Kitobni o'qish: «Диктаторы и террористы. Хроники мирового зла»

Name: Диктаторы и террористы. Хроники мирового зла
Author: Александр Пумпянский
ISBN: 978-5-17-106069-5

Shrift:

* * *

От автора

Журналист отличается от писателя тем, что он не придумывает события, он их описывает. Он не сочиняет сюжеты, их «сочиняет» кто-то другой наверху, гораздо выше, чем вы подумали. Задача журналиста их расшифровывать, прочесть Высший промысел – логику происходящего, социально-политические закономерности, ходы истории. Журналист – объективный писатель (по крайней мере, должен быть таковым).

Тема этой книжки – диктаторы и террористы. Два явления древних, как Библия и куда как современных. Два худших мировых зла. Это множество самых разных историй, драматичных, трагичных по высшему счету.

События имеют свойство развиваться – порой долго и самым причудливым образом. Так что писались эти истории, естественно, не в один присест, даты в конце каждого фрагмента фиксируют текущий момент. Задача хроникера – понять, куда и как они текут, сложить верную картину.

У пишущего есть взгляды и пристрастия. Читатель быстро разберется в них. Но я старался быть объективным.

Ассасины, немного гашиша и много наркотика власти
Кое-что про слова – вместо предисловия

Ассасины. Это слово вошло в европейские языки, словно нож наемного убийцы. То, что оно восточного происхождения, не вызывает сомнения, но вот по поводу его зачатия существуют разночтения. Или, если хотите, историческая инвариантность.

Кто-то производит его от собственного имени Хасан ибн Сабах – был такой характерный персонаж на Ближнем Востоке, известный еще как Старец Горы.

Другие – от нарочито уничижительного арабского слова, означающего что-то вроде: отщепенцы, люди за чертой.

Прославленному венецианцу Марко Поло принадлежит самая интригующая версия. Он уверен, что корень слова – гашиш!

За тысячу лет история обросла легендами и сама превратилась в миф. Пройдемся по его составным частям.

Хасан ибн Сабах – очередной воитель за святую веру, каковой, без сомнения, являлась близкая ему подветвь исмаилитской ветви мусульманства. На рубеже XI–XII веков он утверждал ее против врагов внутренних – сторонников всех других ветвей мусульманства, и врагов внешних, нагрянувших из Европы – крестоносцев, попутно решая свои практические задачи. Утверждал особым способом: он создал Орден ассасинов – убийц.

Воевать со всеми противниками долго и накладно. Да и зачем, когда дело можно решить одним ударом ножа?

Он обосновался в крепости Аламут – по нынешней географии в северо-западном Иране. Свою организацию Ибн Сабах называлAsās, Общество Веры, а его членов —Asasiyun, благоверные. Выстроена она была безупречно. На вершине вождь, он же пророк. Ниже благоверные – «несущие волю», поделенные на два уровня, только высший уровень имел доступ к вождю. Дальше шли «товарищи». В самом низу располагались «последователи» – человеческий материал. Действия всей пирамиды власти были направлены на то, чтобы сделать из этих людей гвозди.

Люди-гвозди получали званиефедаи (жертвующие собой). Они были заточены на два действия: самым коротким способом забрать жизнь у того, на кого укажет высший перст, и без колебаний отдать свою. Все остальное было избыточным.

С душой этих «избранников наоборот» в Аламуте работали так же тщательно, как и с телом. При этом средством, которое доводило федаев до кондиции, был гашиш – он давал ощущение рая. Ощущение рая ассоциировалось у молодых людей с личностью их великого предводителя. Только от Старца Горы зависело, попадут ли они в рай, будь то конечная инстанция для самых достойных или пока земная его репетиция.

Так, во всяком случае, утверждает Марко Поло.

Между прочим, именно эту легенду – со ссылкой на знаменитого путешественника пересказывает граф Монтекристо. Послушаем его: Старец «приглашал избранных и угощал их, по словам Марко Поло, некоей травой, которая переносила их в эдем, где их ждали вечно цветущие растения, вечно спелые плоды, вечно юные девы. То, что эти счастливые юноши принимали за действительность, была мечта, но мечта такая сладостная, такая упоительная, такая страстная, что они продавали за неё душу и тело тому, кто её дарил им, повиновались ему, как богу, шли на край света убивать указанную им жертву и безропотно умирали мучительной смертью в надежде, что это лишь переход к той блаженной жизни, которую им сулила священная трава».

Не доверять графу Монтекристо? Невозможно. И пусть критики утверждают, что не находят подтверждения этой теории в мусульманских источниках.

Так или иначе не вызывает сомнения сам фактор индоктринации. Убийства творились во имя веры. Ассасины были не простые наемники, они были воины джихада, защитники святого дела, орудия небесной кары. Неважно, что она была сосредоточена в одних земных руках. Ведь он, Старец Горы, говорил именно так: «Убийство этого шайтана предвосхитит райское блаженство!»

Аламут – прообраз нынешнего терроризма. Внизу напрашивается параллель: федаи – шахиды. Сверху вертикаль идеальной диктатуры – чистая Орвеллиана:Большой Брат, Внутренняя Партия, Внешняя Партия. Структура Аламута пунктуально повторяет общество «1984». Поскольку плагиат из будущего маловероятен, то приходится признать, что это матрица. Всякое тоталитарное общество строится по этому принципу.

Уместно напомнить диалог жертвы и палача из этого романа ХХ века.

«Он (Уинстон) заранее знал, что скажет О’Брайен: что партия ищет власти не ради нее самой, а ради блага большинства… Это партия вечный опекун слабых, преданный идее орден, который творит зло во имя добра, жертвует собственным счастьем ради счастья других…»

Однако неожиданно для Уинстона О’Брайен отбрасывает демагогию.

«Теперь я сам отвечу на этот вопрос. Вот как. Партия стремится к власти исключительно ради нее самой. Нас не занимает чужое благо, только власть… Власть – не средство, она цель. Диктатуру учреждают не для того, чтобы охранять революцию; революцию совершают для того, чтобы установить диктатуру. Цель репрессий – репрессии. Цель пытки – пытка. Цель власти – власть…

И помните, что это навечно. Лицо для растаптывания всегда найдется. Всегда найдется еретик, враг общества для того, чтобы его снова и снова побеждали и унижали… Никогда не прекратятся шпионство, предательства, аресты, пытки, казни, исчезновения. Это будет мир террора…»

Terror по-русски ужас. Террор – наведение ужаса. Терроризм – диктат наведением ужаса.

Примеры терроризма можно найти в Библии. Именами великих и ужасных диктатур история усыпана с древнейших времен. Отличить, оторвать одно от другого невозможно.

Плутарх описывает сцену из времен раннего Суллы. «Большинство из обреченных на смерть триумвиры были намерены подвергнуть публичной проскрипции после вступления своего в Рим. Но двенадцать человек, или, как утверждают другие, семнадцать, из наиболее влиятельных, в том числе и Цицерона, решено было устранить ранее остальных, подослав к ним убийц немедленно. Четверо из них были умерщвлены сразу. Но в то время как по Риму разыскивали других и обыскивали дома и храмы, внезапное смятение охватило город, и всю ночь были крики, беготня, рыдания, словно во взятом неприятелем городе…»

Случались и анекдоты. Султан Бейбарс I так часто отправлял своих гостей на тот свет, угощая их отравленными напитками, что однажды сам по ошибке выпил собственноручно приготовленный бокал с коктейлем из верблюжьего молока с ядом.

Тирания возникла в Древней Греции. Классическимидеспотиями являлись Ассирия, Вавилон, Древний Египет, Персидские царства. Появлениемдиктатуры мы обязаны Древнему Риму.

Между тем, прежде чем сами эти слова обрели современный смысл, они проделали драматическую эволюцию.Диктатор, к примеру, был высшее должностное лицо, облеченное всей полнотой государственной власти. При этом изначально он назначался решением сената лишь в чрезвычайных случаях (например, на время ведения войны) и на срок не более шести месяцев. Но вот беда: ограничения тягостны для честолюбивого правителя, они мешают ему творить общественное благо. И он быстро усваивает, что тирания действительно самый удобный способ разрешения конфликтов с оппонентами. Чрезвычайные положения можно искусно продлевать, а противников подвергнуть высылке – очень либеральная мера, а то и казни, заодно пополнив их имуществом казну. Конечно, делать это надо умело, опираясь на вооруженную силу, личную преданность которой надо обеспечить в первую очередь, на безудержную демагогию про защиту народного дела (греческое слово демагогия когда-то означало просто «общественная деятельность», но тоже мутировало к сегодняшнему звучанию).

Так тираны, деспоты и диктаторы становились сами собой. Рассказы о мудрых и справедливых тиранах – бабушкины сказки, вечный пиар режима.

Тут пригодится греческий апокриф.

Начинающий тиран направил к соседу – опытному тирану посла, чтобы узнать, как лучше всего утвердить свою власть. В ответ тот молча прошел по полю, срезая верхушки колосьев. Совет был усвоен: выдающихся людей, особенно благородного происхождения следует устранять.

Но это только самое начало науки диктатуры. Ноу хау всевластия куда более разносторонне и изощренно. Полезно назваться «любимцем Венеры», как римский Сулла, и ввести проскрипции – списки врагов отечества, подлежащих убийству (за укрывательство проскрипта – тоже смерть!). Или объявить себя прямым потомком царей, правивших еще до Великого потопа, – полубогов Адапы и Гильгамеша, как ассирийский царь Синаххериб, и снести прославленный древний город Вавилон с лица земли. Или сжечь всю гуманитарную литературу, заживо зарыть в землю четыреста ученых (конфуцианцев), как это сделал Цинь Шихуанди, и задуматься о том, что пора принять титул выше царского. Хорош титулди — императора. Но ведь надо посоветоваться с народом. После длительного обсуждения решено принять титул хуанди – высочайшего императора. Все советы с народом будут иметь такой характер.

Успешная диктатура всегда конструкция из двух половин: террор и сакрализация правления. В надстроечной части личный культ и идеологема прикрытия (все, что делается, делается ради высшей идеи). Но все величественное сооружение опирается на террор. Роль террора фундаментальна.

Исключительно эффективны казни. В древнекитайском царстве действовал длинный прейскурант этой государственной процедуры. Членам правившего рода и наиболее высокопоставленным чиновникам смерть «жаловалась». Император посылал обвиняемому меч, великодушно даруя ему возможность покончить самоубийством у себя дома. Более регулярными видами высшей меры наказания были: уничтожение трех родов преступника – рода отца, матери и жены (исаньцзу) или уничтожение одного только рода преступника (цзу). А как эффектно четвертование (чэле)! Руки и ноги осужденного привязывают к четырем различным колесницам, запряженным быками, затем по команде быков пускают вскачь, и тело разрывается на части. К этому надо добавить: разрубание пополам, разрубание на части, обезглавливание после казни, выставление головы на шесте в людных местах, обычно на базарной площади города, удушение, закапывание живьем, варка в большом котле, выламывание ребер, пробивание темени острым предметом…

У этого стиля правления есть и свои издержки. Садизм органично сочетается с паранойей и манией преследования, за которую, впрочем, тоже расплачиваются окружающие. Корни бесчеловечности не в медицинской, а в социальной патологии. Психо властителей – продукт бесконтрольности. Масштаб преступлений – мера величия диктатуры.

Тамерлановы башни из черепов. Нерон любуется зрелищем подожженного им Рима, играя на скрипке. Царь Ирод и избиение младенцев… Эти апофеозы диктатуры стали символами абсолютного зла. Присно и во веки веков.

Диктатура – простейшая формула власти. Террор – простейшее средство обеспечения власти. И то, и другое естественно в примитивном обществе, где нет других средств и скреп. И противопоказано зрелому обществу, которое доросло до общественного договора.

Речь необязательно о XXI веке. В Древней Греции в V веке до нашей эры отношение ктирании уже было однозначно негативное, именно тогда, свидетельствуют историки, этот термин приблизился к своему нынешнему значению. В ту давнюю пору развитой демократии тирания естественным образом воспринималась как вызов справедливости, ибо она несовместима с самой основой существования гражданского коллектива – всеобщим равенством перед законом.

Французский философ и остроумец Пьер Буаст, которому принадлежит знаменитоеmot: «Аристократия и демократия – сестры, которые различаются воспитанием, состоянием и манерами», высказался и на этот счет: «Деспотизм есть ложное верование, таинство которого состоит в том, чтобы заключить всю нацию в одного человека». И еще: «Деспотизм бывает уделом выродившихся наций; они его заслуживают и подвергаются, не чувствуя его».

Диктатура и террор – два соблазна всех власть имущих и жаждущих власти. В ХХ веке оба тренда побили все рекорды-антирекорды и нарушили все человеческие нормы.

Терроризм стал международным явлением, то есть мировым злом. Он приобрел неизбирательный характер и потому утратил всякое оправдание. Месть – эту сатисфакцию за страдания еще можно понять (не принять), это входит в логику человеческих эмоций. Но когда мишенью сознательно становятся случайные люди, бомба (человекобомба!) утрачивает всякую рациональную цель. Отправить на тот свет как можно больше неизвестных, ни в чем не повинных людей – за пределами всего. Это абсолютное преступление, и оно признано таковым в национальном и международном законе.

Не то с диктатурами. Тоталитарные эксперименты Сталина, Гитлера и Мао – вершина жанра. Такой массовой и радикальной переделки сознания человечество еще не знало. Преклонение перед вождями разогрето до степени национального исступления. На роль высшей идеи, отменяющей рацио, назначается каждый раз своя мания – утопия, она же национальная идея фикс, вознесшаяся до реальной претензии на мировое господство. Безумным целям соответствуют чудовищные средства. ГУЛАГ и концлагерь, голодомор, Холокост, «культурная революция»… Террор перерастает все границы, вырывается на уровень геноцида и демоцида, выливается в мировую войну.

То, что натворили в новейшей истории эти новейшие бичи Господа со своими народами и человечеством, безусловно, ставит диктатуры вне закона. Однако говорить об этом можно лишь в моральном смысле. Не легальном. Юридическому осуждению подверглась лишь одна форма тоталитарной диктатуры – нацизм. Приговоры Нюрнбергских процессов – историческая веха, но и они, увы, не работают как универсальный прецедент.

Ну и как прикажете быть с диктаторами? Стэндфордский профессор доктор Шмиттер предложил Организации Объединенных Наций оборудовать для них остров наподобие Эльбы. Он и местечко подходящее подыскал – в южной части Тихого океана. Увы, ООН не торопится – нет на этот счет консенсуса среди правительств. Не писан такой мировой закон, который бы объявлял диктатуры тем, чем они являются – преступлением против человечества. И судя по политическому дискурсу на высшем уровне в отношении таких однозначно одиозных фигур, как Саддам или Каддафи, с ним не торопятся. А потому сирийский Асад II мог вести необъявленную войну против собственного народа, сколько ему заблагорассудится. А северокорейский Ким III объявлять ядерную войну всем своим противникам и по совместительству кормильцам скопом по три раза на дню…

А идея неслабая: только представить себе эту встречу на Эльбе!

Январь 2014 г.

1776 футов над эпицентром
Декада 9/11. Четыре вспышки

Нью-Йорк – мегаполис и мегаполюс всех контрастов. Его клянут или им восхищаются, им грезят или из него бегут – середины он не знает. Это делают сами американцы, что уж тут говорить об иностранцах! Говорят, что настоящий Нью-Йорк – это Манхэттен. Говорят, что Нью-Йорк – это не настоящая Америка… Полвека, если не век назад, он уже был городом XXI века, что, впрочем, необязательно воспринималось как комплимент.

Стоило подняться на смотровую площадку на 110-м этаже одной из двух Башен-близнецов Всемирного торгового центра, и все эти публицистические банальности вмиг вылетали из головы.

Нью-Йорк. Вид сверху

Фантастическое, ни с чем не сравнимое зрелище – этот немыслимый город, – самое яркое, могучее и парадоксальное порождение американского национального духа и социального характера, слепок этой цивилизации с ее гордыней и практицизмом, с буйством сил, не помещающихся ни в каких границах, алчностью и техническим гением, с безоглядным экспериментаторством и новыми представлениями о красоте и уродстве. Новая классика урбанизма. Рим, Париж, Лондон – в них застыла гармония прошлых столетий. Памятником ХХ веку может быть только Нью-Йорк. С вершины 110-го этажа башни-близняшки он был виден как на ладони.

Этой вершины больше нет.

По-английски пик, вершина – summit. Словечко вошло в наш язык, правда, только политический, после серии встреч на высшем уровне, которые образно назвали саммитами. Башни-близнецы были пиком, двуглавой вершиной не просто Нью-Йорка, но всей западной цивилизации, мирового рынка. Самая дорогая недвижимость на земле, каждую ячейку которой заполняли самые высокооплачиваемые мозги финансового мира, нервными окончаниями самых современных и совершенных коммуникаций соединенные с банками, биржами, транснациональными корпорациями, посылавшие во все концы мира команды, совокупная цена которых исчислялась сотнями миллиардов долларов. 50-тысячная толпа уникальных специалистов, два раза по 110 этажей самой ценной экспертизы и самых дорогостоящих решений были командным пунктом и нервной системой глобальной экономики. Крыша мира.

Крыша рухнула. Это случилось 11 сентбря 2001 года.

9/11. Достаточно за упокой! Поговорим за здравие.

Мало кто избежал соблазна предаться эсхатологическим грезам в связи с кошмарным, немыслимым, действительно ранее непредставимым происшествием. Реальный сценарий в очередной раз превзошел все фильмы-катастрофы, которыми нас пугал неистощимый на выдумки Голливуд. Жизнь-катастрофа, мировая премьера! Не в состоянии оторваться от телеэкрана, шесть миллиардов потрясенных зрителей часами рассматривали повторы одних и тех же кадров. И все это в прайм-тайм человечества – на старте нового века и тысячелетия. Жуткий шок! С перепугу «Известия» в квазипередовой на следующее утро провозгласили пришествие эры ислама. По первому каналу заново рожденный – практически на наших глазах – христианский фундаменталист Максим Соколов заклеймил прогнивший, потерявший волю к жизни Запад. Самые раскрученные наши маргиналы злорадно увидели наконец воочию закат Америки. И разные голоса хором провозгласили Войну Миров.

Стоит немного успокоиться.

Беспримерная, дьявольская операция – вот что поразило наше воображение, парализовало разум. Какие силы тьмы могли совершить такое?

Между тем дьявольской является лишь сама идея – с помощью трех ножей превратить пассажирский самолет в крылатую ракету.

Автобусы с пассажирами захватывали неоднократно у нас в Минводах. Смертники-человекобомбы официально взяты на вооружение исламистами на Ближнем Востоке уже несколько лет назад. Угоны самолетов в последние десятилетия сродни дурной болезни. «Ноу-хау» Неизвестного Террориста заключается в том, что он объединил эти отработанные приемы и элементы в одну операцию и придал ей небывалый размах. Что тоже, впрочем, не делает ее чем-то сверхъестественным: угнать четыре самолета вовсе не в четыре раза трудней, чем угнать один самолет. Может быть, Неизвестный Террорист даже сам не верил в такой оглушительный успех своей затеи: что все четыре самолета будут действительно угнаны и что три из них поразят цели. Может быть, он просто страховался, ему было достаточно и одного шанса из четырех. А выпал джек-пот.

В этом ему сильно помогла сама Америка. Самолетов в ее небе пруд пруди – как автобусов. На самых напряженных маршрутах вроде Нью-Йорк – Вашингтон или Нью-Йорк – Бостон они и летают в режиме автобусного сообщения. Вдобавок у пилотов была привычка держать двери в кабину открытыми и привечать всех любознательных, так что злоумышленникам оставалось только пронести на борт ножи – все остальное проблем не составляло.

Так или иначе Неизвестному Террористу удалось доказать то, что он хотел доказать: если ломом ударить по самому совершенному компьютеру, то и из самого совершенного компьютера можно вышибить мозги. Думается, однако, что это последняя столь успешная мозговая атака Неизвестного Террориста.

Паники даже в обреченных небоскребах, как свидетельствуют спасшиеся очевидцы, не было. Конец света тем более не наступит.

Башни-близняшки вырастут заново. Показухи не будет, но весь мир увидит, как американцы умеют быстро и эффективно строить уникальные объекты. Уже через несколько лет главы Центра международной торговли вознесутся на прежнюю, а может быть, и новую, рекордную, высоту. В том, что в стройку будут заложены самые последние достижения науки и техники, не говоря уже о новых параметрах прочности, можно не сомневаться.

Совокупная деятельность пострадавших финансовых институтов – арендаторов ЦМТ, несмотря на потери интеллектуального капитала, будет восстановлена в считанные недели и месяцы. Жизнеспособность высокоорганизованного бизнеса исключительно велика.

Доллар фактически не пошатнулся – разве что в наших обменниках, и то на несколько часов, но это уже вопрос нашей психики, а не американской физики.

Если же говорить об американской психике, то я думаю, что шок, который пережила Америка, оставит в ней глубокий след. Но вовсе не тот, на который рассчитывали планировщики террора.

Американский ответ на дерзкий удар терроризма будет не просто военным. Безусловно, в военно-политической сфере США пойдут очень далеко. Они возьмут дело борьбы с международным терроризмом в свои руки, предложив НАТО, ООН, разным странам по отдельности и всему мировому сообществу в целом присоединиться к ним. На тех, кто будет кочевряжиться, оборачиваться не будут.

Слово «война» первым произнес президент Буш. Ему вторил госсекретарь Пауэлл. Но это не война миров. И это не мировая война, хотя она не будет знать границ. Это ничем не ограниченная, кроме цели, операция без видимого конца, «ограниченная война» против мирового терроризма. Неизвестные террористы должны стать известными. Единственным их убежищем должна быть могила. Такова объявленная цель. Но этого американцам будет мало.

Удар пришелся американцам в самый чувствительный центр, поражено их чувство безопасности. А это как раз то самое, что отличает на генетическом уровне американцев от всех остальных наций, из чьих кровей и составился за три века американский коктейль.

За безопасность американцы возносят хвалу Господу, даровавшему им богатейшую землю, которую он столь удачно поместил между двумя океанами, так что ни один враг до сих пор не мог до нее добраться. И славят американский образ жизни, позволивший им стать лучшими в разных практических человеческих начинаниях – науке, технике, экономике, бизнесе. То есть самих себя. На Бога они надеются, но не плошают сами. Оплошать – значит для них оказаться не первыми. Это и есть главный вызов, на который нация ответит мобилизацией нужных ресурсов, чтобы восстановить нормальный ход вещей, то есть снова стать лидером. Они проведут ревизию всей своей социально-экономической машины, проверят все ее узлы, найдут и устранят все, что устарело, не работает. Они не успокоятся, пока не докажут – прежде всего самим себе, – что у них действительно самая эффективная система и самое совершенное и потому безопасное общество.

Нам в России тоже не мешало бы решить кое-что для себя.

В эти дни с наших экранов отечественные гуру не удержались от советов Америке: быть сдержанными, не прибегать к ковровым бомбардировкам, ни в коем случае не поддаваться соблазну замочить террористов в сортире. И еще они искренне сочувствовали американцам: ну что у них за порядки – двери страны открыты, не страна, а проходной двор, всякая шваль чувствует себя вольготно – вот и доигрались. Особенно убедительно эта мысль звучала у наших разведчиков, а они знают, что говорят. В свое время советские агенты ухитрились украсть даже секрет американской атомной бомбы – вот до чего довела американская распущенность и вседозволенность. Советская разведка всегда била американскую на ее территории, а американцы все никак не делают должных выводов – не отменяют гражданские свободы. Был, правда, и у них короткий опыт завинчивания гаек как раз в пору атомных скандалов. Он вошел в историю под названием охоты за ведьмами и маккартизма, но и от него они очень быстро с гневом и ужасом отвернулись. Правда, несмотря на железный порядок, СССР взял да и развалился в одночасье, а США, несмотря на свой либерализм, превратились в единственный полюс этого мира. Но чувства нашего превосходства над ними, ущербными, это нисколько не отменяет.

Война, объявленная в тот трагический вторник, вовсе не будет войной цивилизаций, но к фундаментальным принципам цивилизации она имеет самое прямое отношение. Международные террористы сами поставили себя вне человечества. Нам надо определиться, с кем мы: с Америкой, с Западом, с нормальными странами. Или с теми, кого по-русски совершенно неправильно называют «странами-изгоями», а надо бы – «негодяйскими режимами», «преступными режимами». И не стоит лицемерно восклицать: а судьи кто? На самом деле общечеловеческий консенсус на этот счет существует. То, что предложили американцы, – еще достаточно узкий и неопровержимый критерий: государства, пестующие международный терроризм, должны быть подвергнуты остракизму.

Нам надо перестать кружить себе голову собственными хитроумными расчетами, доставшимися в наследство от порочных советских времен, и заигрываться в геополитические игры. И однажды решиться не обманывать других, но больше себя. Надо научиться называть вещи своими именами. Пока мы называли Чехословакию-68 или Афганистан «интернациональными акциями», а не интервенцией и войной, мы были обречены. Пока мы объясняем Чечню терминами международного терроризма и уверяем, что, разбомбив Грозный, спасли Европу от угрозы с острова Минданао, мы никогда не покончим с чеченской войной. Скорей, она перейдет в стадию войны камикадзе.

Нам надо разобраться с самими собой и раз и навсегда решить, что нам душевно ближе, что соответствует нашим вкусам, нашему национальному характеру, нашим национальным интересам, если хотите: лом или компьютер?

Нью-Йорк. Сентябрь 2001 г.

Тот же вид, год спустя

Что общего между башнями-близнецами Центра международной торговли и Вавилонской башней? И та, и эти башни рухнули, так что всё. И ничего, ибо мир не рухнул.

По существу 11 сентября оставило нам два вопроса. Повторится ли мозговая атака Неизвестного Террориста? И останется ли общество открытым? Ответ зависит от того, какие уроки извлечены из самого большого шока. Поговорим об уроках.

Год назад Америка объявила, что берет дело борьбы с международным терроризмом в свои руки. Отныне, не выйдя еще из шока, пообещала Америка, террористические гнезда должны выискиваться и уничтожаться, где бы они ни были, – завтра, через месяц, через год или пять лет. Государственные меценаты, покровители и укрыватели террористов предупреждены, что им придется заплатить за это полную цену.

Таков был американский ответ, и, преодолев колебания, следует признать, что это в принципе правильный ответ. Над американскими вестернами можно подсмеиваться как над слишком простодушным и бесхитростным жанром, но бандиты, налетчики, насильники должны сидеть за решеткой. Нас примерно этому еще Жеглов-Высоцкий учил… Отпор им должно давать всем миром, и вообще это дело шерифа – следить, чтобы торжествовал порядок. Афганистан показал, что Америка настроена всерьез и отступать не собирается.

Самым большим сюрпризом после самого большого шока год назад был русский ответ. Первым на американский призыв откликнулся русский парень. Он готов уже утром выступить со своей сбруей и амуницией. Оказывается, на этого русского парня можно положиться.

Президент Буш потом полгода сентиментально вспоминал, как президент Путин позвонил ему ночью. Американцам есть что вспомнить. Вклад России в антитеррористическую операцию в Афганистане оказался более существенным, чем вклад всего НАТО. Москва помогла мобилизовать своего клиента Северный альянс, способствовала (или не мешала) в получении баз в Средней Азии – зоне своего влияния, не говоря уже о том, что предоставила право пролета через свою территорию и делилась разведданными.

Внутриполитически русский ответ был на грани подвига. Ведь первая – инстинктивная – реакция российского политического истеблишмента на 11 сентября была иной. В ней слышались привычный антиамериканизм и плохо скрытое злорадство. Без видимых колебаний президент Путин проигнорировал эту, можно сказать, подкорковую тягу российской элиты искать удовлетворения в унижениях и поражениях Запада. Он не испугался выступить в коалиции под американским флагом.

Как это случилось? На этот счет у меня есть одна вполне детективная гипотеза.

Я думаю, что, как человек, прошедший школу разведки, Путин сразу почувствовал, какие возможности сулит эта свалившаяся с неба ситуация. Он окажет Бушу (а Россия – Америке) неоценимую услугу, которую никто другой не окажет. Это сразу поставит отношения между двумя людьми (и странами) на иной уровень. С этого момента Путин не терял ни минуты. Тактически он вел себя безукоризненно.

Признаюсь, в глубине души у меня таится еще и куда более далеко идущая надежда. А что, если это не просто тактическая удача – пусть и экстра-класса? Что, если это стратегический выбор?

Потому что, без сомнения, когда-нибудь Россия избавится от конфронтационного советско-имперского наследия. Когда-нибудь, желательно еще при жизни этого поколения, она окончательно и бесповоротно освободится от заведших ее в исторический тупик претензий на иную полярность, на противоположность своего исторического пути. Игры в антимир закончатся, о лаврах «империи зла» будет забыто. И тогда может оказаться, что 11 сентября было действительно поворотной вехой…

Увы, пока это желаемое, а не действительное. Сильно смущают ретромотивы в российской политике. Конечно, символическим акциям вроде реабилитации михалковского гимна при большом желании можно найти благозвучные объяснения. Мол, приходится платить дань традициям, истории, старшим поколениям. А особо изощренный ум может даже высказать фантастическое предположение: не умелая ли это маскировка прирожденного разведчика, задумавшего побег на Запад? Однако непреходящая политическая мода на старую эстетику и стилистику сама по себе опасный симптом. Она говорит о том, что советская ментальность вовсе не изжита – ни обществом, ни политической элитой.

Хотелось бы в рай, да грехи не пускают. Та же Чечня. То, как бездарную и безнадежную войну в Кремле вдруг лихо перекрестили в антитеррористическую операцию, как раз и доказывает, что до ясного стратегического выбора в пользу нормальности еще далеко. И вообще норма не должна быть сенсацией.

В свою очередь героический американский ответ – изгнать всех изгоев, наказать всех преступников – оказался на грани фола. Это становится ясным, стоит сравнить две акции – ту, что провели в Афганистане, и ту, что планируется в Ираке.

Безусловно, Афганистан был с начала и до конца американской операцией. В том смысле, что главные силы и деньги были американские, США были ее инициатором и мотором. Но это была международная операция. Она проходила под эгидой ООН, и эта эгида не была пустой формальностью. Мировой политический консенсус был действительно достигнут. Легитимность операции в Афганистане не вызывает сомнения.

Дело закончилось низвержением «Талибана» – одного из самых отвратительных режимов, сложившихся на Земле. Так получилось, и вряд ли кто-то будет скорбеть по этому поводу. Прекрасно, что перед многострадальным Афганистаном забрезжила иная перспектива, хотя одному Богу известно, что из всего этого получится…

И, наконец, последнее по счету, но не по значению обстоятельство. Целью операции, санкционированной мировым сообществом, было не переустройство Афганистана. Цель была более скромная, точечная, в сущности полицейская – уничтожить гнездо международной террористической организации. Вожди «Талибана» сделали фатальную глупость – они защищали это гнездо до последнего, за что и поплатились.

Широко анонсированная операция в Ираке отличается от афганской существенным образом. На нее нет мирового согласия. Она остается чисто американской затеей. Ей не хватает легитимности.

Даже по законам Дикого Запада шериф должен быть избран общиной. Недостаточно, чтобы самый крутой парень просто взял да и нацепил на себя звезду. И остается главный вопрос: а что такое порядок? Другими словами, что шерифу по силам, а что в принципе вне его компетенции. Порядок на улицах – это ответственность шерифа. А мировой порядок? Под силу ли это даже такому мировому шерифу, как единственная оставшаяся супердержава?

Чувства американского парня можно понять и даже разделить, но не ошибается ли он в оценке того, что его и всех нас ждет? Во Вьетнаме он уже однажды ошибся…

Мирового согласия в отношении похода на Ирак, на который зовет американский парень, нет по двум причинам. Неприемлемая цена: слишком много может быть крови, разрушений, как бы все это не закончилось региональным и мировым потрясением. И по нынешним временам некорректная, пусть и благая, цель: свержение режима, а не уничтожение бандитского гнезда.

Нет слов, в Багдаде нынче правит один из самых отвратительных, бандитских, террористических режимов на Земле. И если бы завтра Саддам Хусейн рухнул или – лучше – бесследно исчез, можно быть уверенным, что планетарный траур по нему объявлен не будет. Однако же свергать его всем миром? Созрело ли мировое сообщество до постановки такой задачи в повестку дня?

Мир нынче способен судить Милошевича или какого-нибудь кровавого генерала Бизимунгу из племени хуту, не говоря уже о вождях Третьего рейха. Это доказывают международные трибуналы в Гааге и Аруше, а полвека назад – Нюрнберг. Однако праведные эти суды смогли состояться пока только постфактум – после того, как, развязав что-нибудь вроде мировой войны, или югославской трагедии, или геноцида в Руанде, эти теперь уже признанные мировые преступники потерпели сокрушительное поражение. Но не в обратном порядке – не до того. Ни один преступный режим еще никогда не был устранен сознательной волей международного сообщества. Об этом, безусловно, приходится сожалеть, но это так. Увы, человечество не доросло еще до той стадии морально-политического единства, чтобы хирургическим путем освободиться даже от какого-нибудь племенного деспота Бокассы, не говоря уже о людоедах покрупней.

То, что произошло год назад в Нью-Йорке, сыграло свою роль в воспитании общечеловеческих чувств. Человечество солидарно ужаснулось. Человечество воочию увидело, чего оно никогда ни при каких обстоятельствах не может допустить и против чего оправданы крайние меры.

Любая акция международного терроризма – это репетиция Конца света. 11 сентября 2001 года Конец света не наступил. И теперь уже можно быть уверенным, не наступит. Но и Конец истории в конце прошлого века даже и с падением реального коммунизма не наступил. Кстати, примерно то, что модный нынче Фукуяма назвал Концом истории, не очень модный нынче Маркс называл «началом подлинной истории человечества». Он имел в виду, что когда-нибудь творить свою историю человечество будет сознательно в соответствии со своими идеалами. Может быть, это и слишком идеалистичная формулировка. Но только тогда, когда универсальность гуманизма будет выстрадана – и не раньше того, – часы истории начнут обратный отсчет времени для «стран-изгоев» и «негодяйских режимов». Для них просто не останется воздуха на этой планете.

Нью-Йорк. Сентябрь 2002 г.

Усама Бен Ладен как лобное место

9 лет 7 месяцев и 20 дней спустя после самой невероятной новости – гибели Башен-близнецов нью-йоркского Всемирного торгового центра Америка возвратила сенсацию – убит Усама бен Ладен. Совместная операция суперэлитного подразделения спецназа ВМФ США и ЦРУ была рассчитана по минутам, если не секундам. Под покровом ночи с 1 на 2 мая Команда № 6 «морских котиков» на двух вертолетах, стартовавших с американской базы в Джелалабаде (Афганистан), высадилась на крышу вычисленного особняка и, проникнув внутрь, уложила четверых. Это были сам Усама, обнаруженный в спальне третьего этажа – он был безоружен, один из его сыновей и два связника (курьерская почта была его единственной связью с миром; телефон, Интернет для глобального заговорщика были смерти подобны). Случайно погибла еще одна женщина, но в целом действия «морских котиков» были точны, не зря они тренировались на макете здания в натуральную величину, построенного на базе в Баграме. Через сорок минут все было кончено. Стремительная эвакуация на базу в Джелалабад, экспресс-анализ тела на ДНК, который подтвердил «на 99,9 %», что ошибки быть не может, еще один воздушный бросок – на этот раз к Аравийскому морю, где на борту авианосца «Карл Винсон» состоялись, возможно, самые быстрые в мире похороны. Тело обрядили в саван, над ним были произнесены слова арабской молитвы. Потом, как ту самую молитву, повторяли, что процедура прошла «с соблюдением всех полагающихся мусульманских обрядов», хотя с не меньшим основанием можно было бы сказать, что она прошла с соблюдением всех пиратских обычаев. Тело опустили в морскую пучину, чтобы оно исчезло навсегда. Церемониймейстеры операции явно были озабочены тем, чтобы не дразнить исламские массы, но еще больше – как не оставить от Усамы даже камня, который мог бы превратиться в объект фанатического поклонения.

Уйдут ли концы в воду? Теперь это главный вопрос. Удастся ли американцам похоронить Усаму – не тело, а явление, ставшее мифом?

Долгожданное событие Америка восприняла как акт высшей справедливости. Правда, сообщил об этом не 43-й президент США Джордж Буш-младший, который объявил войну терроризму во всемирном масштабе. Это сделал уже 44-й президент США Барак Обама, обещавший закончить старые, нерасчетливо начатые до него войны и даже получивший за это авансом Нобелевскую премию мира. Тем не менее, в эйфории Америка простила эту задержку. Как и другую шокирующую подробность. Самый разыскиваемый преступник в мире пять лет прятался не где-нибудь в пещерах Тора-Бора, а в особняке за высоченным дувалом, увитом колючей проволокой, в одном километре от пакистанской военной академии, в облюбованном военными городке Абботабаде в ста километрах к северу от Исламабада – столицы главного союзника США по этой войне…

А не нарушили ли США суверенитет Пакистана, проведя на его территории свою военную операцию? Успокойтесь, господа! Конечно, нарушили. Недаром все американские должностные лица, начиная с Обамы, с первой секунды старательно подчеркивали, что операция проводилась «в сотрудничестве с пакистанскими властями», а высшие пакистанские лица упирали на то, что «достигнута общая цель». И те, и другие спасали лицо, старательно наводили тень приличия на то, что не лезет ни в какие ворота.

Все эти годы сотрудничество США и Пакистана в достижении общей цели происходило престранным образом. Главная странность не слишком политкорректно называется «Исламская Бомба». Возможность, что эта Бомба попадет в руки исламистов – немыслимый кошмар. Она заставляет Вашингтон исполнять такие па вокруг Исламабада, которые ни на какой другой танцплощадке ему и не пришло бы в голову исполнять. Пакистан – бедная мусульманская страна, где население очень не любит богатую Америку и скорей симпатизирует ее врагам, с огромными амбициями, подкрепляемыми обладанием ядерным оружием, и при этом с крайне неустойчивым политическим режимом и свято хранимой обществом привычкой решать разногласия пулей на месте. Аль-Каида и Талибан чувствовали себя в Пакистане как дома. Время от времени пакистанская армия проводила военные операции против них, но по большей части зона пуштунских племен на границе с Афганистаном была их убежищем. Безымянные американские чины жаловались, что на деле пакистанские военные покрывают и укрывают тех, кого следует уничтожать. Не полагаясь на ненадежных союзников, американцы сами наносили удары по лагерям боевиков и охотились на их лидеров. Чтобы не нести потерь и не вызывать ассоциации с интервенцией, ставка была сделана на атаки дронами, но и высокотехнологичные дроны не умеют отличать боевиков от мирных жителей, и каждая кровавая неточность подливала бензин в пламя антиамериканизма на пакистанской земле. Пожар приходилось заливать многомиллиардными госвзятками – деньгами и оружейными поставками (20 миллиардов долларов за 10 лет).

Нарушили ли американские «морские котики» пакистанский суверенитет? Это все равно, что спросить оперов, бравших Чикатило: а были ли зачитаны ему его права?

Американские должностные лица утверждают, что Усаме бен Ладену было предложено сдаться, но он не согласился. Это невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть. Было сказано, что мишень № 1 получила пулю в лоб. С тех пор, как этот лоб превратился в лобное место, иного исхода и не могло быть. А именно в этом и состояла высшая цель Усамы бен Ладена – превратиться в главное лобное место мира.

В 30-е годы прошлого века отец Усамы бен Ладена совершил немыслимый взлет. Йеменский бедняк, подрабатывавший носильщиком у паломников на пути из Джидды в Мекку и Медину, стал главным подрядчиком двора Саудитов и сказочно разбогател, строя королевские дворцы и ремонтируя самые знаменитые мечети. Продолжи 7-й сын королевского подрядчика его дело, как это делают его братья по всему свету, в том числе в США, и он мог бы претендовать на место в списке «Форбса». Вместо этого он объявил дворцам войну. Списку «Форбса» он предпочел список самых разыскиваемых преступников и не успокоился, пока не занял в нем первого места. За его голову американская администрация последовательно давала сначала 5 миллионов долларов, потом 25, потом 50 миллионов. В сознании американцев, да пожалуй, и всего западного мира он достиг статуса мирового злодея из Бондианы. Наяву он реализовал самые гротескные фантазии Яна Флеминга.

Он никогда не был на Западе и стал его бескомпромиссным врагом. В университете имени короля Абдулазиза в Джидде он учился экономике и бизнесу, но увлекся религиозной мистикой в самой агрессивной форме. Как Святое Писание он принял завет: «Джихад и винтовка! Никаких переговоров, никаких дискуссий и никакого диалога». Он принялся издавать фетвы (проклятия с инструкциями), хотя не стал священнослужителем. Себя он вообразил эмиром халифата, простирающегося от Афганистана до края Земли, как это было в VII веке.

Свое посвящение Усама Бен Ладен прошел в Афганистане. Там он приобрел привычку сниматься с автоматом Калашникова, который, по его словам, он добыл в бою, своими руками задушив советского солдата. Окружающие с восторгом слушали его рассказы о том, как он потерял страх. В действительности ни в каких боях он не участвовал. Он занимался вербовкой моджахедов из разных стран Ближнего Востока, которых звали «афганскими арабами», и наблюдал, как пакистанские инструкторы из секретных служб обучают их обращению с американским оружием, купленным на саудовские деньги. «Афганские арабы» составили костяк будущей Аль-Каиды (сформирована 11 августа 1988 года), а он сам обрел образ героя джихада. Связи с пакистанскими спецслужбами, судя по всему, у него оставались до последнего дня.

В Афганистане одна сверхдержава была повержена, эту заслугу Бен Ладен без стеснения приписал себе и своему Арабскому легиону. Теперь следовало разобраться со второй сверхдержавой.

29 декабря 1992 года бомба взорвалась в отеле Голд Михор в Адене. Два человека погибли во славу Бен Ладена. Аль Каида откликнулась на их смерть все разъясняющей фетвой. Оказывается, убить человека, случайно оказавшегося рядом с врагом, не грешно. Если жертва была невинной, добрым мусульманином или мусульманкой, то после смерти ее ждет награда, она прямиком отправится в рай. Ну, а плохие мусульмане и тем паче неверующие отправятся в ад, туда им и дорога. Фетва, впрочем, была секретной, не для широкой публики, а исключительно для своих. Они должны были понимать, что лес рубят – щепки летят. Это джихад. Когда гибнут гражданские, женщины, дети, это нормально.

За диверсией в Адене последовал куда более успешный взрыв в египетском туристическом городе Луксоре (погибли 62 человека). Затем Усама бен Ладен протянул руку помощи братанам из Талибана, послал несколько сот своих боевиков, и те устроили резню в Мазари-Шарифе.

26 февраля 1993 года в грузовике, въехавшем в подземный гараж Всемирного торгового центра в Нью-Йорке, взорвалась бомба. Погибло 6 человек.

В октябре того же года 18 американских военных были зверски убиты в Сомали, толпа глумилась над трупами.

Не скрывая восторга, Усама бен Ладен поучал американцев, что если им дороги жизни их детей, то им нужно подобрать другое «более серьезное правительство». Первое, что оно должно сделать – это вывести все свои войска с Ближнего Востока. А заодно – покончить с непотребностями, гомосексуализмом, наркотиками и ростовщичеством.

На дисках, которые агенты ЦРУ вынесут из особняка в в Абботабаде, запечатлены интимные мгновения, выдающие образ. Вот перед записью с очередным обращением он красит бороду в черный цвет. А вот живьем появляется перед сторонниками – на белом жеребце. Чистая реинкарнация пророка Мохаммеда. Глобалист антиглобализма – Усама бен Ладен соединил терроризм с религией и превратил его в веру. Аль-Каида явно претендовала на то, чтобы стать брендом мирового страха.

В 1998 году Усама бен Ладен и его египетский союзник Айман аль-Завахири подписали совместную фетву, открывающую «Мировой исламский фронт джихада против евреев и крестоносцев». Убийство североамериканцев и их союзников – «личный долг каждого мусульманина», ибо пора «освободить мечеть Аль-Акса (в Иерусалиме) и Святую мечеть (в Мекке) из их лап». Так расшифровывалась фетва. Североамериканцы – «очень легкие мишени», – разъяснил бен Ладен журналистам. «Вы в этом скоро сможете убедиться», – пообещал он.

7 августа одновременно две бомбы взорвались в американских посольствах в Найроби, Кения, и Дар-эс-Саламе, Танзания. Счет убитых и раненых: 213 и 4500 в первом случае и 11 и 85 – во втором.

12 октября 2000 года шахид проник на борт американского эсминца «Коул», заправлявшегося в Аденском порту, и подорвал себя. 13 моряков погибли, 39 получили ранения.

Звездный час Усамы Бен Ладена наступил 11 сентября 2001 года, когда его дьявольской волей американское небо пало на землю, а вместе с ним рухнула американская гордость и высота – близнецы-небоскребы, закачался Пентагон, погибли три тысячи человек – сборная команда корпоративной Америки. Два раза по 110 этажей, в одно мгновение на глазах у всего мира превратившиеся в прах, – о таком триумфе не мог мечтать ни один Герострат.

9/11 окончательно превратило Усаму бен Ладена в символ мирового зла. Далее ему оставалось только раствориться. Он раздвоился. Тщательно симулируя призрак исламизма, что бродит по миру и является, как ночной кошмар, то в лондонской подземке, то в мадридском поезде, он в реальности пустился в бега от вынесенного ему смертного приговора… (Однажды чудом спасся от массированной бомбардировки, выскользнув из пещеры Тора-Бора тайной тропой. В другой раз успел уйти от ракетного налета, когда его выследили в его тайном афганском лагере. В третий раз – ракета попала в его конвой, но не в его машину)… Осознав безнадежность бега, решил перехитрить судьбу, избрав пожизненное заключение в неизвестной одиночке, в тайной надежде, что смерть, которая придет, чтобы забрать его отсюда, будет своя. Тщетная надежда.

Не столь ясно, какой жизненный срок выписан мировому терроризму, пророком и символом которого стал Бен Ладен.

Месть страшна… Так мог бы называться роман мирового терроризма. Месть – реакция отчаяния, последняя радость и оружие тех, кто потерял все и кому не осталось больше ничего. В этом смысле чрево, которое питает и вынашивает терроризм в разных темных углах мира, плодовито.

Два обстоятельства, однако, работают против него.

На десятилетие Усама бен Ладен стал героем арабской улицы, но что он дал ей, кроме сладости мести? На свой инфернальный счет он мог бы записать войну в Ираке и войну в Афганистане, которые он спровоцировал, 150 000 смертей и триллион долларов, которые США потратили на войну с терроризмом. Может быть, главный его успех состоит в том, что ему в немалой степени удалось навязать Америке свои методы – искусственный гибрид американской демократии с антитерроризмом временами выглядел вполне отвратительно. И все же куда больше Усама походил на доктора Но, чем на пророка Мухаммеда.

Что за выгода от его кровавых затей арабскому миру? Почему и за что гибнет так много братьев-мусульман? Если это и есть подлинный ислам, то это вера смерти, а не жизни. И какие реальные проблемы он решил такой дикой ценой: прогнал «крестоносцев»? Избавил хоть одну арабскую страну если не от нищеты, то хотя бы от местной сатрапии?

Популярна точка зрения, что гибель террориста № 1 лишь подстегнет мировой терроризм. Не думаю. Конечно, его оставшиеся в живых соратники постараются доказать, что есть еще порох в пороховницах. Поэтому все мировые лидеры призывают к бдительности. И тем не менее в те годы, что Усама провел в абботабадском заточении, от Аль-Каиды оставалось лишь раскрученное имя, которое брали напрокат местные террористические группы. Тоже немало. Лишившись вождя – самой ценной своей составляющей, этот террористический бренд сильно потерял в своей мировой капитализации.

Но самое главное знамение куда значительней Усамы – живого или мертвого. Арабский мир явно двинулся в другую сторону. Ближний Восток кипит и взрывается, но совсем не так, как это виделось самоназначенному калифу несостоявшегося халифата.

Вашингтон. Май 2011 г.

Десять лет спустя

«Эх!.. Словом „эх“ д’Артаньян, научившись мудрости, оканчивал теперь каждую свою мысль и фразу. Прежде он говаривал: „черт возьми!“, похожее на удар шпор. Теперь он состарился и шептал только философское „эх“, служившее уздой для всех страстей…»

Так начинается одна из глав так любимого нами в детстве романа Александра Дюма «Виконт де Бражелон, или десять лет спустя».

10 лет спустя после мирового шока 9/11 без «Эх!..» и «Черт возьми!» не обойтись.

10 лет назад мы увидели – в тысяче телеповторов, как рушится крыша мира, оседают и рассыпаются 110-этажные башни-близнецы Всемирного торгового центра. Мы не верили своим глазам, но картина была реальной. Наши выводы были под стать: это без объявления пришла «война миров» или «война цивилизаций». Новое имя Аль-Каида расшифровывалось не иначе как «апокалипсис сегодня».

«Черт возьми!», мы сильно ошиблись. В некотором роде рухнувшие башни-близнецы были вершиной капиталистического мира, современной финансово-экономической цивилизации, так что удар был рассчитан точно. Но какой такой мир, пусть даже антимир, какую конкурирующую цивилизацию, пусть даже утопию, Атлантиду, представляли налетчики? Явление окрестили «мировой терроризм». С перепугу его поставили в один ряд с коммунизмом или фашизмом. Это был явный перебор. Обе эти системы претендовали на то, чтобы стать некой антитезой мирового развития (и даже столбовой дорогой), именно поэтому противостояние сначала фашизму, а затем коммунизму были главным содержанием ХХ века. Терроризм даже с мировой сетью стал не более (хотя и не менее) чем формой психической атаки, эликсиром мести, способом реванша, сильнодействующим лекарством от комплекса неполноценности.

Ждали нападений на ядерные станции. Ждали чумы на все наши дома – в буквальном смысле слова – бактериологической заразы, которая поразит страны и континенты. Взрывы на Бали, в Мадриде, Лондоне, налет в Мумбае были кошмарны, но до апокалипсиса не дотягивали.

Десять лет спустя в результате кинжальной вылазки спецназа США Усама бен Ладен получил пулю в лоб. Вместе с телом Усамы «морские котики» прихватили с собой больше сотни электронных носителей. Информация, содержащаяся на них, сродни анализу ДНК. В ней духовный портрет не только абботабадского затворника, но и самой Аль-Каиды. Это портрет поражения.

Вся деятельность мирового страшилища была направлена на пиар. Регулярные послания из небытия, которыми Усама напоминал о себе, полны мистицизма и мировых претензий. Сохраненные на жестких дисках его реальные мечты были куда скромней. Заполучить клок земли, над которым можно было бы водрузить флаг «своего государства» – в Азии, Африке, где угодно, вот чем он грезил. Далеко до мирового господства. Но и эта цель оказалась неисполнима. Ровно наоборот. Как дома Аль-Каида чувствовала себя лишь в трех местах – в глухих провинциях Афганистана, на территориях племен между Афганистаном и Пакистаном и в Сомали. Общее тут то, что эти три точки оказались черными дырами современной цивилизации. То есть не только не по силам было новому калифу создать собственное государство. Ровно наоборот, выживать его сторонники могли только там, где существующие государства провалились, где не оставалось никакой власти. И то до поры.

И отсюда другая цель, запечатленная на ди-ви-ди и си-ди, на которую были направлены все заботы и мысли Бен Ладена. Позарез нужна была новая оглушительная операция. Второе 9/11. До смерти хотелось приурочить это второе 9/11 к десятой годовщине первого. Ничего не получалось.

Из захваченных документов прояснился и метод. Аль-Каида сильно себя перехваливала. Реальной мировой сети у нее не было. Ставка делалась на «одиноких волков», которые нападают из темноты. При этом предельно эксплуатировались открытость мира, воздушная легкость международных коммуникаций – тот самый глобализм, который новый пророк Бен Ладен нещадно обличал. Мировая организация Аль-Каиды оказалась мифом. Локальные терроризмы – движения и группы в разных концах света, набивая себе цену, готовы были брать напрокат имя, ставшее брендом мирового страха. И Бен Ладен успешно торговал этим брендом. Загнанный в угол, он сдавал его в лизинг.

В действительности уже тогда, когда он решил укрыться в особняке за дувалом, он фактически признал свое поражение. Назначить себе камеру самого строгого режима можно только от отчаяния перед неотвратимостью смертного приговора. На время ему действительно удалось то, что не удалось Шакалу Карлосу – залечь на дно. Кончилось это все равно дном Аравийского моря.

Операция в пакистанском Абботабаде ценна своей уникальностью, но еще больше как раз тем, что она поставлена на высокотехнологичный конвейер. У Америки к терроризму персональный счет. На профессиональном языке ЦРУ это называется «High-Value Targets». Поражение «особо ценных мишеней» роботизировано.

В этом специальном смысле, пожалуй, действительно можно говорить о сшибке цивилизаций. И тут следует признать, что это очень неравная схватка.

Изоляция Бен Ладена была почти абсолютной. Из всех возможных средств связи ему оставалось лишь то, что надежно действовало еще во времена халифов – два гонца. Из техники он мог позволить себе лишь видеомагнитофон. Завернувшись в одеяло, он бесконечно смотрел на себя прошлого, прокручивая собственные страшилки – обращения к Америке и миру. Это доставляло удовольствие, но для оперативного управления не годилось. Мобильный телефон, электронная почта были для него табу. Как и для № 2 Аль-Каиды. Но дальше-то без них уже было не обойтись. В итоге по телефонным счетам пришлось заплатить жизнью трем подряд № 3 Хамзе Рабипу, Мустафе Абу аль-Язиде и Атийе абд аль-Рахману. В 2005 году американский дрон настиг первого, в 2010-м – второго, в августе 2011-го – третьего.

Для Аль-Каиды американские дроны – воистину небесная кара. Какой уж тут мой дом – моя крепость! На другом конце света в штате Вирджиния оператор нажимает на кнопку, а в провинции Вазиристан прямо у себя дома взлетает на воздух лидер пакистанского Талибана Байтулла Мехсуд. Или в пустыне Йемена – Анвар аль-Авлаки, самый известный пропагандист Аль-Каиды. В отличие от других «особо ценных мишеней» его смерть не назовешь бесшумной. Она сопровождалась громкой дискуссией в США: какое право имело ЦРУ действовать таким образом? Г-н Авлаки, конечно, террорист, но ведь он еще был и американским гражданином, а раз так, то находился под защитой американской Конституции! И юристам из администрации Обамы пришлось вырабатывать специальный меморандум, суть которого сводилась к тому, что в исключительных случаях, когда опасного заговорщика против безопасности США невозможно подвергнуть аресту, правомерно действовать и таким способом…

Дроны – сложная и дорогостоящая система. Каждый дрон обслуживают сто пятьдесят специалистов. В целом программа обходится в миллиарды долларов. Но ведь не в триллион, который бесследно исчез в топке двух войн – афганской и иракской, нерасчетливо развязанных администрацией Буша-младшего в праведном гневе после 9/11 в качестве (или вместо?) войны с терроризмом.

Обама взял курс на то, чтобы прекратить эти две войны. За что получил от своих оппонентов из республиканского стана обойму обвинений. Дескать, он «сдает позиции», и даже «умиротворяет террористов». Обама парировал эти выпады одной фразой: «Спросите Усаму бен Ладена и 22 из 30 командиров Аль-Каиды, которых мы убрали с поля боя, что это за умиротворение. Или кто там у них остался, спросите их об этом».

Диктатуры и терроризм – две чумы на мировой дом. Война против терроризма – оправданный и закономерный ответ. В этой войне разные средства могут быть хороши. Кроме одного: это не может быть война. Война – это не продолжение политики иными средствами. Это конец всякой политики. Как диктатура. Или терроризм.

Январь 2012 г.

Репортаж из самой горячей точки

Законы жанра требуют возвращения в точку невозврата.

9/11. Хронометраж.

Первый из угнанных «Боингов 767» врезался в северный фасад Северной башни нью-йоркского Всемирного Торгового Центра в 8 часов 46 минут 40 секунд. Смертельный удар пришелся между 93 и 99-м этажами. Семнадцатью минутами позже, в 9 часов 03 минуты 11 секунд, второй плененный пассажирский «Боинг 767» протаранил южный фасад Южной башни между 77 и 85-м этажами.

Южная Башня рассыпалась на куски первой. Она горела 56 минут. Северная башня продержалась 102 минуты.

Все, что было ниже и рядом, рухнуло под обломками Близнецов.

Девять месяцев подряд 24 часа в сутки шли работы по расчистке территории, прежде чем можно было приступить к реконструкции.

Эпицентр. 12 лет спустя.

Пять небоскребов поднимутся в небо с площадки Всемирного Торгового Центра. 52 этажа ВТЦ 7, 72 этажа ВТЦ 4, 80 этажей ВТЦ 3, 79 – ВТЦ 2, интригующие обещанными Норманном Фостером четырьмя бриллиантами крыши, склоненными в сторону Мемориального парка, и 104 этажа главного здания, которое первоначально называлось Башней Свободы, а сейчас просто ВТЦ 1. Плюс вокзал размером с Гранд Сентрал, куда сойдутся линии метро со всех концов Нью-Йорка и придут поезда из Нью-Джерси.

Скоро большую часть строительных ограждений снимут. А пока к собственно Эпицентру пробираешься как по лабиринту. В награду оказываешься в молодом зеленом парке. Глаз притягивает стеклянный куб дерзкой конструкции – Национальный Музей Памяти 11 сентября.

А теперь очи долу. Представьте себе распластанный черный квадрат. Истинный его масштаб понимаешь не сразу, между тем его площадь равна 4000 квадратных метров. И у него есть глубина – дно и бездонность. Этот эффект создает его симметричная в сильном уменьшении нижняя проекция – квадрат в квадрате, чье собственное дно скрыто от глаза.

И все это пространство в струях воды. По десятиметровым стенам с четырех сторон они в два каскада стекают из большого квадрата в малый, устремляясь куда-то к центру в невидимую глубь. К эпицентру.

Вечно живое мраморное озеро. Его наполняет и никогда не наполнит самый большой в Америке рукотворный водопад. Черный квадрат – периметр этого озера. А вся горизонтальная плоскость четырехугольного парапета – одна могильная плита. Золотом бронзы по черному мрамору идут имена. Склоните голову перед озером памяти!

Озеро памяти не одиноко. Их два – Северное и Южное. Как было две башни-близнеца – Северная и Южная. Черные квадраты озер повторяют контуры их фундаментов.

В два черных квадрата впечатаны 2983 имени – все до единой жертвы 9/11 (их 2977) и 6 погибших от диверсионного взрыва в ВТЦ в 1993 году.

Организаторы размышляли: как расположить имена? Необыкновенно деликатная задача. В алфавитном порядке… В произвольном порядке… Но тогда близкие люди могут оказаться разделены. Был избран принцип семейной, коллегиальной и иной близости. Как выразился один из руководителей Музея, «имена ваших возлюбленных окружены именами тех, кто был рядом, работал рядом, жил рядом и, очень возможно, что умер рядом».

Среди погибших были десять беременных женщин. Каждое имя сопровождает приписка: «и ее не рожденное чадо».

Свой проект архитекторы Микаэль Арад и Питер Уокер назвали «Reflecting Absence». Второе слово означает Отсутствие. Первое – Отражать (отражая, отражающееся) и Размышлять (размышляя). Попробуйте перевести это сами.

В молодом парке, в который вписаны два озера, все деревья – близнецы, 400 ровных дубков-десятилеток. Их листва по осени отливает золотом, они достигнут двадцати с лишним метров в росте и проживут 300 и больше лет.

Одно дерево в парке было особенное. Его история чистая притча, кроме того, что она не придумана.

Что могло выжить на территории катастрофы, во много слоев заваленной бетонными глыбами и стальным ломом, пеплом и прахом рухнувших небоскребов?! Но одно старое грушевое дерево, высаженное еще в 70-е годы – ровесник Близнецов, не погибло. В октябре 2001 года, разбирая завалы, рабочие обнаружили, что на одном обожженном стволе под пеплом есть живая ветка. Дерево забрали в питомник в Бронксе, где его долго выхаживали, не слишком рассчитывая на успех. И выходили. Из стойкого побега выросло новое десятиметровое дерево. В декабре 2010 года его пересадили на прежнюю площадку. Теперь у него есть собственное имя, которое знает вся страна. «Выжившее Древо».

Воздвигнутые в 1972 году 110-этажные Башни-близнецы были самыми высокими небоскребами в мире, они потеснили на этом пьедестале знаменитый Эмпайр-стейт билдинг, чье гордое одиночество на высоте продолжалось 40 лет. Впрочем, уже два года спустя чикагский небоскреб «Сирс» подтянулся еще выше.

Когда отца Близнецов архитектора Камасаки спросили: «Почему два здания по 110 этажей? Почему не одно – в 220?», он ответил: «Я не хотел терять человеческий масштаб». Рост Северной башни равнялся 1368 футам (417 метров).

Перед авторами ВТЦ 1 стояла дерзкая и деликатная задача. Их творение должно было одновременно встать вровень с падшими гигантами, превзойти их и невольно не унизить. Архитектор Дэвид Чайлдс нашел самое простое и при этом символичное решение. Макушка собственно здания поднимается ровно на эту высоту – 417 метров и ни одним футом больше. Но макушка не финиш восхождения, а лишь перевал, ее увенчивает элегантный шпиль высотой еще в 408 футов, он-то и скребет небо. Шпиль функционален – это телебашня. Но почему 408 футов? Сложите 1368 футов (высота основного здания) и 408 футов шпиля. Получится 1776. Так предписывалось генеральным планом восстановления Всемирного Торгового Центра, разработанным архитектором Дэниелом Либескиндом. Высота Башни Свободы должна быть равна 1776 футам – точка.

(На генплан, а затем и на каждый проект: ВТЦ 1, ВТЦ 2, ВТЦ 3, ВТЦ 4, ВТЦ 7, вокзал, музей, мемориал – был объявлен свой конкурс, так что имена, которые тут мелькают, это имена избранников-победителей).

И все же почему 1776? Этот вопрос может задать кто угодно, но только не американцы. Потому что это год Американской независимости. И потому что из этой счастливой цифры, в их представлении, выросли все их успехи и достижения. Что и должно утверждать каждым своим футом самое высокое и, по-видимому, самое элегантное здание Западного полушария.

Специалисты в области прочности, надежности, безопасности, экологичности и прочая найдут в этом ультрамодернистском творении немало материала для вдохновения. Но главный приз достался жителям и зрителям Нью-Йорка.

Башни-близнецы представляли собой два идеальных прямоугольных параллелепипеда. Архитектор Дэвид Чайлдс тоже принял за основу вытянутый вверх прямоугольный параллелепипед. А потом взял в руки резец и с уровня примерно десятого этажа решительно срезал вертикальные ребра, как бы заточив здание кверху. Так что квадрат крыши трансформировался в восьмиугольник. И вся конструкция преобразилась. То, что было параллелепипедом, стало кубом, перерастающим в октагон. Фокус преображения творят стены-клинья. 4 стены – 4 острых клина, обращенных вверх, 4 срезанных ребра – 4 клина уже острием книзу.

Ослепительные клинья-крылья вызывают ощущение вертикального взлета. Все соседи крепко стоят на земле. А этот небоскреб 5-го поколения стрелой вонзается в небо: шпиль – наконечник в оперении из стекла и стали. Или взмывает ракетой, оставляя за собой прозрачный инверсионный след.

Роспись человеческого гения клинописью по небу. Икона стиля и просто икона. Факел, свеча. Обелиск, поднявшийся из эпицентра.

Очи горе! Из пепла трагедии родился новый символ Нью-Йорка.

Нью-Йорк, Даунтаун, ВТЦ. Сентябрь 2013 г.

* * *

В Нью-Йорке невольно становишься язычником: начинаешь верить, если не в небо, то в skyline. Skyline – это линия неба, которую чертят небоскребы. И это самое лучшее, что есть в этом городе. Его лик, его дух, его почерк.

Я снова в Нью-Йорке и мне повезло: из окна дома друзей открытый вид на юг, притом в нужном ракурсе – днем и ночью. Доминирует летящий абрис ВТЦ 1. А где же бриллианты Нормана Фостера, сверкающие с крыши 78-этажного ВТЦ 2? За то время, что прошло с предыдущего репортажа, это небо уже должно было быть в бриллиантах…

С бриллиантами получилась незадача. Для начала – ошибку сделал я. Описывая принятый генплан возрождения площади из руин, я почему-то решил, что все ее небоскребы будут одновременно «штурмовать небо». А как же иначе? Оказалось как раз иначе. Строительство здания, которое должно было стать вторым по высоте, застопорилось.

И совсем уж странность, на ВТЦ 2 появился второй архитектор – молодой звездный датчанин Бьярке Ингельс. Который создал свой проект. Это должен быть зиккурат, составленный из семи кубиков по семь этажей, но разной длины. Другая отличительная черта – зеленые террасы на разных уровнях.

Какой из проектов лучше? Некорректный вопрос, речь об экстра классе. Но они точно разные.

Как так могло получиться? Это интересная история, не лишенная даже анекдотичности.

Здесь и ранее я называл имена архитекторов. По праву. Пора назвать еще одно имя. Ларри Силверстайн, девелопер проекта. Девелопер – это не про архитектуру, это про деньги. От которых впрочем зависит все, включая архитектуру. Задача Силверстайна была «продать» ВТЦ 2 еще до того, как вырастет его первый этаж – найти арендаторов будущих этажей. Трудная задача. В 2015 году претендент появился – Руперт Мердок, хозяин Фокс Ньюс. Под вкусы и потребности медиа магната и был приглашен новый архитектор.

Не проще ли было внести требуемые коррективы в прежний проект? Тут-то и обнаружилось обстоятельство непреодолимой силы. В 2006 году Норман Фостер достроил башню к известному Херстовскому зданию на 57-й улице. А Мердок не желает, чтобы его путали с Уильямом Рэндольфом Херстом. Два медиа магната в одной берлоге…

Гибкий девелопер готов был учесть все прихоти капризного заказчика. Кроме последнего. Мердок передумал переселять Фокс Ньюс в ВТЦ 2.

Что дальше? Неизвестно. Так что небо еще, может, будет в бриллиантах. Или рощи зазеленеют на высоте. Все зависит от спроса. Без обеспеченного деньгами спроса не растут небоскребы в этом городе – даже в самом святом месте. Таков метод.

Реальное время предполагает реальный счет. В итоге сначала появился ВТЦ 7 (2006 год). Следом ВТЦ 4 (2013 год). Затем летящий красавец ВТЦ 1 (2014 год), видимый, кажется, отовсюду. И наконец, ВТЦ 3 (2018 год). А ВТЦ 2 ждет своего часа. Когда час наступит, он вырастет моментально.

Впрочем, на этой площади есть еще такие достопримечательности, на фоне которых можно забыть о превратностях метода.

Музей 9/11 открылся в мае 2014 года. С той поры тут всегда очередь. Мне еще повезло, погода в те январские дни была омерзительная – пронзительны ветер в сочетании с влажным воздухом это совсем не то, что привлекает туристов. Так что стоять долго не пришлось.

Музей 9/11 – это два пространства, которые в принципе несовместимы. То, что над землей, и то, что под. Павильон – прозрачный стеклянный куб, на самом деле просто вход, начало пути. Куда? В преисподнюю. В невозможное, ирреальное состояние того, что произошло в тот день. Из бела света в конец света ведет, нет, не тоннель, но нисходящий пандус. Экспозиция начинается на уровне 21 метр «ниже мира». Здесь антимир, миг, когда небо над Даунтауном обрушилось на землю.

Какие могут быть артефакты обрушившегося мироздания?

Первый – и не только хронологически – Лестница Выживших. Семиметровый фрагмент гранитной лестницы, стоявшей на площади Всемирного Торгового Центра. Сотни людей смогли выбраться по ее ступеням на Визи-стрит. Лестница Выживших установлена рядом с пандусом – точно в параллель, и это заводит воображение, точно электрошоком.

Раньше, чем стать самой выдающейся частью мемориала, 10-метровая, 60-тонная Последняя Колонна сама стала памятником. Ее официальное (техническое) название Колонна № 100 001 B Центра Всемирной Торговли 2. Трехэтажная громадина, стоявшая в основании Южной Башни, приглянулась пожарникам, которые разыскивали своих погибших товарищей в руинах и камнепаде, порой безнадежно. Очевидный ориентир. Кто-то сделал на ней первую «зарубку» – надпись спреем из баллончика о найденной пожарной каске. И получил выговор: мол, это не место для граффити. Но надписи появлялись сами собой, все более эмоциональные. К ним добавились фото погибших, рисунки, плакаты. Когда 9 месяцев спустя территорию расчистили и поиски завершились, колонну – последней, отсюда ее имя – вывезли, чтобы поместить в свободный ангар в аэропорту имени Кеннеди для консервации. Ее везли на гигантской платформе, с почетным эскортом, накрытой полотнищем американского флага, как накрывали тела погибших пожарных в последний путь… Еще до того, как Музей был построен, она заняла в нем свое законное место, позже внутрь ее уже было не доставить. Так что Музей фактически вырос вокруг Последней Колонны. С восстановленными надписями и рисунками она выглядит как исполинский тотемный столб…

Обгоревшее железо во всех видах. Фрагменты несущих стальных опор. То, что осталось от радио и телевышки, размещавшейся на крыше Северной Башни…

Облик 110-этажных Башен-близнецов формировали, навеянные флорентийскими образцами, узкие стрельчатые окна – 21 800 окон в каждой из них. Их линию чертили металлические балки в форме трезубцев. Два трезубца ныне стоят у входа на пандус, ведущий в подземную экспозицию.

Башни-близнецы были воздвигнуты у Гудзона. Для защиты от его вод, была выстроена непроницаемая подземная бетонная стена, которую, естественно никто не видел. Теперь ее мощный фрагмент выставлен в Музее.

Остатки фюзеляжа самолета, направленного террористами на Пентагон…

Покореженные машины спасения – пожарная, скорая помощь… Подвиг пожарников, работавших и погибавших в аду, на первом плане.

Свою идеологию Музей определяет как «современная археология». Это в буквальном смысле раскопки и реконструкция. После Помпеи не остается артобъектов, но любой черепок обретает ценность и статус по шкале человеческий памяти.

Мемориальная стена с 2983 портретами. Перед ней мониторы, одно касание и имя оживает звучащим голосом, фотографиями из семейных альбомов.

Документы, газеты, свидетельства. Объективные, сентиментальные…

На десятках телеэкранов нон стоп лихорадка новостей из разных стран мира, на разных языках о случившемся теракте.

Звонки пассажиров из самолета. Аудиозаписи разговоров диспетчеров, террористов.

–Пилоты не выходят на связь, достучаться невозможно. Кто-то распылил в бизнес-классе газовый баллончик, мы не можем подойти к двери. Кажется, самолет захватили террористы. Свяжитесь с пилотом

–Какой у вас рейс?

–175 United Airlines. Позвоните в авиакомпанию. Что нам делать?!

–Еще раз какой рейс?

……

–Позвони, как доберешься. Мы волнуемся,

–Слышали новость о захвате самолете, это же не твой? Как приедешь, дай знать.

Душераздирающие звонки обреченных людей фактически уже из того мира в этот.

Голос террориста из кабины пилота.

–Леди и джентльмены, сохраняйте спокойствие, не двигайтесь. Самолет направляется обратно в аэропорт.

Записи с камер видеонаблюдения в аэропорту в зоне досмотра. Террористы проходят рамку металлоискателя, их сумки сканируют.

Схема рассадки пассажиров в самолетах. Места, занятые террористами. В бизнес-классе по два человека, пятый сидел отдельно с случайным пассажиром.

Запись разговоров авиадиспетчеров.

–Мы потеряли самолет из виду. Номер N591UA

–Он упал.

–Приземлился?

–Упал!

–Упал? Упал?!

–Да!

Та самая видеозапись: башни-близнецы на глазах превращаются в прах. Гигантское облако пыли поднимается с земли, заволакивая все.

40 000 образов, 14 000 артефактов, более 3500 записей, более 500 часов видео. Необъятная коллекция восстанавливает Час Катастрофы. А также то, что было до. И что стало после.

Давно пора однако представить общий вид этого подземного экспо. Лучше это сделать, спускаясь по пандусу.

Два гигантских белых куба нависают над нашими головами. Что бы это могло быть? В пространстве подземелья это главная доминанта. Не сразу доходит, что это два бассейна Мемориала – настолько дерзкая идея – те самые с ниспадающими струями водопадов. Мы находимся буквально под ними. Два замкнутых белых куба, в которые упирается наш взгляд здесь внизу – это два черных квадрата, которыми мы восхищались наверху. И соответственно, это очертания двух фундаментов двух Башен-близнецов, повторим, вид снизу. Ракурс из подземелья.

Экспозиция 9/11 занимает все пространство под башнями-близнецами и то, что было между ними. Это действительно Эпицентр. Мы реально в Эпицентре!

Устроители музея подчеркивали принципы, которыми они руководствовались. Среди них – аутентичность и масштаб. Они сдержали обещание.

Восемь акров (три гектара) пространства памяти. Но площадь Всемирного Торгового Центра, обрамленная новыми небоскребами, больше. Как это выглядит? Фантастически.

Здание – птица. Испанский архитектор Сантьяго Калатрава именно так и объяснил свой замысел: птица, вылетающая из рук ребенка. На церемонии открытия он даже выпустил из рук голубя… У архитектурного критика «Нью-Йорк Таймс», впрочем, здание вызвало другую ассоциацию: «маленький стегозавр». Пришлось залезть в словарь.

Стегозавры (лат. Stegosaurus – «крышеящер») – род позднеюрских травоядных динозавров. Отличается необычным строением тела. На спине и хвосте у него расположены своего рода пластины, напоминающие листья тополя либо лавра (в зависимости от возраста динозавра).

Ребра крыши действительно придают зданию весьма экстравагантный вид.

Ну хорошо, стегозавр… Но почему «маленький»? На фоне ВТЦ 1 он действительно, малютка. Совсем иное впечатление крышеящер из стекла и стали производит изнутри.

На самом деле все здание и есть высоченная крыша, накрывающая гигантское подземное пространство частично видимое глазу, по большей части скрытое от него. Изнутри крыша как бы парит в воздухе, кажется, она держится на колоннах из дневного света. (Извне в глаза бросаются стальные ребра конструкции, изнутри – вертикали света между ними. Днем естественное освещение льется внутрь. Ночью само здание сверкает иллюминацией).

А самая макушка – прозрачный эллипс. Окно в небо. Око в небо. Oculus. Как в римском Пантеоне, чей купол разверст в небо. Отсюда латинское название. Первоначальный замысел и проект испанского архитектора были еще более радикальным: крыша должна была раздвигаться, ребер было меньше, крылья здания могли двигаться. Но ради безопасности конструкцию усилили, из-за дороговизны упростили. Замысел пострадал, но в главном сохранился. Главное – это ощущение парения, простора, свободы.

Но что скрывает воздушный крышеящер?

Кипенно-белый овал двухэтажной галереи – она отделана белым итальянским мрамором. Променад с выходами на разные стороны площади и подземными входами в ВТЦ-1 и другие небоскребы. Он же торговый пассаж: модные магазины, бутики. Красота. Простота. Чистота.

Я поймал себя на мысли, что это те три милости, в которых более всего нуждается этот великий, динамичный и безумный город. Скученность зданий, машин или людей в подземке метро фантастическая. Город не справляется с собой. Законная часть пейзажа – мусор. Днем его складывают в мешках даже на центральных улицах, и они так и лежат, пока их не вывезут ночью. Новое воюет со старым не на жизнь, а на смерть, главное оружие – безжалостный снос. Красота соседствует с уродством. Гармония – призрак в этом городе… Но вот он – призрак гармонии наяву – парадоксальное творение архитектора-модерниста из Старого Света над Эпицентром. Очень современная красота.

И функциональность.

Двухэтажная торговая галерея лишь верхушка айсберга, даром что она под землей. Под ней еще четыре этажа – то, ради чего и затевалась амбициозная стройка.

Под площадью Всемирного Торгового Центра скрывается гигантская транспортная развязка! Здесь сходятся 11 линий нью-йоркского метро. Сюда приходят поезда из Нью-Джерси. И популярный паром неподалеку. Окно в небо – это очень красиво. Но реально это же дверь в любом направлении.

Дерзкому испанскому архитектору немало досталось от критиков. За то, во сколько обошлась стройка и насколько она затянулась. Популярная шутка: дескать, это самый дорогой вестибюль метро в мире. На Oculus был выделен беспримерный бюджет – 2 миллиарда долларов. Реально ушло 4. Он открылся в марте 2016 года – на 6 лет позже срока. Одно связано с другим – двойной перерасход вызвала затяжка в два раза, и меньше всего это вина архитектора.

Впрочем, это не единственный нью-йоркский счет.

Для Даунтауна новый транспортный хаб вместе с поднявшимися небоскребами МТЦ, вместе с Мемориалом, Музеем и прочими памятными местами – словно дрожжи. Даунтаун переживает какой-то новый момент в своей судьбе. Какой?

Попробую пояснить на примере.

Уолл-стрит, 55. Один из самых знаковых адресов в корпоративной Америке. Здесь в середине XIX века размещалась вторая по счету нью-йоркская биржа (после того, как в Великом нью-йоркском пожаре 1835 года сгорела первая). Потом его оккупировала таможня. Пол ХХ века это была штаб-квартира Сити-банка. Заслуженное здание! И что же? Недавно его перестроили в апартаменты, и теперь это жилой дом. Трансформация однако.

Даунтаун всегда был особый район Нью-Йорка. Днем он жил, а к вечеру вымирал. Здесь обитали деньги, много денег, все деньги мира, но не люди. Акции, транзакции, операции… Маклеры, брокеры, финансисты… Особая популяция. И то они работали здесь, но жили в других местах. Похоже однако, что тренд меняется.

Вот, что говорит архитектор Либескинд, он, напомню, автор генерального проекта возрождения Эпицентра. «Сто тысяч людей переселились в Даунтаун за то, время, что я начал здесь свою работу. Это перерождение городской зоны, которая функционально определялась как Уолл-стрит».

Сто тысяч людей – это семьи с детьми. Раньше в Даунтауне детей не водилось А это значит, что сюда потянулись школы, магазины, рестораны, развлечения – инфраструктура нормальной человеческой жизни. Экзистенциальная перемена!

И тут я подумал – уж простите политического журналиста, это видно род профессиональной порчи – об Усаме Бен Ладене. Закрыв глаза, я на минуту представил его живым и не где-нибудь, а на Манхэттене, в Даунтауне, в Эпицентре. На месте сотворенного им 9/11. Сегодня.

Этот гений зла преуспел во всем – придумал и осуществил самый дьявольский план на свете. Ну и чего он добился в конце концов?

Думаю, прогулявшись по Эпицентру, он сам бы пустил себе пулю в лоб.

Нью-Йорк. Даунтаун, ВТЦ. Январь 2019 г.

Палач на плахе
Как быть с преступными режимами?

Если из шума и ярости наших иракских дискуссий вычленить ключевые слова, то это будут: нефть, единственная супердержава (варианты: гегемония, империализм, мировое господство), право силы вместо силы права (вариант: крушение международного права), европейские (евразийские) ценности против американского мессианизма (оно же – интеллектуальное убожество и ковбойский нахрап).

Так о чем мы спорим? В переводе на совсем простой язык: американцы, утверждается наперебой, хотят захватить иракскую нефть, контроль над Ближним Востоком, мировое господство – желанную цель подставьте по вкусу или в меру страха, у которого глаза велики.

Хорошо спорим, но не о том.

Шок и трепет

Война – прекрасное время для крикунов и не слишком удачное для трезвого анализа. Даже увидев наяву нечто невиданное и буквально невидимое – атаку крылатых ракет и самолетов-невидимок «Стелс», – все же лучше не терять голову. Физическая сценография «Шока и трепета» действительно кошмарна… Самое «умное» оружие в реальной боевой ситуации может вести себя, как пуля-дура, поражать некомбатантов и даже сбивать своих… Тем не менее по реальному счету человеческих жизней и разрушений «Шок и трепет» не годится и в подметки ни действиям ограниченного контингента советских войск в Афганистане, ни бомбежкам неопознанными летающими объектами населенных пунктов Чечни. Уже по одной этой причине нам следовало бы быть сдержанней в своих оценках. Это было бы во всех отношениях благоразумней. Зачем так явно демонстрировать наши собственные фобии, наши ревность и зависть? В самых громких антиамериканских инвективах порой отчетливо слышится: «Ах, почему этот бандит с большой дороги, которому все дозволено, не мы? Почему не мы, а они – единственная супердержава?»

Все это не отменяет простой истины. Война – это трагедия, кризис цивилизации, крах мирового порядка. Правда, остаются два существенных вопроса: какой цивилизации и какого мирового порядка? И какое отношение имеем к этому кризису мы?

Кто в эти дни чаще всего произносил слова: международное право, система правопорядка, суверенитет, агрессия? Вы будете смеяться, но министр информации Ирака. Тот факт, что он перемежал их такой экзотикой, как «преступник и сын преступника» (о Буше), «ослы империализма» (о Кувейте) и прочей ориентализированной ненормативной лексикой, безусловно, придавало его речам колорита, но не убедительности. На этой планете нет более грубого нарушителя международного права, чем иракский режим. Сейчас он как утопающий за соломинку хватается именно за международное право. Но разве международное право придумано для того, чтобы спасать преступные режимы?

В свою очередь из уст президента Буша, и особенно министра Рамсфелда, мы слышим словосочетания типа «освободительная миссия» коалиционных войск и ожидание букетов цветов освободителям. Цветочки американской военной пропаганды в свою очередь не отменяют того очевидного факта, что первой жертвой преступного режима Саддама Хусейна является именно иракский народ.

Режим Саддама Хусейна ухитрился поставить тройной мировой рекорд. Он развязал две агрессии: напал на Иран, который ему оказался не по зубам, и захватил Кувейт, вызвав на себя «Бурю в пустыне». Он душил собственный народ, в том числе газами. И он тайно ваял оружие массового поражения – химическое, биологическое и, возможно, атомное.

Есть ли пределы, за которыми терпению мирового сообщества наступает конец? Оказывается, это очень спорный вопрос.

Франция и Германия исходят из того, что в компетенцию мирового сообщества входит лишь вопрос о наличии у Ирака оружия массового поражения. Что действовать надо исключительно в рамках ООН и его Совета Безопасности. И что к силе желательно не прибегать до последнего, тем более что определенный прогресс в разоружении Ирака присутствует.

Для США вопрос разоружения Ирака был не только причиной, но и в не меньшей степени поводом. Хватит вожжаться с преступным режимом. Бессмысленно давать ему возможности играть с ООН в кошки-мышки. Если он и разоружается, то не из уважения к ООН, а под дулом американского пистолета, что, увы, было чистой правдой.

Сейчас на глазах у всего человечества на мировой сцене ставится жестокий эксперимент.

Франция, Германия (интимные и специальные политические мотивы их позиции оставим в стороне, ограничимся лишь идеальной стороной) и широчайшее движение совестливых людей – пацифистов и гуманистов – исходят из того, что мир и человеческая жизнь есть высшая и нерушимая ценность. Правда, эта гуманитарная позиция оставляет без ответа изначальный вопрос: сколько терпеть террористические диктатуры?

У американцев иная логика. То, что они наломают дров на множество костров, не вызывает сомнений. Однако же у их прямолинейных действий может оказаться один немаловажный долгосрочный эффект. Теперь Саддама Хусейна – в лучшем для него случае – с неизбежностью ждет судьба Слободана Милошевича. И новые кандидаты в саддамы хусейны вряд ли появятся. «Шок и трепет» будет страховкой от них на будущее. Причем не по праву силы, как кажется сейчас. Но по прецеденту права, который уже не будет вызывать сомнения ни у кого.

Это трудно, но очень хочется верить в это.

Женева, апрель 2003 г. (4-й день войны).

Смертельный номер

Такое безусловно незаурядное событие, как казнь Саддама Хусейна, можно рассматривать с разных ракурсов и точек зрения.

Самые серьезные претензии можно выдвинуть с высот эстетической критики. Повешение – по определению высокий жанр. Побивание камнями, четвертование, колесование, распятие, гильотина – зрелище, по сравнению с которым все остальные бледнеют. В средние века казнь куда меньших лиходеев обставлялась значительней, торжественней. Поглазеть на священнодейство с палачом собирались толпами, приходили семьями. Это был настоящий праздник для народа. Конечно, тогда не было современного шоу-бизнеса. Но и сегодня аутентичный смертельный номер, без сомнения, мог бы пользоваться головокружительным успехом. Не говоря уже о его огромном воспитательном значении. А тут тайная поспешная операция в тюремной тиши с единственной, притом нелегальной, кинокамерой. Позор, да и только!

На противоположной трибуне противники смертной казни повторили свой принцип: смертная казнь – это реликт. (Великолепно выразится английский лорд Рассел-Джонстон: «Саддам был, вне всякого сомнения, скот. Но это не значит, что с ним нужно поступать по-скотски. А именно так с ним поступили».)

Парадоксальным образом эти две позиции сошлись в головах некоторых наших особо пассионарных думцев. Они ратуют за возвращение смертной казни в разлюбезное наше отечество, но категорически против смертной казни Саддама. Диктатор должен быть вечно живым. Любовь к тиранам бессмертна.

Наблюдатели арабской улицы, естественно, заговорили об эффекте героизации, который придал такой конец поверженному вождю. С этим даже не хочется спорить. На этой улице свои праздники.

Моральную недостаточность одного высшего приговора отмечают разнообразные противники бывшего сатрапа. Двум смертям не бывать, а одной не миновать – эта логика, которой руководствовались багдадские власти, в данном случае действительно простовата. Сто сорок два жителя шиитской деревни, растерзанные саддамовскими карателями, без сомнения, абсолютный деликт. Именно за него Саддама и приговорили к виселице. Ну а как насчет десятков тысяч курдов, удушенных газами? А военные авантюры Саддама против Ирана и Кувейта, жертвы которых исчисляются сотнями тысяч? Конечно, полномасштабный процесс по этим мегапреступлениям мог и должен был стать исторической вехой. Увы, нового Нюрнбергского процесса не получилось.

Весь этот противоречивый дискурс не отменяет главного: тиран и диктатор закончил свои дни на виселице. И этот факт открывает очень интересную перспективу. Тем более что в ретроспективе ничего подобного было не найти – до последнего времени. Тираны и диктаторы обычно умирали на троне (или рядом). От Сталина до Мао, от Франко до старшего Кима или «Папы» Дока. Даже свергнутым диктаторам и тиранам был гарантирован, образно говоря, Лазурный берег. Впрочем, иногда и буквально. Там на роскошной вилле прожил отпущенные ему Богом и врачами годы конголезский Мобуту. Угандийский Иди Амин умер в комфортабельном изгнании в Саудовской Аравии. Эфиопский Менгисту Хайле Мариам с 1991 года почетный гость своего зимбабвийского коллеги. Дювалье-младший («Бэби» Док) уже двадцать лет наслаждается благословенным климатом Франции. А тут виселица…

Члены неформального мирового клуба нелюбителей дяди Сэма непременно сошлются на стечение особых обстоятельств, и они тоже будут правы. Хотя, если подумать, такие стечения происходят в последнее время одно за другим и даже выстраиваются в некий ряд.

В декабре минувшего года, находясь под домашним арестом, от сердечного приступа скончался Аугусто Пиночет. Чилийское правосудие обвиняло его в пытках, похищениях людей и убийствах. Все последние годы он жил под страхом уголовного преследования, спасаясь ссылками на преклонный возраст, болезни и прогрессирующий маразм. Десять лет назад испанская юстиция выдвинула против него обвинения в применении пыток. В 1998 году он был арестован в Лондоне, и палата лордов одобрила его выдачу испанской Фемиде, создав тем самым прецедент. Впервые в истории национальный (британский) суд принял решение, отменяющее неподсудность главы государства, настоящего или бывшего, в случае совершения им преступлений против человечности, под каким бы важным предлогом они ни вершились.

В мае 1999 года Слободан Милошевич стал первым после Второй Мировой войны действующим главой государства, которому было выдвинуто обвинение в военных преступлениях. И который действительно оказался на скамье подсудимых Гаагского трибунала. Тот факт, что приговора он не дождался и умер от сердечного приступа в своей камере, поклонники падшего кумира трактуют в его пользу. Мол, вот герой, натянул нос ненавистной Карле дель Понте. Но даже если очень захотеть принять эту романтичную версию, такой конец не мог привидеться некогда всесильному югославскому боссу даже в самом страшном сне.

В сентябре 1996 года сеульский уголовный суд приговорил две «железные руки», двух бывших генералов-президентов – Чон Ду Хвана к смертной казни, а Ро Де У к 22,5 года тюремного заключения именно за то, что они пришли к власти военно-силовым, то есть преступным, методом и правили военно-силовыми, то есть преступными, средствами.

В марте 2006 года президент Либерии Чарльз Тейлор был арестован и отдан под суд (специальный суд Сьерра-Леоне, заседающий в Гааге). В ноябре 2006 года был арестован бывший уругвайский диктатор Хуан Мария Бордаберри за убийство лидера оппозиции тридцать лет назад, в 1976 году. Мексиканский суд потребовал ареста бывшего президента страны Луиса Эччеверия за кровавый разгон студенческой демонстрации в еще более далеком 1968 году. В декабре 2006 года эфиопского Менгисту заочно признали виновным в геноциде. С главы бывшей военной хунты Аргентины Хорхе Виделы снято президентское прощение, дарованное ему в 1990 году, что может означать его скорую встречу с правосудием. Верховный суд Чили должен принять решение по просьбе Перу о выдаче авторитарного бывшего президента Альберто Фухимори. На родине он обвиняется в зверствах и коррупции.

Как видим, это весьма пестрая сумма. Одни решения приняты национальными судами, другие международными, в частности, специально созданными трибуналами по расследованию военных преступлений в бывшей Югославии и Руанде. Как правило, на скамье подсудимых оказываются обанкротившиеся, проигравшиеся в пух и прах диктаторы и тираны. Но не только и не исключительно они. Та же судьба пока еще очень выборочно, но все же постигла и некоторых весьма успешных, «образцовых» правителей-силовиков. Никакие доводы типа «это делалось ради блага страны, стабильности, порядка» им не помогли. И никакие сроки давности не действуют.

Повторюсь, это скорей эмпирическая сумма, чем сложившаяся система. Говорить о том, что человечество переболело диктатурами и нашло противоядие от тираний, явно рано. Неприкасаемыми диктаторы и тираны еще не стали, но кастой неприкосновенных они уже быть перестали. Закончивший свой бренный путь на виселице Саддам довольно наглядно доказывает, что хэппи-энд диктаторам и тиранам отменяется.

Январь 2007 г.

Легко не быть богом

В американском конгрессе в обеих палатах громко, по тону ультимативно заговорили о необходимости вывода войск из Ирака. Значит, американское военное предприятие закончится завтра (до конца года, до президентских выборов, словом, в исторически кратчайшие сроки)? Значит, но не это. Скоро сказка сказывается, не скоро дело делается. Пути политики никогда не бывают прямы. В 1968 году Никсон пришел в Белый дом в том числе под лозунгом прекращения войны во Вьетнаме. И он ее прекратил – через пять лет, предварительно распространив на Лаос и Камбоджу.

Отложим пока вопрос когда, попробуем ответить на вопрос почему? И как вообще в Америке принимаются судьбоносные решения, будь то в одну или в другую сторону?

Конечно, в нашем распоряжении есть целый набор отточенных до блеска, как дуло нагана у статуи бойца на станции метро «Площадь Революции», ответов. «Нефть»… «Высокомерие силы»… «Американский мессианизм»… Все ли они объясняют?

Бесцеремонно вломившись в чужую реальность, США привели страну и регион к катастрофе! Америке предъявлен серьезный счет.

Сводки из Ирака действительно кошмарны. Автомобили в этой стране заправляются исключительно взрывчаткой, их адские водители ездят только на тот свет. Что ни день очередной серийный убийца-самоубийца устраивает свой персональный «Шок и трепет»: врезается в толпу, в здание, в колонну машин с единственной целью забрать с собой туда, откуда не возвращаются, как можно больше людей, лично неизвестных, но принципиально ненавистных. С того момента, как американцы своей агрессией сорвали какой-то невидимый клапан, от бомб или человекобомб в Ираке погибли десятки тысячи людей. При Саддаме такого не было.

Это правда. При Саддаме было другое. Когда свобода рук есть только у карательного аппарата, общество парализуется и поляризуется до крайности – на одном полюсе каратели, на другом жертвы и мученики. Молчащему дрожащему большинству не гарантировано ничего, начиная с права на жизнь. Шахидов при Саддаме не было, жизнь и смерть, ад и рай были монополией государства. Частного терроризма не было. Терроризм был исключительно государственный. По городским улицам можно было гулять. Но курдские селения травили газами.

Счет так счет. Дебет – кредит.

Нынешний Ирак являет собой картину полного разложения. Расползается сама социальная ткань. Правоверные клеймят агрессоров и неверных и… взрывают мечети и убивают собственных сограждан. Сопротивление иностранным агрессорам принимает форму гражданской войны всех против всех: шииты против суннитов, сунниты против шиитов, курды против тех и других. Государство распадается. При Саддаме была стабильность.

Это тоже правда. Власть Саддама и его камарильи была абсолютна как власть палача. Господство суннитского меньшинства над шиитским большинством было непререкаемо. Выстроенный, отмобилизованный под властью вождя Ирак носил форму главной региональной державы. Национальные задачи были под стать: осадить Иран – наглого соперника и конкурента, вернуть в лоно матери Родины историческую провинцию Кувейт. Цена внешних авантюр – сотни тысяч жизней, экономическая блокада, положение мирового изгоя.

Что лучше? Вопрос неправильно сформулирован. Что хуже? Но тут уже неправильно сформулирован будет ответ. Любой ответ. Потому что кто же в здравом уме станет выбирать между режимом дня с человекобомбами на часах и политическим режимом петли на шее? И потому что на самом деле у иракцев никогда не было выбора. Ни диктатуру Саддама, ни «демократическую интервенцию» с целью свержения Саддама они не выбирали. Можно спорить о намерениях («демократизаторов» из Вашингтона, но никак не багдадской диктатуры), однако и то, и другое им было навязано.

Выбор на самом деле есть только у наблюдателей и свидетелей. Умозрительный. Это наш труд – размышлять, примерять на себя те или иные исторические ситуации, строить модели. При этом мы часто впадаем в одну и ту же логическую ошибку. Мы полагаем, что выбор – это всегда между хорошим и плохим. Не промахнись на перекрестке, парень, и все пойдет как по маслу. А если налево пойдешь – коня потеряешь, направо – сложишь буйную головушку? В реальной истории нередко бывает именно так. Людям – не обязательно богатырям, политикам, государствам приходится выбирать между разным плохим, с разными цепочками плохих и очень плохих последствий. Ирак, а ранее Югославия – именно такие развилки.

К чему привела пока что американская операция по свержению режима Саддама Хусейна, мы знаем. Или нам кажется, что знаем. Материала для картины кошмара найдется с избытком. Но ведь это не отменяет другого вопроса: как быть с кошмарной террористической диктатурой типа Саддама? Как быть с преступным режимом, первой жертвой которого был народ? Есть ли хоть какие-то сомнения, что иракцы действительно нуждались в освобождении? Нужно быть очень циничным, чтобы ответить «нет». При этом иракский народ обладал не большей свободой воли, чем немецкий при Гитлере или советский при Сталине. Что из этого следует: что преступный режим должен быть уничтожен силой? Нет такой нормы международного права, согласно которой можно было бы извне уничтожить преступный режим. Согласно существующему международному праву преступный режим может править и травить свой народ вечно. Смириться с этим?

Такова одна из исторически безвыходных на сегодня ситуаций.

Ответ на этот вопрос и разделил Запад, современную политическую цивилизацию. Есть ли пределы, за которыми терпению мирового сообщества наступает конец? И как быть с преступным режимом?

Бытовая мудрость (от политиканства, рядящегося под бытовую мудрость, берущего на вооружение ее аргументы, попробуем абстрагироваться) диктует: подальше от Ирака! (То есть руки прочь от Саддама?). Ну и, естественно, интервентов – к позорному столбу! Совершенно безошибочная позиция. Тем более что от нее ничего не зависит, ситуация в Ираке не изменится ни на йоту.

Бытовая мудрость вовсе небезосновательна. Трудно быть богом – братья Стругацкие отчеканили замечательную формулу. Не божественное это дело – вторгаться в человеческие конфликты, пытаться помочь простым смертным. Главный довод политической мудрости: демократия не приносится на штыках, настоящие перемены те, которые общество производит само. Это очень веский аргумент. Беда с тоталитарными режимами, однако, в том, что, конечно, иногда они рассыпаются сами, но вообще-то идея тоталитаризма в том и состоит, чтобы не оставить и щели для свободы. Что остается мировому сообществу – закрыть глаза на художества режима и ждать?

Капля камень точит… Американское рацио отвергает ставку на каплю как на главного агента исторических перемен. Демократию не приносят на штыках? Но в Германию и Японию ее принесли именно на штыках. Конституции обеих рукотворных демократий писали оккупационные власти. Два самых великих политических и экономических чуда мировой истории – преображение из руин, из фашизма, милитаризма, войны – были свершены по американским рецептам. И великолепные истории успеха, которые явили азиатские тигры и драконы, – торжество американских технологий. Примеров успешного американского интервенционизма немало. Никак не меньше, чем его поражений. Даже вьетнамскую войну есть чем парировать – корейской войной. И, если окажется верна гипотеза, что новые кандидаты в саддамы хусейны в ближайшее время остерегутся объявиться, и не только в Ираке, то это – тоже костяшка на счетах противоречивой истории.

Нефть нынче наше черное все. Что, впрочем, ничего не доказывает. Разве американцы после своей иракской операции овладели нефтяными ценами?

Мессианизм, между прочим, – это род идеализма.

«Они что, лучше всех знают, что кому надо?» Вот главное и универсальное обвинение этим наглым и бесцеремонным янки, которые везде суют свой нос, навязывают свои образцы. Между тем, если оставить в стороне эмоции (совершенно невыполнимое условие), они и в самом деле очень многое знают лучше всех. В самых разных видах человеческой деятельности им принадлежит неоспоримое первенство. Американская экономика – локомотив мировой экономики, американские технологии движут прогресс, в формирующемся глобальном образе жизни более всего читается американских черт. Можно называть это американским гегемонизмом, можно империализмом, который истинные патриоты – русские, французские, арабские – будут в меру своего совершенства истово отвергать. Но покуда большинство Нобелей работают в американских университетах, а главным дизайнером массовой культуры является Голливуд, этому мало что можно противопоставить. Самая никчемная из реакций – зависть, самоутверждение через злопыхательство. Ревность не спасает честь рогоносца…

Нет слов, наглость – что эти американцы торчат на мировых пьедесталах и еще размахивают своими звездно-полосатыми флагами. Но ведь они туда не по блату попадают. Секрет, известный всему свету, состоит в том, что в инноваторстве любого рода, включая социальное творчество, они лидеры и чемпионы. Вот они и открывают новые пути заблудшему человечеству, отставшим народам и странам. Порой действительно крайне назойливо.

Всем хорош золотой американский ключик. Беда, что замок к нему может не подходить – безнадежно проржаветь, скажем, а то и вообще оказаться негодной системы. Применишь силу (это к вопросу о высокомерии силы), сорвешь резьбу. В эту ловушку американцы попадали не раз в ХХ веке.

Сегодняшнему Ираку досталось самое худшее наследство, которое только можно придумать. Авторитарная вертикаль – опасный каркас. Он только кажется прочным, реально аккумулируя и концентрируя все риски. Сейчас они все включились. Проклятие прошлого таково, что рецепты нормального будущего – демократизация, самоуправление – работают с точностью до наоборот. Они высвобождают джиннов из бутылки.

Идеализм тоже имеет свои границы, перейдя которые он превращается в фанатизм. Или фанаберию.

Оказывается, есть проблемы слишком большие, слишком сложные и слишком чужие, чтобы их взваливать на себя. И вообще – армия не корпус мира, война не способ решения социальных проблем.

К счастью, агрессивный американский идеализм уравновешивается другим американским качеством – прагматизмом. Власть в США не абсолютистская. Люди не безгласны. Выборы не фикция. Президентство ограничено двумя сроками, так что восемь лет – теоретический максимум для упорства даже в самых серьезных ошибках. И есть механизм их исправления и спасения лица через его обновление – двухпартийная система.

Так когда же американские войска выйдут из Ирака?

Бушу деваться некуда. Он начал иракскую авантюру и вложил в нее весь свой политический капитал. Выведет американские войска из Ирака уже следующий президент США (скорей всего демократ). Когда именно? Даты – месяцы и дни, естественно, не назовет никто, но рамки процесса описать можно. Вывод войск из Ирака будет не столь долгим, как из Вьетнама. Путеводными звездами будут цифры потерь. Во Вьетнаме погибло 58 197 американских военнослужащих. Их имена – все до единого – выбиты на знаменитой Стене черного мрамора в Вашингтоне. Иракская цифра на сегодня – 3300. До вьетнамской именной высоты она не дойдет. Второй Стены не будет. Терпения американцев не хватит и на треть Стены. Оно давно уже на пределе…

Вашингтон. Апрель 2007 г.

«Я не собираюсь заниматься этим 10 лет…»

В ходе предвыборной кампании Обама риторически различал две войны. Иракская в его лексиконе всегда была «неправильной» войной, из которой он поклялся выйти «так же осторожно, как безрассудно мы в нее вошли». В отличие от нее афганская война была «правильным ответом», ведь 9/11 обрушилось на Америку из Афганистана. В Белом доме его взгляд на перспективы этого «правильного ответа» поменялся.

Афганская война тянется уже десятилетие – в два раза дольше Второй мировой. Один американский солдат в Афганистане обходится в миллион долларов в год. Где результаты?

Слишком долго. Слишком дорого – особенно во времена кризиса. Американцы блестяще справились с военной частью обеих кампаний – и в Афганистане и в Ираке. Два террористических режима были разгромлены в считанные дни. Саддам закончил свой путь на виселице. Было бы гораздо чище, если бы диктатор оказался перед судом типа Гаагского, но и этот результат исторически неоценим. Однако, поставив перед собой невыполнимую задачу радикальной социально-политической реконструкции Ближнего Востока, эдакой генетической операции по прививке ему демократии и прочих механизмов современной системы, Америка завязла в худшем из тупиков – из хаоса и крови. Я не принадлежу к числу тех, кто полагает слово «империя» исключительно ругательным. Но время, когда империи с высоты своего божественного всемогущества могли навязывать «прогрессистские» решения «отсталым народам» силой, прошло. Даже Америке это не по плечу. И, как выяснилось, уже и не по карману. Триллион долларов, потраченный столь лихо, был гораздо нужней дома в пору кризиса, из которого Америка никак не может выкарабкаться.

А еще выяснилось, что Восток алеет совсем не там. Обогнав Японию в качестве второй мировой экономической державы по валу, Китай посягнул на американское первенство в мире. Этот экзистенциальный вызов Америка не может не принять, но для этого в первую очередь надо высвободиться из пут Ирака и Афганистана. Америке и американцам пришло время сосредоточиться внутри. Обама понимает это лучше других.

Кстати, однажды Обаме сильно досталось. Зачем он «оставляет Ирак на растерзание волкам»? На самом деле ему доставалось за это не однажды, но тут особый случай. Полная цитата звучит так. «Я был весьма воодушевлен, когда президентом США был избран Барак Обама, и надеялся, что он исправит ошибки, допущенные администрацией Джорджа Буша. Однако Обама оказался лицемером. Он оставляет Ирак на растерзание волкам».

Столь нелицеприятная критика, надо признать, поступила с неожиданной стороны – из багдадской тюрьмы. Кто же этот разочарованный поклонник Обамы? Бывший вице-премьер Ирака Тарик Азиз, отбывающий пятнадцатилетний срок, некогда правая рука Саддама Хусейна. Продолжение вывода американских войск приведет к гибели Ирака, заявил он в интервью британской газете «Гардиан». С той поры, как в апреле 2003 года он сдался в плен американским войскам, его голоса не было слышно. Но теперь он не может молчать.

Парадокс на парадоксе.

«Я не собираюсь заниматься этим 10 лет. Я не занимаюсь (чужим) долгосрочным государственным строительством. Я не буду тратить (еще) триллион долларов». (Из беседы Барака Обамы с министром обороны и госсекретарем.)

Гораздо ясней, чем его профессионально воинственные генералы и практически безответственные конгрессмены, Обама понял, что у США есть только один выход из двух войн, какими бы разными они ни были или представлялись. И этот выход – уйти.

Вашингтон. Март 2012 г.

Обама и shit

…Борт ВВС № 1. Журналисты, сопровождающие президента Обаму в поездке по Юго-Восточной Азии, пытают его насчет принципов его внешней политики. И неожиданно получают короткий ответ, который потом облетел все газеты: «Don’t do stupid stuff». Как выяснилось, редакторы подправили последнее словечко. «Don’t do stupid shit» – так это звучало в оригинале. Так или иначе это означает: «Не делайте глупостей!» Знатоки добавят аромата и экспрессии.

В другой раз Обаме задали схожий вопрос об итогах его внешнеполитических усилий, его собеседниками были историки. «Я не сделал больших ошибок», – ответил он.

Обаятельная недоговоренность – Трамп нас скоро полностью отучит от этого стиля. Хотя буйные исторические лавры обычно увивают более помпезные мемориалы.

Как полагается, Обаме досталось и за эти афоризмы. Куда, мол, подевалась «Дерзость надежды» (так называлась его знаменитая книга)? Критики высмеивали «пассивность» и «минимализм целей» этого его внешнеполитического кредо, противопоставляя ему визионерство его собственных программных речей в Каире, в Стокгольме при вручении Нобелевской премии мира, в ООН… Явление Обамы действительно пробудило фантастические ожидания нового мира, которые президент Обама не мог исполнить. Но полушутливый девиз «Не делайте глупостей!» в действительности шифровал очень серьезные вещи. В некотором роде это формула прощания со старым миром. Конверсия самой идеи американского всемогущества. Реальная метаморфоза политического курса.

Чтобы окончательно перевести обамовское «shit» на русский язык, приведу еще одно его высказывание, оно свободно от иносказаний. «Со времен Второй мировой войны некоторые наши самые дорогие ошибки произошли не от нашей сдержанности, а от нашей готовности ввергаться в военные авантюры», – заявил он не где-нибудь, а в кузнице военных кадров – Вест-Пойнте.

Военные авантюры – вот что такое, по Обаме, stupid shit.

Shit Родины, если использовать русско-американский сленг.

Столь дорогие ошибки непростительны! Америка останется глобальным лидером, но не потому, что она всемирный коп с самым большим кольтом на бедре. «Реальная власть – это когда ты можешь достичь того, чего хочешь, не прибегая к насилию», – повторял он не раз. Сколько помнится, Обама не пользовался словами Pax Americana. Обязательную для любого американского политика идею американской исключительности он с готовностью провозглашал, каждый раз трактуя ее, однако, как первенство в инноваторстве, прогрессе, в «мягкой» и «умной силе». Но это уже совсем другая идея.

Философия «Don’t do stupid shit» явно диктовала Обаме курс в Ираке и Афганистане. Если война – это налог деньгами и кровью, то налог кровью Обама сократил с 7500 жизней – число погибших в Ираке (около 5000) и Афганистане (около 2500) американцев – до единиц. Деньгами – на порядки. За последние два года он потратил на войну с «Исламским государством» 10 миллиардов долларов, заметил он как-то в вечной полемике с агрессивными оппонентами, столько Джордж W. Буш тратил на Иракскую войну за один месяц.

Когда Обама пришел, в Ираке и Афганистане было задействовано 200 тысяч американских войск. Когда 20 января 2017 года он ушел, в Ираке находились 4087, а в Афганистане 9800 военнослужащих США. Он дал слово американскому народу закончить эту двойную войну и не смог сдержать его на сто процентов. Он сдержал его на 93 процента.

«Американцы научились, что куда трудней заканчивать войны, чем начинать их, – философски заметил Обама в Розовом саду Белого дома. – И тем не менее вот так заканчиваются войны в XXI веке».

Февраль 2017 г.

Братья-враги
Югославская трагедия

«Ну, вот мы почти у цели», – сказала Седа. Фары ее ооновской машины высветили надпись: Veliki Zaton. Автоматический русификатор в моей голове перевел не смысл даже, а звучание слов: Великий Затон… Часа два, как уже было темным-темно. В полночном небе пылали белые звезды. Фонарь луны высвечивал в антрацитной воде Адриатики роскошную дорожку, на которую так и манило свернуть с асфальтового серпантина. Чего не стоило делать ни при каких обстоятельствах, учитывая двадцатиметровую кручу. А вот это уже была наша цель – Mali Zaton. Малый Затон. То есть Малый залив или Малая бухта. Маленькое открытие Седы после ее великого открытия. Четыре месяца назад она выиграла конкурс на замещение должности завотделом информации миссии ООН в Сараеве и приступила к этой абсолютно новой для себя роли в абсолютно новом месте. (Для непосвященных: Седа – соавтор кое-каких затей и статей, «дальняя родственница» – дочь, которая далеко.)

Сумасшедший дом на высшем уровне

Спасибо Пакту стабильности и тогда-еще-премьеру Степашину, он взял меня в свой самолет, я прилетел в Сараево, и мы встретились на фоне грандиозного события – мировой встречи в верхах. Тридцать глав государств и правительств, дипломатическая рать без счета, три тысячи журналистов – сумасшедший дом – собрались на крытом стадионе «Зетра», чтобы послать сигнал миру: балканская война окончена!

От великого до смешного один шаг – особенно в тесных коридорах зимнего стадиона, превращенного как по волшебству на полдня в коридоры власти. Тут в буквальном смысле слова никуда не деться от шагов истории…

Мы стояли и болтали с Седой, как вдруг: ш-ш-ш… Расступись! Мы инстинктивно вжались в стену. Рослые американские охранники четко создали коридор, в котором прошествовал, улыбаясь, подобно Будде, президент Клинтон. В свите выделялся поступью и статью его адъютант, внешне похожий на самого президента. В руке у него черный саквояж. Неужто ядерный чемоданчик? И тут случилось то, чего я меньше всего мог ожидать. Красавец-адъютант подмигнул Седе. То есть я, конечно, понимаю: мимо этой копны рыжих волос, обрамляющей стройную фигуру, пройти так просто невозможно. Но когда у тебя в руках ядерный чемоданчик первой супердержавы мира!.. Кажется, ход истории в этот миг мог измениться. Но нет, Седа и глазом не повела, ядерная стрела пролетела мимо.

…Сцена истории оформлена так. На центральной арене стадиона, покрытой зеленым ковром, установлен неравносторонний шестиугольник стола, за которым разместились действующие лица – слетевшиеся главы государств и правительств, а посреди ласкающая глаз клумба из желтых и фиолетовых цветов – моментальный шедевр евроцветоводов и картографов. Ибо клумба являла собой не что иное, как цветущий континент Европу, окруженную темным Мировым океаном. Маленькое красное пятнышко – вспышка на желтом фоне символизировало место, повод и причину встречи – свечу Сараево, костер Косова или даже пожарище бывшей Югославии.

Рассчитанное по минутам действо мировой встречи в верхах – суета свит, золото уст, салют наций – пронеслось со скоростью курьерского поезда. А потом наступила тишина, и стадион «Зетра» вмиг опустел.

День сотворения балканского мира подошел к концу, а вместе с ним рабочая неделя, и царственным жестом Седа швырнула к моим ногам другую половину своего нового царства. Через четыре с половиной часа мы, словно наши тысячедолларовые чудо-богатыри из боснийского миротворческого батальона, уже высаживались десантом – только не на приштинском плацдарме, а в куда более уютном местечке Малый Затон на хорватском побережье.

Из Сединого письма:

«800 километров хорватской Адриатики – одно из красивейших побережий Европы. Тысяча островов самой разной величины, скалистые горы, наступающие на море, изрезанный живописными бухтами берег. Последняя перед Дубровником бухта носит имя Малый Затон.

Я попала сюда впервые в конце апреля. Ослепительное солнце, вода +18°, стройные свечи кипарисов, словно с итальянских полотен… И ни души. Как у Бергмана или Хичкока. В Хорватии начало бомбардировок Югославии встретили не без злорадства. А потом пригорюнились. Здесь рассчитывали на хороший летний сезон, на наплыв иностранных туристов. Считать пришлось убытки. Бомбежки всех распугали.

Мария, моя хозяйка, жалуется, что с виноградником беда, кабаны повадились. Даже волки замечены. Деревни после войны опустели.

Дом Марии очаровал меня с первого взгляда. Это, представь себе, вилла XV века, даже гербы сохранились. Винодельня, оливковая роща, сад с буйными тропическими цветами. Корова, два поросенка, куры. Не говоря уже о всевозможных овощах и фруктах. И два шага до моря – мидии и свежая рыба. А я – единственная гостья в округе.

Вилла и бухта в недавних событиях не пострадали. В окрестностях Дубровника это большая удача. Дубровник – исторический соперник Венеции, его уникальность официально признана ЮНЕСКО. И в каждой лавке, на каждом развале среди привычной красочной туристской литературы – документальный альбом „Горящий Дубровник“. На самом видном месте…»

Безмятежная суббота блестяще оправдала репутацию Малого Затона как бухты, надежно защищенной от любых невзгод. Однако воскресное утро началось с тревоги. Запах гари проник сквозь закрытые ставни, а следом отвратительный рев кружащего над целью самолета. Все местное народонаселение – немногочисленные женщины и дети – было на пляже. Никто не купался, все завороженно смотрели на гору напротив, курящуюся, точно вулкан, а над ней кувыркался черный самолет…

Оказалось, все не так страшно. От летней суши занялся лесной пожар. Пожарный, а вовсе не военный самолет довольно ловко его тушил, окатывая водой, которую тут же набирал с морской глади, всасывая на лету. Люди и их жилища не пострадали. Не то что в том рукотворном пожаре, который полыхает в этой части света уже девятый год. Что же они сами с собой сотворили? Такую страну загубить. И не жалко ведь было…

В первый раз в Сараеве я был во время осады в сентябре 1993 года. Вместе с тогда-еще-министром иностранных дел Козыревым и тогда-уже-не-замминистра обороны Громовым мы прилетели из Загреба на российском военно-транспортном самолете. Полудемобилизованный лайнер «челночил» на ооновской трассе, и это был единственно возможный маршрут в осажденный город, вариант «дороги жизни».

Напомню топографию Сараева. Город – это узкий каньон, собственно говоря, одна улица, зажатая с двух сторон горами (во время войны ее прозвали Аллеей снайперов). Сербским орлам оставалось только расположиться со всеми удобствами повыше в минометных и пушечных гнездах – весь город лежал внизу как на ладони. Живой тир на 300 000 мишеней. Не надо было быть Ганнибалом, достаточно стать каннибалом. За четыре года, что продолжалась осада Сараева, трудно было им не стать.

По городу мы передвигались в БТРах. Перед туристическим автобусом БТР обладает рядом очевидных преимуществ, особенно в боевых условиях, но по части обзора ему несколько уступает. Впрочем, кошмар осажденного города сквозь смотровую щель БТРа ощущаешь в полном объеме.

Спешились мы лишь в самом центре. Это было, возможно, единственное место, где можно было погулять без опаски, и молодые горожане пользовались этим замкнутым пространством свободы. Вот это было зрелище! В городе, на три года отрезанном от всего света (где тогда было НАТО? и где были нынешние критики НАТО, до глубины души возмутившиеся тем, что НАТО вмешалось в столь же трагические косовские дела?) В городе, в котором не было ни тепла, ни света, ни еды, ни воды, ни работы, ни досуга… В городе, ставшем призраком, на крошечном непростреливаемом пятачке променад шел, как в Сочи, и девушки были разодеты, как в Париже, даже более дерзко, и накрашены, как в Лас-Вегасе, даже более ярко. Чужих в городе не было, туристов тем более – я не в счет, мы прилетели даже без ночевки. Это была демонстрация для себя. И это была антивоенная демонстрация, тем более неотразимая, что никто и не думал ее устраивать. Неписаное послание читалось отчетливо: мы живы! В городе-стрельбище можно убить все, но не жажду жизни!

Три года спустя призрак снова стал городом.

Из Сединого письма:

«По десятикилометровой Аллее снайперов ходит трамвай. У знаменитой Библиотеки (ее пожгли в войну) он делает петлю. Монументальное здание конца века – символ австро-венгерского присутствия и одновременно модернистская дань турецкому владычеству – все еще не восстановлено. Еще через двести метров пейзаж резко меняется. Город, с трудом вписавшийся в природное ущелье, резко обрывается…

Сараево восстанавливают на международные деньги. Этим летом в очередной раз обещали сделать конфетку. До конфетки пока далеко, но город как-то нарочито демонстрирует свое жизнелюбие. По нескольким пешеходным улицам старого турецкого квартала – растворы лавок, кофейни, „златари“ – по вечерам не протолкнуться, толпы гуляющих. Булыжник мощеных улиц сменяется аккуратными квадратиками новой мостовой. Одноэтажные лавки – европейскими зданиями с высокими витринами модных магазинов, мечети – церквями. Не сворачивая, плавно перемещаешься из одной культуры в другую. От католического собора отходит улица, сплошь заставленная столиками кафе, как в Вене. Тут же приютилась чудом уцелевшая православная церковка XV века. Музей еврейской культуры. Музей Олимпийских игр. Импозантные здания старых посольств. И лачуги рядом…»

На сочном газоне городских скверов белые столбики не слишком тревожат взгляд – особенно если не знать, что это памятники военной поры. (По мусульманскому обычаю погребение должно состояться до захода солнца, а когда вокруг снайперы, не до долгих проводов.) Былое видение из броневой щели отступило из городского пейзажа, но то и дело напоминает о себе. Шагаешь по улице, и вдруг выгоревший остов двадцатиэтажного здания… Или дом как дом, а в нем где-нибудь на уровне пятого этажа закопченная дыра навылет размером с квартиру…

И по всей Боснии и Герцеговине – выжженные крестьянские дома, словно черные дыры войны. Некогда добротные и просторные, с любовью и тщанием сложенные из кирпича или камня – не чета нашим деревням и селам. Жгли их так же основательно, как и строили. Это был сигнал – не обязательно по злобе: чужаки, убирайтесь! У вас другая кровь, сколько бы вы тут ни жили, это не ваша земля! Эта вакханалия огня получила научное название – этнические чистки. Формула этнических чисток предельно проста: чужая кровь хуже чумы. Огонь!

На самом деле кровь у гонителей и их жертв в югославской трагедии одна и та же – и не только с точки зрения суммы красных и белых кровяных телец. Сербы, хорваты, босняки, поочередно и в разных комбинациях перебывавшие в роли и гонителей и жертв, – все они южные славяне, кровные братья. Правда, религии из-за превратностей исторических судеб у них действительно разные. Сербы – православные, хорваты – католики, босняки – мусульмане. И для всех, без исключения, в критический час священным оказался принцип разделения на мы и они, большинство и меньшинство. И каждое большинство решило: пора изгнать чуждое ему меньшинство со своей земли.

Правда, большинство-меньшинство – понятия относительные. Большинство в данной деревне могло оказаться меньшинством в данной местности. Меньшинство в данной местности могло счесть себя принадлежащим к большинству в некоей более широко (и естественно, по собственному разумению) определяемой общности. (А собственное разумение – это, как правило, требование самых громкоголосых и самых безумных членов общины.) Этноконфессиональная карта бывшей Югославии донельзя причудлива, вся изрезана островами и затонами. Стоило только начать сводить этнические счеты, и вся страна превратилась в чистилище.

В любой точке бывшей Югославии вопросы можно задавать без счета, но два – главные. Почему? То есть как вообще это могло случиться? И – что дальше?

На вопрос «почему» Жак Поль Клайн, глава миссии ООН в Боснии и Герцеговине, отвечает первым делом так: наследство Оттоманской империи. В Европе были Ренессанс, Реформация, эпоха Просвещения, Великая Французская революция, индустриальная революция… А на Балканах – интриги, нашептывания, козни, казни, остановившееся время. Пять веков подряд…

Сознание, закостеневшее в миф. Здесь не знают своей подлинной истории, говорит Клайн. До сих пор нет общепризнанной академической истории региона. Зато есть история мифов и анекдотов. Она разная у сербов, хорватов, босняков.

Любой психиатр вам скажет: лечение возможно лишь после того, как проблема будет признана. Весь опыт Общества анонимных алкоголиков строится на этом. Но до сих пор любимая песня сербов: мы жертвы истории, весь мир против нас. Турки, папа римский, Германия, американский империализм, НАТО, ООН только и делают, что плетут против нас заговоры. Если бы они однажды сказали, самим себе прежде всего: да, нам досталось в этой истории, но и мы натворили дел – это была бы зрелость. Но на Балканах пора зрелости еще не наступила.

Жак Поль Клайн – натурализованный американец родом из Эльзаса (семья эмигрировала сразу после войны). Дипломат, генерал ВВС в отставке. Возглавлял миссию ООН в Восточной Славонии. Был вторым человеком в офисе Высокого представителя в Сараеве (о том, что это такое, позже). Ему явно не чужды аргументы от истории и социальной психологии.

Боснийских мусульман их противники называют фундаменталистами и чуть ли не завоевателями, говорит он. На самом деле как становились мусульманами? В Аравии читали суры Корана, слышали поэзию, проникались идеями. Здесь же язык Корана воспринимали на слух, как современные католики мертвую латынь, не вникая в суть. В иную веру обращались по практическим соображениям. Пойдешь в мечеть – будешь платить меньше налога, получишь право быть всадником – православным ездить верхом запрещалось. Перед тобой откроются все дороги. Известен случай, когда обращенный серб стал турецким визирем. Своего брата он назначил православным архиепископом.

Фундаменталистами так не становятся. Но вера оказалась той фомкой, которая взломала узы племенного родства. Теперь брат мог поднять руку на брата, религиозная рознь это оправдывала. Братоубийственные войны были легализованы. А это самые дикие и безжалостные войны.

Добавьте к этому моральный вакуум, оставшийся после коммунизма, говорит Клайн. Может быть, Тито лучше других понимал демонов, которые прячутся в темноте балканской истории. В годы Второй мировой Балканы закружил кровавый хоровод: хорватские усташи, сербские четники, монархисты, мусульманские дивизии СС… Тито запретил даже упоминать эти одиозные имена. Но люди-то знали, кто живет рядом и кто был кто. Трагическую историю не изжили, а запрятали под ковер. Культ личности Тито как-то ее там удерживал, но диктатура испустила дух, и демоны вылезли на свет.

В социалистической Югославии была предпринята попытка создать новую нацию, говорит Александр Зотов. Из сербов, хорватов, словенцев, черногорцев, македонцев, босняков, албанцев. Все они имели свои национальные квартиры, но часто жили чересполосицей…

Должен признаться, с Александром Зотовым мы когда-то учились в одной школе и потом институте. Еще важней, что он – бывший специальный представитель РФ по югоурегулированию, а ныне – политический советник от России в могущественном офисе Высокого представителя (еще немного потерпите с этой загадкой). Коммунистические строители новой единой югославской общности не были оригинальны, говорит он. Мы в СССР еще раньше провозгласили эту героическую задачу: создать новую историческую общность – советский народ. Кстати сказать, если где-то в Югославии и приблизились к этой цели, то именно в Сараеве. Треть довоенного населения тут составляли смешанные семьи. Он, скажем, серб, а она мусульманка (а говорили именно так, в официальной административно-территориальной логике мусульмане были признаны нацией), а их дети – кто? И как называть всю семью? Вот они и предпочитали называть себя югославами. А потом началась осада Сараева, и все рухнуло. Новой исторической общности не удалось создать ни у нас, ни у них. Вместо плавильного получился кровавый котел.

Босния и Герцеговина – рукодельное государство. Умом его не понять, но я честно пытался.

Андрей Шкурко, политический советник в миссии ООН, проявил завидное долготерпение и педагогический талант, разъясняя мне, где на пальцах, где на картах и схемах, что такое БиГ и из скольких равных половин она состоит.

Босния и Герцеговина – это одно государство, два «энтитета», три народа, исповедующих три конфессии и говорящих то ли на одном, то ли на двух, то ли на трех языках. Понятно?

Начнем сначала. «Энтитет» – от английского entity – нечто существующее, вещь в себе. Творцы Дейтона намеренно воспользовались этим туманным философским термином. Точность тут противопоказана. На русский – от греха подальше – вообще не переводится. Профессионалы знают, о чем речь, а непрофессионалы все равно не поймут.

Государство Босния и Герцеговина состоит из Федерации Боснии и Герцеговины и Республики Сербской… Еще одна шарада, но уже попроще. Географически имена Босния и Герцеговина известны с незапамятных времен. В этнорелигиозном отношении, повторим урок, это три общины, считающие себя тремя народами. Кто какому Богу молится, уже говорилось. Но на каком хотя бы языке? Раньше считалось, что с диалектами на одном – сербскохорватском, но имеющем две разные письменности. Сербы пользуются кириллицей. Хорваты – латиницей. Босняки – тоже латиницей, а вовсе не арабской вязью. Сейчас три общины официально настаивают на том, что не понимают друг друга без перевода. Что, в сущности, почти правда… А для того, чтобы сделать желанное взаимонепонимание более реальным, наперегонки обогащают свою речь новыми словами, черпая их – одни в славянизмах, другие в латинизмах, третьи в турецких корнях.

А теперь кто есть где и кто как.

Герцеговина – это в основном хорваты (четверть территории БиГ, 10 процентов населения). Босния – это босняки (вся центральная часть, 60 процентов населения) и сербы (юг и восток, 30 процентов). Босняки и хорваты образовали Федерацию Боснии и Герцеговины. Сербы – Республику Сербскую. И тут и там есть все органы власти, вплоть до парламентов и правительств, свои армии и полиции. В общем, практически это… Чур, чур… Главное не произнести вслух слово «государства». Надо говорить по-русски: «энтитеты». А для особо любознательных можно воспользоваться нестрогой аналогией: Приднестровье, Абхазия… В качестве независимых государств их никто в мире не признает, что не мешает им существовать, быть «вещью в себе».

В добровольно-принудительном сложении эти два «энтитета» и образуют государство Боснию и Герцеговину. В БиГ есть своя сложная и очень чувствительная система органов центральной власти, включая коллективное президентство. В ней сам черт ногу сломит, главное запомнить железный принцип – консенсус. То есть любое мало-мальски существенное решение будет принято, только если согласны все. Это столь же замечательно: никто никому ничего не навяжет помимо воли, сколь и абсолютно неэффективно. Самая редкая гостья в БиГ – как раз общая воля. И потому возможности для саботажа неограниченные. В сердцах международные миссионеры порой говорят о том, что война здесь не закончилась, просто теперь она ведется политическими и бюрократическими средствами.

Если эта война вновь не перешла в горячую форму, то потому что люди устали. Слава богу, перегорели, сил больше нет. И еще – как бы поделикатней выразиться… БиГ – не совсем свободное государство. В сущности, это протекторат. Вполголоса ее так и называют: протекторат мирового сообщества. Протекторат, то есть защита – от кого? От войны. От «больших братьев», что живут по соседству. От самих себя.

Навязанное югославским антагонистам Дейтонское соглашение остановило войну. Оно не прояснило, как именно будет строиться мир. Но было признано, что недостаточно миросохранения (peace keeping), задача стоит новая, и она на порядок выше – миропостроение (peace building). Этим мировое сообщество и занято. Кто конкретно?

Основных игроков пять, раскладывает мне пасьянс Седа с высоты своего нового опыта.

SFOR (Stabilization Force) – Силы по стабилизации. Они, собственно, и осуществляют протекцию. Международный корпус численностью в 35 тысяч человек своим присутствием охлаждает горячие головы. К концу нынешнего 1999 года миротворцев в военной форме должно остаться 17 тысяч. Прогресс.

Высокий представитель (подразумевается: мирового сообщества) – наместник Дейтона на этой земле. Как лорд-протектор он обладает чрезвычайными полномочиями, может снять самое высокое местное должностное лицо – даже с выборного поста.

Миссия ООН. Ее задача – создание в БиГ современной системы правопорядка и образование, обучение, воспитание полицейских сил, которые бы подчинялись авторитету закона, а не закону местных авторитетов. Для этого в миссию ООН в БиГ входят почти две тысячи образцовых полицейских из разных стран мира, включая Россию. Из патриотических соображений я не стал уточнять, где именно в России нашли столько образцовых милиционеров.

ОБСЕ отвечает за выборы и демократизацию.

Совет Европы должен подтянуть Боснию до уровня евростандартов.

Более мелких игроков для простоты оставим в покое.

В реальной жизни зоны ответственности дублируются, функции пересекаются. Официальные оптимисты надеются, что в результате этой разнородной деятельности создается некий институциональный корсет. Пессимисты говорят – каша. Одни верят, что, когда однажды мировое сообщество уйдет из протектората, демократический порядок будет уже достаточно прочным, чтобы остаться. Другие ворчат, что у мирового сообщества вообще нет «стратегии выхода», обвиняют сложившуюся систему в том, что она неэффективна, работает лишь на себя и подпитывает «культуру зависимости».

У пяти нянек дитя на игле… Это не выдуманное опасение. Иностранная община Сараева составляет уже 15 процентов населения. Они снимают хорошее жилье, под них и для них открываются рестораны, клубы. В некотором роде весь город работает на мир, что приехал спасать город.

Сомнения и нетерпение психологически понятны. Справедливости ради следует признать, что одно ограничение носит вполне объективный характер. Международное сообщество действует тут таской и лаской, принуждая или подкупая упирающиеся стороны. Но, в конце концов, даже самое большое благодеяние нельзя навязать. Как выразился один мой собеседник в Сараеве, власть у нас, как у Папы. Он может предписать есть рыбу два дня в неделю. Тот, кто верует, послушается. Но как заставить остальных?

В БиГ международное сообщество вознамерилось ни мало ни много построить современное демократическое государство. Если бы стройку начали на пустом месте, это была бы очень трудная задача. Но место далеко не пусто и не свято. И это гораздо хуже.

Дейтонское урегулирование было большим компромиссом. Югославским вождям войны был навязан мир. За это их власть не была поставлена под сомнение.

Наивно было рассчитывать, что те, кто развязал бойню, примутся, засучив рукава, за демократическое мироустройство, говорит глава миссии ООН Жак Поль Клайн. Ведь что произошло в Югославии по большому счету? Коммунисты перекрестились в националистов. Остались те же партии власти, только под другими названиями. Та же жесткая дисциплина и послушание. Тот же партбилет как пропуск к карьере.

Семьдесят процентов населения голосуют этнически. Что бы они ни думали про себя, голосовать за представителя другой общины не хотят или не решаются. Геополитически БиГ находится в поле притяжения двух региональных «держав». Лидеры одной общины привычно смотрят на Сербию, другой – на Хорватию. И пока в Загребе сидит марксист-иезуит (Туджман), а в Белграде откровенный гангстер, макиавеллист и оппортунист (Милошевич), для которого не существует ничего, кроме власти и денег, трудно рассчитывать на принципиальные перемены, не очень дипломатично говорит Клайн. Видно, даже ооновцев припекло.

И все же что сделано с 21 ноября 1995 года, когда заработала мирная формула, – много или мало? Не слишком ли дорого обходится мировому сообществу дейтонский эксперимент?

Как считать?

Два миллиона беженцев и перемещенных лиц. 20 тысяч без вести пропавших. Там, где были мирные поля, – минные поля.

Экономическая разруха. Крупные предприятия закрылись, они были построены по соображениям высокой политики, но, увы, оказались неэффективными… К краху социализма добавилась инфраструктура в руинах… Кругом – произвол и коррупция. Законы бездействуют… Воздух отравлен ненавистью. Все раны открыты.

Таков дебет войны.

Послевоенный кредит: в Боснии больше не убивают. Воюющие стороны разведены. Сотни тысяч мужчин разошлись по домам.

Пошли поезда. Вновь заработали аэропорты. Открылись школы. Восстановлено электричество… Этот последний пример тянет на символ. Сначала люди радуются, что наконец-то дали свет. Потом замечают, что вокруг убожество и грязь.

Босния – тяжелый больной, говорит Клайн. Пациент только-только пошел на поправку, но он все еще целиком зависит от аппаратов искусственного жизнеобеспечения. Стоит отключить их раньше времени, и пациента не спасти.

…В БиГ введена твердая валюта – тем самым жестким способом, который недолгое время обсуждался и у нас. Боснийская марка – ровня немецкой, ибо намертво привязана к ней. Внешне бумажка не слишком внушительная, но внутри страны и даже по соседству ходит вовсю. В магазинах люди расплачиваются той и другой валютой наравне и не выбирая.

При мне после долгих переговоров и уговоров открылся для свободного перехода пограничный пункт Иваница – Бргат в районе Требине – Дубровник. Этому предшествовали самые драматические события.

Первое, что сделали новые независимые государства – бывшие республики единой Югославии, это отгородились друг от друга прочными границами. На том же 240-километровом пути из Сараева в Дубровник нужно пересечь три границы в одну сторону. Сначала прощаешься с пограничниками БиГ и стараешься повежливей поздороваться с их хорватскими коллегами. Потом вновь въезжаешь на территорию БиГ, чтобы через двадцать минут процедура повторилась. (Боснии при разделе дали выход к морю – так ей перепало 20 километров адриатического побережья.) Везде проверяются паспорта и визы. Особенно внимательны пограничники как раз к ближайшим соседям, к братьям-врагам.

Требине – сербская сельская местность – всегда была привязана к знаменитому хорватскому курорту Дубровнику, экономически это одна зона. Но в печальной памяти октябре 1991 года ЮНА (Югославская народная армия), выдвинувшись из Черногории, прошла через Требине и нанесла удар по Дубровнику. Сербская осада Дубровника продолжалась до мая 1992 года, когда наконец армия отступила. С тех пор граница была на замке. Традиционные связи резко оборвались. Конечно, контрабанда всегда находит щели, а серая экономика удивительно гибка и живуча. Но это все не от хорошей жизни. С открытием границы в Иванице – Бргат, а также между Хорватией и Черногорией нормальная жизнь получила шанс.

Таких пунктов на границах открылось несколько десятков.

Международные миссионеры исповедуют теорию малых дел – ничего другого им не остается. Правда, и малые дела тут со вторым дном, с подтекстом.

С недавних пор на всей территории БиГ ввели автомобильные номера единого образца. Новость для местной ГАИ-ГИБДД? Не только. До этого машины на дорогах тоже имели национальность. Рассказывают, что в хорватском Мостаре хулиганы остановили машину с «мусульманскими» номерами и избили двух пассажиров. Когда поняли, что жертвы – католические священники, было уже поздно.

Мы долго настаивали на том, что унифицировать номера необходимо, рассказывает Жак Поль Клайн. Местные лидеры приходили в ужас. Невозможно, говорили они в один голос, используемые буквицы должны быть непременно взяты из кириллицы (или, наоборот, из латиницы). Хорошо, отвечаю, семь букв в двух алфавитах общие, воспользуемся ими. Нет-нет, это уловка, люди на такое не пойдут… Мои соотечественники скорей будут есть траву, говорил один особо впечатлительный местный вождь… Но вот ввели единые номера, и ничего страшного не произошло. Травоядных не прибавилось. Зато в БиГ теперь можно путешествовать анонимно, то есть более свободно и безопасно.

Принят гимн Боснии и Герцеговины. Без слов. Как в Испании… И кажется, как у вас, в России, улыбается Клайн. Или у вас он пока и без музыки?

…И тут мне захотелось поставить точку. Все равно у этого материала нет убедительного конца, такая уж здесь ситуация. Проще рассуждать о том, что станется с бывшей Югославией в долгосрочной перспективе, чем сказать, что будет завтра. Как и у нас, грешных, реальные итоги можно будет подвести через поколение, не раньше. Нетрудно изречь, что вырваться из балканской ловушки можно, только став неотъемлемой и органичной частью Европы (в западном, а не в нашем – произвольном либо в лучшем случае прекраснодушном толковании). Собственно, именно это и провозглашено в сараевском Пакте стабильности. Но опять-таки только время рассудит: это риторика или проект реальной мечты.

Но если конца у этой истории пока нет, то приписать постскриптум хочется. Нечто вроде морали сей истории, лишенной какой бы то ни было морали. Или уроков, прости господи, за эгоизм, слава богу, не нашей истории.

Урок первый, почти философский.

Нет ничего опасней абсолютного добра, если под абсолютным добром понимается некий идеал, ради которого нужно потерять человеческий облик. Тогда абсолютное добро превращается в абсолютное зло. Это псевдодобро заводит на такое дно, с которого всем миром будут тащить и не вытащат…

Сначала фашизм, потом коммунизм, а теперь вот национализм доказал, что эти слова и идеи – оборотни, пожирающие легковерных. Нет такого преступления, которое было бы последним в ряду, перед которым остановились бы добрые люди. Всегда найдется нечто еще более тяжкое, еще более гнусное и кровавое, что потребуется совершить во имя своего идеала. И только крах может остановить эту эскалацию грехопадения.

Второй вывод приземленней. А чем, собственно, наш СССР отличался от их СФРЮ? Тем только, что Югославия была более компактна, однородна и куда более благополучна. И хоть тоже вооружена до зубов, как полагается уважающей себя социалистической державе, но не ядерным, химическим или бактериологическим оружием. Обе страны развалились так мгновенно и необратимо, что говорить о внешних заговорах либо внутренних интригах – значит проявить полное слабодушие. Тогда в чем разница?

В море крови.

Новых российских вождей нынче принято обвинять в том, что они слишком легко согласились на распад СССР, что если уж разводиться, то в настоящем бракоразводном процессе, решив предварительно все имущественные споры. Надо, надо было сначала поставить вопросы о Крыме, Севастополе, Черноморском флоте, о русских областях и общинах, что оказались за российскими пределами, о лучших, по-настоящему справедливых границах…

Ну что ж. За нас все эти вопросы поставили югославские товарищи. Теперь мы знаем, что они получили.

Сараево. Сентябрь 1999 г.

Уроки Сребреницы

…Небо над Сараевом украли – вместе с летним теплом, под ногами хлябь, вокруг влажная серая мгла. На душе сумрак. Говорят, это время в этой части Балкан – самое лучшее для самоубийц. Говорят, один норвежский солдат из SFOR пустил себе пулю в лоб: накануне он получил письмо из дома от своей девушки, которое больше всего на свете боялся получить.

Лето на Балканах кончилось. Осень. Просвета не видно.

Как заведенная лошадь, я вновь прошелся по тому же сараевскому кругу, что и в прошлую командировку: чиновники-миссионеры, практики и философы интернациональной миротворческой бюрократии, отвечающей за покой в многострадальном регионе. Все недовольны. Ворчат, жалуются на все на свете.

Сетуют на человеческую природу. В миссии ООН в Сараеве родилась блестящая неформальная идея – одарить каждого ребенка Боснии и Герцеговины майкой с символом БиГ. Если все мальчишки и девчонки из сербских, хорватских, босняцких семей наденут эти Т-shirts, какая замечательная будет демонстрация! Пусть дети сделают то, чего никак не делают взрослые: продемонстрируют, что у них единая родина. Пусть они заставят взрослых признать, что у них общая страна… Уже готовы образцы этих маек – с люминесцентной надписью на спине, между прочим. Дороги в БиГ узкие, водители шальные, маленькие человечки будут видны издалека, скольких бед можно будет избежать заодно… Китайцы готовы принять заказ – по доллару за штуку… На всю операцию нужен миллион. Что стоило бы какому-нибудь нефтяному шейху или компьютерному набобу выделить нужную сумму – для них это семечки… Не дают. Ну что за люди, эти шейхи и набобы…

Сетуют на ограниченность средств и в ином смысле. В Боснии и Герцеговине, как мы помним, международное сообщество представлено пятеркой главных и множеством менее главных игроков, и у каждого свой мандат и поле деятельности. Каждый подчеркивает, что на его поле полный порядок (в крайнем случае – неполный, но порядок), а в целом дело швах. В открытую говорят, что БиГ – это три фактически моноэтнических квазигосударственных образования, три отдельные армии, три полиции, а общенациональные органы власти существуют скорее на бумаге, во всяком случае, из милости этой тройки. Скажем, считается, что в Федерации Боснии и Герцеговины (напомню, что это один из «энтитетов» – босняки с хорватами, но без сербов, которые – Республика Сербская) единые вооруженные силы. У них одна форма, одни и те же американские инструкторы и единое командование. Как бы. Ибо, когда командующий армией генерал Делич (босняк) уходит в отпуск, его заменяет не его зам – генерал Гурчич (хорват), а другой генерал-босняк – точно так же, как генерала Гурчича заменит непременно хорват. Прежде, чем по звездочкам на погонах, цепочки командования выстраиваются по этнической принадлежности. И, между прочим, решения обо всех основных назначениях принимаются даже не в штабах генералов Делича и Гурчича, а в штаб-квартирах правящих националистических партий.

Создание современных полицейских сил, как и создание всей системы нормального правопорядка, – зона ответственности ООН. Две тысячи образцовых полицейских из многих стран мира четыре года назад приступили к службе наблюдателей, инструкторов, экзаменаторов. В последнее время их стараются размещать прямо в местных полицейских участках, чтобы контроль был непосредственным и непрерывным. Открыты полицейские академии в боснийско-хорватской Федерации и в Республике Сербской. В кадеты стараются набирать по преимуществу представителей нацменьшинств. На будущих выпускников возлагают большие надежды.

А пока никто не знает толком даже, сколько дубинок служит в трех полициях. Должно быть 20 тысяч, но их гораздо больше. И процентов на 95 и выше они состоят из представителей местного большинства. Недавно в Мостаре, городе, который символизирует так и не преодоленный раздел между хорватами и босняками, международные полицейские совместно с SFOR провели рейд в здании местного МВД – его контролируют хорваты. В качестве трофеев были захвачены кубометры документации, а в них сюрприз на сюрпризе: неучтенные контингенты секретной полиции, тайное финансирование, оружие…

Миссия ООН вынашивает амбициозный план: провести за два года переаттестацию всего 20-тысячного полицейского корпуса страны. Ооновцы имеют полномочия дисквалифицировать местного полицейского. Не факт, что местная власть действительно уволит его со службы.

Мы обучаем массе полезных вещей, говорит один из моих собеседников. Как обращаться с возмущенной толпой, как вести себя на месте преступления, работа с отпечатками пальцев, расследование транспортных происшествий… И поверх всего этого – курс человеческого достоинства. И все же, боюсь, «канадской полиции» из местного материала не получится. У нас разные представления о том, что такое «хороший полицейский». Мы полагаем, что это тот, кто служит закону. Здесь это слишком абстрактное понятие. Здешние «хорошие полицейские» служат обычаю и общине. А общины разделяют ненависть и кровь.

«И еще нам пришлось отправить 250 полицейских и 300 машин в Косово, что заметно ослабило наши возможности», – говорит Жак Поль Клайн.

Ссылки на Косово часто мелькают в разговорах. В двух разных планах – не очень понятно, как они могут сочетаться. Коллегам, работающим в Косове, по-своему завидуют: у них нет той интернационально-бюрократической мешанины, что образовалась в Боснии и Герцеговине. У дейтонского мира 77 нянек. Только за правами человека наблюдают 194 (!) международные и местные организации – по-видимому, под микроскопом. При этом все няньки со связанными руками. Как бы лидеры трех общин ни капризничали, их можно только увещевать и улещивать… В Косове международная власть централизована в руках миссии ООН.

С другой стороны, вполголоса признают, что ситуация в Косове совсем не завидная. НАТО и американцы просчитались. Их объявленная цель была не допустить этнической чистки сербами албанцев. В итоге получилась чистка албанцами сербов. Международное сообщество хотело использовать Освободительную армию Косова. На самом деле нередко ОАК использует международное сообщество. Можно предугадать следующие шаги торжествующего тихой сапой албанского национализма. Референдум о независимости Косова, создание албанского государства – вопрос только выбора времени… И на очереди Македония, где уже около 40 процентов населения – албанцы. Что может этому противопоставить международное сообщество, уму непостижимо.

На своих подопечных мои собеседники даже не жалуются, они их клянут. «Саботажники» – это самое слабое из определений, которыми награждают лидеров трех общин Боснии и Герцеговины. Ни в какую демократию они не верят. Их интересует только личная власть. В этом смысле мало что изменилось со времен титовской Югославии. Однопартийная система рухнула, но из ее обломков сложился не плюралистический калейдоскоп, а три отдельные однопартийные системы, в которых место коммунизма занял такой же тотальный национализм… И рыночная экономика не волнует местных вождей, им нужен контроль над экономикой – источник привилегий. В густой паутине чиновничьего произвола и мздоимства завяз даже «Макдоналдс». Рекорд мира: БиГ, наверное, единственная страна, где популярный ресторан так и не смог открыться. «Фольксваген» ведет почти безнадежную войну за то, чтобы принести сюда деньги, «ноу-хау» и рабочие места… И это в стране, которая остро нуждается в капиталовложениях. Международное сообщество интересует местных вождей лишь постольку, поскольку его можно доить.

И они вовсе не самостоятельны. Боснякам, конечно, некуда деваться, чего не скажешь о сербах и хорватах. Поразительно, говорит один из моих собеседников, устрой завтра голосование, и семьдесят процентов боснийских сербов проголосуют за то, чтобы присоединиться к самой бедной стране Европы – он, естественно, имеет в виду Югославию (Сербию). Для герцеговинских хорватов Загреб явно ближе Сараева.

…Я мог бы не совершать свой обход сараевских миссионеров и не вымогать их показания, хотя многим из них явно хотелось облегчить душу чистосердечными признаниями. Только что увидел свет обстоятельный доклад Международной кризисной группы, авторитетной неправительственной организации, под красноречивым названием «Дейтон терпит провал? Четыре года спустя». Его можно считать коллективной исповедью миротворчества. Она неутешительна.

«Цель Дейтона была не только остановить военные действия, но повернуть вспять этнические чистки и создать новую, объединенную страну…»

«Повернуть вспять этнические чистки» прежде всего означает создать условия, при которых беженцы могли бы вернуться домой.

По данным ооновского комиссариата по делам беженцев, на 31 июля 1999 года во всей Боснии и Герцеговине вернулись 333 919 беженцев и 265 041 перемещенное лицо.

Приведя эти скрупулезные подсчеты, авторы доклада переходят к выводам. «Если учесть, что война согнала со своих мест 2,2 миллиона человек, велик соблазн сказать, что возвратились 26 процентов. Однако это не так. Огромное большинство из этих 600 000 вернулись вовсе не в свои довоенные дома. Они вернулись туда, где их сородичи контролируют территорию». Скажем, в Республику Сербскую вернулось всего 2171 не сербов – 0,6 процента от числа беженцев.

Часто «наши» беженцы – жертвы «их» этнических чисток – поселяются на «нашей» территории в домах, принадлежавших «их» беженцам – жертвам «наших» этнических чисток. Очень часто их туда специально поселяют. Трагическое кольцо замыкается. Теперь, чтобы помочь одним беженцам, нужно прогнать других беженцев. Из этой мертвой петли живым не выбраться. Меньшинства не вернутся к себе домой. Большинства сделают все, чтобы сохранить обретенную «чистоту» «своих» территорий.

«Четыре года спустя после подписания в Дейтоне 21 ноября 1995 года мирных соглашений этнические чистильщики победили: Босния этнически разделена», – делают вывод авторы доклада. И еще: «Без SFOR страна, скорее всего, свалилась бы обратно в войну». И еще: «Две из трех этнических общин активно противостоят Дейтону и готовы ждать, пока международное сообщество не уберется восвояси».

Внимательный читатель предыдущего репортажа из Сараева, возможно, заметит некоторую разницу в настроении. Ну что ж, осенью все краски серы. И кое-какие коррективы действительно нужно сделать. К концу 1999 года, написал я в тот раз, миротворцев в военной форме должно остаться 17 тысяч (из 35 тысяч). И добавил: «Прогресс». Руководство SFOR действительно объявляло о планируемом выводе и доказывало, что это обосновано. Позже ООН и другие акционеры боснийского мира заявили, что это пока преждевременно. Уже продекларированный прогресс пришлось временно отменить.

И все же главная коррекция – в ракурсе. В первом репортаже я сравнивал ситуацию с тем, что было. И по любому счету прекращение братоубийства – благовест. Как выразился один из моих собеседников, в этой стране пара миллионов людей обязаны ООН своими жизнями… Интерпессимизм появляется тогда, когда начинаешь сравнивать ситуацию не с прошлым, а с будущим, с обещанием Дейтона, с тем, что не наступило.

Прекрасный новый мир на развалинах бывшей Югославии не получился – во всяком случае за четыре года, прошедшие с Дейтона. Получился худой мир, и жажда доброй ссоры не утолена.

В голосах моих собеседников звучит горечь и досада, их не может скрыть даже юмор. Наверное, все мы страдаем колониальным зудом, говорит один из них, английский дипломат с большим африканским стажем. Со стороны миссионеры похожи на людей в шлемах, что шли на край света через джунгли и пустыни, чтобы построить маленький остров Англии в Южной Родезии. Подобно Сесилу Родсу, в Дейтоне объявили: здесь будет новая страна, и мы создадим ее по своему образу и подобию. И не важно, что нас окружают злобные и настырные племена…

По своему образу и подобию не получается. На самом деле все получается не так, как должно быть. Чаще получается наоборот. В Боснию и Герцеговину вбухиваются огромные деньги – 5 миллиардов долларов с учетом 2000 года. На облике Сараева это сказывается благотворно. Но структурные реформы не проведены, зато появилось привыкание, наркотическая зависимость от донорских вливаний…

Альфа западного менталитета – свободные выборы, только так можно сформировать институты демократии и воспитать ответственных граждан. Все выборы, что прошли в БиГ за эти годы, стали оглушительным триумфом национализма. Хоть бери их и отменяй ради демократии. В самом деле, кому нужны выборы, которые лишь узаконивают плоды военных преступлений и приводят к власти деятелей типа Поплашена?..

Этот гротескный персонаж был, наверное, самой громкой пощечиной международному сообществу. Предвыборный плакат запечатлел видного мужчину в форме атамана четников с автоматом на плече. Программный образ настолько пришелся по душе избирателям, что на выборах 1997 года Поплашен был избран президентом Республики Сербской. В какой-то момент терпение Высокого представителя лопнуло, и он своей властью отправил Поплашена в отставку. Не тут-то было. Поплашен еще полгода демонстративно сидел в своем кабинете, подписывал эдикты… Вряд ли международное сообщество заслужило такое унижение.

Что прикажете миротворцам делать? Уйти? Тогда вновь разгорится война… Продолжать в том же духе и в том же объеме? Это значит, в следующее десятилетие нужно мобилизовать еще десять миллиардов долларов. Но уже после Боснии появилось Косово, а затем Восточный Тимор, и Бог знает, что появится еще, а карман не бездонный. Босния уходит на второй план. Десяти миллиардов ей не видать… Прервать поток материальной помощи? По своим социальным последствиям это будет сродни ломке. В народных страданиях националисты всех трех общин дружно обвинят ООН и других международных кровопийц… Перестать чикаться с местными авторитетами и взять власть в свои руки, жесткой рукой проводя все необходимые решения? Если уж Босния – протекторат, то пусть будет протекторат настоящий, без поддавков… Может, так оно и будет проще, но на самом деле это очень трудное решение – насильно вгонять грешников в рай, строить кому-то современную государственность. Трудно быть богом.

Bepul matn qismi tugad.