независимости Польши. Польша же, как самое большое и сильное из новых государств, могла бы легко обеспечить себе сферу влияния, которая простиралась бы от Финляндии до Кавказских гор». У Ленина с Троцким другой масштаб: советизация Польши, обрушение Версальской системы, подогрев революции в Германии выходом к её границам, а там и мировой пожар! «Правда» писала 9 мая 1920 года: «На Западе решаются судьбы мировой революции. Через труп белой Польши лежит путь к мировому пожару. На штыках понесем счастье и мир трудящемуся человечеству. На Запад! К решительным битвам, к громозвучным победам!» Чем закончился поход Тухачевского с Буденным на Варшаву, известно.

После Второй мировой советский глобальный проект стал изощреннее и сосредоточился на сборке соцлагеря, национально-освободительных движений, всего прогрессивного человечества. Шутка того времени: «С кем граничит Советский Союз? – С кем хочет, с тем и граничит!» в идеологическом и геостратегическом смысле была правдой. Но и этот проект в итоге провалился. Глобальные амбиции надорвали силы СССР и разбазарили территориальное наследие Российской империи, сжав ее до границ нынешней РФ. Есть опасение, что новые опыты «вставания с колен» с навязчивой демонстрацией того, как «с нами считаются», вызовут очередной раунд внешнего давления и внутренней дезинтеграции. Важны не мотивы, а результат, тем более что наши нынешние имперские претензии во многом являются виртуальными и крайне ограниченными в ресурсах.

Новости глобального империализма

Меняется сама природа империй эпохи постмодерна. Географическая близость и сращивание земель здесь мало что значат для влияния в любой его форме – культурной, политической, даже военной. Физическая география не имеет прежнего значения. Зоны «интересов» – уходящие фантомы «геополитического» прошлого. Это как в XXI веке снаряжать флот для географических открытий.

Традиционные «империи рубежей» уступают место диффузным империям – информационным, валютно-финансовым, технологическим, исследовательским, культурным и т. п. В этом плане аннексии и гибридная партизанщина мало что дают реально, обходятся слишком дорого и рассчитаны скорее на психологический эффект, на местные эмоции и инстинкты, к тому же весьма примитивные.

У нагнетания духа державности своя динамика. Распад СССР не сразу стал геополитической катастрофой века. Тогда преобладающим настроением было «хватит кормить»: прогрессивные движения, свою периферию, братские народы и раздутую армию. Проблемы выживания в условиях кризиса мешали думать о глобальном величии.

Новый имперский дух принято считать, во-первых, отчасти наведенным пропагандой, а во-вторых, продуктом постсоветского бессознательного, стремлением компенсировать унижение и обиду. Однако этот комплекс социально-психологически очень неоднороден. Он понятен у военных и милитаризованной дипломатии, но уже для первых лиц это чаще либо компенсация личных проблем «вхождением в историю», либо расчетливая спекуляция на инстинктах массы. Либо смешение одного и другого.

В общем виде державный дух в нашей традиции объясним, в том числе с учетом опыта «внутренней колонизации» (Александр Эткинд): централисты и державники считают себя таковыми по отношению ко всему, что находится чуть дальше от их локального центра. Хотя даже фраза от Павла Луспекаева «За державу обидно» не просто так стала культовой. В ней отблеск величия страны, но и верность общему, личное благородство, бескорыстие, почти жертвенность. В «Белом солнце пустыни» эта фраза не столько против унижения Империи внешними врагами, сколько против «мзды» и приватной жадности, за верность долгу, кодексу служения. Уже потом в эту фразу вчитали имперский апломб и тот пафос, с каким откормленные патриоты теперь пьют за «нашу» победу «фронтовые сто грамм».

Идея реабилитации державности зрела и готовилась постепенно. Агрессивные выходы на нее проверяли в Сербии, Чечне и Грузии, но официальная идеология в главном долгое время концентрировалась на других темах – модернизации, преодоления технологического отставания, «снятия с иглы». Там был свой драматизм: утверждалось, что, не решив этих проблем, «мы поставим под вопрос само существование страны». И не было лишнего самолюбования, приписывания себе немыслимых заслуг и качеств, особенно ярких на фоне высокомерного отношения к Штатам, ЕС и их якобы сателлитам. С точки зрения нынешней идеологии установки того, «модернизационного», плана выглядят почти упадническими, отдающими низкопоклонством перед Западом.

После рокировки, когда выяснилось, что проект «снятия с иглы» провален, а зависимость от экспорта сырья только выросла, державность полезла изо всех информационных дыр, замещая утраченные ценности и цели. Оказавшуюся не по силам догоняющую модернизацию компенсируют опережающей архаизацией. Предотвратить сползание к уровню сырьевых придатков не удалось, поэтому страну принялись делать мировой державой виртуально и символически, посредством внешнеполитических эффектов, сигналов и симулякров. Постмодернизм воплоти: не важно, что на самом деле происходит с авторитетом державы, с национальными интересами, с реальными военно-стратегическими раскладами и даже со среднесрочными (не говоря о долгосрочных) перспективами удержания империи. Важнее материал для риторики и кадра. Неудивительно, что имперская гордыня тем сильнее овладевает массой, чем более сама эта масса подвергается унижениям и поборам в повседневных взаимоотношениях с государством. Этот особого рода ресентимент, связанный с оскорблением не геополитическим, а социальным, не внешним, а внутренним, еще нуждается в исследовании. Здесь на внешнюю агрессию переносится обида не за побежденную страну, а за униженного себя.

* * *

Такова эволюция идеи империи в России: сильная держава с явной имперской миссией – плацдарм мировой революции – оплот прогресса и надежда человечества… А в итоге – соблазн для униженного и растерянного населения, которому власть больше ничего не умеет предложить кроме причастности к мифологизированному величию. И деградация во всем, что составляло и может составлять основу цивилизационной миссии и имперского притяжения метрополий – науки, искусства, образования и т. д., вплоть до культуры социальной политики и практик повседневности.

В чем именно Россия «встает с колен» и в связи с чем с ней теперь «считаются» – вопросы далеко не праздные. Есть ли здесь что-то, что могло бы создавать силу цивилизационного притяжения, а не испуг и отталкивание? От этого «обратным ходом» зависит и траектория внутреннего развития. Имперский дух

компенсирует нерешенность реальных проблем и питает внутреннюю политику, исключающую модернизацию. И наоборот, пробуксовка модернизации категорически ставит вопрос о выживаемости империи даже в ее остаточных формах.

Можно ли вообще разорвать этот порочный круг – вопрос отдельный. Символика дат ничего не значит, но впереди годовщина распада СССР и Революции, едва не поставившей крест на Империи.

Источник: Мифология величия: как в России воскрешается имперская идея // РБК, 26 февраля 2016. URL.

Психиатры нашли у трампа серьезные патологии

Апофеоз самодовольства, превращенного в фирменный стиль

Обсуждение нарциссических странностей Трампа уже стало общим местом для экспертов и прессы. Все сходится: завышенная самооценка, импульсивность, гиперчувствительность к оскорблениям и критике плюс склонность путать фантазии с реальностью. Если это не диагноз, то расхожая гипотеза; разногласия экспертов касаются этических нюансов публикации такого рода заключений, а также степени отклонения: черта характера, легкое расстройство, серьезная патология или злокачественная фаза. Недавний саммит в Хельсинки дал новые поводы для обсуждения проблемы.

Любителям самостоятельно ставить или, наоборот, отменять такого рода диагнозы «врукопашную», не зная вопроса, надо иметь в виду: там все серьезно. Еще в 2016 году ряд психиатров настоятельно рекомендовали направить странноватого кандидата на комплексное нейропсихиатрическое обследование. Далее возникло движение «Психиатры против трампизма», а 39 ведущих экспертов, назвав ситуацию «критической», заявили, что ознакомить конгрессменов и журналистов с «крайне важными выводами» им мешает только пресловутое «правило Голдуотера» – запрет психиатрам высказываться о публичных фигурах, не освидетельствованных непосредственно.

В таких случаях всегда велик соблазн увлечься и объяснить частным отклонением вообще все. К тому же подобные подозрения у нас обычно трактуют примитивно – как признание человека психически неполноценным или больным, клиентом диспансера и психушки. При всей падкости на чужую моду персональный психоаналитик еще не стал у нас таким же знаком личного успеха, как персональное авто с шофером последней модели.

Длинный список вождей и тиранов, признанных в истории явными нарциссами, вовсе не полагает их всех сумасшедшими в обычном смысле слова, хотя там есть конченые уроды и даже людоеды. Но иногда в критических случаях именно такие свойства характера и психики решают все «при прочих равных». Более того, нормальная доза нарциссизма есть в каждом, а для творцов и харизматиков это и вовсе святое. Но в современной, точнее, в постмодернистской политике заметны яркие фигуры даже на этом фоне.

В обществе, озабоченном состоянием собственной психики, в НРЛ (нарциссическом расстройстве личности) разбирается каждый первый – тем более когда симптомы говорят за себя. Первый признак – увлеченность собой, восходящая к болезненной самовлюбленности. Трамп – апофеоз самодовольства, превращенного в фирменный стиль. Завышенная самооценка его «негабаритного эго» то и дело выпадает из правил поведения и психической нормы. Этот стиль сейчас характерен для целых категорий электората: нарцисса выбирают нарциссы (хотя не только они). Эпидемия нарциссизма в США – любимая тема в специальной литературе и медиа, и Трамп здесь не экзотическое исключение, но воплощение проблемы, уже затмившей даже страшную беду ожирения нации.

Родственные души Трамп ищет не только в стране, но и в мире. Два его наиболее ярких сближения с КНДР и РФ объяснимы функционально (хотя бы ядерным потенциалом), но и близостью стиля политической самооценки и самоподачи. Что-то слышится родное в этом запеве о собственном величии и высокомерии к другим.

Типовой нарцисс фиксирован на собственной грандиозности. Политическому гению мелко заниматься рутиной, засосавшей его предшественников. Нужны эпохальные прорывы с претензией на глобальную сенсацию. В этом плане Трамп ищет и находит зеркало – идеальных контрагентов, движимых сходными устремлениями, например, в установках идеологии и пропаганды. Разница лишь в том, что американцам еще только предстоит «Make America Great Again», тогда как Россия, только встав с колен, уже приватизировала истинные ценности, преданные заблудшим человечеством.

Нарциссу необходимо постоянно быть в центре внимания и упиваться всеобщим восторгом – даже если это чистая симуляция. Восхищение собой конструируется самим пациентом, не стесняющимся превосходных самооценок и прямых подсказок окружению. В начале своего президентства Трамп провел пресс-конференцию, которую пресса сочла «безумной»: «Я здесь для того, чтобы сказать американскому народу о том невероятном прогрессе, которого удалось добиться за четыре недели, прошедшие с моей инаугурации… Я не думаю, что был еще такой президент, которому удалось добиться так много за столь короткий промежуток времени». Это выступление стало еще одним поводом для обсуждения диагноза: слишком напоминает иллюстрации бреда величия из учебника школьной психопатологии. В Хельсинки прозвучал слабый, но все же характерный отголосок: «Наши отношения никогда не были хуже, чем сейчас. Но это изменилось четыре часа назад». Два пафосных преувеличения в одной фразе, едва ли не на пустом месте рисующие историческую грандиозность свершившегося волею нового гения геополитики. На этом фоне «лучше, чем супер» от Лаврова выглядит шалостью в молодежном стиле.

Фиксация на грандиозности дополняется упоением тем, что в науке называется всемогущественность. Чтобы так проигнорировать общие настроения и сотню страниц с рекомендациями своего же аппарата, надо обладать не просто редкой политической волей, но и специфическими представлениями о личных правах и возможностях, дарованных только избранным.

В подготовке и подаче саммита Трамп явно ориентировался на образ триумфа. Эффект оказался обратным. Сейчас скорее доминирует мотив государственной измены, не говоря о более мягких характеристиках, в которых термин «imbecile» не самый злобный. Но для нарцисса это еще не самые тягостные последствия. Из скандала с уравниванием доверия к собственным спецслужбам и к представителю враждебного государства Трамп, как ему кажется, выкручивается легко. Он списывает все на оговорку, в которой wouldn’t прозвучало как would, и тем самым меняет плюс на минус. Ход сам по себе тоже вполне нарциссический: он удовлетворяет самого себя, но никак не аудиторию, отнюдь не состоящую из одних круглых идиотов. Если знаки доверия к России так легко меняются на выражение крайнего недоверия, непонятно, что, собственно, так круто изменилось «четыре часа назад». Однако для нарцисса это не проблема, поскольку при нулевой эмпатии все остальные для него интересны лишь как экран, отражающий его собственное величие и совершенство.

Гораздо болезненнее должна быть реакция такого типажа на обвинения в управляемости и вторичности (слабый переговорщик, «карманный» политик, «пудель Путина» и пр.). Трамп не может не видеть, что легенда о триумфе Путина строится большей частью на унижении его самого. О результатах противоборства двух вождей все судили по выражению лиц и интонациям. Путин был заранее счастлив, поскольку его исторической победой становился уже сам факт встречи с президентом США на равных. Действительные результаты здесь на заднем плане, тогда как переговоры тет-а-тет с последующими триумфальными самооценками вполне допускают намеки на признание нового паритета с делением мира на сферы влияния. Маленькая Ялта на двоих почти получилась, Путин сиял, а Трамп производил впечатление человека, сразу не очень соображающего, что это было, но вторым голосом заверяющего, что все превзошло ожидания и колесо истории только что опять развернулось в каком-то новом счастливом направлении – правда, с несколько непредсказуемой траекторией.

О возможности и рисках использовать эти свойства Трампа уже предупреждали. Иэн Бреммер: «Это будет зависеть и от того, чтобы Путин его не обижал. Поймите, у Трампа авторитарный тип личности. Он очень раним. Он нарциссист, у него огромное самолюбие. Ему необходимо, чтобы Путин относился к нему по-хорошему» (Россия – на самом верху приоритетов Трампа // ТАСС, 21.11.2016). Трампа развели на встречу, которая, если и была ему нужна, то более как символический ресурс, а в этом он заранее проигрывал оппоненту с теми же конкурентными установками. В символической игре с нулевой суммой один выигрывал за счет другого, и эти нарциссические потери Трампу только еще предстоит осмыслить и пережить, хотя он уже ударился в паническую самореабилитацию.

Экспертная и бытовая аналитика увлеченно обсуждает версию «Трамп на крючке компромата у российских спецслужб». Но не менее убедительна версия «Трамп на крючке собственного неотрефлексированного нарциссизма». Его обаяли в лучших традициях нашей переговорной культуры: «И, верно, ангельский быть должен голосок». Сейчас он сполна получает за это на своей американской родине, и еще неизвестно, что для него больнее – обвинения технического свойства или психологическая обида проигравшего в конкурсе на лучшее использование саммита во внешне- и внутриполитическом пиаре. Если, выгораживая себя, Трамп начнет мстить за символическое поражение, эта наша стремительная победа может оказаться пирровой. Он уже путает приглашение с резкостями. Но один результат несомненен – возможность использовать ситуацию с Трампом как зеркало для самоанализа.

Источник: Психиатры нашли у трампа серьезные патологии // МК, 12 февраля 2018. URL.