Kitobni o'qish: «Женщины в судьбе Сергея Есенина»

© Потапов А.Н., 2025

© ООО «Издательство Родина», 2025

В книге использованы фотографии и иллюстрации из фондов Государственного музея-заповедника С.А. Есенина в Константинове, из личного архива автора, а также из приведённых в списке изданий.

* * *

«Много женщин меня любило,

Да и сам я любил не одну,

Не от этого ль тёмная сила

Приучила меня к вину?»

Сергей Есенин

«Я не знал, что любовь – зараза…»
(Вместо предисловия)

Будущий великий певец России Сергей Александрович Есенин родился 21 сентября (3 октября по новому стилю) 1895 года, в Рязанской губернии, в селе Константинове Кузьминской волости, которое привольно раскинулось на правом, высоком и холмистом, берегу Оки. (Примечательно, что в сентябре древняя Рязань праздновала своё 800-летие, и как раз в день рождения поэта, который, как по заказу, выдался тёплым и солнечным, происходило основное торжество.)

В Константинове в ту пору всё дышало душевной теплотой и любовью: и высокое рязанское небо, и череда светлых берёзовых перелесков, и неоглядные заокские дали, где «только синь сосёт глаза»…

Появившись на свет в «золотой бревенчатой избе», Сергей с отроческих лет был неравнодушен не только к окружающим его с ранних лет задумчивым и неброским среднерусским пейзажам, но и к женскому обаянию и красоте.

Среди множества портретов поэта примечательна фотография, запечатлевшая его, отрока, среди односельчан. Этот снимок датируется 1909 годом и является единственным, на котором юный Есенин запечатлён объективом фотоаппарата в родном селе. Автор снимка неизвестен, но сама по себе фотография является замечательным документом.

Сергей Есенин (в кепке) среди односельчан-константиновцев. 1909 г.

Посереди широкой улицы стоит группа константиновцев на фоне церкви и «четы белеющих берёз»: женщина с коромыслом, девушка в нарядном сарафане и несколько детей и подростков, в том числе и Сергей Есенин (на заднем плане в кепке и в тёмной рубашке).

Биографы поэта установили фамилии запечатлённых на снимке земляков поэта. Не будем их перечислять. Но обратим внимание на такой странный факт. Сергею Есенину в ту пору шёл четырнадцатый год. Как известно, могучим телосложением и высоким ростом он не отличался («худощавый и низкорослый», – писал поэт о себе). Судя по сохранившимся документам царской охранки, рост Есенина в зрелом возрасте составлял 168 сантиметров. Тогда почему же на константиновской фотографии Сергей выглядит значительно выше своих сверстников: закадычного друга Клавдия Воронцова, Вани Исаева, Коли Коновалова, Мити Воробьёва и других? Как такое могло случиться?

Оказывается, чувственный Сергей, уже ощущающий чары женского обаяния, позируя фотографу, встал на опрокинутое вверх дном ведро или на ограждение площадки для крокета – для того, чтобы выглядеть ростом вровень с сельской красавицей. И это ему удалось! Действительно, на снимке отрок Есенин и пленительная взрослая девушка в праздничном наряде, горделиво и чуть насмешливо взирающая в объектив, выглядят, как ровесники.

Кто же эта привлёкшая Есенина красавица? Оказалось, это Александра Северова (по иным источникам – Северцева), родственница константиновского священника Ивана Яковлевича Смирнова.

И кто знает, не её ли образ всплывал в душе поэта, когда он писал:

 
Хороша была Танюша, краше не было в селе,
Красной рюшкою по белу сарафан на подоле.
У оврага за плетнями ходит Таня ввечеру,
Месяц в облачном тумане водит с тучами игру.
 

(В данном случае имя Танюша ничего не значит – оно условное; возможно, поэт назвал героиню стихов именем своей матери.)

А вот другое раннее стихотворение Сергея Есенина, считающееся шедевром любовной лирики:

 
Выткался на озере алый свет зари.
На бору со звонами плачут глухари.
 
 
Плачет где-то иволга, схоронясь в дупло.
Только мне не плачется – на душе светло.
 
 
Знаю, выйдешь к вечеру за кольцо дорог,
Сядем в копны свежие под соседний стог.
 
 
Зацелую допьяна, изомну, как цвет,
Хмельному от радости пересуду нет.
 
 
Ты сама под ласками сбросишь шёлк фаты,
Унесу я пьяную до утра в кусты.
 
 
И пускай со звонами плачут глухари,
Есть тоска весёлая в алостях зари.
 

Обычно при публикации ранних любовных стихотворений Сергея Есенина указывают годы их написания, которые проставил сам поэт при подготовке к печати собрания своих стихотворений. Однако некоторые исследователи полагают, что Сергей Александрович за давностью лет забыл точное время написания своих лирических шедевров и указал более ранние даты. На наш же взгляд, это сделано умышленно: поэт хотел показать, что уже в отроческом возрасте он знал толк в любви, на самом же деле всё складывалось иначе.

Поэт Рюрик Ивнев (настоящие имя, отчество и фамилия – Михаил Александрович Ковалёв) высказал о Есенине такое мнение: «Он не мог любить никого и ничего, кроме собственных стихов и музы… При всей удивительной теплоте его лирики его любовь была беспредметна. Те, кто знал Есенина хорошо, понимали, что он никогда не любил по-настоящему ни одну женщину».

Рюрик Ивнев едва ли прав в своём категорическом утверждении. Есенин женщин любил! Любил и посвятил им огромное количество самозабвенных строк, а без настоящей любви (к Отечеству ли, к природе или женщине), как известно, стихи не пишутся.

…Интимная жизнь мужчины и женщины – тема запретная, и никто не вправе в неё вторгаться. Да мы и не намереваемся составить некий донжуанский список Сергея Есенина, хотя сам поэт в стихах признавался:

 
Я не знал, что любовь – зараза,
Я не знал, что любовь – чума.
Подошла с прищуренным глазом,
Хулигана свела с ума.
<…>
Льётся дней моих розовый купол.
В сердце снов золотых сума.
Много девушек я перещупал,
Много женщин в углах прижимал.
<…>
Так чего ж мне её ревновать.
Так чего ж мне болеть такому.
Наша жизнь – простыня и кровать.
Наша жизнь – поцелуй да в омут.
 

Не будем осуждать поэта за «лирическую ветреность», не будем тревожить его сердечные тайны. В книге речь пойдёт о любимых женщинах Есенина – разумеется, не обо всех избранницах его любвеобильного сердца, а о тех, кто был поэту верной спутницей жизни, женой (гражданской ли, венчанной в церкви или «узаконенной» советским ЗАГСом), кто был матерью его детей; о тех, кто оставил глубокий след в жизни певца «страны берёзового ситца», кому он посвятил вдохновенные строки своих стихов, кому писал тёплые и признательные письма.

«Вообще у Есенина отношение к женщине было глубоко своеобразное, – считал приятель поэта, журналист Георгий Устинов. – Он здесь был таким же искателем, как и в поэзии. Есенин женился рано, пережил какую-то глубокую трагедию, о которой говорил только вскользь и намёками даже во время интимных разговоров вдвоём, когда он открывался настолько, насколько позволяла ему вообще скрытная, часто двойственная натура. У Есенина был болезненный, своеобразный взгляд на женщину и на жену. В этом взгляде было нечто мучительное».

По поводу «двойственной натуры» поэта можно бы с Георгием Феофановичем и поспорить, поскольку Сергей Есенин, как нам представляется, был на редкость цельной натурой – как в жизни, так и в творчестве. Если же партийный журналист под «двойственностью натуры» понимал, с одной стороны, любовь поэта к женщинам, а с другой – подчинение всех сил его души литературному творчеству, тут возразить Устинову, пожалуй, нечего.

И как тут не вспомнить стихи самого певца любви о раздвоенности его чувств и желаний:

 
Дар поэта – ласкать и корябать,
Роковая на нём печать.
Розу белую с чёрной жабой
Я хотел на земле повенчать.
 
 
Пусть не сладились, пусть не сбылись
Эти помыслы розовых дней.
Но коль черти в душе гнездились —
Значит, ангелы жили в ней.
 

…Так кто они, женщины, оставившие светлый, тёплый либо, напротив, болезненный, надрывный след в судьбе и творчестве Сергея Есенина?

Дом-музей С.А. Есенина в Константинове. Фото 2006 г.

«В пятнадцать летвзлюбил я до печёнок…»
(Анна Сардановская и Мария Бальзамова)

Первая любовь пришла к Есенину ещё в отроческие годы, и была она чистой и глубокой, как вода в Оке, открывающейся взору с константиновского крутояра.

К тому времени Сергей, только-только начавший слагать строки первых стихотворений, уже научился тонко воспринимать красоту – будь то заливные заокские луга, цветущая черёмуха, народная песня или пригожая сельская девушка.

 
В пятнадцать лет
Взлюбил я до печёнок
И сладко думал,
Лишь уединюсь,
Что я на этой
Лучшей из девчонок,
Достигнув возраста, женюсь.
 

О какой «лучшей из девчонок» вспоминал поэт уже в зрелом возрасте?

Обратимся к деревенским отроческим и юношеским годам поэта.

Как-то раз в доме константиновского священника, отца Ивана, появилась женщина с тремя детьми. Это была его родственница Вера Васильевна Сардановская, работавшая учительницей в приокском селе Дединово Рязанский губернии. Сардановская рано лишилась мужа, и отец Иван поддерживал Веру Васильевну, каждый год привечая её семейство на лето.

Есенин сначала познакомился Колей Сардановским, который стал его другом. На старшую из отроковиц, Серафиму, Сергей внимания не обратил, а вот младшая, Анюта, стройная, хорошенькая, с живыми глазами, сразу его привлекла: то ли весёлым, чуть лукавым сиянием глаз, то ли общительным характером, то ли лёгкой походкой.

Мария Бальзамова и Анна Сардановская. Фото 1914-1915 г

Новая знакомая и Сергей, как оказалось, были одногодками: Анна Алексеевна Сардановская родилась 18 января 1895 года в селе Мощёное (Мощёны) Рязанской губернии, но лучшие воспоминания ранних лет у неё, несомненно, были связаны с летним Константиновом.

«Просторный дом отца Ивана всегда был полон гостей, особенно в летнюю пору, – вспоминала сестра поэта Екатерина Александровна Есенина. – Каждое лето приезжала к нему одна из его родственниц – учительница, вдова Вера Васильевна Сардановская… Сергей был в близких отношениях с этой семьёй, и часто, бывало, в саду у Поповых можно было видеть его с Анютой Сардановской (младшей дочерью Веры Васильевны).

Казанская церковь в Константинове, в которой крестили Сергея Есенина

Мать наша через Марфушу (хромую экономку в доме отца Ивана. – А. П.) знала о каждом шаге Сергея у Поповых.

– Ох, кума, – говорила Марфуша, – у нашей Анюты с Серёжей роман. Уж она такая проказница, ведь скрывать ничего не любит. „Пойду, – говорит, – замуж за Серёжку“, и всё это у неё так хорошо выходит».

Действительно, Сергей и Анюта в отроческие годы не мыслили жизни друг без друга.

В 1909 году Есенин успешно закончил Константиновское четырёхгодичное училище (земскую школу) и с наступлением осени уехал на учёбу в Спас-Клепиковскую второклассную учительскую школу.

Редкие встречи с Анютой в Константинове во время летних каникул накатывали, словно шумные волны на крутой окский берег.

Любовь осторожно стучалась в сердце юного поэта, и он в мечтах уплывал далеко-далеко:

 
На бугре берёза-свечка
В лунных перьях серебра.
Выходи, моё сердечко,
Слушать песни гусляра.
 
 
Залюбуюсь, загляжусь ли
На девичью красоту,
А пойду плясать под гусли,
Так сорву твою фату.
 
 
В терем тёмный, в лес зелёный,
На шелковы купыри,
Уведу тебя под склоны
Вплоть до маковой зари.
 

Погожие летние дни пролетали быстро, а потом опять тянулись скучные учебные будни.

В разлуке Сергей изливал свою душу в стихах:

 
Лиходейная разлука,
Как коварная свекровь.
Унесла колечко щука,
С ним – милашкину любовь.
 
 
Не нашлось моё колечко,
Я пошёл с тоски на луг,
Мне вдогон смеялась речка:
«У милашки новый друг».
 
 
Не пойду я к хороводу:
Там смеются надо мной,
Повенчаюсь в непогоду
С перезвонною волной.
 

В конце мая 1912 года Есенин закончил учёбу и первые цветущие месяцы лета провёл в родном селе, где в то время гостили Сардановские. Анна в том же году окончила Рязанское епархиальное училище и вступила в самостоятельную жизнь: ей предстояло работать учительницей.

Как-то раз Сергей и Анна, запыхавшись, крепко держа друг друга за руку, прибежали в дом священника и заявили находящейся там монашенке:

– Мы любим друг друга и поклялись в будущем пожениться! Мы договорились: если кто из нас не сдержит слово и первым выйдет замуж или женится, то другой должен бить его хворостом. Разнимите наши руки!

Сергею казалось, что любовь наполняла не только его сердце, но и витала в тёплом воздухе, напоённом ароматом заокских лугов.

Восторженный стихотворец написал – как выдохнул:

 
Радуют тайные вести,
Светятся в душу мою.
Думаю я о невесте,
Только о ней лишь пою.
 

Вот ещё одно из ранних стихотворений Есенина, впоследствии ставшее популярной песней, – «Королева»:

 
Пряный вечер. Гаснут зори.
По траве ползёт туман.
У плетня на косогоре
Забелел твой сарафан.
В чарах звёздного напева
Обомлели тополя.
Знаю, ждёшь ты, королева,
Молодого короля.
 
 
Коромыслом серп двурогий
Плавно по небу скользит.
Там, за рощей, по дороге,
Раздаётся звон копыт.
 
 
Скачет всадник загорелый,
Крепко держит повода.
Увезёт тебя он смело
В чужедальни города.
 
 
Пряный вечер. Гаснут зори.
Слышен чёткий храп коня.
Ах, постой на косогоре
Королевой у плетня.
 

Ну разве мог влюблённый поэт в своих возвышенных мечтах представить королём и королевой кого-либо иных, кроме себя с Аней Сардановской?

Юные влюблённые встречались вечерами, гуляли по окрестностям, но переполнявшие их новые, ещё неведомые чувства, похоже, так и остались невысказанными.

Кто бы знал, что в дальнейшем пути-дороги Есенина и Сардановской разойдутся!..

В одном из ранних стихотворений Есенин сожалел:

 
Не вернуть мне ту ночку прохладную,
Не видать мне подруги своей,
Не слыхать мне ту песню отрадную,
Что в саду распевал соловей!
 

Изящная, темноглазая Анна продолжала владеть сердцем Сергея, но летом 1912 года он познакомился и с её подругой Марией Бальзамовой, тоже выпускницей епархиального училища.

Мария Парменовна Бальзамова родилась в 1896 году в селе Дединове Рязанской губернии, которое, как и есенинское Константиново, лежало на берегу Оки. Семья была многодетной, отличалась религиозностью. В 1910 году Бальзамовы переехали в Рязань, где отец поступил на службу дьяконом в Троицкую церковь. Он-то, очевидно, и определил Марию на учёбу в епархиальное училище.

Как-то раз в жаркий день Сергей вместе со сверстниками купался в Оке. Мальчишки ныряли, плескались, плавали наперегонки, кто-то промышлял в прибрежных норах раков. Шум, смех, задорные крики далеко раздавались над водной гладью.

Чуть поодаль – там, где ивовые кусты подступали вплотную к берегу, – купались девушки. Есенин тайком бросил взгляд в сторону девичьей купальни – и обомлел. В это время из воды выходила Маша Бальзамова. Мокрая рубашка, прилипнув, плотно облегала гибкое тело, девичьи прелести хорошо вырисовывались, а туго налитые груди с просвечивающими сквозь тонкую ткань тёмными клювиками сосков призывно подрагивали…

Сергей почувствовал, как сладкий озноб пробежал по его телу, ему стало горячо и совестно, и он поспешно отвернулся…

Вечером на гулянье он, словно зная нечто тайное, смотрел на Бальзамову уже иным взглядом, восторженным и в то же время смущённым.

Похоже, и эта девушка вскружила голову влюбчивому поэту, тем более что она однажды вечером передала Сергею записку с условием, что она будет прочитана после их расставания. К сожалению, содержание этой записки, как и других писем Бальзамовой к Есенину, до сих пор неизвестно.

Когда лето покатилось к закату, Есенин отправился к отцу, в Москву, но обе девушки, с которыми он встречался в Константинове, Сардановская и Бальзамова, похоже, не на шутку растревожили его сердце и никак не давали покоя.

В августе Сергей сообщал из Первопрестольной своему спас-клепиковскому другу Грише Панфилову:

«А я всё-таки встречал тургеневских типов.

Слушай!

(Я сейчас в Москве.) Перед моим отъездом недели за две – за три у нас был праздник престольный. К священнику съехалось много гостей на вечер. Был приглашён и я. Там я встретился с Сардановской Анной (которой я посвятил стих<отворение> „Зачем зовёшь т<ы> р<ебёнком> м<еня>…“). Она познакомила меня с своей подругой (Марией Бальзамовой). Встреча эта на меня также подействовала, потому что после трёх дней она уехала и в последний вечер в саду просила меня быть её другом. Я согласился. Эта девушка тургеневская Лиза („Дворянское гнездо“) по своей душе. И по всем качествам, за исключением религиозных воззрений. Я простился с ней, знаю, что навсегда, но она не изгладится из моей памяти при встрече с другой такой же женщиной».

К сожалению, стихотворение, упомянутое Есениным в письме, до сих пор неизвестно. Наверняка были и другие стихи начинающего стихотворца, навеянные его первой любовью, но время их не сохранило, как и большинство его писем к Анюте Сардановской.

Зато сохранилось около двух десятков есенинских писем к Марии Бальзамовой. Сергей в письмах к подруге Анны изливал свои чувства.

После отъезда Марии из Константинова, Есенин писал ей: «Ну, вот ты и уехала… Тяжёлая грусть облегла мою душу, и мне кажется, ты всё моё сокровище души увезла с собою. Я недолго стоял на дороге, как только вы своротили, я ушёл… И мной какое-то тоскливое-тоскливое овладело чувство. Что было мне делать, я не мог придумать. Почему-то мешала одна дума о тебе всему рою других. Жаль мне тебя всею душой, и мне кажется, что ты мне не только друг, но и выше даже. Мне хочется, чтобы у нас были одни чувства, стремления и всякие высшие качества. Но больше всего одна душа – к благородным стремлениям».

Юный поэт, явно рисуясь перед новой знакомой, нагородил в письме столько литературщины, что, кажется, и сам удивился. В конце письма всё же дописал: «Привет Анюте, Симе и маме их. Пока остаюсь; преданный тебе

Серёжа.

Не знаю, что тебе сказать: прощай или до свидания…

Прости за грязное письмо, разорви его к чёрту».

В следующем письме «преданный Серёжа» уже называет Маню «дорогой» и жалуется, что сёстры Северовы «всячески стараются унизить» его. Действительно, среди знакомых Есенина поползли невнятные слухи о нём и о Бальзамовой.

Видимо, Сергей был не на шутку охвачен нахлынувшими на него чувствами и не знал, как ими распорядиться. Погожими летними вечерами он словно разрывался между заезжими чаровницами, а те в ответ только усмехались.

Однажды Сергея до того вывели из себя насмешки гостящих в Константинове барышень, что он, прибежав домой, сгоряча глотнул уксусной эссенции. Во рту словно разбушевалось пламя, и перехватило дух. К счастью, незадачливый влюблённый вовремя спохватился. Выпил молока и отдышался…

Сохранилось около двух десятков есенинских писем к Марии Бальзамовой. Сергей в письмах к подруге Анны изливал свои чувства и рассказывал об обидах, нанесённых ему барышнями, в том числе и Анютой:

«Надо мной смеялись, потом над тобой. Сима кричала: „Приведите сюда Серёжу и Маню, где они?“ Это она мстила мне за свою сестру. Она говорила раньше всем, что это моя „пассе“, а потом вдруг всё открылось. Да потом сама она, Анна-то, меня тоже удивила своим изменившимся, а может быть и не бывшим, порывом. За что мне было её любить? Разве за все её острые насмешки, которыми она осыпала меня раньше. Пусть она делала это бессознательно, но я всё-таки помнил это, но хотя и не открывал наружу. Я написал ей стихотворение, а потом (может, ты знаешь от неё) разорвал его. Я не хотел иметь просто с ней ничего общего. Они в слепоте смеялись надо мною, я открыл им глаза, а потом у меня снова явилось сознание, что это я сделал насильно, и всё опять захотел покрыть туманом; всё равно это было бы напрасно. И может быть, когда-нибудь принесло мне страдания и растравило бы более душевные раны. Сима умерла заживо передо мной, Анна умирает.

Я, огорчённый всем после всего, на мгновение поддался этому и даже почти сам сознал своё ничтожество. И мне стало обидно за себя». (14 октября 1912 г.)

Похоже, Сардановская всё более отдалялась от впечатлительного Есенина, и начинающий стихотворец почувствовал это и написал стихотворение от лица девушки. Так и кажется, что Сергей говорит устами Сардановской:

 
Не ходи ты ко мне под окно
И зелёной травы не топчи,
Я тебя разлюбила давно,
Но не плачь, а спокойно молчи.
 
 
Я жалею тебя всей душою,
Что тебе до моей красоты?
Прочему не даёшь мне покою
И зачем так терзаешься ты?
 
 
Всё равно я не буду твоею,
Я теперь не люблю никого,
Не люблю, но тебя я жалею,
Отойди от окна моего!
 

Наверное, и вправду Сардановская в глазах Есенина «умирала», тогда как его отношения с Бальзамовой становились всё более близкими.

«Милая! – писал Сергей Бальзамовой из Москвы 14 октября 1912 года. – Как я рад, что наконец-то получил от тебя известия. Я почти безнадёжно смотрел на ответ того, что высказал в своем горячем и безумном порыве. И… И вдруг вопреки этому ты ответила. Милая, милая Маня. Ты спрашиваешь меня о моём здоровье, я тебе скажу, что чувствую себя неважно, очень больно ноет грудь. Да, Маня, я сам виноват в этом. Ты не знаешь, что я сделал с собой, но я тебе открою. Тяжело было, обидно переносить всё, что сыпалось по моему адресу. Надо мной смеялись, потом и над тобой. <…> Да потом сама она, Анна-то, меня тоже удивила своим изменившимся, а может быть и не бывшим, порывом. За что мне было её любить? Разве за все её острые насмешки, которыми она меня осыпала раньше. Пусть она делала это и бессознательно, но я всё-таки помнил это, но хотя и не открывал наружу. <…>

Конечно, виноват я и сам, что поддался лживому ничтожеству, и виноваты и они со своею ложью. Живу я в конторе Книготоргового т-ва „Культура“. Но живется плохо. Я не могу примириться с конторой и с <е>ё пустыми людьми.

Очень много барышень, и очень наивных. В первое время они совершенно меня замучили. Одна из них, чёрт её бы взял, приставала, сволочь, поцеловать её и только отвязалась тогда, когда я назвал её дурой и послал к дьяволу. Никто почти меня не понимает, всего только-только двое слушают охотно; для остальных мои странные речи. <…> Обнимаю тебя, моя дорогая! Милая, почему ты не со мной и не возле меня.

Серёжа».

Примечательно, что любовь начинающего стихотворца к Анюте была возвышенной, трогательной, воздушной, а в его чувствах к «милой Мане» всё сильнее преобладало физическое влечение. В одном из писем к Бальзамовой, работавшей учительницей в селе Калитинке, Сергей уже не скрывал своих чувств: «Ну, конечно, конечно, люблю безмерно тебя, моя дорогая Маня. Я тоже готов бы к тебе улететь, да жаль, что все крылья в настоящее время подломаны. Наступит же когда-нибудь время, когда я заключу тебя в свои горячие объятия и разделю с тобой всю свою душу… Прощай, моя милая, посылаю поцелуй тебе с этим письмом». (21 октября 1912 г., Москва.)

Даже встречаясь в Москве со своей новой знакомой Анной Изрядновой, Есенин продолжал изливать свои заветные чувства в письмах к Марии Бальзамовой: «Жизнь – это глупая шутка. Всё в ней пошло и ничтожно. Ничего в ней нет святого, один сплошной и сгущённый хаос разврата. Все люди живут ради чувственных наслаждений. <…> Люди нашли идеалом красоту и нагло стоят перед оголённой женщиной, и щупают её жирное тело, и разражаются похотью. И эта-то игра чувств, чувств постыдных, мерзких и гадких, названа у них любовью. Так вот она, любовь! Вот чего ждут люди с трепетным замиранием сердца. „Наслаждения, наслаждения“ – кричит их бесстыдный, заражённый одуряющим запахом тела в бессмысленном и слепом заблуждении, дух. Люди все – эгоисты. Все и каждый только любит себя и желает, чтобы всё перед ним преклонялось и доставляло ему то животное чувство – наслаждение. <…>

Человек любит не другого, а себя, и желает от него исчерпать все наслаждения. Для него безразлично, кто бы он ни был, лишь бы ему было хорошо. Женщина, влюбившись в мужчину, в припадках страсти может отдаваться другому, а потом раскаиваться, но ведь этого мало, а больше нечем закрыть вины, и к прошлому тоже затворены двери, и жизнь действительно пуста, больна и глупа, Я знаю, ты любишь меня, но подвернись к тебе сейчас красивый, здоровый и румяный с вьющимися волосами другой – крепкий по сложению и обаятельный по нежности, и ты забудешь весь мир от одного его прикосновения, а меня и подавно, отдашь ему все свои чистые девственные заветы. И что же, не прав ли мой вывод».

Любопытно, что Сергей хотел заочно познакомить с Марией своего друга Гришу Панфилова, хотя сам подозревал, что девушка любит его, и уже сгорал от жажды обладания молодой учительницей.

1 июня 1913 года Есенин писал Бальзамовой: «Милая Маня! Благодарю, благодаря глубоко и сердечно за твоё великодушие. Я знаю, что ты, конечно, уже всё слышала о последнем моём периоде жизни. <…> Ну, как ты поживаешь? Думаешь ли ты опять в Калитинку на зимовку? Я, может быть, тогда бы тебя навестил. Да, кстати, нам надо с тобой увидеться и излить перед собою все чувства, но это немного спустя, когда ты останешься одна. <…> Я боюсь только одного, как бы тебя не выдали замуж. Приглянешься кому-нибудь и сама… не прочь – и согласишься. Но я только предполагаю, а ещё хорошо-то не знаю. Ведь, Маня, милая Маня, слишком мало мы видели друг друга. Почему ты не открылась мне тогда, когда плакала?»

Считается, что об этом случае Сергей рассказал в своём юношеском стихотворении:

 
Ты плакала в вечерней тишине,
И слёзы горькие на землю упадали,
И было тяжело и так печально мне,
И всё же мы друг друга не поняли.
Умчалась ты в далёкие края,
И все мечты мои увянули без цвета,
И вновь опять один остался я
Страдать душой без ласки и привета.
И часто я вечернею порой
Хожу к местам заветного свиданья,
И вижу я в мечтах мне милый образ твой,
И слышу в тишине тоскливые рыданья.
 

Однако продолжим читать письмо Есенина к Бальзамовой:

«Ведь я был такой чистый тогда, что и не подозревал в тебе этого чувства, я думал, так ты ко мне относилась из жалости, потому что хорошо поняла меня. И опять, опять: между нами не было даже, как символа любви, поцелуя, не говоря уже о далёких, глубоких и близких отношениях, которые нарушают заветы целомудрия, отчего любовь обоих сердец чувствуется больше и сильнее. <…> Я слышал, ты совсем стала выглядеть женщиной, а я ведь пред тобою мальчик».

Как отнеслась девушка к чувственным откровениям Сергея, неизвестно. Ответные письма «милой Мани» Есенин уничтожил.

Вероятно, Бальзамова в дальнейшем отказалась вести речь об интимной близости с чересчур увлекающимся ухажёром, и доверительные отношения молодых людей сошли на нет.

«Маня! – писал Есенин Бальзамовой в феврале 1914 года. – Я не понимаю тебя. Или ты хочешь порвать между нами всё, что до сих пор было свято сохраняемо на груди моей? Я писал тебе и добрые и, наконец, злые письма, но ответа всё нет как нет. Но неужели ты мне так и не скажешь; или, может быть, тебе неинтересно продолжать что-либо со мной, тогда я перестану писать тебе что-либо. Так как я тебя сейчас смутно представляю, то я прошу у тебя твою фотографию. Я тебе её пришлю обратно, если она нужна. Если ты не считаешь нужным присылать мне, то перешли мне мои письма и карточки по почте налож<енным> плат<ежом>. Я здесь заплачу за пересылку. В ожидании того или другого ответа С. Есенин.

С Анютой я больше незнаком, я послал ей ругательное и едкое письмо, в котором поставил крест всему».

Почему в отношениях с Сардановской Есенин неожиданно «поставил крест всему»? Зачем он завёл чувственную переписку с Бальзамовой? Кого из двух подруг начинающий стихотворец любил сильнее?

Ответить на эти и подобные им вопросы невозможно, да и сам Сергей, похоже, запутался в своих сердечных привязанностях.

Несомненно одно: первые чувства в его груди всколыхнула Анечка Сардановская, и Сергей потянулся к ней, как распускающийся цветок – к свету. Но длительная разлука сделала своё дело. Только-только зарождающееся чувство Анны угасло, не успев развиться. А влюбчивый от природы Сергей уже обрёл новый объект для поклонения, но и тут что-то пошло не так…

Есенин обиделся на «милую Маню» и в письме от 29 октября 1914 года уже не скрывал своего раздражения:

«Милостивая Государыня! Мария Парьменовна. Когда-то, на заре моих глупых дней, были написаны мною к Вам письма маленького пажа или влюблённого мальчика.

Теперь иронически скажу, что я уже не мальчик, и условия, любовные и будничные, у меня другие. В силу этого я прошу Вас или даже требую (так как я логически прав) прислать мне мои письма обратно. Если Вы заглядываете часто в своё будущее, то понимаете, что это необходимо.

Вы знаете, что между нами ничего нет и не было, то глупо и хранить глупые письма. Да при этом я могу искренно добавить, что хранить письма такого человека, как я, недостойно уважения. Моё я – это позор личности. Я выдохся, изолгался и, можно даже с успехом говорить, похоронил или продал свою душу чёрту, и всё за талант. <…>

Если я буду гений, то вместе с этим буду поганый человек. Это ещё не эпитафия. <…>

Вы меня ещё не знали, теперь смотрите! И если Вы скажете: „Подлец“ – для меня это лучшая награда. Вы скажете истину.

Да! Вот каков я хлюст. Но ведь много и не досказано, но пока оставим.

Без досказа…

Прохвост Сергей Есенин. <…>

Вот, Мария Парьменовна, какой я человек. Не храните мои письма, а топчите. Я говорю истинно. Но так как есть литературные права собственности, я прошу их у Вас обратно. Требую! А то ведь я, гадкий человек, могу и Вам сделать пакость. Но пока, чтобы Вы не пострадали, верните мне немедленно. Но не врите что-нибудь. Будьте истинными, как я в подлости. Чтоб такой гадкий человек в рассказах или сказках, как я, не обратился в пугало, – да будет имя моё для Вас

Забыто!!!»

Наговаривая на себе невесть что и занимаясь душевным самобичеванием, Сергей, скорее всего, просто рисовался перед невинной девушкой. Сам-то Есенин, действительно, был к тому времени «уже не мальчик»: у него в Москве завязались добрые отношения с Анной Изрядновой, перешедшие в интимную близость, результатом которой стало рождение сына Юрия, первенца молодого поэта.

Очевидно, Мария Бальзамова была девушкой умной и ещё в ранние годы сообразила, что она имеет дело не с навязчивым деревенским ухажёром, а c незаурядным талантом. Подруга ранних лет Есенина его просьбу не исполнила и оставила Сергеевы необдуманно написанные интимные послания у себя, благодаря чему мы сегодня и можем проследить движение чувств начинающего стихотворца.

В дальнейшем Сергей обращался с Бальзамовой на «Вы»…

А что же первая любовь поэта? Анна, похоже, и не знала, ждать своего «суженого» или не ждать… Первые полудетские чувства таяли, как снег по весне, а настоящая любовь – где она?

В стихотворении «Моей царевне» Есенин признавался, что ему доводилось проливать слёзы о любви:

 
Я плакал на заре, когда померкли дали,
Когда стелила ночь росистую постель,
И с шёпотом волны рыданья замирали,
И где-то вдалеке им вторил коростель.
 
 
Сказала мне волна: «Напрасно мы тоскуем», —
И, сбросив свой покров, зарылась в берега,
А бледный серп луны холодным поцелуем
С улыбкой застудил мне слёзы в жемчуга.
 
 
И я принёс тебе, царевне ясноокой,
Тот жемчуг слёз моих печали одинокой
И нежную вуаль из пенности волны.
 
 
Но сердце хмельное любви моей не радо…
Отдай же мне за всё, чего тебе не надо,
Отдай мне поцелуй за поцелуй луны.
 

Кто знает, кого юный поэт считал своей «царевной ясноокой»? Марию Бальзамову, с которой заводил в письме разговор о «символе любви, поцелуе»? А может Анну Сардановскую, об уходе которой он «плакал на заре»? Гадать не будем. Пускай эти, да и иные романтические строки юного поэта остаются тайной его влюбчивого сердца.

…В марте 1915 года начинающий поэт отправился из Москвы в Петроград добывать себе литературную славу, но вскоре был призван на воинскую службу, которую ему посчастливилось проходить в Царском Селе.

Новые встречи и знакомства закружили Сергея, но Анна Сардановская нет-нет да и всплывала в памяти.

В июне 1916 года Есенин получил «увольнительный билет» на пятнадцать дней и побывал в родном Константинове, где вновь увиделся с Анной Сардановской.

Встречи были недолгими. Вскоре военный санитар Есенин вернулся к месту службы. Белыми голубями полетели письма.

В июле 1916 года Есенин признавался Сардановской:

«Я ещё не оторвался от всего, что было, поэтому не преломил в себе окончательной ясности.

Рожь, тропа такая чёрная и шарф твой, как чадра Тамары.

В тебе, пожалуй, дурной осадок остался от меня, но я, кажется, хорошо с себя смыл дурь городскую.

Хорошо быть плохим, когда есть кому жалеть и любить тебя, что ты плохой. Я об этом очень тоскую. Это, кажется, для всех, но не для меня.

Прости, если груб был с тобой, это напускное, ведь главное-то стержень, о котором ты хоть маленькое, но имеешь представление.

Сижу, бездельничаю, а вербы под окном ещё как бы дышат знакомым дурманом. Вечером буду пить пиво и вспоминать тебя.

Сергей.

Царское Село.

Канцелярия по постройке Фёдоровского собора.

P. S. Если вздумаешь перекинуться в пространство, то напиши.

Капитолине Ивановне с Марфушей поклонись».

17 июля Сардановская отвечала Есенину:

«Совсем не ожидала от себя такой прыти – писать тебе, Сергей, да ещё так рано, ведь и писать-то нечего, явилось большое желание. Спасибо тебе, пока ещё не забыл Анны, она тебя тоже не забывает. Мне несколько непонятно, почему ты вспоминаешь меня за пивом, не знаю, какая связь. Может быть, без пива ты и не вспомнил бы? Какая восхитительная установилась после тебя погода, а ночи – волшебство! Очень многое хочется сказать о чувстве, настроении, смотря на чудесную природу, но, к сожалению, не имею хотя бы немного слов, чтобы высказаться. Ты пишешь, что бездельничаешь. Зачем же так мало побыл в Константинове? На праздник 8-го (в день Казанской Божией Матери. – А. П.) было здесь много народа, я и вообще все достаточно напрыгались, но всё-таки —

А. С.»

Есенину оставалось только делиться своими переживаниями в письмах к Анне. Долгое время от неё не было ответа, и 20 октября 1916 года обиженный Сергей направил ей в Дединово следующее послание: «Очень грустно. Никогда я тебя не хотел обижать, а ты выдумала. Бог с тобой, что не пишешь. Мне по привычке уже переносить всё. С. Е.»

Была ли юношеская любовь Есенина и Сардановской взаимной? Судить не нам, но, очевидно, первое чувство поэта осталось неразделённым – потому и много у него стихов о несчастной любви. Судя по дневниковым записям Анны, уже в октябре 1912 года её сердцем завладел иной человек, которого она обозначала инициалами А. Ф. Ш. Кем был этот человек, растревоживший сердце юной учительницы, неизвестно.

«Мысли мои и мечты однообразны и напрасны, – доверялась Анна дневнику 5 октября 1913 года. – Я начинаю беспокоиться, что эти мечты и мысли останутся неосуществлёнными. Сердце сжимается от сознания того, что то был сон, и на глазах наворачиваются слёзы. Ведь я ещё любви не знала, не знала, что любить – страдать».

Знаменательное признание! По сути, оно свидетельствует, что полудетское чувство Сардановской к Есенину едва ли было чем-то серьёзным. Какая уж тут любовь, если в своих дневниках Анюта о Сергее ни разу не вспомнила!

И не о ней ли писал Есенин в стихотворении, датируемом приблизительно 1913–1915 годами?

 
Ты ушла и ко мне не вернёшься,
Позабыла ты мой уголок
И теперь ты другому смеёшься,
Укрываяся в белый платок.
 
 
Мне тоскливо, и скучно, и жалко,
Неуютно камин мой горит,
Но измятая в книжке фиалка
Всё о счастье былом говорит.
 

Есенин писал Сардановской письма и в дальнейшем, но, видимо, на расстоянии чувства влюблённых быстро остыли. Сергей нёс службу в Царском Селе, иногда выезжая на фронт в составе персонала военно-санитарного поезда, Анна работала в школе в селе Дединово Рязанской губернии – какая уж тут любовь?

Похоже, отроческие чувства Сардановской к Есенину (разумеется, если они действительно были) развеялись, как цвет черёмухи на свежем ветерке. В то же время нечаянная любовь Сардановской к своему коллеге, учителю Дединовской школы Владимиру Алексеевичу Олоновскому, очевидно, оказалась взаимной, о чём свидетельствует хотя бы такой факт: Анна всю жизнь хранила в конверте осыпавшиеся лепестки белой розы – свидетельницы их с Владимиром первых встреч.

4 февраля 1920 года (в некоторых источниках ошибочно называется 1918 год) Сардановская вышла замуж за Олоновского.

Когда Есенин в очередной раз приехал в Константиново и узнал о замужестве подруги отроческих лет, он написал ей письмо и попросил ту самую монашенку передать его Анюте. Монашенка просьбу выполнила. Передав письмо Анне, поинтересовалась:

– Ну что там Серёжа пишет?

Анна Алексеевна, не скрывая грусти, ответила:

– А он, матушка, просит тебя взять пук хвороста и бить меня что есть силы…

Позднее Екатерина Александровна Есенина, сестра поэта, рассказывала:

«Потом, спустя несколько лет, Марфуша говорила матери:

– Потеха, кума! Увиделись они, Серёжа говорит ей: „Ты что ж замуж вышла? А говорила, что не пойдёшь, пока я не женюсь“. Умора, целый вечер они трунили друг над другом».

Справедливости ради заметим, что Есенин первым – даже дважды! – нарушил обещание: с начала 1914 года он жил в гражданском браке с Анной Изрядновой, от которой у него родился сын Юрий (Георгий), а 30 июля 1917 года поэт обвенчался с Зинаидой Райх.

Примечательно, что Сергей Есенин и после замужества Анны Сардановской встречался с ней и подарил на память свой сборник стихотворений с дарственной надписью и ещё какой-то автограф. Об этом любопытном факте рассказала литературоведу Юрию Львовичу Прокушеву вторая жена Олоновского. Куда последовали указанные есенинские раритеты – неизвестно.

Горько сознавать, что жизнь подруги юных лет Есенина оказалась недолгой: Анна Алексеевна скончалась при родах 7 апреля 1921 года. Один из двоих родившихся младенцев выжил, получил имя Борис, вырос, в начале Великой Отечественной войны ушёл на фронт и погиб 4 августа 1942 года.

Весной 1921 года поэт-имажинист Иван Грузинов сделал примечательную запись (дело происходило в Москве, в доме № 3 по Богословскому переулку): «Есенин расстроен. Усталый, пожелтевший, растрёпанный. Ходит по комнате взад и вперёд. Переходит из одной комнаты в другую. Наконец садится за стол в углу комнаты:

– У меня была настоящая любовь. К простой женщине. В деревне. Я приезжал к ней. Приходил тайно. Всё рассказывал ей. Об этом никто не знает. Я давно люблю её. Горько мне. Жалко. Она умерла. Никого я так не любил. Больше я никого не люблю».

О ком вёл речь поэт?

Хотя Анна и рассталась с Есениным, но, по словам её мужа, до конца своих дней бережно хранила стопку писем поэта, аккуратно перевязанную ленточкой.

К сожалению, судьба этих документальных свидетельств жизни души Есенина оказалась трагичной. После смерти Анны Алексеевны письма Есенина попали к её старшей сестре Серафиме Алексеевне, которая долгое время хранила их, а потом… сожгла на костре.

– Я думала: умру, кому они достанутся? Не хотела Анюту путать с Сергеем. Она вышла замуж за хорошего человека! Если бы не смерть!..

После такого признания нам остаётся лишь с горечью сожалеть: если бы близкие люди были добрее друг другу, если бы они умели хранить бесценные реликвии…

По сей день известно лишь одно стихотворение Есенина, посвящённое Сардановской:

 
За горами, за жёлтыми долами
Протянулась тропа деревень.
Вижу лес и вечернее полымя,
И обвитый крапивой плетень.
 
 
Там с утра над церковными главами
Голубеет небесный песок,
И звенит придорожными травами
От озёр водяной ветерок.
<…>
Каждый вечер, как синь затуманится,
Как повиснет заря на мосту,
Ты идёшь, моя бедная странница,
Поклониться любви и кресту.
 
 
Кроток дух монастырского жителя,
Жадно слушаешь ты ектенью,
Помолись перед ликом Спасителя
За погибшую душу мою.
 

Это стихотворение поступило в редакцию «Ежемесячного журнала» 3 апреля 1916 года и увидело свет уже в его четвёртом номере. Перед грустными, нежными строками поэта значилось посвящение: Анне Сардановской. В дальнейшем Есенин, очевидно, поняв, что любимая девушка потеряна для него навсегда, посвящение снял.

Однако к кому, если не к Анне Сардановской, относятся следующие пронзительные есенинские строки?

 
Не бродить, не мять в кустах багряных
Лебеды и не искать следа.
Со снопом волос твоих овсяных
Отоснилась ты мне навсегда.
 
 
С алым соком ягоды на коже,
Нежная, красивая была
На закат ты розовый похожа
И, как снег, лучиста и светла.
 
 
Зёрна глаз твоих осыпались, завяли,
Имя тонкое растаяло, как звук,
Но остался в складках смятой шали
Запах мёда от невинных рук.
 

(Хотя «овсяные» волосы не подходят к реальному облику Сардановской, сочтём это поэтической вольностью Есенина.)

В поэме «Анна Снегина» Сергей Есенин на фоне переломных событий Первой мировой войны и российских революций рассказал о своей «константиновской» любви.

Считается, что прообразом главной героини поэмы послужила Лидия Ивановна Кашина, владелица имения в Константинове. Что касается основной сюжетной линии поэмы, то здесь, действительно, многое взято из реальной жизни (хотя Кашина на самом деле после революционной бури не эмигрировала, а осталась на Родине, в Москве).

Действительно, некоторые события из жизни Кашиной нашли отражения в поэме Есенина, но при всём при том Лидия Ивановна является лишь одним – да и то не главным! – прототипом есенинской героини. Главным прототипом Анны Снегиной, по нашему мнению, является первая любовь поэта – Анна Сардановская.

Давайте задумаемся: почему Есенин назвал свою героиню Анной? Несомненно, имя Снегиной навеяно поэту именем Анны Сардановской. Очевидно, Сергею Александровичу нравилось это имя, означающее в переводе с древнееврейского «милость», «благость», «благосклонность», «благоволение». Анной звали первую, гражданскую, жену поэта Изряднову; среди близких знакомых поэта были и другие женщины, носившие это имя: Анна Назарова, Анна Берзинь…

Происхождение фамилии есенинской героини тоже, на наш взгляд, вполне объяснимо.

Во-первых, фамилия есенинской Снегиной отчётливо перекликается с фамилией пушкинского Онегина, да и сама поэма «Анна Снегина», несомненно, писалась «с оглядкой» на Пушкина.

Во-вторых, в представлении поэта «снег» ассоциировался с чем-то светлым и дорогим («и, как снег, лучиста и светла»). Издавна считается, что белый цвет, сам по себе, означает чистоту и невинность. Кроме того, белый цвет противостоит чёрному, как добро противостоит злу. Есенин, несомненно, знал об этом и сознательно дал своей героине «говорящую» фамилию.

Вдобавок ко всему нельзя не заметить, что Сардановская подписывала письма к Есенину инициалами «А. С.». Такие же инициалы имеет и героиня поэмы «Анна Снегина».

Среди исследователей творчества Есенина бытует такое мнение: фамилию своей героини поэт взял у писательницы Ольги Сно, носящей фамилию мужа-англичанина Snow (Сноу), что означает «снег». Ольга Павловна подписывала свои произведения псевдонимами Ольга Снегина, О. Снегина, Снежинка и другими подобными.

Действительно, Сергей Есенин познакомился с писательницей в 1915 году в Петербурге, в её салоне, который он посетил вместе с издателем Михаилом Мурашёвым. Однако с того давнего, почти случайного, знакомства до времени работы поэта над «Анной Снегиной» прошло около десяти (!) лет. Неужели поэт всё это время держал в памяти псевдоним мало знакомой ему писательницы? У него что – своего ума было недостаточно для того, чтобы придумать «подходящую» фамилию своей героине?

Некоторые исследователи творчества Есенина упорно высказывают мнение, что «девушка в белой накидке» из поэмы «Анна Снегина» – это Лидия Кашина, и в качестве доказательства приводят такой факт: на институтской выпускной фотографии Лидия (в ту пору Кулакова), как и её однокурсницы, запечатлена в белой накидке, – отсюда, мол, и возник есенинский поэтический образ…

Но помилуйте! Здесь же всё, что называется, за уши притянуто!

Во-первых, на фотографии запечатлены девушки в форменной одежде институток, неотъемлемой частью которой была пелерина – особого рода накидка, причём в разных учебных заведениях, в том числе и гимназиях, пелерины были разного цвета.

Во-вторых, своего рода пелерины (в форме круглого воротничка и фартука, надеваемого сверх платья) носили учащиеся епархиальных училищ, в нашем случае – Сардановская и Бальзамова.

В-третьих, Есенин в такой одежде Кашину ни разу не видел; он впервые лицезрел Лидию Ивановну уже в зрелом возрасте, когда она носила дамское платье или «амазонку» для верховой езды, но никак не институтскую пелерину и не сарафан (который, наряду с белой накидкой, появляется в стихах поэта).

В-четвёртых, даже если поэт видел институтскую фотографию владелицы константиновской усадьбы, то к сельскому быту, описанному в поэме, пелерина не имеет никакого отношения.

Сергей Есенин. 1914 г.

И главное: в поэме речь идёт вовсе не о форменной пелерине институток, а о женской накидке, набрасываемой на плечи или надеваемой в рукава поверх платья – для тепла и уюта.

Кто гулял летней порой в деревне ночи напролёт – тот мои доводы хорошо поймёт…

Вспомним к тому же целый ряд употребляемых поэтом характерных названий атрибутов девичьей одежды: «шарф твой, как чадра Тамары», «забелел твой сарафан», «припомнил я девушку в белом», «смятая шаль», «платок, шитьём украшенный», «белый платок», «разукрашенный рукав», а теперь вот – «белая накидка». Нет сомнения, что речь здесь идёт об одежде Анны Сардановской.

На наш взгляд, представляет интерес следующий факт.

В своём программном стихотворении «Мой путь», датированном приблизительно 1925 годом, Есенин вёл рассказ о том, как в зрелые годы он посетил родное село и встретил земляков, среди которых оказалась женщина, которую любил в молодости:

 
Им не узнать меня,
Я им прохожий.
Но вот проходит
Баба, не взглянув.
Какой-то ток
Невыразимой дрожи
Я чувствую во всю спину.
 
 
Ужель она?
Ужели не узнала?
Ну и пускай,
Пускай себе пройдёт…
И без меня ей
Горечи немало, —
Недаром лёг
Страдальчески так рот.
 

В черновом варианте стихотворения далее следовала строфа, не вошедшая в окончательный вариант:

 
Ведь это та,
Что в детстве я любил,
Та —
На которой я хотел жениться…
О сердце!
Перестань же биться,
Я это детство позабыл.
 

Несомненно, Есенин вёл здесь речь об Анне Сардановской, на которой он в отроческие годы, действительно, мечтал жениться. В таком случае, может возникнуть вопрос: «А как же быть с образом „бабы“, мельком нарисованным поэтом, которая проходит мимо, „не взглянув“? Ведь её образ никак не соответствующий реальному облику Сардановской, выпускницы епархиального училища, а впоследствии – сельской учительницы».

Ответ очевиден: отроческая любовь поэта, перевоплощённая в деревенскую бабу, – не более чем художественный вымысел мастера поэтического слова.

Обратим внимание и на такой любопытный факт: на хранящемся в ИМЛИ машинописном варианте этого стихотворения имеется авторская подпись: «Сергей Есенин»; кроме того, рукой поэта написано иное заглавие: «Анна Снегина», иными словами – Анна Сардановская.

Уж это ли не доказательство того, что основным прототипом поэмы «Анна Снегина» Есенину послужила Анна Сардановская, его первая отроческая любовь, незабвенная «девушка в белой накидке», а не Лидия Кашина, владелица усадьбы в Константинове, солидная московская дама…

В есенинской поэме главная героиня Анна Снегина вспоминает о былом:

 
Смотрите…
Уже светает.
Заря как пожар на снегу…
Мне что-то напоминает…
Но что?..
Я понять не могу…
Ах!.. Да…
Это было в детстве…
Другой… Не осенний рассвет…
Мы с вами сидели вместе…
Нам по шестнадцать лет…
 

Поэт явно ведёт речь не о Лидии Ивановне Кашиной, которая была старше него почти на десять лет (она родилась 1 января 1886 года) и во время их знакомства была уже зрелой замужней женщиной, матерью двоих детей, а о совсем юной ровеснице..

Вот ещё одна есенинская цитата:

 
Луна хохотала, как клоун.
И в сердце хоть прежнего нет,
По-странному был я полон
Наплывом шестнадцати лет.
 

Несомненно, поэт писал цитируемые строки поэмы не с думой о зрелой константиновской помещице, а вдохновлённый воспоминаниями о своей отроческой любви – милой его сердцу Анне Сардановской.

Поэма завершается такими пронзительно-нежными строками:

 
Иду я разросшимся садом,
Лицо задевает сирень.
Так мил моим вспыхнувшим взглядам
Погорбившийся плетень.
Когда-то у той вон калитки
Мне было шестнадцать лет.
И девушка в белой накидке
Сказала мне ласково: «Нет!»
Далёкие милые были!..
Тот образ во мне не угас…
Мы все в эти годы любили,
Но, значит, любили и нас.
 

Так кто же она, есенинская «девушка в белой накидке», которая ласково сказала лирическому герою поэмы: «Нет!»? Конечно же, не умудрённая жизненным опытом реальная Лидия Ивановна Кашина, а юная и целомудренная Анна Сардановская.

Много красавиц встречалось на жизненном пути «российского Леля», но через всё творчество поэта проходит незабываемый образ его первой любви.

«Всё, связанное с Есениным, было для неё свято…»
(Анна Изряднова)

В конце мая 1912 года Есенин закончил Спас-Клепиковскую второклассную учительскую школу. Выпускные экзамены Сергей выдержал успешно, получил свидетельство об образовании и в июне отправился домой, в Константиново. Цветущие месяцы лета провёл в родном селе. Родные советовали ему поступить в Московский учительский институт и продолжить учёбу, но у начинающего поэта были иные планы.

В конце июля Есенин отправился искать счастья в Москву и поселился на квартире своего отца, в доме 24 по Строченовскому переулку. Александр Никитич намеревался устроить Сергея в контору своего хозяина, купца Крылова, а осенью отправить его в учительский институт.

Такое будущее не прельщало Сергея, и, проработав конторщиком всего лишь несколько дней, он заявил отцу, что у него – иное призвание: писать стихи.

Александр Никитич никак не мог взять в толк, что это за профессия такая – писать стихи.

– Дорогой мой, – урезонивал он сына. – Вот я знаю Пушкина, Толстого, Гоголя. Но ведь все они были помещиками, людьми обеспеченными. На каждого из них работало человек по триста. Вот они и жили, как птицы небесные. Тебе ли тягаться с ними?

– А Горького ты знаешь? – не сдавался Сергей. – Ведь он из низов в писатели вышел.

– Что ж, Горький – писатель знаменитый, – соглашался Александр Никитич. – Ну так ведь он богатырь! А таких у нас раз-два и обчёлся. Да и то сказать: Горький влез не в своё стадо и выглядит, как белая ворона. У писателей своя компания, а он один-одинёшенек. А одиночество, знаешь ли, страшная штука…

Сергей Есенин в Москве. 1914 год

– Ладно, мы ещё посмотрим… – туманно отвечал Сергей, не желая продолжать никчёмный спор.

– Посмотрим, посмотрим…, – ворчал отец. – Вот ведь уродился сынок! Хоть кол у него на голове теши, а он знай гнёт своё…

Рассорившись с отцом, Сергей устроился на работу продавцом в одну из книжных лавок книготоргового товарищества «Культура», которое располагалось на Малой Дмитровке. Уйдя от отца, он лишился крова над головой и вынужден был находить пристанище в конторе товарищества.

Книготорговое дело было Есенину гораздо ближе по душе, чем отцовская работа в мясном магазине, но бытовая неустроенность давила Сергея, и из-под его пера змеёй ползли тягучие, тоскливые, а то и трагические строки:

 
Грустно… Душевные муки
Сердце терзают и рвут,
Времени скучные звуки
Мне и вздохнуть не дают.
Ляжешь, а горькая дума
Так и не сходит с ума…
Голову кружит от шума.
Как же мне быть… и сама
Моя изнывает душа.
Нет утешенья ни в ком.
Ходишь едва-то дыша.
Мрачно и дико кругом.
Доля! Зачем ты дана!
Голову негде склонить,
Жизнь и горька и бедна,
Тяжко без счастия жить.
 

В феврале 1913 года Сергей, усталый, издёрганный, бросил работу и отправился залечивать душевные раны в Константиново, но в уже в марте вернулся в Москву и поступил на работу в типографию «Товарищества И. Д. Сытина» на должность подчитчика (помощника корректора). Как оказалось, устроиться на хорошее место помог Сергею… неуступчивый отец: Александр Никитич переговорил со знакомым «сытинским» корректором Алексеем Саввичем Костелёвым – и тот оказал необходимое содействие.

Хотя должность у Сергея была, мягко говоря, незавидной, но работа у Ивана Дмитриевича Сытина, известного книгоиздателя, обладателя бронзовой медали Всероссийской промышленной выставки, считалась престижной: ведь он издавал по доступным ценам произведения Тургенева, Толстого, Лескова, других русских классиков, а тираж созданного им ежегодного «Всеобщего календаря» составлял около 20 миллионов (!) экземпляров.

В типографии Есенин начал обзаводиться новыми знакомыми. Сначала он не обратил внимания на скромную девушку с большими и немного грустными глазами, с гладко причёсанными назад волосами. Всегда скромно одетая, тихая и даже, казалось, застенчивая, она ничем не выделялась среди типографских работников, Но как-то раз по окончании рабочего дня Сергей вышел из типографии вместе со скромной незнакомкой, мельком взглянул на неё – и словно впервые заметил тихий, но глубокий свет её глаз. А на улице уже пахло весной. Лучи заходящего солнца весело отражались в окнах. Хозяйственные дворники кололи на тротуарах почерневший и подтаявший лёд, а вездесущие воробьи сновали тут и там, оглашая воздух суматошным чириканьем.

– Весна… – радостно выдохнул Сергей. – Наконец-то!

И то ли хорошее настроение вскружило Есенину голову, то ли весна была в том виновата, но он подошёл к ясноглазой девушке и наигранно-церемонно обратился к ней:

– Прекрасная незнакомка, извините меня, деревенщину, за невнимание: вроде бы работаем вместе, а до сих пор не знакомы. Разрешите представиться: Сергей Есенин.

Девушка смущённо потупилась и еле слышно выдохнула:

– Анна… Анна Изряднова.

– О, какое у вас прекрасное имя! – с деланным восторгом отозвался Есенин, а сам подумал о другой Анне – Сардановской.

– Какое уж есть, – улыбнулась девушка.

Так завязалось знакомство молодых людей, знаменательное для них обоих.

«Познакомилась я с С. А. Есениным в 1913 году… – вспоминала Анна Изряднова. – Он только что приехал из деревни, но по внешнему виду на деревенского парня похож не был. На нём был коричневый костюм, высокий накрахмаленный воротник и зелёный галстук. С золотыми кудрями он был кукольно красив, окружающие по первому впечатлению окрестили его вербочным херувимом. Был очень заносчив, самолюбив, его невзлюбили за это. Настроение было у него угнетённое: он поэт, а никто не хочет этого понять. Отец журит, что занимается не делом, надо работать, а он стишки пишет».

Анна работала в сытинской типографии корректором. Она была старше Есенина на четыре года. (Заметим, что почти все любимые женщины поэта по возрасту превосходили его.)

Анна Изряднова

Анна Романовна Изряднова родилась в 1891 году. Современные издания называют местом рождения возлюбленной поэта Москву. Очевидно, так оно на самом деле и есть. Однако следует иметь в виду, что отец Анны, Роман Григорьевич Изряднов, родился в деревне Приянки Подвисловской волости Ряжского уезда Рязанской губернии (ныне Кораблинский район Рязанской области).

(Кстати говоря, родственники Изрядновых доныне живут в рязанских краях: в селе Кипчакове и посёлке Ибердском Кораблинского района.)

Перебравшись в начале 1880-х годов в Москву, Изряднов в 1883 году женился на девице Наталии Андреевой, родом из Калужской губернии.

Вместе с Анной в семье росли две её сестры – Надежда и Серафима. Глава семейства, Роман Григорьевич Изряднов, замечательно рисовал, и, очевидно, незаурядное творческое дарование выходца из обычной крестьянской семьи способствовало его переезду в первопрестольную столицу.

В Москве Роман Григорьевич устроился работать в типографию рисовальщиком. Очевидно, художественный талант сельского самородка был замечен, и Изряднов поступил в знаменитое Строгановское училище, готовившее художников декоративно-прикладного искусства, а затем и сам стал преподавать рисование.

Отец стремился и дочерям дать хорошее образование. Все сёстры Изрядновы много читали, увлекались поэзией, посещали литературные вечера, лекции.

«В эти годы мы жили на Смоленском бульваре, – вспоминала Надежда Романовна Изряднова. – Семья наша коренная московская. Отец работал в рисовальном отделении типографии Сытина рисовальщиком, учился в Строгановском художественном училище, потом стал преподавать рисование. Старшая сестра, Серафима, служила секретарём у редактора сытинских изданий Тулупова Н. В., много читала, увлекалась поэзией. Вместе с Анной они бегали на лекции, рабочие собрания, митинги».

Семейство Изрядновых связало судьбу с «Товариществом И. Д. Сытина»: старшая из сестёр, Серафима, служила секретарем у редактора сытинских изданий Н. В. Тулупова, Надежда и Анна работали в сытинской типографии корректорами.

Сергей Есенин, очевидно, и не подозревал, что познакомился, по сути дела, со своей землячкой, род которой вёл свою родословную из рязанских мест.

Увлечённая литературой, стремящаяся к знаниям, Анна, скорее всего, способствовала тому, что Сергей в Москве занялся собственным образованием (хотя до этого и отверг родительские чаяния о его учёбе в учительском институте).

Есенин чувствовал, что знаний, полученных в земской школе, ему недостаточно. Живя в первопрестольной, он старался использовать представившиеся ему возможности для пополнения своего образовательного и культурного багажа.

Начинающий поэт несколько раз побывал в знаменитой Третьяковке, где полотна русских художников произвели на выходца из деревни огромное впечатление.

Вместе с Изрядновой Есенин стал учиться в народном университете имени А. Л. Шанявского, учреждённом по инициативе московский либеральной интеллигенции. Университет ставил целью «служение широкому распространению высшего научного образования и привлечение симпатий народа к науке и знанию». Новое учебное заведение носило имя генерал-майора Альфонса Леоновича Шанявского, который в 1905 году передал в дар Москве собственный дом и участок, на доходы от которых оно и было устроено.

Сергей посещал также занятия Суриковского литературно-музыкального кружка.

Уже в ту пору начинающий стихотворец твёрдо определил свой жизненный путь: заниматься литературным творчеством. Анна во всём поддерживала своего нового знакомого.

Надежда Романовна Изряднова, сестра Анны, тоже работавшая в сытинской типографии, вспоминала, что, устроившись на работу, Есенин «как-то незаметно для нас, очень скоро сумел установить довольно близкие отношения с рабочими переплётного, наборного цехов. Они при встрече дружески называли его „Серёжа“».

В начальные годы жизни в Москве Есенин, попав в среду типографских рабочих, пропитался, если можно так выразиться, пролетарским духом и участвовал в революционном движении. Примечательный факт: если при советской власти биографы Есенина старались во что бы то ни стало доказать «революционные порывы» молодого поэта, то в постсоветские годы новоявленные «есениноведы», напротив, пытаются представить его как отъявленного «антибольшевика».

Не будем спорить ни с теми, ни с другими, но факт остаётся фактом: Есенин вместе с сослуживцами по сытинской типографии не раз участвовал в загородных прогулках-пикниках в Коломенском под Москвой, которые, по своей сути, были рабочими маёвками.

Молодой помощник корректора принимал участие в забастовке рабочих типографии, подписал сам и участвовал в сборе подписей под так называемым «письмом пятидесяти», в котором рабочие Замоскворецкого района Москвы осуждали действия меньшевиков, блокирующих в Государственной Думе проведение общей линии, выработанной ранее единой фракцией социал-демократов, в которую входили большевики и меньшевики.

Кроме того, Сергей распространял среди рабочих типографии подпольную агитационную литературу.

Григорий Деев-Хомяковский, поэт и один из руководителей Суриковского литературно-музыкального кружка, членом которого был Есенин, писал о начинающем стихотворце: «В годы 1913–1914-е он был чрезвычайно близок кружковой общественной работе, занимая должность секретаря кружка. Он часто выступал вместе с нами среди рабочих аудиторий на вечерах и выполнял задания, которые были связаны со значительным риском».

Возможно, рассказывая о революционной активности молодого Есенина, мы немного отклонились от основной темы повествования, но дело в том, что эти юношеские порывы Сергея были связаны с его московской любовью.

Как-то раз, в октябре 1914 года, Есенин участвовал в нелегальном собрании студентов народного университета имени Шанявского, организованном социал-демократами. По доносу провокатора нагрянула полиция и арестовала некоторых участников собрания. Сергею же удалось скрыться через задний ход.

Не удивительно, что начинающий поэт попал в число лиц, числившихся в Московском охранном отделении политически неблагонадёжными, у него на квартире был проведён обыск.

В документах охранки сохранилась регистрационная карточка, заведённая на Есенина. Сергей получил оперативную кличку «Набор», и за ним была установлена слежка.

В донесении от 5 ноября 1913 года филёр писал о Есенине (орфография оригинала сохранена): «В 9 час. 45 мин. вечер<а> вышел из дому с неизвестной барынькой, дойдя до Валовой ул., постоял мин<ут> 5, расстались: „Набор“ вернулся домой, а неизвестная барынька села в трамвай, на Смоленском бульваре слезла, прошла в дом Гиппиюс, с Дворцового подъезда, пошла в среднюю парадную красного флигера… где и оставлена; кличка будет ей „Доска“».

На этот раз филёр «застукал» Есенина с Изрядновой и дал Анне кличку.

В другой раз полицейский надзиратель Фёдоров отвечал на запрос охранки о Есенине (орфография и пунктуация сохранены): «Имею честь доложить, что в этом доме проживает его отец: кр<естьянин> Рязанской губ. и уез. Кузьминской вол. С. Константинова Александр Никитич Ясенин 38 лет… Приказчик в магазине Крылова… Отец: Ясенин, а сын Есинин».

Таким образом, охранка имела сведения как о самом поэте, так и о его отце и возлюбленной. Заметим, что указанная надзирателем фамилия отца – Ясенин – действительно встречается в подлинных документах той поры и, очевидно, отражает традиционное рязанское «яканье». Что же касается фамилии Сергея, – Есинин, – тут удивляться не стоит: его фамилию и в дальнейшем переиначивали не раз, в том числе и в публикациях.

…Время шло, и Есенин и Анна стали видеться не только на работе: они гуляли по весенней Москве, Сергей читал новой знакомой свои стихи – и оба они были довольны друг другом. Анна по-женски опекала юного деревенского паренька и, судя по воспоминаниям современников, окружила его заботой и душевной теплотой.

«Ко мне он очень привязался, читал стихи, – вспоминала Анна Романовна. – Требователен был ужасно, не велел даже с женщинами разговаривать – они нехорошие. Посещали мы с ним университет Шанявского. Всё свободное время читал, жалованье тратил на книги, журналы, нисколько не думая, как жить».

Анна понимала, что литература, поэзия, книги – главные пристрастия Сергея. К ним она не ревновала, напротив, поняв художественный вкус возлюбленного, подарила ему сборник стихотворений Николая Клюева «Сосен перезвон» с тёплой собственноручной надписью: «На память дорогому Серёже от А.».

Есенин не раз бывал в гостях у Изрядновых.

«Есенин приходил к нам часто, – вспоминала Надежда Романовна Изряднова, сестра Анны. – Читал свои стихи. Спорил с моим мужем и сёстрами о Блоке, Бальмонте и других современных поэтах».

У Анны и Сергея сложились близкие отношения, и они стали жить, как сказали бы сегодня, в гражданском браке.

С началом семейной жизни Есенин обрёл душевный покой, и его поэтическое творчество обрело уравновешенность и размеренность. Если до этого в раннем творчестве поэта преобладали мотивы уныния, тоски, разочарования и смерти, то теперь в них зазвучали и другие интонации.

 
В цветах любви весна-царевна
По роще косы расплела,
И с хором птичьего молебна
Поют ей гимн колокола.
Пьяна под чарами веселья,
Она, как дым, скользит в лесах.
И золотое ожерелье
Блестит в косматых волосах.
А вслед ей пьяная русалка
Росою плещет на луну.
И я, как страстная фиалка,
Хочу любить, любить весну.
 

Примерно в это же время появились стихотворения Есенина, которые – при всей их бесхитростной наивности – уже свидетельствуют о незаурядном даровании юного поэта: «Пороша», «Бабушкины сказки». «Лебёдушка», «Королева», «С добрым утром!» и другие.

Помните?

 
Еду. Тихо. Слышны звоны
Под копытом на снегу,
Только серые вороны
Расшумелись на лугу.
 
 
Заколдован невидимкой,
Дремлет лес под сказку сна,
Словно белою косынкой
Подвязалася сосна.
 
 
Понагнулась, как старушка,
Оперлася на клюку,
А над самою макушкой
Долбит дятел на суку.
 
 
Скачет конь, простору много,
Валит снег и стелет шаль.
Бесконечная дорога
Убегает лентой вдаль.
 

 
Задремали звёзды золотые,
Задрожало зеркало затона,
Брезжит свет на заводи речные
И румянит сетку небосклона.
 
 
Улыбнулись сонные берёзки,
Растрепали шёлковые косы.
Шелестят зелёные серёжки,
И горят серебряные росы.
 
 
У плетня заросшая крапива
Обрядилась ярким перламутром
И, качаясь, шепчет шаловливо:
«С добрым утром!»
 

Заметим, что доныне не известно ни одного стихотворения, которое поэт посвятил бы Анне Изрядновой. Почему? Предположений можно высказать немало, но достоверного ответа, пожалуй, не будет никогда.

В связи с ранним творчеством Есенина представляет интерес один мало прояснённый факт. Как-то раз Сергей подарил рукописи своих стихотворений «Я положил к твоей постели…», «Сонет» <«Моей царевне»>, «Чары» и «Исповедь самоубийцы» некой Лидии, с которой он и его друг Николай Сардановский были знакомы ещё по Константинову. Ныне вместе с автографами стихотворений в ИМЛИ хранится фотография Есенина 1913 года с его собственноручной подписью и датой: «В лето 1914-е января 10». Очевидно, и эта фотография была подарена поэтом своей знакомой Лидии. К сожалению, девичья фамилия девушки до сих пор не выяснена.

Уже после смерти поэта, в 1929 году, Лидия Леонидовна, в то время носившая по мужу фамилию Мацкевич, передала в Музей Есенина рукописи указанных стихотворений юного поэта, а также письмо Сергея к ней, условно датируемое 1916 годом, в котором он писал:

«Лида! Давно уже было, когда мы виделись. Мне хотелось бы хоть раз ещё повидаться. Если Вы хотите, пусть это свидание будет последним и первым после того. Сообщите, где можем встретиться. Я сейчас совершенно одинок, и мне хотелось бы поговорить с Вами. Так, о прошлом хоть вздохнуть… Одолела хандра. Вероятно, вследствие болезненности. Если не можете, то отказом не стесняйтесь. Ведь Вы от этого ничего не потеряете».

Александра Есенина, сестра поэта, с его сыном Юрием Изрядновым

Кем была эта Лидия Леонидовна и какие отношения связывали девушку с Есениным – доныне неизвестно.

…За время общения и совместной жизни с Изрядновой Есенин написал несколько десятков стихотворений. И хотя многие их них, прямо скажем, не отличались высокими художественными достоинствами, сам факт плодотворной работы поэта примечателен: Есенин, что называется, набивал руку, чтобы в будущем разразиться лирическими шедеврами.

«Первые стихи его напечатаны в журнале для юношества „Мирок“ за 1913–1914 годы», – вспоминала Изряднова.

Уточним, что первым опубликованным произведением Сергея Есенина считается стихотворение «Берёза», увидевшее свет в журнале «Мирок» в январе 1914 года за подписью «Аристон» – так назывался механический музыкальный инструмент в виде ящика, изобретённый в Германии и получивший широкое распространение в России.

Поскольку журнал «Мирок» печатался в типографии Сытина, некоторые исследователи высказывают предположение, что публикации есенинской «Берёзы» могла содействовать Анна Изряднова через посредство своего отца, которой в то время работал у Сытина иллюстратором.

Вот это стихотворение:

 
Белая берёза
Под моим окном
Принакрылась снегом,
Точно серебром.
 
 
На пушистых ветках
Снежною каймой
Распустились кисти
Белой бахромой.
 
 
И стоит берёза
В сонной тишине,
И горят снежинки
В золотом огне.
 
 
А заря, лениво
Обходя кругом,
Обсыпает ветки
Новым серебром.
 

Есенин, окружённый заботами Изрядновой, чувствовал себя, как за каменной стеной: Анна была ему и старшей наставницей, и женой, и нянькой.

Когда до родителей Сергея дошло известие о том, что Сергей «завёл себе жену», оба они – Александр Никитич в Москве, а Татьяна Фёдоровна в Константинове – остались недовольны самовольством сына. Оно и понятно: жить молодому парню с девушкой невенчанным в ту пору считалось неприличным.

Со временем отец, похоже, смирился с «невенчанной женитьбой» сына, а вот мать всё никак не желала признавать Анну своей снохой. Сама она в Москву к молодым ни разу не наведалась, а Сергей всё никак не мог удосужиться и побывать в Константинове вместе с Анной, чтобы познакомить её с матерью. Новоявленный муж, очевидно, помнил материнское строгое напутствие:

– Ты, Сергей, если надумаешь жениться в Москве, с отцом посоветуйся, он тебе зла не пожелает и зря перечить не будет. Ну а если ты женишься без нашего благословения, не показывайся со своей женой в наш дом, я её ни за что не приму…

Что и говорить, строга была мать поэта, не в меру строга! Татьяна Фёдоровна, про которую на селе говорили, что она была девка «манкая», словно забыла о собственных грехах, о своём внебрачном сыне Александре Разгуляеве, которого она родила в 1902 году, в то время, когда Александр Никитич работал в Москве, а она, его законная жена, оставив сына Сергея у своих родителей в Константинове, жила в Рязани…

Впрочем, сейчас речь не об этом.

Семейная жизнь Сергея Есенина продолжалась, но к лету 1914 года молодой поэт захандрил, бросил службу в типографии и уехал на родину залечивать душевные раны. В Константинове Сергей пробыл до 16 июля, а вернувшись в Москву, сразу же на скором поезде «Москва – Севастополь» отправился в Крым.

Что случилось с поэтом, какая московская (или иная) муха его укусила – непонятно. Получается, что Сергей бежал от своей доброй и покорной жены, но ведь, как известно, от добра добра не ищут… По словам Изрядновой, Есенин сказал ей: «Москва неприветливая – поедем в Крым».

С чего бы это вдруг первопрестольная стала для поэта неприветливой – неясно. Почему Есенина потянуло на юг – объяснить трудно. Сама же Анна Романовна впоследствии писала, что она тоже собиралась вслед за своим блудным мужем поехать в Крым. Выходит, молодая семейная пара собиралась поехать к Чёрному морю на отдых? Но на какие средства? И почему Сергей поехал один?

На наш взгляд, у Есенина начались с Изрядновой серьёзные размолвки. К семейной жизни Сергей был ещё не готов, и, скорее всего, его вывело из равновесия известие о том, что Анна ждёт от него ребёнка.

Прибыв в Севастополь 18 июля, Есенин отправил письмо отцу:

«Дорогой папаша!

Я в Севастополе. Дорога была чудная. Места прекрасны. Только солнце встаёт и садится здесь по-иному. Не могу понять, где наша сторона.

Сейчас пойду гулять к морю с 9 часов утра до 2-х часов дня, а потом еду в Ялту. Севастополь мне очень нравится, особенно у набережной, где памятник Нахимову».

Письмо похоже на отчёт сына перед отцом, что наводит на мысль о том, что Александр Никитич знал о путешествии Сергея к Чёрному морю.

Чем занимался Есенин в Крыму? Оказывается, молодой поэт не только отдыхал, но и выступал перед любителями поэзии, о чём он и рассказал в письме к родителям: «Недавно я выступал здесь на одном вечере. Читал свои стихи. Заработал 35 рублей. Только брал напрокат сюртук, брюки и башмаки, заплатил 7 рублей».

Тем временем разразилась Первая мировая война. Страна пришла в движение. По рельсам загрохотали военные эшелоны. Вернуться на комфортабельном пассажирском поезде в Москву стало проблематично, и Есенин характеризует своё настроение следующими словами: «Тоска ужасная. Так и хочется плакать».

Где искать спасения? Ну конечно, у жены! В Москву полетели письма, которые, к сожалению, затерялись в вихре времени.

Анна Изряднова вспоминала о Есенине: «В июне он едет в Ялту, недели через две должна была ехать и я, но так и не смогла поехать. Ему не на что было там жить. Шлёт мне одно другого грознее письма, что делать, я не знала. Пошла к его отцу просить, чтобы выручить его, отец не замедлил послать ему денег, и Есенин через несколько дней в Москве. Опять безденежье, без работы, живёт у товарищей».

Получается, что, благодаря просьбам Анны, отец выручил своего блудного сына, а тот к невенчанной жене возвращаться не захотел. Но куда было Сергею податься?

Между тем время родов приближалось, и скрыть очевидное было уже невозможно. В семье Изрядновых разразился скандал, Анну едва не выгнали из дома.

Есенин в ту пору вместе со своим приятелем Георгием Пылаевым снимал жильё в Сокольниках, и взять Анну к себе не имел никакой возможности.

Выбраться из затруднительного положения невенчанным возлюбленным помог… отец Сергея. Александр Никитич, поняв, что убедить сына «сделать всё, как у людей» не удастся, решил хоть как-то обустроить совместный быт Сергея и Анны и организовал в честь молодых небольшое застолье.

«Александр Никитич, как и пообещал, снял для молодых две комнаты во Втором Павловском переулке, в доме номер три, каменном, крытом железом, большеоконном, – писал прозаик Александр Андреев, автор книги о Есенине. – Собрались долго ждавшие этого события работники корректорской…

Отец не поскупился, и стол удался на славу – обильный, действительно свадебный. Посредине, над бутылками и яствами, высилась фигурная ваза с пламенно-красными гвоздиками…

Есенин и Анна сидели, как водится, рядом, как на сцене, молчаливые, смущённые от какой-то необъяснимой неловкости. Родители Анны не одобряли этот гражданский брак, он ни к чему не обязывал ни жениха, ни невесту – сошлись, разошлись. Произносились речи, выспренные и шутливые, новобрачных хоровыми выкриками „горько“ заставляли целоваться. После третьего и четвёртого бокалов начались неразбериха, многоголосье, смех…

Пили за долгую и счастливую совместную жизнь молодых и снова кричали „горько“ и заставляли их целоваться. Есенин подносил к губам бокал, но не пил, а ставил его перед собой между тарелок с закусками. Он всё время улыбался добродушно, но как-то загадочно, словно всё происходящее касалось не его, а кого-то другого. Анна разрумянилась, расцвела и похорошела, глаза сияли тепло, счастливо, лишь на дне их, за светлой и влажной рябью радости, пробивалось малюсеньким родничком беспокойство: такой вечер – это ведь одно чудное мгновенье, а что покажет жизнь, будни, повседневность? Анна отдавала себе отчёт в том, что красотой не блещет, талантом не наделена, старше Сергея на четыре года.

Хорошее кончается быстрее, чем плохое. Гости вскоре разошлись, унесли с собой шум, смех, оживление. Настала давящая тишина, сковавшая душу Анны. Александр Никитич проворно всё убрал со стола, оставив только вазу с гвоздиками.

Анна попыталась было помочь ему, но он ласково отстранил её:

– Один справлюсь. Завтра всё вымою и отнесу посуду хозяевам. Ни одной тарелки, ни одного бокала не разбили, слава богу.

В комнатах стало пусто и просторно. В тишине слышалось тиканье часов-ходиков. Отец развязал фартук, повесил его на спинку стула, подошёл к сыну и к Анне, разгладил усы с острыми концами.

– Ну, дети, благословляю и поздравляю вас. Жалко, матери нет с нами. Ты, Сергей, напиши ей. Любит она тебя сверх всякой меры. Один ты у неё свет в окошке. – Он поцеловал сперва Анну, затем сына, потоптался в смущении, скрипя новыми ботинками. – Ну, живите… – И ушёл, оставив Есенина и Анну с глазу на глаз».

Есенин и Изряднова стали совместно жить по адресу: 2-й Павловский переулок, дом 3, квартира 12.

Жизнь вроде бы стала налаживаться, но Есенин не раз высказывал Анне своё недовольство по поводу недостатка времени для творчества.

Вот что писала Изряднова о своём муже: «В сентябре поступает в типографию Чернышёва-Кобелькова, уже корректором. Живём вместе около Серпуховской заставы, он стал спокойнее. Работа отнимает очень много времени: с восьми утра до семи часов вечера, некогда стихи писать. В декабре он бросает работу и отдаётся весь стихам, пишет целыми днями».

Сергей много работал. В это время им написаны поэмы «Марфа Посадница», «Русь», «Ус», «Галки» (конфискована цензурой, текст не известен), стихотворения «Богатырский посвист», «Польша», «Греция», «Бельгия», «Узоры», «Молитва матери», многие другие произведения.

Стихи Есенина стали появляться и в других московских изданиях (кроме журнала «Мирок»): газете «Новь», журнале «Проталинка».

Время пошло своим чередом, и 21 декабря 1914 года у невенчанных возлюбленных родился сын Юрий (Георгий).

Анна Романовна вспоминала: «В конце декабря у меня родился сын. Есенину пришлось много канителиться со мной (жили мы только вдвоём). Нужно было меня отправить в больницу, заботиться о квартире. Когда я вернулась домой, у него был образцовый порядок: везде вымыто, печи истоплены, и даже обед готов и куплено пирожное, ждал. На ребёнка смотрел с любопытством, всё твердил: „Вот я и отец“. Потом скоро привык, полюбил его, качал, убаюкивал, пел над ним песни. Заставлял меня, укачивая, петь: „Ты пой ему больше песен“».

Казалось бы, у начинающего поэта всё складывалось благополучно: в его жизни появилась любящая женщина, подарившая ему сына, есть тёплый кров, работа… Чего ещё было надо Есенину? Однако поэтическое призвание влекло Сергея в столицу доживающей последние годы Российской империи – в бурлящий предреволюционными ожиданиями Петроград.

Дмитрий Семёновский, товарищ Есенина по университету Шанявского, свидетельствовал: «Чуть ли не в начале нашего знакомства Есенин сказал мне о своём намерении переселиться в Петроград. Мы шли по Тверской… Есенин говорил:

– Весной уеду в Петроград. Это решено.

Ему казалось, что там, в центре литературной жизни, среди борьбы различных течений, легче выдвинуться молодому писателю».

О неудержимом стремлении Есенина в Петроград свидетельствовал и поэт Николай Ливкин: «Однажды, поздно вечером, мы шли втроём – я, поэт Николай Колоколов и Есенин – после очередной „субботы“. Есенин возбуждённо говорил:

– Нет! Здесь в Москве ничего не добьёшься. Надо ехать в Петроград. Все письма со стихами возвращают. Ничего не печатают. Нет, надо самому… Под лежачий камень вода не течёт. Славу надо брать за рога.

…Говорил один Сергей:

– Поеду в Петроград, пойду к Блоку. Он меня поймёт…»

Так и случилось: 8 марта 1915 года Есенин выехал из Москвы в Петроград, а уже на следующий день шагал по знаменитому Невскому…

«В марте 1915 года [Есенин] поехал в Петроград искать счастья, – вспоминала Анна Изряднова. – В мае этого же года приехал в Москву, уже другой. Был всё такой же любящий, внимательный, но не тот, что уехал. Немного побыл в Москве, уехал в деревню, писал хорошие письма. Осенью опять заехал: „Еду в Петроград“. Звал с собой… Тут же говорил: „Я скоро вернусь, не буду жить там долго“».

Но всё сложилось иначе. В имперском Петрограде стихи молодого поэта имели успех. Литературный вихрь захватил Сергея и понёс к вершине Парнаса… Что и говорить, самолюбивый Есенин был опьянён успехом и в столичной суете совсем позабыл свою московскую жену (пусть и невенчанную) и младенца сына (своего родного, кровного)… Искать оправдания неблаговидному поступку поэта – безнравственно, оправдывать его – бессмысленно и глупо. Очевидно, поэтому в литературных кругах на протяжении многих лет эта тема покрыта мутным флёром молчания…

Скажем прямо: Есенин совершил поступок, отнюдь не украшающий его как поэта и человека. Впрочем, в будущем он подобным образом поступал и с иными любившими его женщинами. Осуждать поэта мы не вправе, но и скрывать очевидное не имеет смысла…

…В 1915 году в Петербурге организовалось общество писателей и поэтов крестьянского направления под названием «Страда». Вскоре вышел сборник членов «Страды», в котором Есенин был представлен стихотворением «Тёплый вечер». Впоследствии поэт доработал стихотворение и снял заголовок. Вот оно в окончательной редакции:

 
Гаснут красные крылья заката,
Тихо дремлют в тумане плетни.
Не тоскуй, моя белая хата,
Что опять мы одни и одни.
 
 
Чистит месяц в соломенной крыше
Обоймлённые синью луга.
Не пошёл я за ней и не вышел
Проводить за глухие стога.
 
 
Знаю, годы тревогу заглушат.
Эта боль, как и годы, пройдёт.
И уста, и невинную душу
Для другого она бережёт.
 
 
Не силён тот, кто радости просит,
Только гордые в силе живут.
А другой изомнёт и забросит,
Как изъеденный сырью хомут.
 
 
Не с тоски я судьбы поджидаю,
Будет злобно крутить пороша.
И придёт она к нашему краю
Обогреть своего малыша.
 
 
Снимет шубу и шали развяжет,
Примостится со мной у огня.
И спокойно и ласково скажет,
Что ребёнок похож на меня.
 

О какой женщине вёл речь молодой поэт? На наш взгляд, прообразом для лирической героини стихотворения послужила Анна Изряднова. У Сергея в то время не было иного ребёнка, кроме Юрия, сына от Изрядновой, которая, действительно, имела невинную душу, только вот для другого она её не берегла. Свою душу Анна отдала Сергею.

Каково было Изрядновой одной растить сына – можно себе представить и посочувствовать одинокой женщине. Но она не роптала, не жаловалась, не писала слёзных писем блудному мужу. Анна, «безмужняя жена» и мать-одиночка, смиренно несла свой тяжкий крест. И так было на протяжении всей её оставшейся жизни. Брошенная женщина выстояла в жестоких передрягах и не потеряла своего достоинства.

…У некоторых любителей творчества певца «страны берёзового ситца» нередко возникает вопрос: если Юрий (Георгий) носил фамилию матери, то признал ли его Есенин своим сыном?

Разъяснение было дано в феврале 1926 года в газете «Вечерняя Москва». Оказывается, всё объясняется просто: по существовавшим до революции законам, если родители жили невенчанными, их ребёнку при крещении давалась фамилия матери. А свидетель Демидов, принимавший участие в крещении сына поэта, утверждал, что «Есенин никогда не оспаривал того факта, что он является отцом ребёнка Изрядновой».

Юрия признавала и вся есенинская родня. Мальчик бывал в Константинове в гостях у бабушки – Татьяны Фёдоровны Есениной. Тётки, Екатерина и Шура, баловали его, ласково называли Юриком, а он по-мальчишески проказничал: наряжался в девичье платье и ряженым разъезжал с крестьянами по селу…

…Судьбой было предопределено, что в Москве, на Новинском бульваре, однажды маленькие Таня и Костя, дети Сергея Есенина и Зинаиды Райх, повстречались со своим сводным братом Юрием – сыном поэта от Анны Изрядновой.

Так уж вышло, что Зинаида Райх, расторгнув брак с Есениным, вышла замуж за известного режиссёра Мейерхольда и вместе с ним и со своими детьми проживала в просторной квартире Всеволода Эмильевича на Новинском бульваре, в бывшем доме известного адвоката Плевако. Через некоторое время сюда же перебрались из Орла и её родители.

«Новинский был оживлённым местом, – вспоминала Татьяна Сергеевна Есенина, дочь поэта от Зинаиды Райх, – неподалёку шумел Смоленский рынок с огромной барахолкой, где престарелые дамы в шляпках с вуалью распродавали свои веера, шкатулочки и вазочки. По бульвару ходили цыгане с медведями, бродячие акробаты. Приезжие крестьяне, жмурясь от страха, перебегали через трамвайную линию – в лаптях, домотканых армяках, с котомками за плечами.

На бульваре мы нежданно-негаданно познакомились со своим сводным братом – Юрой Есениным. Он был старше меня на четыре года. Его как-то тоже привели на бульвар, и, видно, не найдя для себя другой компании, он принялся катать нас на санках. Мать его, Анна Романовна Изряднова, разговорилась на лавочке с нянькой, узнала, „чьи дети“, и ахнула: „Брат сестру повёз!“ Она тут же пожелала познакомиться с нашей матерью. С тех пор Юра стал бывать у нас, а мы – у него…

Есенин не забывал своего первенца, иногда приходил к нему. С осени 1923 года он стал навещать и нас».

Как часто навещал поэт свою первую жену и заботился ли он о своём первенце – достоверными сведениями мы – увы! – не располагаем.

Однако известен один показательный случай. В последний год жизни Есенина на него было заведено несколько уголовных дел, вызванных его скандалами. Поэт, как зафлаженный волк, метался по Москве, скрываясь от бдительных «органов» и, по совету родных и друзей, согласился лечь в больницу, которая дала бы ему надёжное укрытие. Незадолго до того, как лечь в клинику, он, очевидно опасаясь серьёзных неприятностей со стороны «кожаных курток», уничтожил какие-то свои бумаги. И сделал это на глазах человека, которому, несомненно, доверял, – Изрядновой.

Анна Романовна вспоминала:

«В сентябре 1925 года [Есенин] пришёл с большим белым свёртком в восемь часов утра, не здороваясь, обращается с вопросом:

– У тебя есть печь?

– Печь, что ли, что хочешь?

– Нет, мне надо сжечь.

Стала уговаривать его, чтобы не жёг, жалеть будет после, потому что и раньше бывали такие случаи: придёт, порвёт свои карточки, рукописи, а потом ругает меня – зачем давала. В этот раз никакие уговоры не действовали, волнуется, говорит: „Неужели даже ты не сделаешь для меня то, что я хочу?“

Повела его на кухню, затопила плиту. И вот он в своём сером костюме, в шляпе стоит около плиты с кочергой в руке и тщательно смотрит, как бы чего не осталось несожжённым. Когда всё сжёг, успокоился, стал чай пить и мирно разговаривать. На мой вопрос, почему рано пришёл, говорит, что встал давно, уже много работал».

Судя по беспокойному поведению Есенина, на этот раз он уничтожил не карточки и рукописи, а нечто более важное. Похоже, он избавлялся от каких-то компрометирующих его документов. Впрочем, мы никогда не узнаем, что именно уничтожил поэт.

Приведённый эпизод свидетельствует, что поэт считал Изряднову верным и надёжным человеком, на которого всегда можно положиться.

Свои воспоминания о Есенине Анна Романовна закончила словами, которые, как представляется, подтверждают высказанные нами предположения и догадки: «…Видела его незадолго до смерти. Сказал, что пришёл проститься. На мой вопрос: „Что? Почему?“ – говорит: „Смываюсь, уезжаю, чувствую себя плохо, наверное, умру“. Просил не баловать, беречь сына».

Очевидно, изложенный Изрядновой эпизод имел место после 21 декабря 1925 года, когда Есенин покинул психиатрическую клинику Московского университета и утрясал в первопрестольной свои дела перед отъездом в Ленинград.

Сергей Александрович снял деньги в банке, несколько раз заходил в Госиздат, где у него готовилось к выходу собрание стихотворений, встречался со знакомыми. 23 декабря Есенин забрал свои вещи на квартире Толстых, зашёл и на квартиру Мейерхольда попрощаться со своими детьми от Зинаиды Райх.

Константин Есенин, сын поэта, впоследствии вспоминал: «Последний приход отца… состоялся за несколько дней до рокового двадцать восьмого декабря. Отец заходил к Анне Романовне Изрядновой, ещё куда-то. Уезжал в Ленинград всерьёз. Наверное, ехал жить и работать, а не умирать…»

О трагедии в «Англетере» здесь говорить не место.

Анна Романовна Изряднова осталась в памяти детей поэта от Зинаиды Райх как исключительно добропорядочная женщина.

Татьяна Сергеевна Есенина отзывалась о гражданской жене отца следующим образом:

«Анна Романовна принадлежала к числу женщин, на чьей самоотверженности держится белый свет. Глядя на неё, простую и скромную, вечно погружённую в житейские заботы, можно было обмануться и не заметить, что она была в высокой степени наделена чувством юмора, обладала литературным вкусом, была начитанна. Всё, связанное с Есениным, было для неё свято, его поступки она не обсуждала и не осуждала. Долг окружающих по отношению к нему был ей совершенно ясен – оберегать… Сама работящая, она уважала в нём труженика: кому, как не ей, было видно, какой путь он прошёл всего за десять лет, как сам менял себя внешне и внутренне, сколько вбирал в себя – за день больше, чем иной за неделю или за месяц».

Мнение Татьяны Сергеевны об Анне Романовне разделял и её брат, Константин Сергеевич Есенин, который в 1988 году писал: «Удивительной чистоты была женщина. Удивительной скромности. После того, как я остался один, Анна Романовна приняла в моей судьбе большое участие. (Поясним, что в конце 1930-х годов Костя Есенин остался один, потому что его сестра Татьяна вышла замуж и выехала из квартиры на Новинском, его отчим Мейерхольд был арестован, а мать, Зинаида Райх, в 1939 году была зверски убита.) В довоенном 1940-м и в 1941 годах она всячески помогала мне – подкармливала меня в трудные студенческие времена. А позднее, когда я был на фронте, неоднократно присылала посылки с папиросами, табаком, тёплыми вещами».

Константин Сергеевич вспоминал любопытный эпизод, неким образом связывающий его с отцом и единокровным братом.

Как уже говорилось, Сергей Есенин в декабре 1925 года перед своим отъездом в Ленинград заходил к Изрядновой проститься с ней и своим сыном. Уходя, поэт забыл на столе пачку папирос «Сафо», которые он обычно курил. Папиросы эти были высшего сорта, на их коробке была изображена женщина в тунике.

Оставшиеся папиросы отца выкурил Юра Изряднов, а одну папиросу оставил на память. Коробка «Сафо» с единственной папиросой стала реликвией Изрядновых.

В ноябре 1941 года Костя Есенин, другой сын поэта, записался добровольцем в Красную армию. Перед отправкой на фронт он бродил по Москве, словно прощаясь с городом. Зашёл и к Анне Романовне Изрядновой. Вместе рассматривали есенинские реликвии, а потом хозяйка достала коробку из-под папирос «Сафо», которую она хранила уже шестнадцать лет.

Константин открыл коробку. Единственная папироса за долгие годы высохла, сморщилась, бумага разошлась, и табак тонкой струйкой сыпался из гильзы…

В память об отце Константин выкурил его последнюю сигарету. Это произошло 5 декабря 1941 года…

Константину Сергеевичу довелось вернуться с войны живым, а вот на долю Юры Изряднова, первенца Есенина, выпала горькая, трагическая судьба.

Юноша окончил школу, затем авиационный техникум. Начал работу по специальности техника-конструктора, а в феврале 1937 года был призван в армию. Костя Есенин в юные годы дружил с Юрой Изрядновым, поэтому он принимал участие в шумной вечеринке, устроенной по поводу проводов на службу единокровного брата, и тепло простился с ним.

Юрий проходил службу на Дальнем Востоке, но даже в столь глухие края дотянулась карающая рука ОГПУ – НКВД: 4 апреля 1937 года первенец Есенина был арестован по ложному доносу как активный участник «контрреволюционной фашистско-террористической группы» и доставлен в Москву, на Лубянку. Внебрачного сына поэта обвинили в контрреволюционной клевете против партии и Советского правительства, в подготовке покушения на руководителей страны, в намерении перейти границу СССР с целью невозвращения на Родину.

В справке, составленной в Главном управлении государственной безопасности НКВД, говорилось: «4-м отделом ГУГБ НКВД СССР разрабатывается контрреволюционная фашистско-террористическая группа. Одним из активных её участников является Есенин Ю. С., резко враждебно настроенный к соввласти.

Есенин высказывает свои террористические намерения против руководителей партии и совправительства, заявляя „Сталин на трибуне прячется за людей, но его можно взять бомбой“.

Тут же, не касаясь вопросов об изыскании взрывчатого вещества, Есенин утверждает; „Оружие – дело второстепенное, его можно достать сколько угодно, но что им делать? Стрелять в воздух? Я умею делать пироксилин. Я его делал и пробовал на взрывах. Щепотка в жестяной банке взрывает целое дерево. У меня есть дядя-подрывник. Он читает лекции в академии по подрывному делу. Эта консультация обеспечит любой вид взрывчатого вещества“… При этом Есенин ссылается на ряд примеров из истории подготовки к совершению террористических актов итальянской организации мафии и народовольцев».

Далее в справке говорилось, что Есенин предполагал «пробираться в глубь государственной организации, зарекомендовать себя и глушить то одного, то другого. В этих целях прекрасно могут быть использованы и коммунисты. Среди этой прослойки подавляющее число недовольных… Стержнем программы должен теперь являться национализм… Наряду с этим Есенин в крайне злобных выражениях отзывается о товарище Сталине».

Справка была составлена на основании донесений сексота, подслушавшего разглагольствования сына поэта в дружеском кругу. Подобных разговоров среди некоторой части молодёжи наблюдалось в то время немало, но ни к чему конкретному они, как правило, не вели. Но важна была зацепка…

На допросах Юрий Изряднов (Есенин) решил ничего не скрывать от следователей и заявил: «Я откровенно признаю, так как решил давать только искренние показания, что… я рисовал возможность создания в СССР подпольной контрреволюционной организации, могущей обеспечить подлинную конспирацию. Для этого я говорил, что организация должна быть построена по звеньевому принципу».

Арестованный сын великого поэта рассказал следователю, что в 1928 году, ещё будучи школьником, он написал контрреволюционное стихотворение, в котором признавался, что праздник десятилетия Октября ему чужд. Это стихотворение Юрий читал в кругу своих знакомых, но потом его порвал…

Татьяна Фёдоровна Есенина, мать поэта, с его сыном Юрием

Кроме того, Юрий назвал фамилии людей, слушавших его разговоры – таким образом, в деле появились «сообщники». Кроме того, в обвинительном заключении говорилось, что арестованный собирался «под видом поездки в Абиссинию на фронт перейти границу Советского Союза с целью не возвратиться в СССР и заниматься продажей известных ему государственных тайн, то есть заниматься шпионажем».

Последний пункт обвинения сильно смахивает на самооговор арестованного или фантазию следователя, но кому до этого было дело? И кому было дело до молодого парня, пытавшегося чистосердечным признанием в несовершённых им преступлениях спасти свою жизнь?

…Анна Романовна Изряднова в то время работала корректором в редакции журнала «СССР – на стройке». На её квартире был произведён обыск, а 3 октября 1937 года – в день рождения мужа-поэта! – она обратилась в органы НКВД с просьбой снять арест с описанных у неё вещей, принадлежавших сыну.

Несчастная женщина надеялась на понимание со стороны «органов» и не знала, что судьба её сына уже решена.

Жестокие допросы сломили молодого человека. 13 августа 1937 года Георгий (Юрий) Изряднов (Есенин) Военной коллегией Верховного суда СССР был приговорён к высшей мере наказания и расстрелян – в один день с приятелем своего отца, поэтом Иваном Приблудным, который, по некоторым данным, оказался секретным сотрудником ГПУ.

Анне Изрядновой сообщили, что её сын осуждён на десять лет без права переписки, и для несчастной женщины потянулись томительные дни ожидания…

«С сыном своим она рассталась в конце тридцатых годов, – писала об Изрядновой Татьяна Есенина, сводная сестра Юрия, – и, не зная о его гибели, десять лет ждала его – до последнего своего вздоха». Татьяна Сергеевна писала о смерти брата по отцу осторожно – сообщить правду о его трагической гибели она не могла.

Во времена «оттепели», в 1956 году, Юрий (Георгий) Сергеевич Есенин (Изряднов) посмертно был реабилитирован «за отсутствием состава преступления». Примечательно, что 4 апреля 1956 года свои свидетельские показания по «делу» Юрия Есенина (причём весьма отрицательного характера) дал один московский писатель, которого в 1937 году упоминал на допросах сын поэта. И не странно ли, что молодые люди, названные Юрием Изрядновым на допросах, были привлечены к уголовной ответственности и понесли суровое наказание, а вот этот писатель – единственный из всех названных сыном Есенина! – в жестокие 1930-е годы остался на свободе и дожил до преклонных лет?

…Так ничего и не узнав о трагической судьбе сына, Анна Романовна Изряднова скончалась в Москве 26 октября 1946 года и была похоронена на Введенском кладбище.

«Та, что всех безмолвней и грустней…»
(Зинаида Райх)

Весна 1915 года словно дала Сергею Есенину крылья, и молодой поэт перелётной птицей устремился на север: из Москвы в имперскую столицу, которая с началом Первой мировой войны обрела иное имя – Петроград.

Сергей Есенин. Петроград. 1915 г.

Прибыв в город на Неве 9 марта, начинающий стихотворец обратился к мэтру русской поэзии – Александру Александровичу Блоку. Автору знаменитых «Стихов о Прекрасной Даме» первые поэтические опыты «рязанского Леля» понравились, и он дал ему рекомендательные письма к поэту Сергею Митрофановичу Городецкому и писателю Михаилу Павловичу Мурашёву (Мурашову), назвав его при этом «талантливым крестьянским поэтом-самородком».

В Петрограде Сергей завёл знакомство со столичными поэтами и писателями и начал хождение по редакциям газет и журналов, где стали появляться публикации его стихотворений.

Побывав летом на родине, в Константинове, Есенин осенью вернулся в город на Неве и активно включился в литературную жизнь имперской столицы.

В январе 1916 года в Петрограде в издательстве М. В. Аверьянова вышел в свет первый сборник стихотворений Сергея Есенина «Радуница», а в апреле молодой поэт был призван на военную службу и зачислен в Царскосельский полевой военно-санитарнывй поезд № 143. Сергей, уже имевший некоторую известность как поэт, пользовался на службе кое-какими послаблениями – ему нередко разрешали выезжать в Петроград по своим литературным делам.

В петербургских газетах и журналах, особенно после Февральской революции, кипела жизнь, то и дело витийствовали возбуждённые политическими событиями литераторы.

Сергей продолжал посещать различные редакции. Частенько заглядывал он и в редакцию эсеровской газеты «Дело народа», где охотно печатали его произведения (было опубликовано около 60 стихотворений и маленьких поэм Есенина).

Как-то раз, весной 1917 года, Сергей заглянул в редакцию, но редактора не застал и решил его подождать.

За столом в приёмной сидела девушка. Поэт взглянул на неё и удивился: как же так случилось, что он, забегая в редакцию, не замечал такую красоту?

Молодая, стройная – это сразу бросилось в глаза. Волосы подстрижены и волнами спадали к плечам. А глаза! Глаза, как показалось Сергею, вот-вот брызнут вишнёвым соком.

Зинаида Райх

Подошёл уверенной походкой, картинно поклонился и представился:

– Сергей Есенин, поэт.

Щёки девушки зарделись лёгким румянцем, она встала со стула, сделала лёгкий книксен и, смущаясь, сказала в ответ:

– Райх… Зинаида Райх…

– О, какая редкая у вас фамилия! – не то всерьёз, не то деланно удивился Сергей.

– Немецкая… от отца, – ещё более смущаясь, прошептала девушка.

– Так-так… – Есенин, улыбаясь, продолжал опутывать её нитями собственного обаяния. – От отца… Стало быть, вы не замужем?

Щёки Зинаиды ярко запунцовели, и она только то и смогла, что кивнула красивой головой.

А Есенин продолжал наступать:

– Зиночка, а давно вы работаете в «Деле народа»?

– Нет… недавно.

– И, наверное, уже досконально знаете народное дело? – пошутил Сергей.

Девушка поняла шутку и мягко улыбнулась.

Напряжённость в разговоре исчезла, и молодые люди вскоре уже разговаривали как старые знакомые.

Знавший толк в женской красоте, Есенин про себя отметил, что девушка была умна, обаятельна, и в ней присутствовало нечто такое, что неизменно притягивало мужчин, охочих до «сладенького». Зинаиде к тому времени исполнилось двадцать два года, и она самостоятельно зарабатывала на жизнь.

Татьяна Сергеевна Есенина, дочь Есенина и Райх, писала, что знакомство её родителей «состоялось в тот день, когда поэт, кого-то не застав, от нечего делать разговорился с молодой сотрудницей редакции. А когда человек, которого он дожидался, наконец пришёл и пригласил его, Сергей Александрович, со свойственной ему непосредственностью, отмахнулся:

– Ладно уж, я лучше здесь посижу…

Зинаиде Николаевне было 22 года, она была смешлива и жизнерадостна».

Отцом Зинаиды был Август Райх, ведший свой род от силезских немцев. Поговаривали, что в его жилах бежала не только немецкая, но и еврейская кровь.

Матерью приглянувшейся Есенину девушки была Анна Ивановна Викторова. Дворянская семья Викторовых относилась к числу обедневших (впрочем, как и множество подобных семей, утративших богатство после отмены крепостного права). Оставшись сиротой, девушка-бесприданница воспитывалась в семье дяди со стороны отца – известного учёного-лингвиста Алексея Егоровича Викторова, первого хранителя отдела рукописей знаменитой Румянцевской библиотеки, размещавшейся в Москве в одном из красивейших зданий Первопрестольной – доме Пашкова.

«Родители Зинаиды Николаевны являли собой полную противоположность друг другу, – вспоминала Татьяна Есенина, дочь поэта и Зинаиды Райх. – Мать её, Анна Ивановна, в молодости была стройной блондинкой, ровного и мягкого характера, но из-за раннего сиротства была немного обидчивой и замкнутой. Она была дворянского происхождения, по отцу Викторова, по матери Евреинова…

Анна Ивановна наследства не получила, была бесприданницей. В детстве её, как сироту, опекал дядя, брат отца… После его смерти ей пришлось бросить гимназию…

В поезде ей встретился высокий чернобровый моряк, живой, остроумный и обходительный. Кажется, они уже больше не расставались.

Август Райх (ему в то время было 29 лет) работал пароходным машинистом. Не знаю, сказал ли он бабке перед свадьбой, что дважды успел побывать в политической ссылке.

Дед был лютеранского вероисповедания. Чтобы пойти под венец с Анной Ивановной, он принял православную веру и стал Николаем Андреевичем».

Брак силезского немца и русской дворянки выглядел несколько странным: революционно настроенный рабочий связал свою жизнь с представительницей класса дворян-эксплуататоров. Причина такого необычного семейного союза, очевидно, была одна: любовь. Мгновенная вспышка – и долгий огонь…

Зинаида Райх родилась 21 июня (3 июля) 1894 года. Она росла бойкой девочкой, не раз дралась со сверстниками, гоняла по улицам на велосипеде, лазила по деревьям. Своим мальчишеским поведением и внешним обликом она походила на отца, и Николай Андреевич очень этим гордился, прощал своей любимице все невинные шалости, но не баловал.

Когда Зина поступила учиться в гимназию, ей не раз доставалось от строгих наставниц и родителей за непозволительные для девочки проказы: она каталась по перилам лестницы, вихрем носилась по коридорам… Посерьёзнела она только в старших классах. Однако за месяц до окончания учёбы Зинаиду исключили из гимназии, но не за баловство, а по более серьёзным причинам. «Она состояла в кружке, который по чьему-то доносу был разоблачён и признан политически опасным», – писала Татьяна Сергеевна Есенина.

По окончании гимназии свидетельство об образовании Зинаиде выдали, но в «свидетельстве о благонадёжности» ей было отказано. По негласным законам того времени у «неблагонадёжной» выпускницы гимназии при поступлении в какое-либо высшее учебное заведение неизбежно возникли бы проблемы. Куда было податься неглупой и достаточно привлекательной провинциальной девушке?

В поисках лучшей доли Зина Райх отправилась сначала в Киев, затем в 1915 году – в Петроград. Девушка мечтала посещать знаменитые Бестужевские курсы, но ей помешало отсутствие свидетельства о «благонадёжности», и тогда настойчивая провинциалка поступила на историко-литературный факультет Высших женских курсов Софьи Григорьевны Рáевой, которые в народе именовали «Рáевскими».

Райх была не только красивой, но и способной девушкой. Она овладела французским и немецким языками, учила латынь, занималась лепкой, брала уроки скульптуры, освоила машинопись. Позднее, заполняя анкету, Зинаида Райх в графе «образование» напишет: «Среднее + историко-литературные ВЖК, 4 курса (не закончила)». Судя по всему, получить высшее образование девушке помешала грохотавшая на просторах России империалистическая война.

Сергей Есенин и Алексей Ганин. 1916 г.

После долгих мытарств в набухающем революционной грозой Петрограде Зина устроилась на работу секретарём-машинисткой в редакцию левоэсеровской газеты «Дело народа». Девушка вела активную жизнь: участвовала в шумных собраниях, сотрудничала в Обществе распространения эсеровской литературы. Время было кипучее, многие молодые люди искали применения своим силам в подобных обществах и организациях, где витал дух вольности и революционных перемен.

К этому времени Сергей Есенин завязал дружеские отношения с молодым поэтом Алексеем Ганиным. Алексей Алексеевич родился 28 июля 1893 года в деревне Коншино Кадниковского уезда Вологодской губернии. Как и Есенин, он происходил из крестьянской семьи. Окончил двухклассное земское училище, а затем гимназию и медицинское училище в Вологде. Алексей активно занимался поэтическим творчеством и начал публиковать свои стихи в вологодских газетах.

Летом 1914 года Ганин был мобилизован и направлен на службу в Николаевский военный госпиталь. Его стихи начали появляться в петроградских журналах, а в 1916 году Алексей познакомился с Сергеем Есениным. Молодые поэты подружились и, когда выяснилось, что их взгляды на литературное творчество во многом совпадают, стали, как говорится, не разлей вода. Не раз молодые поэты вместе заходили в редакцию газеты «Дело народа» а случалось, что и ночевали там в большом зале на стульях.

Летом 1917 года Есенин и Ганин собрались поехать на Соловецкие острова – уж очень заманчив Русский Север с его суровой историей и богатыми легендами. Друзья-поэты пригласили в путешествие своих знакомых девушек – Зинаиду Райх и её подругу Мину Свирскую, тоже бывавшую в эсеровсой редакции. Однако Мина Львовна поехать с друзьями не смогла: в то время эсеры готовились к выборам в Учредительное собрание, и дел у Мины хватало. А Зинаида Райх отпросилась на работе, и в конце июля 1917 года отправилась с друзьями-поэтами в дальний путь…

О северной поездке Сергея Есенина известно чрезвычайно мало; в некоторых хрониках жизни и творчества поэта о ней вовсе ничего не сообщается.

В письмах друзьям Есенин обходил поездку на Север молчанием; хранили молчание и остальные участники путешествия. А между тем для поэта это путешествие ознаменовалось важным событием – первой официальной женитьбой, сыгравшей роковую роль в его судьбе.

Татьяна Сергеевна, дочь Есенина и Райх, вспоминала: «В июле 1917 года Есенин совершил поездку к Белому морю… Он был не один, его спутниками было двое (выделено мной. – А. П.) приятелей (увы, не помню их имён) и Зинаида Николаевна. Я нигде не встречала описаний этой поездки».

Дочь поэта, судя по всему, немного лукавила. Она наверняка знала со слов матери, что в северной поездке, кроме Есенина и Райх, участвовал Ганин, но в то время имя и творчество Алексея Алексеевича оставались под запретом. Татьяна Сергеевна туманно сообщала, что в поездке к Белому морю с Есениным были двое приятелей. Одного из этих двоих мы знаем: это был Алексей Ганин. Но кто был вторым из названных выше приятелей Есенина? Вот ещё одно свидетельство дочери Есенина и Райх: «Слишком уж отчётливо я помню такие слова матери: „Все трое (выделено мною. – А. П.) были ко мне немного неравнодушны“, или такие: „Мы все четверо (выделено мною. – А. П.) вышли в Вологде“. Кто был четвёртым – об этом пока ничего не известно».

Зинаида Райх с отцом, Николаем Андреевичем. Петроград 1917 г.

Примечательный факт: Есенин любил фотографироваться; сохранилось более сотни снимков, на которых поэт запечатлён – один или с друзьями и знакомыми – в разных местах страны, да и за рубежом. Однако не известно ни одного снимка, на котором певец Руси был бы изображён во время северной поездки, как нет и ни одного фотоснимка Есенина со своей первой женой Зинаидой Райх.

О маршруте северного путешествия Есенина в компании приятелей ведётся немало споров. Вдаваться в них не будем. Во всяком случае, известно, что друзья побывали на родине Алексея Ганина, в вологодской деревне Коншино, и эта поездка завершилась женитьбой Сергея Есенина на Зинаиде Райх.

Многим знакомым эта женитьба показалась странной: ведь в Зинаиду Райх был влюблён Алексей Ганин, он ухаживал за ней, и девушка считалась его невестой. Сергей Есенин в ту пору симпатизировал Мине Свирской, а с Зиночкой у него доверительных отношений не наблюдалось. (Напомним, у Есенина имелась в Москве жена, хотя и невенчанная, и малолетний сын.) Даже спустя три месяца после знакомства с Райх Есенин называл её на «вы», она отвечала ему столь же официально-вежливо.

Будущие супруги были у всех на виду, не оставались наедине, и Сергей, судя по всему, не делал никаких попыток для установления более близких отношений. Да и не мог он этого сделать по той простой причине, что Зиночка в их узком кругу считалась девушкой его друга Алексея Ганина!

«Со дня их знакомства до дня венчания прошло примерно три месяца, – писала их дочь Татьяна Сергеевна Есенина. – Всё это время их отношения были сдержанными, будущие супруги оставались на „вы“, встречались на людях. Случайные эпизоды, о которых вспоминала мать, ничего не говорили о сближении».

И вдруг… Что произошло во время поездки к Белому морю, неизвестно. Очевидно, во всё вмешался случай. Есенин и Райх так сблизились за время пути, что решили пожениться, не откладывая дела в долгий ящик.

Относительно места венчания молодожёнов в воспоминаниях современников происходит труднообъяснимая путаница.

Татьяна Сергеевна Есенина излагает версию замужества матери (разумеется, с её слов) следующим образом: «Уже на обратном пути (из поездки на Север. – А. П.), в поезде, Сергей Александрович сделал матери предложение, сказав громким шёпотом:

– Я хочу на вас жениться.

Ответ „Дайте подумать“ – его немного рассердил. Решено было венчаться немедленно. Все четверо сошли в Вологде. Денег ни у кого уже не было». (Непонятно, кто, кроме Есенина, Ганина и Райх, был четвёртым.)

Родители Зинаиды жили в то время в Орле, в доме её тётки по матери – Варвары Ивановны Данцигер. Вдруг – телеграмма отцу с просьбой выслать деньги на венчание. То, что дочь выходит замуж, не удивило, удивил обратный адрес: Вологда. Деньги были высланы, кольца куплены, а вот на цветы денег не хватило.

Константин Сергеевич Есенин, сын поэта и Зинаиды Райх, описывал это событие следующим образом: «Довольно забавен был рассказ деда, отца матери, о её замужестве. В тихий Орёл, где жили тогда родители матери, в грозовое лето 1917 года пришла телеграмма: „Выхожу замуж. Вышли сто. Зинаида“. Отец и мать, незадолго до этого познакомившиеся, отправились в путешествие. Им было тогда 22 и 23 года. Даже неполных».

Венчаться решили в церкви села Толстиково, неподалёку от Вологды. Договориться с местным священником труда не составило. Шла война, до церемоний ли было?

По дороге к церкви Есенин нарвал Зинаиде охапку луговых цветов, которые, согласно преданию, она потом ещё долго хранила. Венчание состоялось по всем правилам, но без ненужной пышности.

Церковь свв. Кирика и Иулиты в селе Толстикове Вологодского уезда, в которой венчались Сергей Есенин и Зинаида Райх

Во многих современных изданиях датой венчания Есенина и Райх называется 4 августа 1917 года. Однако вологодские источники свидетельствуют: «30 июля (12 августа по новому стилю. – А. П.) 1917 года в Кирико-Иулитовской Толстиковской церкви Вологодского уезда сочетались первым браком крестьянский сын Сергей Александрович Есенин и девица Зинаида Николаевна Райх. Ему – 22 года. Она на год старше. Таинство совершили священник Виктор Певгов с псаломщиком Алексеем Кратировым. Одним из поручителей был русский поэт Алексей Алексеевич Ганин».

Ганин вместе с купеческим сыном Дмитрием Дмитриевичем Девятковым был поручителем со стороны невесты, а поручителями со стороны жениха стали местные крестьяне Павел Павлович Хитров и Сергей Михайлович Бараев…

Мемориальная доска в память о венчании С. А. Есенина и З. Н. Райх

Посмертная жизнь Сергея Есенина и его первой законной жены оказалась долгой, чего не скажешь об их земной жизни. Недолгим был и век храма, в котором совершилось таинство венчания. Церковь Кирика и Иулиты в селе Толстикове, построенная в 1730 году, во времена богоборчества была закрыта «пламенными революционерами», а в 1968-м разрушена безбожниками нового времени.

Спустя годы на месте старинного храма установили мемориальный камень с памятной табличкой, на которой значится: «Здесь стояла церковь свв. Кирика и Иулиты в селе Толстикове, где 30 июля ст. ст. 1917 г. венчался поэт Сергей Есенин с Зинаидой Райх».

Под надписью на плите выбита ветка берёзы с двумя серёжками – словно символ двух любящих сердец…

Заметим, что современные биографы поэта полагают, что поездка приятелей на Север, в том числе на Соловецкие острова, состоялась уже после бракосочетания Есенина и Райх и была своего рода их свадебным путешествием. Однако к основной теме нашего повествования этот факт отношения не имеет.

Забегая вперёд, скажем, что Сергей Есенин, женившись на Зинаиде Райх, не раз подвергался нападкам недоброжелателей, пытавшихся «наградить» его клеймом антисемита, и в таких случаях поэт искренне возмущался: дескать, какой же я антисемит, если у меня жена еврейка?

Прозаик Семён Борисович Борисов (настоящая фамилия Шерн) вспоминал, как однажды поэт пришёл в редакцию журнала «Красная нива» после одного из скандалов «и, сдерживая гнев, говорил:

– Разве я антисемит? Моя первая жена – еврейка, друзья мои евреи, еврейского поэта Мани-Лейба (Брагинского. – А. П.) я пропагандирую в России… Нет у меня антисемитизма».

…По возвращении в Петроград Сергей, и Зинаида ещё никак не могли поверить, что они стали мужем и женой. Всё произошло так внезапно, так стремительно… Надо было «притираться», привыкать друг к другу.

Татьяна Сергеевна Есенина впоследствии так описывала (очевидно, со слов матери) первые дни совместной жизни молодожёнов: «Вернувшись в Петроград, они некоторое время жили врозь, и это не получилось само собой, а было чем-то вроде дани благоразумию. Всё-таки они стали мужем и женой, не успев опомниться и представить себе хотя бы на минуту, как сложится их совместная жизнь. Договорились поэтому друг другу „не мешать“. Но всё это длилось недолго, они вскоре поселились вместе, более того, отец пожелал, чтобы Зинаида Николаевна оставила работу, пришёл вместе с ней в редакцию и заявил:

– Больше она у вас работать не будет.

Мать всему подчинилась. Ей хотелось иметь семью, мужа, детей. Она была хозяйственна и энергична».

Действительно, Зинаида по настоянию мужа оставила работу в редакции «Дела народа», но денег на жизнь не хватало, цены на всё необходимое росли, и молодая жена поэта устроилась на работу машинисткой в наркомат продовольствия РСФСР, а затем попала аж в секретариат наркома Александра Дмитриевича Цюрупы.

Сотрудник Наркомпрода (а также литератор и мемуарист) Пётр Авдеевич Кузько вспоминал: «В конце января 1918 года вновь назначенный нарком А. Д. Цюрупа поручил мне прикрепить к секретариату коллегии несколько машинисток… Через несколько дней ко мне подошла одна из новых машинисток, молодая интересная женщина, и спросила:

– Товарищ Кузько, не писали ли вы когда-нибудь в газете о поэте Сергее Есенине?

Я ответил, что, действительно, в 1915 году я написал статью о Есенине…

Протягивая мне руку и радостно улыбаясь, она сказала:

– А я жена Есенина, Зинаида Николаевна».

Видимо, Зинаида гордилась тем, что стала женой приобретающего всё более широкую известность поэта. И в самом деле, Сергей Есенин в то время начал широко публиковаться в столичных изданиях, участвовал в коллективных сборниках. Вслед за первым сборником стихотворений «Радуница», вышедшем ещё до женитьбы поэта, в 1918 году увидели свет его авторские книги «Исус Младенец», «Голубень», «Преображение».

Очевидно, женитьба благотворно повлияла на творчество поэта. «Я понял, что в творчестве Сергея Есенина наступила пора яркого и широкого расцвета, – вспоминал поэт Пётр Орешин. – В самом деле, до сей поры Есенин писал, подражая исключительно Клюеву, изредка прорываясь своими самостоятельными строками и образами… Выслушав целый ряд революционных стихотворений (видимо, Орешин имеет в виду ранние поэмы Есенина. – А. П.), написанных уже не по-клюевски, я увидел, что Есенин окончательно порывает всякую творческую связь и с Клюевым, и с Блоком, и с Клычковым, и с многими поэтами того времени конца семнадцатого года, когда поэты и писатели разбивались на группы и шли кто вправо, кто влево».

Орёл. Дом № 58 на Кромской улице, в котором жили Данцигеры и где бывал Сергей Есенин

Александр Блок 4 января 1918 года сделал памятную запись «О чём вчера говорил Есенин (у меня)». Знаменитый поэт точно подметил настроение младшего собрата по творчеству: «Есенин теперь женат. Привыкает к собственности. Служить не хочет (мешает свободе)».

В августе – сентябре 1917 года молодожёны совершили поездку в Орёл, к родителям Зинаиды – Николаю Андреевичу и Анне Ивановне Райх. Вместе с новобрачными поехал питерский друг Есенина поэт Владимир Чернявский, который позже стал крёстным отцом Татьяны, дочери Есенина и Райх, которая родилась 29 мая 1918 года в Орле.

В Петрограде молодая чета Есениных сняла квартиру на Литейном проспекте.

«В доме № 33 по Литейному молодые Есенины наняли во втором этаже две комнаты с мебелью, окнами во двор… – вспоминал друг Есенина Владимир Чернявский, в те годы студент. – Жили они без особого комфорта (тогда было не до того), но со своего рода домашним укладом и не очень бедно. Сергей много печатался, и ему платили как поэту большого масштаба. И он, и Зинаида Николаевна умели быть, несмотря на начавшуюся голодовку, приветливыми хлебосолами. По всей повадке они были настоящими „молодыми“. Сергею доставляло большое удовольствие повторять рассказ о своём сватовстве, связанном с поездкой на пароходе, о том, как он „окрутился“ на лоне северного пейзажа. Его, тогда ещё не очень избалованного чудесами, восхищала эта неприхотливая романтика и тешило право на простые слова: „У меня есть жена“. Мне впервые открылась в нём чёрточка „избяного хозяина“ и главы своего очага. Как-никак тут был его первый личный дом, закладка его собственной семьи, и он, играя иногда во внешнюю нелюбовь ко всем „порядкам“ и ворча на сковывающие мелочи семейных отношений, внутренне придавал укладу жизни большое значение. Если в его характере и поведении мелькали уже изломы и вспышки, предрекавшие непрочность этих устоев, – их всё-таки нельзя было считать угрожающими…

Бывало, заходил к ним около полудня. Сергей нередко вставал поздно и долго мылся и тёрся полотенцем в маленькой спальне. Но иногда я с утра заставал его в большой „приёмной“ комнате за столом и, не отрывая его от работы, тихонько беседовал с его женой.

Исправив строчку или найдя нужный ему образ (неизменно космический!), Сергей, нежно поприветствовав гостя – меня или другого, – начинал без разбору распоряжаться: „Почему самовар не готов?“, или: „Ну, Зинаида, что ты его не кормишь?“, или: „Ну, налей ему ещё!“…

Помнится, под праздник или после получения гонорара Сергей приносил бутылку-другую вина, которое нетрудно было добыть из-под полы. Но от пьянства он был совершенно далёк и выпивал только „ради случая“».

Как видим, семейная жизнь Есенина и Райх постепенно налаживалась: муж писал стихи, которые давали семье основной доход, жена хлопотала по хозяйству, приходящие друзья находили в семье Есениных уют и покой. В квартире шумно кипел только самовар – никаких ссор не наблюдалось, дружеских попоек – тоже. По словам Мины Свирской, «в их укладе начала чувствоваться домовитость».

Сергей Александрович Есенин. 1919 г.

«В первое время они действительно были счастливы, – свидетельствовал литератор Родион Берёзов, – оба молодые, красивые, шатенка-жена с выразительными карими глазами и блондин, с соломенным отливом кудрей – муж. Денег у молодожёнов было немного. Безденежье возмещалось взаимной любовью и мечтами – прославиться…»

Однако Берёзов замечал и иное: «Тёмными пятнами этого периода были многочисленные друзья, поклонники и единомышленники поэта. Встречи сопровождались выпивками с шумом, спором и бахвальством. Жена чувствовала, что это не доведёт до добра, и уговаривала мужа не верить бесстыдной лести собутыльников.

– Ты не знаешь, как они меня любят! – кричал поэт.

– Но они тебя и губят! – сокрушалась жена».

Друзей, приятелей и знакомых у Есенина было, что называется, хоть пруд пруди. Чего греха таить, было среди них немало и подражателей, и прихлебателей, и неких тёмных личностей. Но поэт не каждому встречному распахивал душу нараспашку – ему порой животные ближе, чем случайные знакомые.

Настоящие друзья понимали Есенина (или, во всяком случае, пытались понять) и не настаивали на продолжении ночных поэтических бдений, если Сергей заводил разговор о том, что ему пора отправляться к жене.

Пётр Орешин вспоминал, как однажды они с Есениным засиделись за самоваром и чтением стихов:

«Видя в первый раз Есенина в глаза, я изумлялся его энергии и удивлялся его внешнему виду. В нём было то, что даётся человеку от рождения: способность говорить без слов. В сущности, он говорил очень мало, но зато в его разговоре участвовало всё: и лёгкий кивок, и выразительнейшие жесты длинноватых рук, и порывистое сдвигание бровей, и прищуривание синих глаз…

Ночь затянулась, и первое наше знакомство сразу перешло в дружбу. Есенин уже готов был сидеть хоть до утра. Задорный смех и гневные вспышки в сторону „современных старцев“ в литературе меняли Есенина: в одну и ту же минуту Есенин был грозен и прекрасен своей неподражаемой смешливой юностью…

Было около четырёх часов утра, когда мы разошлись. Есенин надел меховой пиджак и шляпу. Я предложил ему заночевать у меня, но он отказался:

– А жену кому?.. Я, брат, жену люблю! Приходи к нам… Да вообще… так нельзя… в одиночку!

И тут, уже готовый к выходу, Есенин прочитал мне несколько стихотворений об одиночестве. Память у него была огромная, и поэтов-классиков он знал наизусть и читал превосходно».

Похоже, Есенин и сам часто мучился от одиночества (это состояние вернее было бы назвать одиночеством души) – таков удел многих истинных поэтов, и никакие семейные узы тут помочь не в силах…

Сергей Есенин радовался, что создал семью, и в то же время не мог обойтись без дружеских застолий. Жену свою он, судя по воспоминаниям современников, по-настоящему любил, а впоследствии не раз сожалел об утраченном семейном уюте.

Прозаик Николай Никитин (которого, кстати, Сергей Есенин относил к числу беспристрастных художников) писал о поэте: «Он тосковал о какой-то внешней, формальной, приблизительной крепости жизни…»

Санкт-Петербург. Литейный проспект. Открытка начала XX века

Вот ещё одно воспоминание Николая Николаевича: «Однажды с Есениным мы ехали на извозчике по Литейному проспекту. Увидев большой серый дом в стиле модерн на углу Симеоновской (теперь ул. Белинского), он с грустью сказал:

– Я здесь жил когда-то… Вот эти окна! Жил с женой в начале революции. Тогда у меня была семья. Был самовар, как у тебя. Потом жена ушла…

Я не знаю, о ком он говорил. Я никогда не расспрашивал Есенина о его личной жизни».

Возможно, Николай Николаевич действительно не знал, о ком из близких женщин с грустью вспоминал Есенин. Но мы-то знаем, что в квартире на Литейном поэт жил с молодой женой Зинаидой Райх, и здесь он когда-то был счастлив…

Санкт-Петербург. Мемориальная доска, установленная в память о С. А. Есенине на фасаде дома № 33 по Литейному проспекту. Современное фото

Зинаида оказалась домовитой хозяйкой и, очевидно, была не прочь свить уютное семейное гнёздышко и отойти от газетной, да и партийной деятельности. Не секрет, что в первые послереволюционные годы некоторые из «пламенных революционеров» (в основном, женщин) полагали, что семейные узы сдерживают общественную активность масс, называли сам институт брака пережитком империализма и пели гимны свободной любви. Молодая жена Есенина явно не относилась к их числу, хотя и зарекомендовала себя активисткой в революционном и общественном движении тех лет.

Обычно есениноведы умалчивают, что Райх была членом партии эсеров, в которую она вступила в девятнадцать лет. (Если бы жена Есенина была большевичкой, об этом трубили бы в каждой публикации о поэте и его первой законной супруге!)

После замужества Зинаида, похоже, с головой ушла в семейную жизнь и оставила работу в партии эсеров. По словам Мины Свирской, жена Есенина «перестала работать в „Деле народа“. Отошла она и от дел Общества». О том, что Зинаида Николаевна после замужества порвала с эсерами, свидетельствует её открытое письмо, опубликованное в «Правде» 15 сентября 1920 года: «Тов. редактор! Прошу напечатать, что я считаю себя вышедшей из партии соц<иал>-револ<юционеров> с сентября 1917 года. Зинаида Райх-Есенина».

Есенин, как известно, по своим убеждениям был близок к эсерам, поскольку эта партия выражала интересы крестьянства, но ни в какой партии не состоял.

Впрочем, партийные пристрастия молодых супругов, похоже, никакой роли в их отношениях не играли, и всё же семейная жизнь Есенина и Райх не складывалась. Зинаида пыталась проявить хозяйственность и домовитость, а Сергей, привыкший чувствовать себя свободным человеком и в стихах, и в жизни, видимо, и на этот раз стал тяготиться семейными узами.

«Душа Зинаиды Николаевны была открыта навстречу людям… – писала Татьяна Сергеевна Есенина. – Но в ней дремали вспыльчивость и резкая прямота, унаследованная от своего отца.

Первые ссоры были навеяны поэзией. Однажды они выбросили в тёмное окно обручальные кольца (Блок – „Я бросил в ночь заветное кольцо“) и тут же помчались их искать (разумеется, мать рассказывала это с добавлением: „Какие же мы были дураки!“). Но по мере того, как они всё ближе узнавали друг друга, они испытывали порой настоящие потрясения. Возможно, слово „узнавали“ не всё исчерпывает – в каждом время раскручивало свою спираль. Можно вспомнить, что само время всё обостряло».

Действительно, время было непростое, и в семейную жизнь Есенина и Райх нередко по-хозяйски вторгалась поэзия, круша на своём пути хрупкое счастье молодожёнов.

Нежданно-негаданно у молодожёнов начались размолвки. Коварной змеёй вползла в семью ревность.

Татьяна Сергеевна, дочь Есенина и Райх, впоследствии подробно описала первую ссору родителей, о которой ей «было рассказано подробно» – судя по всему, матерью:

«До этого дня она ни малейших изменений в отношении к себе своего мужа не замечала. Она пришла с работы. В комнате, где он обычно работал за обеденным столом, был полный разгром, на полу валялись раскрытые чемоданы, вещи смяты, раскиданы, повсюду листы исписанной бумаги. Топилась печь, он сидел перед ней на корточках и не сразу обернулся – продолжал засовывать в топку скомканные листы. Она успела разглядеть, что он сжигает рукопись своей пьесы. (До сих пор не известно, какие рукописи сжёг поэт. – А. П.) Но вот он поднялся ей навстречу. Чужое лицо – такого она ещё не видела. На неё посыпались ужасные, оскорбительные слова – она не знала, что он способен их произносить. Она упала на пол – не в обморок, просто упала и разрыдалась. Он не подошёл. Когда поднялась, он, держа в руках какую-то коробочку, крикнул: „Подарки от любовников принимаешь?!“ Швырнул коробочку на стол. Она доплелась до стола, опустилась на стул и впала в оцепенение – не могла ни говорить, ни двигаться.

Они помирились в тот же вечер. Но они перешагнули какую-то грань, и восстановить прежнюю идиллию было уже невозможно. В их бытность в Петрограде крупных ссор больше не было, но он, осерчав на что-то, уже мог её оскорбить».

Так в отношениях Есенина и Райх наметилась зловещая трещина, которая со временем всё расширялась и расширялась, пока не произошёл полный разрыв отношений, трагический для обоих.

«Да, Зинаида Николаевна ушла, потому что он <Есенин> начал ту жизнь, которую после Мариенгоф описал в „Романе без вранья“, – считал секретарь газеты „Дело народа“ Сергей Порфирьевич Постников. – Но Зинаида Николаевна очень старалась наладить их общую семейную и трудовую жизнь. Я бывал у них на Литейном. Помню, она же устроила в Тенишевском доме открытое чтение стихов Сергея Александровича.

И всё-таки ей не удалось наладить их жизнь…»

Между тем политическая обстановка в стране оставалась сложной. После того, как 3 марта 1918 года советская делегация во главе с Львом Давидовичем Троцким подписала с Германией и её союзниками сепаратный Брестский мир, а чрезвычайный IV Всероссийский Съезд Советов поспешно ратифицировал этот позорный для России документ, левые эсеры в знак протеста вышли из правительства и, по сути, составили оппозицию большевикам.

Жить в Петрограде становилось всё тяжелее. Вокруг бывшей имперской столицы сжималось кольцо белых, с севера угрожали жадные до добычи интервенты… Тревога хищной чёрной птицей закружила над семейным гнездом молодожёнов…

Советское правительство приняло решение о переносе столицы государства в Москву и, спешно собравшись, перебралось в Первопрестольную.

Вместе с советскими учреждениями переехала в Москву и чета Есениных (напомним, Зинаида в то время служила в Народном комиссариате продовольствия). По словам Татьяны Сергеевны Есениной, «с переездом в Москву кончились лучшие месяцы их жизни».

В Москве у молодожёнов начались трудности, вызванные как бытовой неустроенностью, так и причинами личного характера. По приезде в Первопрестольную жить пришлось в неблагоустроенной гостинице на Тверской улице. Продукты дорожали. Гонораров Сергея на жизнь не хватало, и Зинаида снова поступила на работу в Наркомат продовольствия, на этот раз машинисткой.

Между супругами возникла тягучая напряжённость, недопонимание. По словам левого эсера Вениамина Левина, поэта и критика, «иногда он <Есенин> исчезал на несколько дней и пропадал неизвестно где с неизвестными людьми. Это было время его дружбы с Анатолием Мариенгофом, Вадимом Шершеневичем, Александром Кусиковым и другими представителями литературной богемы Москвы того времени. Зинаида мирилась с этими чертами его характера, но ей было трудно, очень трудно, и об этом она часто рассказывала моей жене. Но это нисколько не мешало нашей дружбе – я никогда не видел Есенина неприличным, он всегда был джентльменом, трезвым, чистым, аккуратным. Та, другая сторона жизни, была мне известна лишь со слов второго лица – моей Зинаиды».

Воспоминания Левина, скорее всего, заслуживают доверия: Вениамин Михайлович (Менделевич) работал секретарём эсеровской газеты «Знамя труда», хорошо знал по партийным и газетным делам Зинаиду Райх, к тому же был женат на её близкой подруге Зинаиде Гейман. Молодая жена Сергея Есенина, очевидно, ища сочувствия, рассказывала своей подруге о случающихся в семейной жизни неурядицах, и таким образом узнавал о них и Левин.

Да, Есенин водил дружбу со многими литераторами. И удивляться тут нечему: его «другую сторону жизни» (причём, на наш взгляд, главную) составляла поэзия! Поэтому Сергей и проводил много времени со своими собратьями по литературному творчеству, иногда засиживаясь в дружеском кругу далеко за полночь – видимо, в убогое семейное жильё поэту возвращаться не очень-то и хотелось.

Бытовая неустроенность тяготила обоих супругов, и некуда было деться от глухой тоски по светлым дням знакомства, по уходящей молодости…

«Сергей Есенин с Зинаидой жили в плохоньком номере какой-то гостиницы, – описывала быт молодожёнов уже упоминавшаяся Зинаида Гейман. – У них было неуютно, мрачно, по-богемному… На столе крошки, вода, разбросано. У нас – роскошно, номер в две комнаты и ванна, бархатная скатерть на круглом столе, который покрывался белоснежной скатертью, когда официант приносил блестящий металлический чайный сервиз… Словом, было уютно, и к нам вечерами часто приходил Сергей с Зинаидой. Она беременна Татьяной. В чёрном платье с высоким воротом. Он в сереньком костюме с галстуком бантиком, приносил балалайку, пел и читал стихи. Тогда жилось впроголодь, но мы получали паёк – чёрный хлеб и сахар были у нас вдоволь, и мы их угощали».

Понять снисходительный тон мемуаристки можно: Зинаида Валентиновна (Зельда Вениаминовна) Гейман была дочерью одного из крупных деятелей партии большевиков, и, разумеется, их семья жила гораздо обеспеченнее, чем семья набирающего силу поэта.

Беременная Зинаида отправилась к родителям в Орёл, где, как мы уже упоминали, благополучно родила дочку.

…Гражданская ли война во всём виновата, другие ли обстоятельства, но так уж сложилось, что молодожёны долгое время жили поврозь, оба испытывали нужду, однако интересовались судьбой друг друга. Сохранилась записка Зинаиды Райх, отправленная 22 ноября 1918 года из Орла в Москву поэту Андрею Белому (Борису Николаевичу Бугаеву), в которой она с женской заботливостью трогательно просила: «Дорогой Борис Николаевич! Посылаю Вам коврижку хлеба, если увидите Серёжу скоро – поделитесь с ним… Зина».

Жить в разлуке для молодых супругов оказалось мучительно трудно. Сергей скитался по Москве, не имея постоянного пристанища. Зинаида маялась в Орле вместе с родителями, которые помогали молодой матери нянчить дочку, но было ли ей от этого легче?

Однажды Зиночка решила навестить мужа и приехала вместе с маленькой Танюшей в Москву, совершенно неожиданно появившись в Богословском переулке, где в доме № 5 Сергей Есенин снимал комнату совместно с Анатолием Мариенгофом, испытывавшем стойкую неприязнь к Зинаиде.

«Из Орла приехала жена Есенина – Зинаида Николаевна Райх, – вспоминал Мариенгоф. – Привезла с собой дочку: надо же было показать отцу.

Танюшке тогда года ещё не минуло».

Разумеется, малышка капризничала, когда отец пытался взять её на руки, и Сергей Александрович был сильно недоволен, что дочь, эта «живая живулечка», не признавала в нём отца, да и Зинаида Николаевна вызывала тёмное чувство обиды и недоверия.

«– Не могу я с Зинаидой жить… – признавался Есенин Мариенгофу. – Вот тебе слово – не могу… Говорил ей, понимать не хочет… Не уйдёт, и всё… ни за что не уйдёт… Вбила себе в голову: „Любишь ты меня, Сергун, это знаю и другого знать не хочу…“ Скажи ты ей, Толя, что есть у меня другая женщина.

– Что ты, Серёжа… Как можно!

– Друг ты мне или не друг?.. Петля мне её любовь…»

Была ли в то время у Есенина другая женщина, ныне сказать трудно. Скорее всего, поэт просто был недоволен приездом Зинаиды и поведением Танюшки и наговаривал на себя.

До глубины души оскорблённая Зинаида оправдываться перед мужем не стала, да и сама вряд ли в чём-то его винила. Не встретив у мужа тёплого приёма, униженная женщина вернулась к родителям в Орёл.

В следующий раз, по свидетельству Екатерины Александровны Есениной, сестры поэта, Райх приехала в Москву в конце апреля 1919 года: «Зинаида Николаевна с Танюшей (ей было 11 месяцев) жила в нашей квартире… Здесь она жила недели две или три в отдельной комнате. Квартира принадлежала тогда Вадиму Шершеневичу. Там же жила и я. Зинаида Николаевна ходила, как это было принято тогда, в чёрном кожаном пальто и шёлковой косынке на шее».

Ни дать ни взять – типичная женщина-активистка первых лет революции!

…Почему отношения столь внезапно и столь искренне влюблённых друг в друга Есенина и Райх с каждым днём становились всё холоднее, всё напряжённее, всё острее?

Поэт-имажинист и мемуарист Вадим Шершеневич достаточно тонко и верно, на наш взгляд, почувствовал и отметил в своих воспоминаниях драматизм их взаимоотношений: «Когда я приехал из Киева, или Харькова, то застал у себя в квартире живущую Зинаиду Николаевну Райх. Не помню, была она тогда в Москве с ребёнком или без. Не могу даже вспомнить, жил ли и Серёжа тогда у меня. Во всяком случае, они виделись так мало и так редко, что у меня о них двоих вместе никакого впечатления не осталось.

Вообще этот брак был странен. Райх Есенина очень любила. Не знаю, любил ли когда-нибудь Есенин Райх. Вероятно, любил, хотя он это всегда отрицал и обращался с ней недружелюбно. Я не наблюдал их прямых ссор, но невероятно пренебрежительный тон Есенина по отношению к Райх задевал всех окружающих.

И Райх была при Есенине забитая, бесцветная и злая… Есенин держал Райх в чёрном теле, был равнодушен к их ребёнку и этим сильнее всего огорчал Райх… Да и вообще Есенин слишком был занят собой, своими стихами и своей деятельностью, чтобы быть искренне привязанным к женщине. Любовь у него всегда была на третьем плане. Он даже к еде относился с бóльшим вниманием, чем к „любимой“. А семьянином был просто никудышным».

Очевидно, Есенин и сам сознавал, что для семейного уклада он приспособлен мало, он всецело отдавал себя поэзии, а литературная борьба вокруг его творчества разворачивалась нешуточная. Несомненно и то, что друзья (а пуще того – литературное творчество) значили в жизни Есенина очень много, и Зинаида Николаевна считала их в значительной мере виновными в том, что её семейная жизнь с поэтом не заладилась.

Константин Сергеевич Есенин впоследствии писал: «Безусловно, судя по рассказам матери и её подруги, Зинаиды Вениаминовны Гейман, сыграли роль и „друзья“ отца из группы „мужиковствующих“, неприязненно относившихся к моей матери.

Она и сама относилась к ним с неприязнью, видя их тлетворное влияние на отца. Видимо, сыграла во всём этом деле роль и нерусская фамилия матери – Райх, которую она получила от своего отца – моего деда. „Мужиковские“ настаивали на её нерусском [еврейском] происхождении, в то время как мать у неё была русской (Анна Ивановна Викторова). Отец матери – Николай Андреевич Райх – железнодорожник, выходец из Силезии. Национальная принадлежность его затерялась в метриках прошлого века».

…Между тем кровопролитная гражданская война продолжалась. 20 октября 1919 года Орёл оказался в руках деникинцев, и Зинаида, как активная советская служащая, была вынуждена вместе с дочкой спешно бежать в Москву.

С 15 ноября молодая женщина устроилась на работу консультантом по искусству в подотделе народных домов и клубов внешкольного отдела Народного комиссариата просвещения и поселилась по адресу: Пречистенка, Полуэктов переулок, 5, квартира 11.

Зинаида с юных лет привыкла зарабатывать на жизнь собственным трудом и, видимо, решила делать служебную карьеру, не надеясь на помощь Есенина.

Более полутора лет разлуки с мужем сделали своё дело: у Сергея Александровича появились новые друзья – имажинисты, и поэт стал меньше обращать внимания на молодую жену, да и Зинаида за время жизни в Орле изменилась: стала более самостоятельной и… более отчуждённой от мужа.

Время шло, а взаимоотношения Есенина и Райх догорали, словно сухой деревянный сруб на ветру, под безжалостными порывами ссор, ревности, взаимных упрёков. Да и могли ли отношения наладиться, если, как говорят в народе, нашла коса на камень?

Между тем Зинаида опять забеременела, а Есенин об этом словно и знать не желал, проводя время с друзьями-поэтами.

«Отец, как известно, не скрывал, что его семью помог разрушить Мариенгоф, – писала Татьяна Сергеевна Есенина. – Мариенгоф с помощью какой-то выдумки спровоцировал ужасающую сцену ревности. До родов оставался месяц с днями, мать прожила их у кого-то из знакомых. Вернуться к своим родителям она не могла, военные действия в районе Орла продолжались».

Неизвестно, знал ли Есенин, в каком тяжёлом положении (и в прямом, и в переносном смысле) оказалась его жена, но по какой-то причине женщина была отправлена рожать в Дом матери и ребёнка, что на Остоженке, 36. Это заведение было задумано как одно из средств борьбы с детской беспризорностью. Здесь-то у Зинаиды и появился на свет сын Константин.

По данным метрики, Константин Сергеевич Есенин родился 20 марта 1920 года, но сам он отмечал день рождения 3 февраля. Эту же дату называет в своих воспоминаниях и его сестра, Татьяна Есенина.

Попытаемся разобраться, откуда и почему появилось столь странное разночтение в датах рождения мальчика.

«Зимой Зинаида Николаевна родила мальчика, – писал Мариенгоф. – У Есенина спросила по телефону:

– Как назвать?

Есенин думал-думал, выбирая не литературное имя, и сказал:

– Константином.

После крещения спохватился:

– Чёрт побери, а ведь Бальмонта Константином зовут.

Смотреть сына не поехал».

(Отметим такой факт: некоторые исследователи жизни поэта предполагают, что Зинаида назвала сына в честь Константинова – родного села Сергея Есенина.)

Далее Мариенгоф рисует трогательную сцену, произошедшую в Ростове-на-Дону, когда они с Есениным случайно повстречали на перроне Зинаиду Райх, направлявшуюся на отдых и лечение в Кисловодск. И тут уж поэт повёл себя более чем странно.

«Заметив на ростовской платформе меня разговаривающим с Райх, – писал Анатолий Борисович, – Есенин описал полукруг на каблуках и, вскочив на рельсу, пошёл в обратную сторону, ловя равновесие плавающими в воздухе руками.

Зинаида Николаевна попросила:

– Скажите Серёже, что я еду с Костей. Он его не видел. Пусть зайдёт взглянет. Если не хочет со мной встречаться, могу выйти из купе.

Я направился к Есенину. Передал просьбу.

Сначала он заупрямился:

– Не пойду. Не желаю. Нечего и незачем мне смотреть.

– Пойди, скоро второй звонок. Сын же…

Вошёл в купе, сдвинув брови. Зинаида Николаевна развязала ленточки кружевного конвертика. Маленькое розовое существо барахтало ножками.

– Фу… Чёрный… Есенины чёрными не бывают…

– Серёжа!

Райх отвернулась к окну. Плечи вздрогнули.

– Ну, Анатолий, поднимайся.

Зинаида Николаевна Райх с детьми Костей и Таней

И Есенин лёгкой танцующей походкой вышел в коридор международного вагона».

Горько читать эти строки друга Есенина, но, вероятнее всего, Анатолий Борисович в данном случае не солгал, а если и солгал, то немного.

Рассказ Мариенгофа о том, что Есенин подозревал жену в неверности и предполагал, что Костя – не его сын, подтверждают и слова Надежды Давидовны Вольпин, близкой знакомой поэта, имевшей от него сына Александра:

«Однажды привелось слышать и такое:

– Но смотрите, чтоб ребёнок был светлый: Есенины чёрными не бывают.

(Узнаю позже: он говорил так и жене, Зинаиде Райх!)»

Есенин мучился ревностью и при редких встречах с женой обычно срывался, говорил ей грубости, упрекал в неверности…

«Я пользовался значительно меньшим вниманием отца, – признавался Константин Есенин. – В детстве я был очень похож на мать – чертами лица, цветом волос. Татьяна – блондинка, и Есенин видел в ней больше своего, чем во мне».

Вот ещё одно признание Константина Сергеевича: «В памяти сохранилось несколько сцен, когда отец приходил посмотреть на нас с Таней. Как все молодые отцы, он особенно нежно относился к дочери. Таня была его любимицей. Он уединялся с ней на лестничной площадке и, сидя на подоконнике, разговаривал с ней, слушал, как она читает стихи».

Похоже, поэт явно проявлял отцовскую любовь к дочке Тане и в то же время не признавал Костю за своего сына.

Мысль о том, что Костя – не его сын, и впоследствии не выходила у Есенина из головы. Писатель-эмигрант Роман Гуль рассказывал, как весной 1923 года в Берлине он вместе с прозаиком Глебом Алексеевым провожал Сергея Есенина с одного из банкетов, и поэт вдруг стал говорить о своих детях:

«Идя, он бормотал:

– Никого я не люблю… только детей своих люблю. Дочь у меня хорошая… – блондинка, топнет ножкой и кричит: я – Есенина!.. Вот какая у меня дочь… Мне бы к детям… а я вот полтора года мотаюсь по этим треклятым заграницам…

– У тебя, Серёжа, ведь и сын есть? – сказал я.

– Есть, сына я не люблю… он жид, чёрный, – мрачно отозвался Есенин.

Такой отзыв о сыне, маленьком мальчике, меня как-то резанул по душе, но я решил „в прения не вступать“…»

По всему выходит, Сергей подозревал Зинаиду в неверности, и, возможно, его ревность имела под собой основания.

Насколько обоснованны были ревность Есенина к своей жене и подозрение её в неверности – судить не нам. Напомним только, что Есенин и Райх долгое время жили в разлуке: он – в Москве, она – в Орле. Как уже говорилось, Зинаида изредка наведывалась к мужу. Свидетельством одной из таких встреч супругов может служить автограф Есенина на книге «Преображение», подаренной Зинаиде 19 мая 1919 года в Москве, в кафе поэтов: «Милой Зинон (имеются и другие варианты прочтения имени адресата есенинского автографа: Зикан, Зи<н>кан. – А. П.) от Сергуньки».

Если Костя был зачат во время майского приезда Райх в Москву, он должен был появиться на свет в феврале 1920 года; если же он родился в марте, то Есенин едва ли мог быть его отцом, хотя известно письмо Сергея жене в Орёл от 18 июня 1919 года, в котором он приглашал Зинаиду в Москву…

Во всяком случае, рождение Константина вызывает вопросы, но искать ответы на них – дело пустое и безнадёжное, да и едва ли пристойное.

Возможно, родственники Зинаиды Райх умышленно называли днём рождения Константина 3 февраля с целью удостоверить отцовство Есенина.

Любовь к Зинаиде Райх никак не хотела уходить из мятущегося сердца поэта. Свой душевный надрыв он выразил в «Письме к женщине»:

 
Любимая!
Меня вы не любили.
Не знали вы, что в сонмище людском
Я был, как лошадь, загнанная в мыле,
Пришпоренная смелым ездоком.
 
 
Не знали вы,
Что я в сплошном дыму,
В разворочённом бурей быте
С того и мучаюсь, что не пойму —
Куда несёт нас рок событий.
<…>
Любимая!
Я мучил вас,
У вас была тоска
В глазах усталых:
Что я пред вами напоказ
Себя растрачивал в скандалах.
 

Рабочий стол в домашнем кабинете, за которым работала З. Н. Райх

Сергей Александрович мучительно пытался вырвать Зинаиду из своего сердца, но это у него не получалось. Тёмная, первобытная ревность терзала его, как дикий зверь, и Сергей ничего не мог с собой поделать. Зинаиде же оставалось только мучиться, переносить унижения и таить обиду.

«А потом пришла полоса невзгод, – рассказывала Татьяна Сергеевна Есенина. – Костя опасно заболел, его еле спасли. С путёвкой в санаторий мать с грудным ребёнком на руках месяц ехала в теплушке из Кисловодска. Брат выздоровел, но очень крепкое от природы здоровье матери оказалось подорванным, и на неё одна за другой посыпались тяжёлые болезни. В связи с послетифозной интоксикацией она лечилась в клинике для нервнобольных. Приехавшей из Орла Анне Ивановне врач сказал:

– Ваша дочь должна посвятить себя какому-то интересному для неё делу. Тогда она будет здорова.

И тут проходит водораздел, резко разделивший жизнь Зинаиды Николаевны на две части. Едва не погибнув, она словно родилась снова. В ней многое изменилось. Она могла быть какой угодно – смешливо-радостной, нежной, поэтичной, бурной, гневной, резкой, а в глазах всегда где-то прятались грусть и боль».

Сам же поэт, судя по свидетельствам современников, вёл себя по отношению к сыну несколько отчуждённо и насторожённо; тем не менее, Надежда Вольпин утверждала: «От Кости он при мне никогда не открещивался…»

Надежда Давидовна вспоминала случай, произошедший однажды в кафе имажинистов «Стойло Пегаса»:

«Год двадцать первый, а в сентябре это было или ближе к зиме, не припомню. Пожалуй, второе. С нами ещё несколько человек. Есенин стал показывать новые фото детей. И кто-то – не Иван ли Грузинов? – спросил это набившее всем оскомину: „Да твой ли сын-то? Родился, когда у вас с женой пошло на разрыв“. И вдруг Есенин отозвался с горячностью, даже удивившей меня, не стал переводить вопрос в шутку:

– А вот знаю, что мой! Знаю! Чувствую нутром! – И, повернувшись ко мне, глядя прямо в глаза, проговорил: – Вот вы скажите, ведь может и мужчина, как женщина, знать, что ребёнок его? Знать всем существом…»

К сожалению, к моменту появления на свет Кости отношения Есенина и Райх уже никак нельзя было назвать супружескими. Была ли Зиночка во время разлуки с мужем не верна ему? Гадать не будем: интимная жизнь кого бы то ни было – тема запретная.

Почему семейная жизнь поэта не сложилась, гадать сегодня не время и не место. И Есенин, и Райх были людьми неординарными, с яркими независимыми характерами, и разве можно кого-то из них винить в разрыве отношений?

Забегая вперёд, скажем, что Есенин, даже оформив официальный развод с Райх, старался помогать ей, поскольку понимал, что Зинаиде самой трудно прокормиться, а надо ещё и детей ставить на ноги. Даже находясь в Америке, Сергей Александрович 12 ноября 1922 года сообщал Анатолию Мариенгофу, что послал по пять продуктовых наборов «Ара» ему, своей сестре Екатерине и бывшей жене Зинаиде в Орёл. (Поясним: «Ара» («ARA») – международная организация, созданная, как декларировалось её руководителями, для оказания разнообразной помощи, в том числе продовольственной, странам, понёсшим урон в годы Первой мировой войны. «ARA» действовала в 1919–1923 годах в Европе, а с 1921 года – и в Советской России. Обычно в посылки «ARA» входили консервы, сахар и другие продукты длительного хранения.)

Неизвестно, дошли ли посылки по назначению, однако в письме Мариенгофа к Есенину, датированному июнем 1922 года, есть знаменательная, на наш взгляд, фраза: «Зинаиду встречал: о тебе спрашивала». Следовательно, не только Есенин жалел о загубленной семейной жизни, но и Райх никак не могла вытравить из сердца своего бывшего мужа-поэта, и молодой женщине пришлось пережить немало невзгод и горьких разочарований.

О том, что Анатолий Мариенгоф, мягко говоря, неприязненно относился к Зинаиде Райх, уже говорилось. Откуда возникла у друга Есенина ненависть к его жене, понять трудно. Но факт остаётся фактом: как уже упоминалось, сам Есенин считал Анатолия Борисовича повинным, что его брак с Зинаидой Райх распался.

«Всё непонятнее казалась мне дружба Сергея Есенина с Анатолием Мариенгофом, – вспоминала актриса Августа Миклашевская, близкая знакомая поэта, – такие они были разные.

– Анатолий всё сделал, чтобы поссорить меня с Райх. Уводил меня из дому, постоянно твердил, что поэт не должен быть женат: „Ты ещё ватные наушники надень“. Развёл меня с Райх, а сам женился и оставил меня одного… – жаловался Сергей».

Действительно, после женитьбы Анатолия Мариенгофа на актрисе Анне Никритиной Сергей Есенин вынужден был покинуть комнату, которую они вместе снимали в Богословском переулке, и буквально оказался без крыши над головой. Поневоле обвинишь в семейных невзгодах ненавистника жены!

Поэт и критик Вениамин Левин вёл речь о глубокой трагедии поэта и его жены:

«Есенин не пришёлся ко двору ни „правым“, ни „левым“ – все его гнали… И чем больше некоторые его хвалили, тем больше другие „били“. И он уже не в какой-то мальчишеской запальчивости кидал всей злобе против него ещё более резкие слова:

 
Так хорошо тогда мне вспоминать,
Что где-то у меня
Там есть отец и мать,
Которым наплевать на все мои стихи.
Которым дорог я, как поле и как плоть.
Они бы вилами пришли вас заколоть
За каждый крик ваш, брошенный в меня.
 

Это уже был не крик отчаяния – его уже никто не защищал, даже жена (Зинаида), мать его детей, отошла от него, не хватило сил на подвиг прощения и неосуждения и терпения… Она не была героиней, как жена Достоевского, Анна Григорьевна, и страшной смертью расплатилась за это».

…До сих пор не известно ни одного стихотворения Сергея Есенина, к которому он собственноручно написал бы посвящение Зинаиде Райх. Правда, в черновом автографе поэмы «Инония», приблизительно датируемой январём 1918 года, имелось посвящение: «З. Н. Е.» (т.е. «Зинаиде Николаевне Есениной»), но в окончательном варианте появилось иное посвящение: «Пророку Иеремии». Оно и понятно: никакого отношения к Зинаиде Райх «Инония» не имеет, эта поэма – не интимное любовное признание, а богоборческое произведение с космическим размахом.

В итоге Сергей Есенин убрал в поэме посвящение Зинаиде Райх. Но зато есть несколько его лирических и лиро-эпических шедевров, которые обращены именно к первой жене, рисуют её внешний облик и раскрывают потайные уголки её души. В своих воспоминаниях о Есенине его современники, родные и близкие единодушны: именно о Зинаиде Райх поэт ведёт речь в стихотворениях «Письмо к женщине», «Письмо от матери», «Собаке Качалова», «Цветы мне говорят – прощай…», «Вечер чёрные брови насопил…», «Песня» («Есть одна хорошая песня у соловушки…») и некоторых других.

«У Есенина нет стихов, где в эпиграфе стояло бы имя Зинаиды Николаевны, – утверждала Татьяна Сергеевна Есенина. – Мне запомнился один разговор, связанный с опубликованием „Письма к женщине“. Это было ещё при жизни отца. Мать рассказывала домашним о том, что говорили актрисы театра, обсуждая вопрос, к кому относится стихотворение.

Одна сказала:

– Зинаида Николаевна, конечно, это о вас. Смотрите, как написано: „И что-то резкое в лицо бросали мне“.

Другая возразила:

– Это не об одной женщине. Это обо всех тех, перед которыми поэт считал себя в чём-то виноватым.

Мать поддержала её.

Лишь много позже я смогла понять, как потрясли её эти стихи.

О том, что очевидно, я не буду здесь говорить».

Такого же мнения об адресате знаменитого стихотворения придерживался и Константин Сергеевич Есенин, который вспоминал:

«Чётко осталась перед мысленным взором сцена, когда в нашей столовой между отцом и матерью происходил энергичный деловой разговор. Он шёл в резких тонах. Содержание его я, конечно, не помню, но обстановка была очень характерная: Есенин стоял у стены, в пальто, с шапкой в руках. Говорить ему приходилось мало. Мать в чём-то его обвиняла, он защищался… Несколько лет спустя, впервые прочитав строки:

 
Вы помните,
Вы всё, конечно, помните,
Как я стоял, приблизившись к стене,
Взволнованно ходили вы по комнате
И что-то резкое
В лицо бросали мне… —
 

я наивно спросил маму: „А что, это о том случае написано?“ Мать улыбнулась. Вероятнее всего, характер разговора, его тональность были уже как-то традиционны при столкновении двух таких резких натур, какими были мои отец и мать».

Театральный работник Илья Ильич Шнейдер, хорошо знавший Есенина, писал об этом его стихотворении: «На лекциях о жизни и творчестве Сергея Есенина постоянно задаётся вопрос: „Кому написано ‚Письмо к женщине’?“ Его задают мастерам художественного слова, читающим „Письмо к женщине“. С этим вопросом неизменно обращаются ко мне, когда я выступаю с личными воспоминаниями о поэте. И ответ всегда у всех один: первой законной жене Сергея Есенина – Зинаиде Николаевне Райх, матери двух детей поэта».

О других поэтических строках, навеянных Есенину образом Зинаиды Николаевны, их дочь Татьяна вспоминала: «С детства я знала, что к матери обращены ещё два стихотворения – „Вечер чёрные брови насопил…“ и „Цветы мне говорят – прощай…“».

Во втором из названных стихотворений Есенин столь тонко передаёт глубинные движения своей измученной души, что трудно удержаться, чтобы не процитировать его полностью:

 
Цветы мне говорят – прощай,
Головками склоняясь ниже,
Что я навеки не увижу
Её лицо и отчий край.
 
 
Любимая, ну что ж! Ну что ж!
Я видел их и видел землю,
И эту гробовую дрожь
Как ласку новую приемлю.
 
 
И потому, что я постиг
Всю жизнь, пройдя с улыбкой мимо, —
Я говорю на каждый миг,
Что всё на свете повторимо.
 
 
Не всё ль равно – придёт другой,
Печаль ушедшего не сгложет,
Оставленной и дорогой
Пришедший лучше песню сложит.
 
 
И, песне внемля в тишине,
Любимая с другим любимым,
Быть может, вспомнит обо мне,
Как о цветке неповторимом.
 

В этом стихотворении звучит по-пушкински светлая печаль и слышится всепрощающая признательность «оставленной и дорогой».

Трудно сказать, остался ли поэт в жизни Зинаиды Райх «цветком неповторимым», но несомненно одно: разрыв оказался для обоих драматичным…

По словам Татьяны Сергеевны Есениной, «рассказывая мне об отце, мать всегда их (только что процитированные стихи. – А. П.) вспоминала, а если о них говорил в нашем доме кто-то другой, то именно в связи с тем, что они имеют отношение к Зинаиде Николаевне».

Кроме того, Татьяна Сергеевна считала, что есенинское стихотворение «Вечер чёрные брови насопил…» тоже посвящено Зинаиде Райх, хотя сам поэт включил его в цикл «Любовь хулигана», связанный с актрисой Августой Миклашевской.

Дочь поэта указывает также на некоторые строки Есенина, посвящённые Зинаиде Николаевне Райх, имеющиеся в иных его стихотворениях, казалось бы, никак с его бывшей женой не связанных:

«Скажу сначала ещё об одном стихотворении. В нём есть строфа, где речь идёт, я убеждена в этом, о Зинаиде Николаевне. Этого нельзя было понять, пока не разыскали Шаганэ Нерсесовну Тальян и не были опубликованы её снимки.

Вот эта строфа:

 
Шаганэ ты моя, Шаганэ!
Там, на севере, девушка тоже,
На тебя она страшно похожа,
Может, думает обо мне…
Шаганэ ты моя, Шаганэ!
 

На снимке анфас Шаганэ Нерсесовна удивительно похожа на Зинаиду Николаевну. Любуясь эффектом, я несколько раз раскладывала перед непосвящёнными людьми четыре снимка, один Тальян и три – матери: они были убеждены, что на всех четырёх изображена одна и та же женщина.

Есенин, видимо, никому не говорил, что Шаганэ Нерсесовна „страшно“ похожа на его бывшую жену. Не могла бы догадаться об этом, читая стихотворение, и сама Зинаида Николаевна».

Однако по поводу «похожести» героини стихотворения Есенина есть иное суждение, противоречащее мнению дочери поэта.

Неизвестно, какую «страшно похожую» девушку «на севере» имел в виду поэт в своём стихотворении, но в том, что Зинаида Райх на всю жизнь осталась его мучительной любовью, сомневаться не приходится.

В широко известном стихотворении Есенина «Собаке Качалова», относящемся к 1925 году, есть такие строки:

 
Мой милый Джим, среди твоих гостей
Так много всяких и невсяких было.
Но та, что всех безмолвней и грустней,
Сюда случайно вдруг не заходила?
 
 
Она придёт, даю тебе поруку.
И без меня, в её уставясь взгляд,
Ты за меня лизни ей нежно руку
За всё, в чём был и не был виноват.
 

Судя по всему, эти пронзительно-горькие и вместе с тем светлые, полные любви и запоздалого раскаяния строки относятся к Зинаиде Райх.

Каясь «за всё, в чём был и не был виноват», поэт как бы подавал руку любимой женщине для примирения, однако примирение так и не произошло…

Как бы то ни было, а фактический разрыв между Есениным и Райх произошёл уже через два – три года совместной жизни, и оставалось только документально зафиксировать этот разрыв.

Первым шаг к официальному расторжению брака сделал Есенин – в 1921 году он подал в соответствующий отдел заявление следующего содержания:

«Прошу не отказать в Вашем распоряжении об оформлении моего развода с моей женой Зинаидой Николаевной Есениной-Райх. Наших детей – Татьяну трёх лет и Константина одного года оставляю для воспитания у моей бывшей жены Зинаиды Николаевны Райх, беря на себя матерьяльное обеспечение их, в чём и подписываюсь.

Сергей Есенин.

Москва, 19 февр. 1921 г.»

Как видим, оснований для развода Есенин не назвал. По какой-то причине отдел бракорасторжений поэту отказал, и тогда уже последовало заявление Зинаиды Райх в Орловский суд, который 5 октября 1921 года вынес следующее определение:

«Народный судья 14 участка Орловского судебного округа в открытом судебном заседании… рассмотрев бракоразводное дело по ходатайству гр. Зинаиды Николаевны Есениной о расторжении брака с мужем Сергеем Александровичем Есениным и принимая во внимание заявление просительницей ходатайства представленным документам, заочно определил: брак гр. Зинаиды Николаевны Райх с гр. Сергеем Александровичем Есениным, совершённый причтом Кирико-Ииулитовской церкви Вологодского уезда 4 августа 1917 года, расторгнуть. З. Н. Есениной впредь носить фамилию „Райх“. Малолетних детей Татьяну трёх лет и сына Константина 1 года оставить на попечение матери. Предоставить право Есениной обратиться в соответствующий Нарсуд с ходатайством о взыскании с Есенина расходов на содержание детей, оставив в настоящем заседании ходатайство её о сём без рассмотрений. Копию сего определения сообщить ответчику Есенину и по вступлении его в законную силу в О.З.А.Г.С. Вологодского уезда».

(Заметим, указанная в документе дата венчания Есенина и Райх, 4 августа, не соответствует дате, указанной на мемориальной доске на месте разрушенной церкви: 30 августа.)

Заявление Райх о расторжении брака не сохранилось; в судебном определении мотивы развода, как и в заявлении Есенина, не указаны, так что о причинах, толкнувших некогда счастливых влюблённых к расторжению брака, остаётся только гадать…

Зинаида Николаевна тяжело переживала окончательный, официально оформленный разрыв с Есениным. А тут ещё заболел сын, а затем и саму её свалил тиф. В результате лечения токсичными препаратами женщина, как уже упоминалось, приобрела душевное расстройство и угодила в психиатрическую клинику. В дальнейшем психические расстройства стали её постоянными спутниками, и кто знает, как сложилась бы дальнейшая жизнь Зинаиды, если бы на её пути не встретился Всеволод Эмильевич Мейерхольд (Карл Казимир Теодор Майергольд), знаменитый режиссёр.

«Зинаида Николаевна Райх, бывшая жена Сергея Есенина, пришла в мастерские Мейерхольда в кожаной куртке, стриженая – молодая женщина эпохи военного коммунизма… – вспоминала одна из современниц, Майя Туровская. – Эпоха формировала новый лик женщины, и Зинаида Николаевна, как истая женщина, примеряла его на себя. Она была красива, заметна, умна, деятельна, честолюбива и скоро заняла видное положение в штабе Мейерхольда и, главное, в его жизни».

В 1922 году Райх стала женой «Мейера», обретя таким образом опору себе и детям. Таню и Костю Зинаида Николаевна решила забрать от собственных родителей, где их оставила после развода и возвращения в Москву, в свою новую семью, но они уже прижились в Орле, с матерью виделись редко, а отца и вовсе не помнили.

«Летом 1922 года два совершенно незнакомых мне человека – мать и отчим – приехали в Орёл и увезли меня и брата от деда и бабки… – вспоминала Татьяна Сергеевна Есенина. – Из тихого Орла, из мира, где взрослые говорили о вещах, понятных четырёхлетнему ребёнку, мы с братом попали в другой мир, полный загадочного кипенья…»

В Москве Зинаида Райх проживала со своими детьми и новым мужем в его просторной квартире на Новинском бульваре, в бывшем доме известного адвоката Плевако. Через некоторое время сюда же перебрались из Орла и её родители.

Со своей первой законной женой Есенин расстался окончательно, но между ними осталась связь, которую ничем оборвать нельзя, – дети.

О детях Есенин помнил всегда, изредка навещал их, носил при себе их снимки.

«В нагрудном кармане пиджака Сергей постоянно носит фотокарточки своих детей: детей от Зинаиды Райх – Тани и Кости, – рассказывала Надежда Вольпин. – Любит показывать их собеседникам. А мужчины, поглядев, редко откажут себе в замечании, обыденном в те первые послереволюционные годы: „Откуда у тебя такая уверенность, что дети твои? Ну, дочка светленькая, на тебя похожа, а сын весь в мать…“ И далее намёки на незадавшуюся брачную жизнь Сергея. Грубая, мужская жеребятина…»

Рассказ Надежды Давидовны, что Есенин носил с собой фотографии маленьких Тани и Кости, подтверждает в своих воспоминаниях и Екатерина Романовна Эйгес, жившая в Москве по соседству с поэтом:

«Как-то, будучи у меня, он вытащил из кармана портрет девочки с большим бантом на голове. Это портрет его дочки, и он рассказал историю своей женитьбы:

– Мы ехали в поезде в Петербург, по дороге где-то вышли и повенчались на каком-то полустанке. Мне было всё равно, – добавляет Есенин. – Потом в Петербурге жизнь сделалась невозможной. Зинаида (так называл он свою жену, в будущем – артистку Райх) очень ревновала меня. К каждому звонку телефона подбегала, хватала трубку, не давая мне говорить. Теперь всё кончено. Так лучше жить, без привязанностей».

Видимо, Есенин пытался жить «без привязанностей», то есть без Зинаиды Райх, но о Тане и Косте он помнил всегда.

Поэт Борис Зубакин в письме Максиму Горькому писал о любви поэта к детям следующее: «Носил при себе, не расставаясь, карточки своих детей и сестры. Иногда вваливался неожиданно, с ворохом игрушек, в квартиру бывшей своей жены, и тогда был странен, нежен с детьми – и мучителен. Но чаще всего было с ним сердечно-легко и сердечно-весело».

А теперь обратимся к воспоминаниям Константина Есенина, который, хотя и был мал в годы разрыва родителей, сохранил в своей памяти некие «туманные картины».

«Их совсем немного… – писал Константин Сергеевич. – Самое первое, что сохранила память, – это приход отца весной 192…, а вот какого точно – не знаю, года. Солнечный день, мы с сестрой Таней самозабвенно бегаем по зелёному двору нашего дома… Вдруг во дворе появляются нарядные, „по-заграничному“ одетые мужчина и женщина. Мужчина – светловолосый, в сером костюме. Это был Есенин. С кем? Не знаю. Нас с сестрой повели наверх, в квартиру. Ещё бы: первое, после долгого перерыва свидание с отцом! Но для нас это был, однако, незнакомый „дяденька“. И только подталкивания разных соседок, нянь, наших и чужих, как-то зафиксировали внимание – „папа“. Само же слово было ещё почти непонятно…

Есенин сел с нами за прямоугольный детский столик, говорил он, обращаясь по большей части к Тане. После первых слов, что давно забыты, он начал расспрашивать о том, в какие игры мы играем, что за книжки читаем. Увидев на столе какие-то тоненькие книжицы, почти всерьёз рассердился:

– А мои стихи читаете?

Помню общую нашу с сестрой растерянность. И наставительное замечание отца:

– Вы должны читать и знать мои стихи…

Потом, когда появились обращённые к детям стихи „Сказка о пастушонке Пете“, помню слова матери о том, что рождение их связано именно с этим посещением отца, который приревновал своих детей к каким-то чужим, не понравившимся ему стихам. Да, наверное, это было так».

Как это ни горько сознавать, семейная драма Есенина и Райх не лучшим образом отразилась на их детях. И Таня, и Костя жили в описываемое время в семье отчима, второго мужа своей матери, Всеволода Мейерхольда. От них не скрывали, что Всеволод Эмильевич – их «второй папа», ненастоящий, ну а Сергей Есенин, «первый папа», был для них, по словам Константина Сергеевича, «незримой личностью, имя его редко произносилось в разговорах».

Понимали ли Есенин и Райх, какую непонятную, тупую боль оставил разрыв их семейных отношений в сердцах малолетних детей, этого мы никогда не узнаем.

Литератор Вениамин Левин писал о Есенине и Райх: «Зинаида разошлась с ним (у них было двое детей), – и вышла замуж за режиссёра Мейерхольда. Время от времени он [Есенин] посещал своих детей, и с Зинаидой у него сохранились хорошие товарищеские отношения. Зинаида Райх стала заметной актрисой в труппе театра Мейерхольда».

Как отнёсся Есенин к новому замужеству своей бывшей жены?

Перед друзьями и знакомыми делал вид, что ему всё равно, а что у него происходило в душе – выливалось в надрывные строки стихотворений. В уста своей матери, Татьяны Фёдоровны Есениной, поэт вложил упрёк самому себе:

 
Стара я стала
И совсем плоха,
Но если б дома
Был ты изначала,
То у меня
Была б теперь сноха
И на ноге
Внучонка я качала.
 
 
Но ты детей
По свету растерял,
Свою жену
Легко отдал другому,
И без семьи, без дружбы,
Без причал
Ты с головой
Ушёл в кабацкий омут.
 

Что правда, то правда: после развода с Райх кабацкий омут неудержимо затягивал поэта, да так, что начались публичные скандалы, имели место приводы в милицию.

Поэт тяжело переживал крах семейной жизни, и горький крик его души отчётливо звучал в залихватских частушках о Мейерхольде, которыми он словно пытался показать, что ему всё нипочём. Ан нет! Душевная боль то и дело прорывалась в разухабистых строчках:

 
Ох, и песней хлестану,
Аж засвищет задница.
Коль возьмёшь мою жену,
Буду низко кланяться.
 
 
Пей, закусывай, изволь!
Вот перцовка под леща!
Мейерхольд, ах, Мейерхольд,
Выручай товарища.
 
 
Уж коль в суку ты влюблён —
В загс да и в кроваточку.
Мой за то тебе поклон
Будет низкий – в пяточку…
 

Сергей метался, как раненый зверь, и, пожалуй, светлыми огоньками на его жизненном пути в этот период были только его собственные, оставленные в чужой семье дети. Известно, что цепкая детская память порой удерживает на долгие годы такое, что взрослому не под силу.

«Зрительно я помню отца довольно отчётливо… – писала дочь поэта Татьяна Сергеевна. – С приходом Есенина у взрослых менялись лица. Кому-то становилось не по себе, кто-то умирал от любопытства. Детям всё это передаётся.

Первые его появления запомнились совершенно без слов, как в немом кино.

Мне было пять лет… Меня сначала поднесли к окну и показали на человека в сером, идущего по двору. Потом молниеносно переодели в парадное платье. Уже одно это означало, что матери не было дома – она не стала бы меня переодевать…

Есенин только что вернулся из Америки. Всё у него с головы до ног было в полном порядке… Глаза одновременно и весёлые, и грустные. Он рассматривал меня, кого-то при этом слушая, не улыбался. Но мне было хорошо и от того, как он на меня смотрел, и от того, как он выглядел.

Когда он пришёл в другой раз, его не увидели из окна. Дома была и на звонок пошла открывать Зинаида Николаевна.

Прошли уже годы, как они расстались, однако виделись сравнительно недавно… Но сейчас поэт был на грани болезни. Зинаида Николаевна встретила его гостеприимной улыбкой, оживлённая…

Он резко свернул из передней в комнату Анны Ивановны, своей бывшей тёщи.

Я видела эту сцену.

Кто-то зашёл к бабушке и вышел оттуда, сказав, что „оба плачут“. Мать увела меня в детскую и сама куда-то ушла. В детской кто-то был, но молчал. Мне оставалось только зареветь, и я разревелась отчаянно, во весь голос.

Отец ушёл незаметно».

Сохранилось письмо Есенина к Райх, датируемое концом 1923 года – 1924 годом, которое свидетельствует о сложных отношениях бывших супругов (поэт даже называет Зинаиду на «Вы»):

«Зинаида Николаевна,

мне очень неудобно писать Вам, но я должен.

Дело в том, что мне были переданы Ваши слова о том, что я компрометирую своей фамилией Ваших детей и что Вы намерены переменить её.

Фамилия моя принадлежит не мне одному. Есть люди, которых Ваши заявления немного беспокоят и шокируют, поэтому я прошу Вас снять фамилию с Тани, если это ей так удобней, и никогда вообще не касаться моего имени в Ваших соображениях и суждениях.

Пишу я Вам это, потому что увидел: правда, у нас есть какое-то застрявшее звено, которое заставляет нас иногда сталкиваться. Это и есть фамилия.

Совершенно не думая изменять линии своего поведения, которая компрометирует Ваших детей, я прошу Вас переменить моё имя на более удобное для Вас, ибо повторяю, что у меня есть сёстры и братья, которые носят фамилию, одинаковую со мной, и всякие Ваши заявления, подобные тому, которое Вы сделали Сахарову, в семье вызывают недовольство на меня и обиду в том, что я доставляю им огорчение тем, что даю их имя оскорблять такими заявлениями, как Ваше. Прошу Вас, чтоб между нами не было никакого звена, которое бы давало Вам повод судить меня, а мне обижаться на Вас: перемените фамилию Тани без всяких реплик в мой адрес, тем более потому, что я не намерен на Вас возмущаться и говорить о Вас что-нибудь неприятное Вам.

С. Есенин».

Это письмо хранилось у сестры поэта, Екатерины Александровны, в конверте с надписью: «З. Н. Райх-Мейерхольд», но без адреса и без почтового штемпеля. Судя по всему, Есенин так и не отправил бывшей жене своё сердитое послание.

Надо думать, в отношениях поэта с Зинаидой Николаевной существовало не только «застрявшее звено»: оба понимали, что жить вместе им не суждено, и в то же время боль утраты продолжала терзать измученные сердца. Словом, как в поговорке: горе с тобою, беда без тебя…

Современники утверждали, что Есенин продолжал любить Райх и после развода, а некоторые склонны считать, что первая жена так и осталась в сердце поэта кровоточащей раной.

К примеру, Надежда Вольпин писала: «А что мучительную свою любовь к жене, любовь-ненависть, Есенин далеко не изжил, – в этом я во все годы моей дружбы и близости с ним и его с ней разрыва не сомневалась никогда. И не поверила я его поэтической похвальбе (пусть высказанной якобы устами его матери): „Свою жену легко отдал другому!“».

Соратник Есенина по «Ордену имажинистов» Матвей Ройзман вспоминал такой случай. Как-то раз он зашёл в кафе «Стойло Пегаса» и застал там Сергея, переписывающего стихи. Поэт выглядел усталым, осунувшимся, и Ройзман поинтересовался, здоров ли он.

Есенин тяжело вздохнул и ответил:

– Скучаю по моим детям.

Матвей набрался смелости и спросил:

– А по Зинаиде Николаевне скучаешь?

– Дурень! Я же с ней встречаюсь!

– Извини, Серёжа, но тогда я не понимаю, почему вы расстались…

В глазах Есенина вспыхнул синий огонь, и поэт стал объяснять, что, мол, Мариенгоф невзлюбил Зинаиду, а она – его, что сам он оказался как бы между двух огней, а тут ещё «мужиковствующие» упрекали его в том, что он женился на инородке…

По-видимому, любовь Есенина к бывшей жене никак не хотела умирать.

Валентин Катаев вспоминал, как он однажды в Москве вместе с Есениным ходил по знакомым, и всюду поэт читал только что написанную поэму «Чёрный человек» (Есенин у писателя фигурирует под именем королевича): «Уже совсем захмелевший королевич читал свою поэму, еле держась на ногах, делая длинные паузы, испуганно озираясь и выкрикивая излишне громко отдельные строчки, а другие – еле слышным шёпотом…

Его навязчивой идеей в такой стадии опьянения было стремление немедленно мчаться куда-то в ночь, к Зинке, и бить ей морду.

„Зинка“ была его первая любовь, его бывшая жена, родившая ему двоих детей и потом ушедшая от него к знаменитому режиссёру.

Королевич никогда не мог с этим смириться, хотя прошло уже порядочно времени. Я думаю, это и была та сердечная незаживающая рана, которая, по моему глубокому убеждению… лежала в основе творчества каждого таланта».

У Константина Сергеевича Есенина хранился фрагмент фотографии, где его отец был запечатлён с издательским работником Михаилом Павловичем Мурашёвым (Мурашовым). Есенинская подпись на снимке была адресована Зинаиде Райх:

За то, что девочкой неловкой

предстала ты мне на пути моём.

Сергей.

Что хотел поэт в немногословном, полушутливом автографе высказать молодой жене? Чувство признательности? Любовь? Благодарность? Сожаление? Ответов на эти вопросы нет и уже никогда не будет…

«Кого же любил Есенин?» – задавался едва ли разрешимым вопросом поэт-имажинист Анатолий Мариенгоф. И сам же давал странный, на первый взгляд, ответ: «Больше всех он ненавидел Зинаиду Райх. Вот её, эту женщину с лицом белым и круглым, как тарелка, эту женщину, которую он ненавидел больше всех в жизни, её – единственную – он и любил.

Зинаида сказала Есенину, что он у неё первый. И соврала. Этого Есенин никогда не мог простить ей. Не мог по-мужицки, по тёмной крови, а не по мысли.

– Зачем соврала, гадина?!

И судорога сводила лицо, глаза багровели, руки сжимались в кулаки…

Мне кажется, что и у неё другой любви не было. Помани её Есенин пальцем, она бы от Мейерхольда убежала без резинового плаща и без зонтика в дождь и в град».

Возможно, так и случилось бы, но судьба распорядилась по-своему…

Процитированные выше строки Мариенгофа о любви Есенина и Райх были написаны им уже на склоне лет, в 1953–1956 годах, когда вся прошедшая жизнь осмыслена и обдумана, когда ошибки давних лет осознаны и затушёваны в памяти. Да и, в конце концов, скандальная книга Мариенгофа – это не роман, а документальная проза, и в этом случае подвергать сомнению свидетельство того, в ком Есенин, по его же признанию, видел молодость души, сегодня нет никаких оснований.

Почему Зинаида не призналась Есенину, что она утратила невинность ещё до замужества? Почему обманула мужа?

Современный биограф и исследователь творчества поэта Алла Марченко так объясняет приведённое выше свидетельство Мариенгофа: «Вряд ли взрослой, 23-летней особе пришло бы в голову врать там, где невозможно соврать. Судя по всему, Зинаида Николаевна просто-напросто не удосужилась сообщить Есенину, что он не первый её мужчина. Да и он вряд ли уж трагически переживал именно этот момент, с кем не бывает в ранней юности, а в деревне чаще, чем в городе».

Словом, забыла венчанная супруга признаться мужу, что она уже не девушка, что ж тут особенного? А может, действительно Зинаида рассматривала близость с мужчинами как обычное житейское дело? А как же Есенин?

Имеются сведения, что даже после того, как Райх стала женой Мейерхольда, бывшие супруги не раз встречались на квартире Зинаиды Гейман. Прослышав об этом, Мейерхольд забеспокоился, что Есенин и Райх вновь сойдутся, и устроил нагоняй своднице…

С Есениным же Мейерхольд старался поддерживать ровные отношения. Всеволод Эмильевич даже намеревался поставить в своём театре есенинскую драматическую поэму «Пугачёв», однако из этой затеи ничего не вышло.

Зинаида была ученицей Мейерхольда, а он, по мнению современников, был не только известным режиссёром, но и обладал способностью делать из своих воспитанников настоящих театральных актёров и актрис.

Был ли пожилой режиссёр влюблён в свою жену и ученицу? Вероятнее всего, это было действительно так. Любила ли Зинаида своего мужа и учителя? На этот вопрос едва ли можно дать утвердительный ответ. Судя по всему, Зинаида Николаевна после развода с Есениным вышла замуж за Мейерхольда, что называется, по расчёту: надо было и детей ставить на ноги, и самой иметь крышу над головой, и постоянную, да к тому же престижную работу в театре. И нам ли осуждать несчастную женщину?..

Была ли любовь Есенина и Райх взаимной? На этот вопрос ответить уже никто не сможет, однако можно не сомневаться, что известие о смерти бывшего мужа потрясло Зинаиду. Она тут же решила отправиться в Ленинград и заявила Мейрхольду:

– Я еду к нему.

Всеволод Эмильевич пытался было остановить жену:

– Зиночка, подумай, что скажут…

Райх оставалась непреклонной:

– Я еду к нему…

– Тогда и я с тобой.

Зинаида Николаевна вместе с Мейерхольдом отправилась в Ленинград и вернулась в Москву вместе с траурным поездом.

Гроб с телом поэта установили в главном зале Дома печати, что на Никитском бульваре. Зал затянули чёрным крепом, а на улице протянули широкое полотнище с надписью «Здесь покоится тело великого национального поэта Сергея Есенина».

«В глубине комнаты сбились в траурную группу близкие Есенина, – писал литератор Дмитрий Семёновский. – Понуро сидела на диване, уронив на опущенное лицо прядь коротких волос, бывшая жена поэта Райх».

Во время гражданской панихиды произносились прощальные речи, звучали стихи поэта. Его пятилетняя дочь Татьяна прочитала стихи Пушкина. Очевидно, этот спектакль придумал Мейерхольд, но, по словам современников, это вышло наигранно и тягостно.

Судя по воспоминаниям иных современников, Зинаида Райх, бывшая жена Есенина, стоя у его гроба, обнимала детей и, словно обезумевшая, твердила:

– Наше солнце ушло!..

Как впоследствии вспоминала Анна Берзинь, «Зинаида Николаевна очень плакала и всё смотрела, смотрела на Сергея».

…Когда на Ваганьковском кладбище тяжёлые комья земли ударили в крышку гроба, в тягостной тишине раздался исступлённый женский возглас:

– Прощай, моя песня! Сказка моей жизни, прощай!

Оказалось, это захлёбывалась в рыданиях Зинаида Райх…

Константин Есенин оставил горькие воспоминания о тяжёлых для Зинаиды Николаевны днях:

«Мать лежала в спальне, почти утратив способность реального восприятия. Мейерхольд размеренным шагом ходил между спальней и ванной, носил воду в кувшинах, мокрые полотенца. Мать раза два выбегала к нам, порывисто обнимала и говорила, что мы теперь сироты».

Константину Сергеевичу словно вторит его сестра, Татьяна Сергеевна Есенина: «Мать считала, что, если бы Есенин в эти дни не оставался один, трагедии могло не быть. Поэтому горе её было безудержным и безутешным и „дырка в сердце“, как она говорила, с годами не затягивалась…»

Выходит, прав был Мариенгоф: Зинаида любила своего первого мужа вплоть до его трагической гибели, памятью о нём жила и в последующие годы.

Десять лет спустя после трагической кончины Сергея Есенина Зинаида Райх подарила свою фотокарточку верной подруге Зинаиде Гейман, сделав на снимке знаменательную надпись: «Накануне печальной годовщины (1925–1935) мои печальные глаза тебе, Зинушка, – как воспоминание о самом главном и самом страшном в моей жизни – Сергее».

Уж если кому Зинаида Райх и доверяла свои самые сокровенные мысли, так это своей тёзке-наперснице. Высказала она ей свою непреходящую боль и в этой короткой надписи. Пожалуй, в этом признании бывшей жены Сергея Есенина сказано о её сердечных муках самое главное.

…Незадолго до своей трагической гибели Зинаида Николаевна составила план воспоминаний о своей жизни, в том числе и об отношениях с Есениным, но написать их, очевидно, не успела. Во всяком случае, до сих пор о них ничего не известно.

Роковые события катились, как снежный ком. В 1937 году Зинаида Николаевна, будучи в крайне возбуждённом состоянии, отправила дерзкое, запальчивое письмо Сталину, которое свидетельствовало, что психическое состояние Райх оставляло желать лучшего, и звучало как крик смертельно раненной птицы:

«Дорогой Иосиф Виссарионович!

…Простите мою дерзость – это беру на себя. Вам дерзости никто никогда не скажет… Я обязана перед своей совестью всё, что знаю, сказать. „Что я знаю“ – не так уж много, но я Вам всё расскажу при свидании. У меня много „прожектов“ в голове, но не всё, вероятно, верное, – Вы разберётесь и обдумаете сам.

Сейчас у меня к Вам два дела. 1-е – это всю правду наружу о смерти Есенина и Маяковского. Это требует большого времени (изучения всех материалов), но я Вам всё, всё расскажу и укажу все дороги. Они – для меня это стало ясно только на днях – „троцкистские“… Смерть Есенина – тоже дело рук троцкистов… Теперь и это мне ясно, но это требует такого большого такта и осторожности; у меня этого нет, – я хочу, чтобы „развертели“ это Вы, ибо я одна бессильна. Я хочу, чтобы могила Есенина была не „святой могилкой с паломничеством“, чтобы на ней не стоял крест, поставленный его матерью, а стоял хороший советский памятник… Вас так бесконечно, бесконечно обманывают, скрывают и врут, что Вы правильно обратились к массам сейчас. Для Вас я сейчас – тоже голос массы, и вы должны выслушать от меня и плохое и хорошее. Вы уж сами разберётесь, что верно, а что неверно. В Вашу чуткость я верю…

Привет сердечный,

Зинаида Райх.

29 апреля 1937 года».

Письмо, прямо скажем, чрезвычайно гневное и эмоциональное, и едва ли оно понравилось вождю.

Татьяна Сергеевна Есенина на основе некоторых документов из дела Мейерхольда высказывала предположение, что её мать в 1938 году написала и другое письмо Сталину. Дело в том, что в январе 1938 года театр Мейерхольда был закрыт за то, что «в течение всего своего существования не смог освободиться от чуждых советскому искусству, насквозь буржуазных формалистических позиций», и Райх, как актриса этого театра, пыталась протестовать против его ликвидации.

Каково было полное содержание другого письма Зинаиды Райх к «вождю народов», можно только догадываться. Полагают, Зинаида Николаевна в своём письме выразила несогласие с постановлением о закрытии театра и высказала следующую «крамольную» мысль: если актёры не разбираются в политике, они в неё и не лезут – тогда почему же о театре берутся судить те, кто в искусстве ничего не смыслит?

Неизвестно, как отреагировал Иосиф Виссарионович на крик души несчастной женщины, но «мастера» с Лубянки могли отреагировать на указание «вождя народов» по-своему…

20 июня 1939 года в Ленинграде, куда Всеволод Мейерхольд выехал по режиссёрским делам, он был арестован сотрудниками НКВД. В тот же день в его квартире в Москве, в Брюсовском переулке, произвели обыск. Зинаида Николаевна пыталась выразить протест, кричала, возмущалась… Её не слышали и не слушали. Что именно изъяли «органы», достоверно не известно. Сотрудники НКВД описали все вещи Мейерхольда, опечатали кабинет Всеволода Эмильевича и примыкавшую к нему переднюю и удалились.

Зинаида Николаевна не находила себе места. Страх за судьбу мужа, за себя и семью не давал спать, неизвестность давила. Душевное состояние женщины становилось всё тревожнее. Приближение трагедии ощущалось, как ощущается в наэлектризованном воздухе приближение грозы, и всё же беда разразилась, когда её не ждали…

Летом 1939 года дочь Есенина и Райх Татьяна жила вместе с дедом и бабушкой на подмосковной даче, купленной на деньги, полученные за собрание сочинений поэта, вышедшее после его смерти. Татьяне к тому времени исполнился двадцать один год, она была замужем за Владимиром Кутузовым и уже имела ребёнка.

Девятнадцатилетний Костя Есенин, сын поэта и Райх, в то время был студентом и жил вместе с матерью и домработницей Лидией Анисимовной Чарнецкой в Москве, в мейерхольдовской квартире по адресу: Брюсовский переулок, 12. За несколько дней до трагедии юноша отправился в рязанское село Константиново навестить бабушку, Татьяну Фёдоровну Есенину, мать поэта.

Необходимо отметить, что после ареста Мейерхольда и закрытия театра его семья сильно нуждалась. Зинаида Николаевна стала подумывать о продаже некоторые из своих ювелирных украшений. В это время в их квартире стал появляться некий молодой человек, который якобы собирал материалы о театре и обещал хозяйке посодействовать в продаже драгоценностей.

14 июля 1939 года Татьяна Есенина навестила мать в Москве и около восьми часов вечера уехала на дачу. На другой день неожиданно за ней приехали работники Московского уголовного розыска и увезли на Петровку. За Костей Есениным в Константиново тоже выехали сотрудники МУРа…

Оказалось, в ночь на 15 июля 1939 года Зинаида Николаевна Райх, бывшая жена Есенина, была зверски убита неизвестными в её собственной (вернее, мейерхольдовской) квартире, расположенной на втором этаже многоквартирного дома. Страшно в такое поверить, но безжалостные убийцы нанесли женщине семнадцать (!) ножевых ранений.

Пожилые родители Зинаиды Николаевны, Николай Андреевич и Анна Ивановна, жившие на даче под Москвой, были буквально оглушены известием о жестоком убийстве дочери и долго не могли прийти в себя.