Kitobni o'qish: «Семья Звонаревых. Том 1»

Name: Семья Звонаревых. Том 1
Author: Александр Николаевич Степанов
ISBN: 978-5-6044143-4-7

Shrift:

Загадки «Семьи Звонарёвых»

Когда говорят «писатель задумал продолжение книги» – это не означает, что произошло всё по щелчку пальцев: раз – и задумал сразу, приступая к написанию первой. Скорее всего, действует другой принцип из серии «аппетит приходит во время еды». Дело не в успехе первого эпического полотна – романа «Порт-Артур», который писатель хотел бы повторить. А в том, что в процессе работы, в творческом поиске не только второстепенные персонажи, необходимые для целостности сюжета, внезапно обрастают плотью, но и главные герои зачастую становятся родными, вполне себе реальными и осязаемыми. И это неспроста.

Избранный метод работы над «Порт-Артуром», благодаря которому все персонажи Александра Степанова предстают настоящими, человечными, в диалоги и поступки которых веришь безусловно, требует от автора решений чуть ли не по Станиславскому. Будто бы писатель наделяет их частичкой своей души, вживается в каждого, сам становясь то ершистым Борейко, то вкрадчивым Фоком. Оттого герои произведения предстают далеко не схематичными – они вызывают сочувствие, поскольку их поведение становится понятным исходя не только из биографических предпосылок, но и из черт характера. Казалось бы, как можно пожалеть предателей Сахарова или Стесселя? Но и им автор находит оттенки: один авантюрист по природе своей, второй плотно под каблуком жены, – благодаря этому читатель представляет их себе воочию, словно знакомых поблизости.

И даже эпизодических своих героев писатель забыть не может.

Например, в Керченской крепости в 1909 году служил Владимир Николаевич Страшников, порт-артурец – персонаж, в первом романе не слишком заметный, но знаковый: именно с сообщения Страшникова о бое в море узнают о начале войны.

И всё-таки, нельзя объять необъятное. Заведомо отказавшись от документальности описания, которой придерживались В. Семёнов и А. Новиков-Прибой, историческую достоверность в романе «Порт-Артур» А. Степанов сочетает с художественным вымыслом. Мы же никогда доподлинно не узнаем, что сказал художник Верещагин адмиралу Макарову на краю их гибели, и сказал ли что-либо вообще, но Степанов так умело оформил их образы, что не возникает сомнений: выдуманный им диалог имел место на самом деле. Именно желание автора отобрать из массы фактов наиболее характерные, из характеристик исторической фигуры предъявить наиболее их оживляющие – вызывает динамичность повествования. Писатель умело распоряжается имеющимся у него огромным материалом, создавая увлекательный рассказ о героических днях Порт-Артура так, что как бы сам собой формируется дух времени, а картины событий воссоздаются ярко до кинематографичности.

Но когда полный драматизма сюжет – от вероломно напавших японских кораблей до последних дней защиты крепости – себя исчерпывает, приходит понимание: автор приложил столько сил, чтобы читатель полюбил его героев, что и самому жалко расставаться с ними. Да и сдача крепости не закрывает несколько щедро разбросанных сюжетных линий.

Роман «Порт-Артур» заканчивается известием о том, что герой обороны крепости Борейко жив и находится у японцев. Насколько серьёзны его ранения? И воссоединится ли он со своей возлюбленной Ольгой? Если читатель может предположить, как разовьются отношения Звонарёва и Вари, то на дальнейшую судьбу героического мальчонки Васи света не проливается. Что станет с вновь овдовевшей Надей Акинфиевой? Это тоже читателю любопытно. Куда заведут поступки обычных солдат, воспылавших ненавистью к предателям-офицерам? Яркое заявление Блохина «пойду Вамензона убивать» и учинённый им самосуд неминуемо должен был сказаться на его дальнейшем мировосприятии.

Наконец, читателя обязательно должно волновать, каким будет наказание высших чинов, сдавших крепость ради корыстных целей. Так заведено в художественном произведении, что совершившие злодеяния должны понести какое-либо наказание, а добродетели будут должным образом вознаграждены. Это сейчас, благодаря интернету, возможно получить если не детальную, то общую информацию как о судьбе того или иного реально существующего участника обороны Порт-Артура, так и о том или ином историческом событии. Но не следует забывать, что в середине ХХ века сведения о суде над высшим руководством баталий русско-японской войны были труднодоступны. Советские учебники об этом не упоминали вовсе, растворив это событие в более крупных исторических реалиях того времени: революция 1905–1907 года, период реакции, первая мировая война. Где-то даже справедливо, поскольку прошедший судебный процесс легко стало возможным «пристегнуть» как к последствиям поражения в войне, так и к осуждаемым действиям царского правительства. Однако для самих участников кровопролитных боёв суд над теми, кто украл все их победы, не дав до конца исполнить солдатский долг перед Отечеством, никак нельзя назвать маловажным. Но интересоваться процессом Стесселя либо Рожественского годы спустя становилось сложным. Необходимо было бы уже поднимать не только архивы официальных документов, но и подшивки старых газет. Порой на этом пути могла поджидать опасность из-за интереса к «царскому» быть обвинённым в антисоветчине. Возможно, именно звание лауреата государственной премии помогла писателю заглянуть в некоторые архивы для объективного освещения темы. Иначе не объяснить приводимые им цитаты из прессы того времени.

Открытые финалы сюжетных линий, образовавшаяся привязанность писателя к своим персонажам логично требовала продолжения работы. Оттого в 1945 году в статье «О книге «Порт-Артур» Александр Степанов пишет: «Есть у меня и продолжение «Порт-Артура», которое я собираюсь озаглавить «Семья Звонарёвых». Повествование охватывает период времени между 1907 и 1934 гг. …Главными действующими лицами в них являются уже знакомые читателю… супруги Звонарёвы, затем Борейко, Блохин, Вася Зуев. Действие разворачивается на фоне империалистической войны 1914–1918 гг., Октябрьской революции, гражданской войны и восстановительного периода. Заканчивается оно боями под Хасаном»¹. Тем не менее, осуществить всё задуманное полностью писателю не удалось. В 1961 году вышла первая книга романа «Семья Звонарёвых», в которой повествуется о революции 1905 года и предвоенной поре. Вторая книга, посвящённая первой мировой войне, увидела свет в 1963 году. Над третьей книгой, действие которой происходило в годы гражданской войны, писатель работал до последних дней жизни, но закончить её не успел.

Загадочной оказалась судьба и первой книги, с которой большинству молодых читателей предстоит познакомиться впервые. Грубый факт: всё, что в настоящее время предлагает интернет из произведения «Семья Звонарёвых» и выдаёт это за целое – всего лишь книга вторая, посвящённая первой мировой войне. В период оцифровки советских литературных произведений по какой-то причине первую книгу проигнорировали. Книготорговые сайты наперебой предъявляют книгу номер два и сообщают, что это весь текст; периода с 1905 по 1912 год, с их точки зрения, у автора не существует. Остаётся только гадать – произошла досадная ошибка, недоразумение, либо это преднамеренное искажение, которое, безусловно, ухудшает впечатления от произведения в целом. Ведь без первой книги большинство сюжетных линий совершенно непонятны; возникновение и исчезновение тех или иных персонажей никак читателю, получается, не объяснено. Если судить о произведении только по второй книге, никто не возьмёт в толк, откуда взялась, например, Манька Завидова, кто такие доктор Краснушкин или Иван Герасимович?

Остановимся на озвученных версиях, которые являются существенными с точек зрения современного книгоиздания и сохранения литературного наследия. Наиболее вероятно, что некто, первым оцифровывающий текст «Семьи Звонарёвых», совершил оплошность, не ответственно выполнил имеющиеся задачи. За ним перекопировало информацию множество сайтов, не перепроверив, так же проявляя безразличие к книге. Что привело к неполноценным переизданиям, некачественному электронному продукту, на котором так или иначе стараются заработать, вводя читателей в заблуждение – неосознанно, разумеется. К слову, для этого издания редакционным коллективом была проведена самостоятельная оцифровка текста по книге, вышедшей в 1990 году в издательстве «Художественная литература».

Необходимо сказать, что и к книгам, изданным в советские времена, так же имеется ряд претензий. Подобно озвученной выше ситуации – некогда одно из издательств подготовило книгу к печати некачественно, с огромным количеством орфографических ошибок и отсутствием необходимой базы примечаний, в отличие от изданий «Порт-Артура». Вослед текст перенимали другие издательства, продолжая множить некачественные переиздания точно с такими же упущениями. Они так же перекочевали в современные электронные версии. Поэтому для этой книги была проведена значительная корректорская работа и специально подготовлены примечания.

Но возможно, такая небрежность напрямую пересекается со вторым предположением? Отчего только вторая книга предъявляется читателю как целое произведение, а первая осталась за скобками? Назовём эту версию идеологической. Действительно, в первой книге много внимания уделяется вопросу – как бы его обозначили в советские времена – «роста революционного самосознания рабочего класса». Плотно освещаются нюансы подпольной работы большевиков, в которую постепенно втягиваются полюбившиеся персонажи.

С первых страниц вниманием читателя овладевает деятельный, находчивый Филипп Блохин. Он оказывается едва ли не центральной фигурой романа, особенно его первой книги, где многочисленные приключения Блохина связывают воедино сюжет.

История освобождения политических заключенных из Керченской крепости, в которой немалую роль играет Блохин, занимает почти треть книги. Надо сказать, что как самостоятельная повесть она была опубликована в журнале «Дон» под названием «В Керченской крепости» и только потом уже включена в роман. Так же и повесть «Стальной рабочий отряд» о боях под Нарвой в феврале 1918 года, опубликованная в 1958 году и переизданная под названием «Бои под Нарвой» в 1987 году, должна была по замыслу автора войти в третью книгу «Семьи Звонарёвых». Блохин здесь уже командир красноармейского рабочего отрада Стального завода – одного из тех, который стоял у истоков образования Красной Армии.

Блохин в этом романе уже не тот солдат, который инстинктивно чувствует необходимость социальных перемен. Его порт-артурское негодование продолжается по тем же причинам: некомпетентность руководства в сочетании с равнодушием к интересам простого рабочего человека. В романе развёрнуто показывается развитие рабочего движения не только во время боевых действий на Красной Пресне, но и в годы так называемой реакции. Описывая удручающие картины быта Выборгской стороны, рассказывая о положении рабочих на одном из военных заводов, где работает в конструкторском бюро Звонарёв, а в механическом цехе Блохин, писатель предъявляет своё виденье роста революционной активности. Позже, опять-таки через фигуру Блохина, затронет и проблемы крестьянства.

Дважды в ХХ веке – в его начале и в конце – происходила гуманитарная катастрофа в связи с политическими преобразованиями. Если пришедшие к власти большевики лихо отодвинули в сторону огромный пласт культурного наследия только на том основание, что оно создавалось «при царе», а лояльность деятелей культуры определяли на основании их происхождения и политического прошлого, то по схожему принципу, начиная с периода перестройки, формировалась тенденция отторжения всего советского. И литература того периода зачастую выплёскивалась, как по пословице – «вместе с грязной водой и ребёнка». Мало чем отличается требование Владимира Маяковского «сбросить Пушкина с корабля современности» от написанной в конце 80-х статьи Виктора Ерофеева «Поминки по советской литературе», где он высказывается «…я буду последним человеком, который будет плакать на её похоронах, но я с удовольствием скажу надгробное слово»². Предъявляемые Ерофеевым формальные признаки вполне объективны.

Советская литература и тогда, и сейчас отталкивает большинство по многим причинам. По выражению Георгия Адамовича, «… средняя советская книга поражает прежде всего дурным качеством «выделки»… Понижение писательского мастерства и особенно понижение читательских требований, объяснимое причинами, далеко выходящими за пределы литературы, сказывается… Ощутительнее всего потеря иронии, этой важнейшей приправы во всякой литературной кухне. Советская словесность пресна. В большинстве советских произведений, – как и почти всегда в творчестве малоразвитой культуры, – действие подчинено формуле «от мрака к свету»: коснел кто-нибудь в заблуждении, был несчастлив, – познал истину, стал счастлив… Рабочий пьянствовал, нищенствовал; приятели уговорили его сходить на собрание в «ячейку»; там его образумили; он записался в партию, понял величие борьбы за социализм и другим стал подавать пример… Сразу с первых страниц знаешь, чем дело кончится, и даже в тех случаях, когда торжество добродетели и посрамление порока не так очевидно, как я только что предположил, всё-таки можно быть уверенным что коммунист окажется прав, а всякий другой человек неправ…»³.

Действительно, и Александр Степанов в том числе не мог отвернуть от ужё чётко хронологизированных идеологическими службами сюжетных канонов: конспиративная деятельность большевиков, борьба с политическими оппонентами до Октябрьской революции и после неё; восстания 1905–1907 годов с обязательным выносом на знамя Красной Пресни; ещё более законспирированная деятельность вплоть до октябрьских событий; пропагандистская большевистская работа, в том числе и во время первой мировой войны. Другой истории знать не дозволялась, другой литературный взгляд на это время, как, например, у Аркадия Аверченко, Ивана Бунина, Леонида Андреева, давно и добротно спрятан с глаз долой советского читателя. Эта резвость по моментальному изъятию из читательского обращения авторов, ставших советской власти вдруг неугодными, не только обедняло отечественную культуру, но отчасти и привело к падению этой власти, когда всё ранее запрещаемое в 80-е массово прорвалось к читательскому вниманию.

Есть только одна проблема: не все писатели Страны Советов легко и штампованно укладываются в формулы «скудность языка» и «понижение писательского мастерства», очень даже наоборот. Если применять к литературе тождественность с наукой – то есть, в данном случае, наукой сохранения и приумножения языка, то целая плеяда отечественных авторов, живших в те времена, разработала собственные методологические подходы к этой проблематике.

Не забываем при этом, что А. Степанов искренне и преданно верил в правоту революционного движения, сражался за свои идеалы; принимал участие в разгроме Юденича, воевал против деникинцев и, провалившись под лёд во время боёв под Нарвой, приобрёл впоследствии сильно развившееся заболевание. Именно прикованным к постели, от вынужденного бездействия Степанов «взялся за перо». И теперь мы имеем его замечательные книги, при чтении которых, опять-таки, не следует забывать его метод, если угодно – творческую особенность: подобно демиургу он вдыхает искренность в своих персонажей, и им хочется верить, в сочетании их характеров и поступков не сомневаешься.

Поэтому нет никакой наигранности или искусственности в действиях Блохина после Порт-Артура; вполне логично объяснено втягивании Ольги Семёновны в большевистскую работу, куда она постепенно вовлекает и своего мужа, царского офицера Борейко. Взрывной характер Вари при её заботливом сердце по тем временам могли привести только к ссылке, а уж на этой беде, вослед иному, происходившему на глазах, поколебались и взгляды её супруга.

Вообще, тема пути интеллигенции к революции занимает в романе «Семья Звонарёвых» особое место. А. Степанов убедительно показывает, что этот путь, подчас противоречивый, для каждого персонажа – свой. При этом «одаривая» своих персонажей различными трудностями и драматическими переживаниями, писатель вроде как раскладывает перед нами всю колоду, показывая различные слои населения – от проститутки Маньки до членов царской фамилии. Протест Вари, в характере которой ещё много от прежней взбалмошной генеральской дочки, носит стихийный характер. Однако тюрьма, ссылка в Сибирь, встреча с революционерами многому её научили. И в её поведении появляются несвойственные раньше выдержка и спокойствие, которые помогают ей не только в подпольной работе, но и в личной жизни, а дальше понадобятся на фронтах первой мировой войны. Помогая Блохину и рабочим, Сергей Звонарёв изначально движим состраданием к обездоленным, исходит из передовых экономических пониманий производственных процессов, при этом с иронией относясь к любым революционно настроенным идеям. Не сразу, постепенно закрадываются в нём сомнения, и только когда едва ли не все члены «семьи Звонарёвых», под которой автор, конечно же, понимает близость духа порт-артурского боевого братства, оказываются вовлечёнными в противостояние с существующей властью; когда явная несправедливость коснулась непосредственно и его семьи, ему приходится выстрадать и свою точку зрения на происходящее.

И именно об этом продолжает размышлять Георгий Адамович в критической статье «Литературные заметки. Книга 1»: «Величайшею ценностью старой русской литературы было её представление о личности, – т. е. о человеке. Первый вопрос, который мы к теперешней литературе обращаем, таков: какое представление о человеке создала она, – и в лихорадке всех теперешних «строительств» какой тип личности она ищет и вырабатывает?.. Наиболее значительные и зрелые произведения советской литературы написаны на тему этих вопросов, наиболее важные диалоги в ней ведутся вокруг них. Губительность индивидуализма ощущается всеми… Пафосом общности можно было бы назвать то, что одушевляет советскую литературу. Если же пытаться дать определение тому, против чего она в самых страстных своих устремлениях направлена, то надо сказать: против одиночества, против индивидуализма, против замкнутости человеческого сознания в самом себе… Одних этих слов достаточно, чтобы признать, что советская литература говорит не о пустяках…»

И мы видим в произведениях Степанова, что в «Порт-Артуре» события и персонажи группируются вокруг фигур Звонарёва и Вари, как и в продолжении повествования. Возникшая в первом романе некая общность сблизившихся людей получает в дальнейшем более обширное, закрепляющее определение. Всех их, бывших участников обороны Порт-Артура, сплотили похожие взгляды, отношения к событиям, стремление к борьбе; они ощущают себя единым, о котором Борейко в конце романа говорит: «Соберутся все свои, одна семья… Звонарёвых». И хотя в книге самим Звонарёвым автор уделил меньше внимания, выводя на большие роли других персонажей, тем самым писатель тоже подчёркивает, что «Семья Звонарёвых» приобретает уже символический смысл.

Михаил Стрельцов, член Союза российских писателей и Русского ПЕН-центра

Часть первая

Глава 1

Воинский эшелон медленно подошёл к Рязанскому⁴ вокзалу. На перроне выстроились рослые широкоплечие солдаты лейб-гвардии Семёновского полка⁵ в серых шинелях, подпоясанных белыми гвардейскими ремнями. У каждого на ремне были надеты два патронных подсумка, на винтовках поблескивали штыки. Лихо заломленные бескозырки с синими околышами и синие погоны с императорскими вензелями придавали солдатам особо торжественный и грозный вид. Офицеры, в ремнях с револьверными кобурами и чуть приподнятыми из ножен шашками, находились в полной боевой готовности.

– Что, брат, никак для встречи героев собрались? – осипшим голосом спросил один из солдат своего соседа.

– Эге. Разве не видишь? Аккурат для встречи! И винтовочки, и патрончики. Всё в полном порядке. Попробуй пошебуршись!

– Разговоры!.. – пронзительно резким голосом протянул старший офицер, щеголеватый гвардейский капитан. – Открыть вагоны! Прибывшим не отходить от эшелона. Солдаты сгружают вещи и выстраиваются в две шеренги около своих вагонов. Господ офицеров попрошу находиться при своих взводах и строго следить за выполнением моих распоряжений.

Окинув быстрым взглядом весь эшелон, капитан двинулся к классному вагону, из которого уже вышли несколько артиллерийских офицеров. Один из них подошёл к капитану и, вытянувшись перед ним, представился:

– Начальник эшелона демобилизованных солдат Квантунской крепостной артиллерии⁶ прапорщик Звонарёв!

– Лейб-гвардии Семёновского полка капитан фон Поппе! – отрекомендовался гвардеец, пожал прапорщику руку и справился, кто находится в классном вагоне.

– Его превосходительство бывший командир Квантунской крепостной артиллерии генерал-лейтенант Белый и артиллерийские генералы Тахателов и Мехмандаров, а также несколько раненых офицеров. Среди них один тяжелораненый – поручик Борейко, – доложил Звонарёв.

Капитан предложил ему ознакомиться с распорядком выгрузки эшелона, а сам зашёл в офицерский вагон. Здесь он представился Белому⁷ и другим генералам.

– Ваши превосходительства и господа офицеры могут пройти в буфет первого и второго класса. Окна там завешены, вокзал охраняется, так что вы будете находиться в полной безопасности.

– В Питер-то поезда ходят? – поинтересовался Белый.

– Раз в сутки под усиленной воинской охраной, – сообщил капитан и кратко познакомил прибывших офицеров с обстановкой. – Весь путь от Москвы до Петербурга охраняется войсками. Положение здесь, в Москве, тоже крайне напряжённое. Уже с неделю идут бои с рабочими. Мы, как только приехали, сразу очистили от них всю Каланчевскую площадь, заняли все три вокзала и мастерские. Пришлось прибегать к жестоким мерам – вплоть до расстрелов на месте. Даже артиллерию пускали в ход.

– Неужели артиллерию? Против рабочих? – не поверил Тахателов. – Это всё равно что из пушек по воробьям палить!

Капитан чуть усмехнулся краешком губ.

– Напрасно вы так думаете, ваше превосходительство! Эти проклятые «воробьи» только в моей роте убили двух и ранили с десяток солдат. Кроме того, пострадали два моих офицера. Стреляют отовсюду: из-за угла, из форточек, с крыш домов. Бросишься искать – никого нет, будто сквозь землю проваливаются. Но у меня гвардейцы – ребята первый сорт. На них можно положиться. Всю эту вшивую рвань уничтожат в два счёта.

– Без суда и следствия? Позвольте, как же это можно так расправляться с людьми! – возмутился Мехмандаров. – Ведь не все же стреляют по вас?

– Миндальничать, ваше превосходительство, тоже нельзя, – решительно возразил капитан. – Иначе нас всех из-за угла перебьют, как куропаток. Взять, к примеру, эту площадь. Стоило нам прикончить здесь несколько человек, – я имею в виду захваченных инсургентов, – и сразу стало тише…

– Да, ваша задача не из почётных, – заметил Тахателов. – Не завидую вам.

Фон Поппе недовольно передёрнулся.

– Я, прежде всего, офицер и должен беспрекословно выполнять приказы начальства, – отчеканил он раздражённо.

Генералы вышли из вагона и в сопровождении денщиков с чемоданами направились на вокзал. Немного проводив их, фон Поппе вернулся к эшелону.

Артурцы в мохнатых маньчжурских папахах вытаскивали из вагонов свои вещи и складывали их на перроне. Гвардейцы-семёновцы строго следили за тем, чтобы никто из солдат не отходил от эшелона. Всех, кто нарушал эти указания, они бесцеремонно оттаскивали за шиворот на место и подталкивали в спину прикладами.

– Довоевались мы… Как паршивых собак, взашей гонят, – озорно сверкнув голубыми глазами, крикнул молодой артурец.

– Ну-ну, поговори ещё, – замахнулся прикладом солдат.

– Ты, дядя, не очень-то балуй. А то знаешь, что с такими игривыми бывает? Враз посурьёзнеешь…

Нарастающее возмущение артурцев остановил резкий свисток фон Поппе. На перрон быстро выкатили два пулёмета. Стволы были враждебно направлены на толпу. Безоружные артиллеристы, бранясь и хмуро поглядывая на карателей, нехотя выстраивались возле своих вещей.

– Ваше благородие, – обратился один чернобородый, с широким шрамом на лбу артурец к Звонарёву, – что же это получается? Целый год Артур защищали, кровь свою не щадили там, а тут за шиворот хватают, да ещё и пулемётами стращают.

– Ничего не могу сделать, братцы, – развёл руками Звонарёв. – Тут сейчас идёт настоящая война.

– С бабами да детишками воюют, – крикнул кто-то язвительно. – Оно и видно – гвардейцы!

– Прекратить галдёж! – зло заорал фон Поппе.

– А вы не дюже, вашскородие, – зашумели артурцы. – Неча нас, как собак, на морозе держать.

– Водочки б поднесли!

– Жди от такого!

– Куда дальше едете? – сбавив немного тон, обратился к солдатам фон Поппе. – Кому на юг, тех на Курский вокзал отправим. Там формируются эшелоны на Курск, Харьков, Екатеринослав, Ростов-Дон. Кто на запад или в Польшу, тот на Смоленский вокзал пойдёт. Оттуда на Вязьму, Смоленск, Минск, Варшаву. Будете идти строем, под конвоем моих солдат. Всякий, кто отстанет или убежит, будет считаться дезертиром. А за это – расстрел на месте. Понятно?

– То япошки целый год молотили нас из пушек и ружей, теперь свои замахиваются, – крикнул чернобородый со шрамом на лбу.

– Это тебе награда за артурские подвиги! – полетело насмешливо в ответ. – Сейчас гаркнут «шагом арш!» и всех – прямо в тюрьму…

– В тюрьму сажать не станем, а за такие разговоры расстреливать будем на месте, – пригрозил фон Поппе.

Солдаты начали перестраиваться, трогательно, по-братски прощались друг с другом. Больше всех оказалось южан – на Курский вокзал, затем на Смоленский.

Сравнительно немного оставалось на Рязанском вокзале – ехать назад, к Волге.

Первой подготовили к отправке партию на Курский вокзал. Солдаты уже собирались уходить, когда, с трудом передвигаясь на костылях, из классного вагона вышел Борейко. Его поддерживали под руки Блохин и денщик.

Завидя поручика, взводный фейерверкер первого взвода Родионов зычно скомандовал:

– Смирно, равнение направо!

Солдаты-артурцы сразу подтянулись. Они знали, что перед ними тот самый Медведь, который в трудные минуты в самых опасных местах был всегда около них. С ними он попал в японский плен, с ними вместе возвращался в Россию, и теперь настала минута расставания. Борейко и солдаты были сильно взволнованы. Лицо поручика дёргалось от нервного тика.

– Братцы! – дрогнувшим голосом обратился он к славным защитникам Порт-Артура. – Вышел я проститься с вами. Не мог не проститься, братцы. Вот мы и вернулись в Россию. Но вернулись не победителями, а побеждёнными. Правда, не вы в этом виноваты, не с вас за это будет спрос. Но тень поражения пала и на нас с вами, хотя воевали мы не за страх, а за совесть. Больше половины защитников Артура навсегда осталось лежать в земле. В минуту нашего расставания вспомним же их тёплым, тихим словом, – растроганно промолвил Борейко и снял фуражку. За ним обнажили головы и солдаты. После минутного молчания поручик сказал: – Не хочу говорить вам скверного слова «прощайте». Верю, что ещё встретимся мы с вами. В жизни бывает всякое. До свидания, ребята! Желаю вам скорее добраться до дому и найти там свои семьи здоровыми и счастливыми!

– Счастливо оставаться, вашбродие! Скорее поправляйтесь! – дружно откликнулись солдаты.

– Качать нашего Медведя! – предложил кто-то. Но Родионов замахал руками:

– Отставить! Забыли, что Борис Дмитриевич тяжело ранен?

Борейко помахал над головой фуражкой.

– Спасибо за всё, братцы! Не забывайте своего Медведя!

– И вы, вашбродие, не поминайте нас лихом, – неслось в ответ.

Несколько минут спустя большая колонна солдат-артурцев покинула перрон и, окружённая охраной, похожей на конвой, направилась на Курский вокзал.

Глава 2

Вскоре разошлись по другим вокзалам и остальные солдаты. Звонарёв отправился в буфет и доложил Белому о расформировании эшелона.

– Теперь можно и нам двигаться на Николаевский вокзал!⁸ Тут ведь только через площадь перейти, – произнёс генерал.

– Площадь простреливается с крыш домов революционерами, так что без охраны переходить её нельзя, – предупредил подоспевший фон Поппе.

– Значит, не вы, а они – хозяева положения? – иронически спросил его Тахателов.

– Не извольте беспокоиться, – козырнул капитан. – Сейчас я организую охрану для ваших превосходительств и господ офицеров, едущих в Петербург.

– Будьте любезны! – слегка кивнул ему Мехмандаров.

Фон Поппе ушёл. Генералы поднялись. Денщики стали собирать офицерские чемоданы.

Белый подошёл к Борейко, обнял и крепко поцеловал его.

– Желаю вам, Борис Дмитриевич, скорейшего выздоровления! Вот мой петербургский адрес. Пишите, всегда буду рад получить от вас весточку или помочь чем смогу. Чувствую себя как бы в долгу перед вами. Ещё в Японии я составил список офицеров, заслуживших боевые награды. Вас я представил к Георгиевскому кресту и к золотому оружию, но, сами знаете, вопрос о награждении решается на заседаниях Думы Георгиевских кавалеров. Там могут решить вопрос по-иному, – как бы извиняясь, сказал в заключение генерал.

– Спасибо на добром слове, Василий Фёдорович! – поблагодарил Борейко. – Желаю, чтобы и вы были удостоены тех наград, которые, по-моему, из генералов только вы один и заслужили в Артуре. Если, конечно, не считать покойного генерала Кондратенко.

– Значит, мы, дюша мой, не заслужили наград в Артуре? – с обиженной миной спросил Тахателов.

– Там вы и генерал Мехмандаров были ещё полковниками, – отшутился Борейко.

Распростившись с офицерами-артурцами, остававшимися на Рязанском вокзале, Белый решил идти на Николаевский вокзал, не дожидаясь охраны. Звонарёв подошёл к Борейко и торопливо сказал ему:

– Жди меня здесь, Боря. Я провожу Василия Фёдоровича и вернусь.

– Ну вот, будешь из-за меня туда-сюда мотаться. Это сейчас небезопасно, – попытался было протестовать Борис Дмитриевич, но Звонарёв и слушать его не захотел.

– Когда сдам тебя Ольге Семёновне в целости и сохранности, тогда уж избавишься от меня, – пошутил прапорщик.

Проводив взглядом Белого и Звонарёва, Борейко с помощью Блохина проковылял к печке и опустился на скамью возле неё. В печи горел дымный синеватый огонь. Сквозь разбитое стекло окна врывался морозный воздух. Слышались гудки паровозов, стук вагонных буферов, изредка – отдалённая перестрелка.

– В целости и сохранности, – горько улыбнулся Борейко, вспомнив слова Звонарёва, и обернулся к Блохину: – Как думаешь, Филя, узнает меня Ольга Семёновна?

– Как же не признать? – удивился Блохин. – Вот коли б она вас в Нагойе⁹ увидела, то, пожалуй бы, не признала. Этакий здоровенный куль – с ног до головы в марле. Только и было видно – глаза да рот. А теперь ходите, без малого не танцуете. Дело на поправку идёт.

– Скорее бы увидеть её… – мечтательно промолвил Борейко.

– А вы давайте адрес, смотаюсь, – предложил Блохин.

Поручик достал из кармана письмо жены, пробежал его глазами.

– Вот… Немецкая улица, школа. Около Немецкого рынка¹⁰, на углу. Спросить учительницу Наташу Туманову. Это Олина подруга. Она пока у неё остановилась.

Но Блохина даже не выпустили с вокзала.

– Отправлять одного денщика на поиски квартиры вашей супруги нельзя, господин поручик, – заявил фон Поппе. – Его могут арестовать на улице и расстрелять как дезертира. Я дам в провожатые своего солдата-семёновца, снабжу его пропуском. Так будет надёжнее.

– Ну и порядки! – недовольно протянул Борейко.

– Что поделаешь? Город на осадном положении! – пожал плечами фон Поппе. – С темнотой никому не разрешается выходить на улицу без специальных пропусков. Но и пропуск не всегда является надёжной гарантией безопасности. Покажется патрулям, что он поддельный, и могут пристрелить раба божьего тут же, на месте, без долгих разговоров. Потом и концов не найдёшь!

– Слушайте, это же возмутительный произвол! – воскликнул Борейко. – Интересно, кто сейчас командует тут, в Москве?

– Адмирал Дубасов¹¹.

– А, кремлёвский адмирал!.. – насмешливо протянул Борейко. – Слыхали про такого. Ему бы командовать бумажными корабликами на Яузе или на Москве-реке.

– Не забывайтесь, господин поручик! – вспыхнул фон Поппе. – Только ваше тяжёлое ранение и может извинить подобное высказывание. За эти слова недолго попасть под военно-полевой суд. Если хотите знать, двух прапоров уже расстреляли за порицание распоряжений адмирала…

– Надо поскорее выбираться из Москвы, пока и меня не постигла такая же участь! – шутливо проговорил Борейко, не желая ввязываться в спор с капитаном.

Фон Поппе вызвал к себе ефрейтора Семёновского полка и поручил ему помочь Блохину разыскать госпожу Борейко и доставить её на вокзал.

– Живо мне! Чтоб одна нога была здесь, другая – там.

– Я, Ваше высокоблагородие, плохо знаю Москву, – признался ефрейтор. – Дозвольте городового захватить с собой. Они хорошо знают здесь все ходы и выходы.

– Ладно, бери, – разрешил капитан и в свою очередь посоветовал достать извозчика, чтобы не тратить зря времени на ходьбу.

Блохин и ефрейтор-семёновец ушли.

Было уже больше восьми часов вечера, на дворе давно стемнело. На едва освещённых редкими керосинокалильными фонарями улицах было пустынно и глухо. Только одинокие патрули солдат и полиции неторопливо передвигались по тротуарам, держа наготове заряженные винтовки и ежеминутно ожидая выстрела из-за угла. В окнах домов тускло светились лампы и свечи. Электричества в городе не было.

Дул пронзительный, морозный ветер. Под ногами поскрипывал снег, в лицо хлестала мелкая ледяная крупа. Редкие пешеходы крались вдоль стен домов, с опаской прислушиваясь к ружейным выстрелам. Иногда пулемётная очередь разрезала сторожкую тишину.

Экипаж, на котором ехали Блохин, ефрейтор и городовой, долго петлял по затемнённым улицам и переулкам, прежде чем впереди показался тёмный силуэт какой-то церквушки.

– Вот и доехали, – сообщил извозчик. – Теперича сами ищите нужный вам дом.

– Вали вперёд! – распорядился семёновец, подталкивая городового в спину. – А мы тебя будем охранять от нападения.

Городовой барабанил во все выходящие на улицу парадные двери, но мало где отзывались на этот грохот.

– Боятся, черти! – ворчал городовой. – Грабителей развелось – страсть. Сами ж дружинники и грабят.

– Не может того быть, чтобы рабочие грабили! – возразил Блохин. – Это, наверное, настоящие грабители ходят под видом рабочих.

– Насмотрелись мы тут за эти дни, – вставил семёновец. – Идут вроде девки и бабы, а спрятались за угол – и бьют с винтовок как миленькие.

– Бабами, что ли, рабочие переодеваются? – поразился Блохин.

– Нет, самые что ни на есть настоящие бабы да девки под юбки ружья прячут и, чуть зазевался, бьют нашего брата беспощадно, – пояснил городовой.

– Выходит, весь народ в Москве супротив властей поднялся? – медленно, как бы размышляя, проговорил Блохин.

– Народ не народ, а разная там мастеровщина да железнодорожники, кое-кто из конторщиков, – сказал ефрейтор. – Словом, мелкота всякая, а порой и просто ребятишки. Вчера один сорванец, лет тринадцати, не более, офицера нашего укокошил, прямо из паршивого ливорверта в живот ему выстрелил. Помер тот офицер сегодня.

– А с мальчишкой что? – спросил Блохин.

– На штыки мы его подняли, вот что! – ответил ефрейтор. – Верещал, как поросёнок резаный. Не сразу мы его прикончили. Аж сейчас в ушах слышится, как вопил он…

Блохин внимательным взглядом глубоко запавших глаз посмотрел на семёновца.

– Жаль небось? – осторожно спросил он.

Ефрейтор не ответил на вопрос, только вздохнул:

– Такие-то тут дела!..

После долгих розысков, наконец, нашли около Немецкого рынка небольшую школу. На стук вышел мужчина средних лет и, увидев городового с солдатами, заявил твердо:

– Ежели с обыском пришли – ордер давайте. Без него в школу не пущу. Я сторож, Рудников моя фамилия.

Блохин спросил, как ему велел Борейко, учительницу Туманову.

– Сейчас её дома нету. В участок, что ли, забирать пришли?

– Да нет! Нам подруга её нужна – Борейко Ольга Семёновна. К мужу на вокзал её свезём, раненый он, из плена прибыл, – пояснил Блохин.

На шум вышла Ольга Семёновна в накинутом на плечи платке. Блохину она показалась выше ростом и значительно старше, чем была в Артуре.

– Ольга Семёновна? – неуверенно спросил он, приглядываясь к её лицу при свете огарка.

– Боже мой, кто это? – прижала руки к груди Борейко, потом вдруг рывком выхватила огарок у Рудникова и поднесла его к самому лицу Блохина. – Филипп Иванович! Вы ли? – испуганно вскрикнула она и дрожащей рукой притронулась к его руке: – Говорите, не мучьте… Что с Борей?

– Не извольте беспокоиться, Ольга Семёновна, – расплылся в улыбке Блохин. – Жив Борис Дмитриевич. Правда, ранен, трудновато ему ещё, ранение-то тяжёлое. Но ничего. Он ведь завсегда у нас молодцом был. Сидит сейчас на Рязанском вокзале, вас дожидается.

– Филипп Иванович, дорогой! – едва не задохнувшись от счастья, простонала Ольга и крепко поцеловала Блохина прямо в губы, чуть не сбив при этом папаху с его головы. – Что же я стою? – засуетилась она. – Голодный ведь, холодный… Проходите в комнату. Или лучше на кухню. Там теплее. Поешьте, обогрейтесь. А я пока соберу медикаменты да тёплые вещи для Бориса. Я скоренько.

Блохин и солдат-семёновец прошли вслед за Ольгой и Рудниковым, оставив городового в пролётке.

На кухне, в небольшой комнате, было чисто и уютно. Около стола, покрытого клеёнкой, стояли скамейка и табурет.

– Садитесь, погрейтесь немножко, – говорила Ольга, расставляя на столе тарелку с хлебом, стаканы, крынку с молоком, крутые яйца, соль. – А я сию минуту… – Но тут же спохватилась: – Филипп Иванович, дорогой мой, наверное, о Шуре хотите узнать, хотя и молчите. А? – улыбнувшись Блохину, спросила она. – Не беспокойтесь. Шура в деревне.

С потеплевшими глазами Блохин уселся поудобнее на лавке, не спеша снял шапку, большой рукой с заскорузлыми, негнущимися от мороза пальцами провёл по усам, широким кустистым бровям; расстегнул шинель и, взяв большой кусок ржаного хлеба, принялся с аппетитом жевать.

– Сейчас у нас в Москве тоже война идет, не хуже чем в Артуре, – присев напротив Блохина на табурет, принялся рассказывать Рудников. – Воюют войска с рабочими, а страдаем больше всего мы, мирные люди, особенно от войск. Убьют одного дружинника да полсотни ни в чём не повинных людей. Особенно артиллерия. Бьёт, не разбирая, кто попал под обстрел.

– А вы не прячьте тех, кто по нас стреляет, тогда и вас трогать не будут, – возразил семёновец. – В толпе не углядишь, кто в тебя стрелял. А вы, цивильные, скрываете бунтовщиков.

В шубке и белом пуховом платке, с медицинской сумкой и узлом в руках, на кухню вошла Ольга.

– Ну, Филипп Иванович, поехали, в добрый час.

На том же извозчике Блохин доставил Ольгу Семёновну на Рязанский вокзал. Там их уже поджидал Звонарёв. Ольга Семёновна бросилась к нему.

– Серёженька, здравствуйте, дорогой! Где Боря? Ведите меня к нему. Скорее, ну скорее же!

– Пошли, пошли, – подхватил её под руку Сергей Владимирович. – Только учтите… он ещё не совсем здоров… Я должен предупредить…

– Всё равно! Какой бы он ни был… Это же счастье, что он жив, вернулся, – говорила она, плача от радости.

Войдя в буфет, Ольга Семёновна сразу увидела мужа.

Навстречу ей поднялся высокий и очень худой человек. Родной до боли в груди, до слёз, самый близкий… Те же глаза, тот же упрямый рот, который сейчас пытался улыбнуться. И вместе с тем незнакомое – робкое, тревожное выражение поразило её. Сердце сжалось от любви к этому большому, сильному, но сейчас беспомощному человеку.

– Мой, мой… вернулся. Боренька! – припав к его груди, рассматривая и осыпая его лицо поцелуями, повторяла она. – Я верила… ждала… Родной!.. Как я верила… Сейчас же поедем отсюда…

– Тебе будет тяжело со мной, – горестно усмехнулся Борейко. – Может быть, мне сразу в госпиталь?

– Нет, нет, ко мне! – вглядываясь в его глаза, шептала Ольга Семёновна. – Завтра я покажу тебя врачам… и вот увидишь, быстро поставлю тебя на ноги. Ты веришь, что будет так?

– Верю! – улыбнулся Борейко.

Блохин, повинуясь взгляду Ольги Семёновны, подхватил чемоданы и понёс их к экипажу.

– Опять госпиталь, врачи, эскулапы!.. – со вздохом произнёс Борейко.

– Совсем не опять! Я ведь буду около тебя, ни на шаг от тебя не отойду. Буду жить в одной палате с тобой. Обо всём этом я договорюсь с начальником госпиталя. Ворчливый такой, но предобрый старикан. Я живо подниму тебя на ноги, – решительно произнесла Ольга Семёновна.

Звонарёв проводил чету Борейко до извозчика. Прощались долго и никак не могли расстаться.

– Смотри же, Серёжа, не забудь передать от меня привет твоей супружнице, – напомнил Борис Дмитриевич. – Уж она-то сразу возьмёт тебя в медицинский оборот. На этот счёт хватка у неё крепкая…

– Знаешь, Борька, даже не верится, что мы вернулись, – потрепал его по плечу Звонарёв. – Варя… Надюша… Семья! Оля, вы давно видели мою Варю? – порывисто обернулся он к Ольге Семёновне. – Как она, как дочурка?

– С месяц тому назад. Варя учится, Надюшка растёт… Обе ждут не дождутся своего папочку. А Надюша – вылитая Звонарёва! – особо отметила Ольга Семёновна.

– Крепко поцелуйте от меня Варю и дочку и пишите нам. Не забывайте о Борейко.

– А вы о Звонарёвых, – ответил прапорщик.

Наконец друзья расстались, и Звонарёв отправился на Николаевский вокзал, где его ждал Белый.

Супруги Борейко и Блохин благополучно добрались до Немецкого рынка и отпустили извозчика.

– Мы переночуем здесь, ты отдохнёшь, а завтра переберёмся на другую квартиру. У меня уже и ключ от неё есть, – говорила Оля, радостно заглядывая в глаза мужа.

Удобно усадив его в кресле и закутав в плед, Оля начала хлопотать об ужине. Блохин вызвался ей помочь растопить печку-голландку.

– Послушаем, Филя, как наши жёны из Артура в Россию добирались после сдачи крепости, – обратился Борейко к Блохину.

– Сейчас, только печурку растоплю. – Оля ловко уложила принесённые Блохиным дрова, зажгла пучок лучин, умело сунула его под нижний ряд сухих и тонких поленьев. – Дрова сухие, горят великолепно, – весело говорила она, присаживаясь к столу. – Ну, слушайте!

Когда русских офицеров и солдат забрали в плен и увезли в Японию, нас, женщин, принялись выселять из Артура в китайские деревни. Оставались только те, кто работал в госпиталях. Варя устроила Шуру и вашу тёщу, Филипп Иванович, в сводный госпиталь санитарками. Там после ранения лежала и я. Постепенно из Артура вывозили раненых и больных. Многие из них умерли уже после окончания войны. Лечили по-прежнему наши врачи. На весь госпиталь было четыре японских надзирателя. Приставали они к нам с ухаживаниями, но Варя была нашим верным стражем. Японцы относились к ней с почтением – генеральская дочь. Боялись – напишет отцу, а тот в Японии пожалуется кому следует. В госпитале Варя была старшей сестрой милосердия. К нам часто наведывались иностранцы – расспрашивали, фотографировали, записывали. Японцы боялись, чтобы в иностранной печати не появлялось жалоб на их плохое отношение к пленным и русскому медицинскому персоналу. Варя знала это и поэтому, чуть что не так, грозила японцам пожаловаться иностранцам…

Так дожили мы до апреля. В годовщину гибели адмирала Макарова, помню, в госпитале отслужили общую панихиду по нём.

Вскоре подошёл к Артуру немецкий пароход «Европа». Остановился он на внешнем рейде, и нас перевезли на него в шлюпках. С нашего Утёса отплывали… Перед отъездом побывали на кладбище, наплакались вволю…

– Много осталось там, на Утёсе, наших, – печально промолвил Борейко. – Вечная слава им!

– Каждый камень там кровью русской полит, – добавил задумчиво Блохин.

С минуту царило молчание.

– Наш госпиталь вместе с госпиталем Красного Креста поместили на пароход и повезли морями и океанами вокруг Азии, – продолжала Ольга Семёновна. – Я и Шура сравнительно легко переносили качки. Зато Елена Енджеевская и Шурина мать с кровати не вставали в штормовую погоду. Варю хоть и мутило порой, но держалась она молодцом.

– И долго ехали водой? – поинтересовался Блохин.

– Около двух месяцев, – ответила Ольга Семёновна. – Про цусимскую трагедию¹² в Порт-Саиде узнали от русского консула. Это известие потрясло всех нас, но особенно морских офицеров. Помню, один мичман, совсем молоденький, выбежал на палубу заплаканный, долго молчаливо смотрел в морскую даль, потом покачал головой, вздохнул тяжело. «Нельзя, – говорит, – такого позора пережить!» И застрелился тут же, на палубе. – Помолчали. Ольга, задумавшись, смотрела в окно, тихо гладила руку мужа. – Вот мы и дома, в России, снова вместе, но то, что пережили в Артуре, вовек не забудется.

– Что верно, то верно, – подтвердил Блохин. – Не забудем и не простим…

– А вам как жилось в плену, как добирались до дому? – поинтересовалась Ольга Семёновна.

– Я провалялся в госпиталях и Японии, по существу, не видел, – медленно проговорил Борейко. – А госпитали во всем мире, по-моему, одинаковы: мучают и терзают больных, а те капризничают по всякому поводу и без повода. В общем пожаловаться на японские госпитали не могу – врачи и сёстры были ко мне внимательны, донимали перевязками и операциями в меру, кормили хорошо, только на свидания со мной почти никого не пускали. Правда, наших генералов – Белого, Тахателова и Мехмандарова пропускали без разговоров и были с ними очень почтительны. Что ни говори, а генерал везде генерал, а японцы очень дисциплинированны и своих генералов весьма уважают. С Белым часто приходил и Звонарёв. Он состоял при Белом адъютантом, помогал Василию Фёдоровичу составлять отчёт о деятельности Квантунекой крепостной артиллерии во время обороны крепости. Получился у них весьма объёмистый труд. Заходил и Стах Енджеевский¹³. Того пускали реже и с большим трудом, зато Блоха с утёсовцами бывали у меня чуть ли не каждый день. Как они умудрялись пробираться, ума не приложу. Здорово они меня поддержали. Если бы не они, не знаю, что и было бы: совсем тоска заела. Чужбина, плен, одиночество. Что же может быть хуже? И болезнь… сознание, что ты беспомощен, всецело зависишь от других…

– Милый, не надо… Не вспоминай. Филиппу Ивановичу и утёсовцам спасибо. Теперь всё позади. Я всегда знала, что самые верные друзья узнаются в беде. Простой человек сам знает, почем фунт лиха, и другого не подведёт.

– Что вы, Ольга Семёновна, за что спасибо-то? – хриплым голосом, смущаясь, проговорил Блохин. – Мы с Борисом Дмитриевичем теперь вроде как породнились: вместе кровь проливали, вместе на чужбине были, вместе и о доме думали. А вот теперь вместе и вернулись. Да… А пробирались мы к Борису Дмитриевичу через мусмешек, девки так по-японски прозываются. Они прислуживали в госпитале. Полюбезничаешь с ней, цветочек подаришь аль конфетку, ну и довольна – враз в офицерскую палату пропустит. Да ещё посторожит, чтобы на доктора не нарваться. А то и ей несдобровать. Вот, доложу я вам, смешное дело получилось. Народ-то у них махонький. Нашего Бориса Дмитриевича за великана принимали, да и Сергея Владимировича тоже. С него японки просто глаз не сводили. Отбоя не было. Рослый, румяный, красивый – ну, мусмешки за ним стаей ходили. Куда он, туда и они. Сидит в палате, а сёстры да санитарки чуть ли не со всего госпиталя сбегаются и ждут под дверью, чтобы не пропустить, полюбоваться на него.

– Вероятно, Серёжа там ухаживал напропалую? – улыбаясь, справилась Ольга Семёновна.

– Нет, что вы! Они страсть степенные были, ни на кого не смотрют и ни с кем не разговаривают. Женатые ведь! Сурьёзные стали, как оженились, – хитро ухмыляясь, ответил Блохин.

– Под присмотром тестя особенно не погрешишь, – усмехнулся Борейко.

– Как жилось вам, Филипп Иванович?

– Да ничего. У русского человека жила крепкая, не то выдюжит. Всё, как говорится, было б в аккурат, одно плоховато – харчи японские жидковаты. Мы привыкли три фунта хлеба в день уминать, а нам давали фунт с небольшим. Да вместо каши рыба всякая. Сколько её надо, чтобы утробу наполнить! Ну, ясное дело, сидели впроголодь. На хозяйственные работы гоняли, порядку требовали – страсть. Чуть что оплошаешь – беда! Палками били всех, кто под руку подвернётся. Правда, книжки всякие давали читать про свободу. Но, однако, – Блохин вскинул глаза на Борейко и, помедлив немного, добавил: – путаницы там много, туману всякого напускают. Правду рабочую еле-еле отыщешь.

– Вот как, вы уже и в эсерах разбираетесь, и большевиков, наверное, знаете? – внимательно посмотрев на Блохина, живо спросила Ольга Семёновна.

– А как же, – взглянул на свою собеседницу Блохин, – рабочему человеку нужно во всём доподлинно разбираться. Самому. Чтоб никакой фальши не было.

Нужда-то – она не тётка, всему научит. А правду искать надо, пора, самая пора пришла.

– Да, – откликнулся молчавший Борейко. – Это ты справедливо заметил, Филя, друг ты мой сердечный. Правду искать надо. Не мешает это делать всегда, а сейчас и подавно. Время-то какое! Ехали и не думали, что тут война идёт. Настоящая революция! Во Владивостоке узнали – забастовка! Наш эшелон не пропускают. Потом манифест 17 октября. Что ж, говорим, свобода – даёшь Москву! Не тут-то было. Больше трёх недель держали, пока, наконец, разрешили отправку. Ну, думаю, нечего сказать – свобода! Едем дальше по Сибири, говорят – волнения в народе, революция. Ты бы видела, Оля, как забеспокоились наши генералы! А мне весело стало. Что ж, думаю, вот и дожил, посчитаюсь и я, наконец-то, со стесселями, дошёл и до них черёд. И так-то мне вдруг здорово стало. Веришь, поправляться сразу начал. Говорю себе: давай, брат, вставай, хватит разлёживаться, а то без тебя перцу на хвост Стесселю¹⁴ насыплют. Приехали в Москву, а тут – война. Нас с пулемётами встретили, с конвоем. Что, думаю, охраняют, или нас боятся?.. А? Олечка, расскажи-ка, что у вас здесь происходит?

– Что происходит? Революция, конечно, Борис. Народ восстал. Нет больше у него сил терпеть. Не хочет. Царский манифест, о котором ты говоришь, оказался филькиной грамотой, не в обиду вам будь сказано, Филипп Иванович. Рабочие сразу это поняли. Знаешь, что они о нём поют:

Царь испугался —
Издал манифест:
Мёртвым – свобода,
Живых – под арест!

Правда, хорошо? Лучше и не скажешь. Вся суть манифеста – в двух словах. Верно и сильно! Потом правительство испугалось, начались аресты, репрессии, арестовали Петербургский Совет рабочих депутатов. Москва ответила всеобщей забастовкой. Боря, – помолчав, тихо продолжала Оля, – я познакомилась с интересными людьми через Клавочку Страхову и Наташу, моих подруг по женским курсам. Помнишь, я о них рассказывала? Они себя называют большевичками. Если бы ты знал, что это за люди! Смелые, отважные, честные, как они преданы своему делу, как верят в него! – Ольга Семёновна повернула порозовевшее от волнения лицо к Блохину: – Знаете, Филипп Иванович, этим людям нельзя не верить. Они – сильные. Будущее принадлежит им. Я это отчетливо поняла.

– Эх, милая Ольга Семёновна, это-то мы давно поняли, кому можно верить, а кому нельзя. Мы люди простые и ошибаться не имеем никакого права. А вот то, что и вы это поняли, очень даже для нас приятно. Выходит, правда-то не только нашему брату нужна. Выходит, что в нашем полку прибыло.

Глаза Блохина тепло остановились на лице маленькой учительницы. Он с удивлением для себя отметил, как изменилась она вся, эта маленькая, хрупкая женщина. Будто стала выше, строже, и голос стал звонче и увереннеё.

Внимательно смотрел на свою жену и Борейко. «Что-то в ней появилось новое… Вроде вся та же – милая, родная, добрая. И что-то новое. Что же? Да, изменились глаза. И не сами глаза, – глаза-то те же, голубые и ясные, – а выражение глаз. Не озорное, мальчишеское, беспечное. В них появилась какая-то зрелость, спокойная уверенность, будто она знает то, чего ещё не знает он, Борейко, и в то же время уверена, что он будет это знать, потому что это очень важно.

– Олечка, – Борейко взял её за руку, заглянул в глаза, – ты очень изменилась.

– Что, постарела? – лукаво сверкнув глазами, засмеялась Ольга.

– Нет, что ты! Ты красивая, даже ещё красивее стала. Но в тебе появилось что-то новое… Я даже не знаю, как это назвать, – новое выражение: что-то смелое, независимое. Что-нибудь случилось, девочка моя?

– Ничего не случилось, родной. Просто жить стало очень интересно. Помнишь, раньше, в Порт-Артуре, как было трудно, сколько вокруг было дикости, несправедливости и горя. Мы все это видели и страдали, потому что помочь ничем не могли. Стессель, Стессельша и вся эта компания были силой. А сейчас я знаю, что им пришёл конец. Да, да, не качай головой, пришёл конец, и в этом ты сам скоро убедишься.

Она встала, одёрнула туго облегающую её стройную фигурку кофточку, прошлась по комнате.

– А теперь уже поздно, давайте чай пить, и, пожалуйста, хватит серьёзных разговоров на сегодня. Я сейчас самая счастливая: ко мне вернулся ты, мой муж. Я тебя долго, очень долго ждала. И я хочу быть с тобой: смотреть на тебя, гладить твои волосы, целовать твои глаза. Понимаете, Филипп Иванович, я могу всё это исполнить. Не думать об этом, не мечтать, а просто подойти и обнять его, поцеловать. Это ли не счастье?

Она подошла к креслу, в котором откинувшись сидел Борейко, положила ему на плечи руки, прижалась щекой к волосам.

– Молодец вы, Ольга Семёновна. Как это хорошо услышать такие слова солдату. Дай-то бог и мне дождаться такого.

Он увидел, как Борейко своими огромными руками осторожно и нежно взял маленькие ручки жены и, поцеловав каждую в ладонь, благодарно прижал к глазам.

– И в самом деле, что это мы разговорились, как будто завтрашнего дня не будет. Муж с женой встретился, а я сижу, пень берёзовый, и уши развесил. А у самого дело. Знакомец тут есть у меня, я с братаном его в госпитале лежал. Умнейший был человек, да не выжил, болячка придушила. Вот, письмецо должен я передать братану да на словах кое-что. Борис Дмитриевич, вы меня уж отпустите денька на два.

– Во-первых, Филя, давай садись к столу. Без ужина никуда не пойдёшь. И потом на ночь глядя куда идти? Переночуй, пойдёшь завтра. А во-вторых – финтишь ты что-то. Говори прямо: куда идёшь?

– Борис Дмитриевич, – прямо смотря в глаза Борейко, сказал Блохин, – вам ещё Блохин никогда не врал. Правду говорю – есть дело. И мне оно очень даже нужное. Иду на Пресню. А насчёт ужина – с нашим удовольствием, солдату от хлеба-соли отказываться негоже. И опять же – я в гостях. А говорят – в гости как знаешь, а из гостей как пустят.

– Нет, Филипп Иванович, ты не гость. Запомни это: в этой семье ты свой человек.

– Правда, Филипп Иванович, оставайтесь переночевать, а завтра утром поедем вместе. Поможете мне перевезти Бориса Дмитриевича на другую квартиру. Она в центре, у Патриарших прудов. Оттуда на Пресню – рукой подать. А сейчас давайте садиться за стол.

Глава 3

Ольга Семёновна открыла глаза.

Сквозь тюлевую занавеску чуть брезжил рассвет. В комнате было холодно, и она осторожно натянула сбившееся одеяло на плечо мужа. Он спал. Лицо его в предрассветных сумерках было бледно, но спокойно. Резко выделялись широкие чёрные брови. Сегодня она расскажет ему, как жила последние дни. Сколько волнений, сколько новых впечатлений и мыслей вдруг открылось ей. У неё появились новые друзья. Она расскажет, и он поймёт. Он не может не понять её. Он будет другом и для её друзей.

Закинув руку на подушку, Ольга Семёновна задумалась. Перед глазами встали картины недавно пережитого.

Она приехала в Москву 18 октября, сразу же, как только получила письмо от мужа, извещавшего о своём скором приезде. Остановилась пока у своей подруги по женским курсам – Наташи Тумановой, девушки скромной, работавшей учительницей и жившей в маленькой комнатке при школе около Немецкого рынка.

Утром, уходя на службу, Наташа задержалась в дверях и, поправляя на голове большой шерстяной платок, сказала:

– Черносотенцы убили революционера Баумана. Сегодня рабочие Москвы будут его хоронить. Я зайду за тобой, Ольга.

Было уже двенадцать часов, когда запыхавшись в комнату вбежала Наташа.

– Идём скорей, – задыхаясь проговорила она. – Пора.

Ольге бросилась в глаза траурная повязка на рукаве у Наташи – красная с чёрными кантами лента.

На улице их подхватил поток людей. Ольга заметила, что люди шли не спеша, деловито, как на работу, – шли исполнить свой долг. Ольгу поразило, что многие были между собой знакомы. Они молча пожимали друг другу руки и шли рядом, плечом к плечу, сосредоточенные и серьёзные, как перед боем.

Чем ближе подходили к Елоховской площади, тем поток людей становился гуще. Он был уже похож на полноводную реку, текущую медленно и сильно. Ольге показалось, что улица Ново-Басманная, такая знакомая, узенькая, упрямо бегущая вверх, вдруг стала шире, дома потеснились и уступили дорогу людям, которые всё шли, шли…

Порывистый холодный ветер налетел сзади, ударил в спину. Оля крепко схватила Наташу за руку.

– Наташа, ты посмотри, сколько их… Я совсем не знала, что их так много, рабочих…

– Си-и-ла!

Ольга подняла голову и встретилась с открытым, ясным взглядом подруги.

– Посмотри. – Наташа показала рукой на окна домов: из окон, из форточек, несмотря на холод, высовывались люди, в их руках трепетали красные полотнища. – Это всё друзья. Их много. Но много и врагов. Они спрятались сейчас, затаились, но бой с ними ещё впереди. Он, – Наташа посмотрела туда, где высоко над народом медленно плыл, утопая в венках и цветах, гроб, – он мечтал собрать всех рабочих под знамёна и вот собрал…

За окном отчётливо прогремел выстрел. Ольга вздрогнула и тревожно посмотрела на мужа. Не проснулся бы… Но всё было тихо. Улица ещё спала.

…Да, ей не забыть того дня. Они шли через весь город восемь часов: по Мясницкой, через Лубянскую площадь к Театральной, по Моховой и Большой Никитской…

Поравнялись с консерваторией, и вдруг неожиданно, покрывая шум улицы, зазвучали торжественные звуки похоронного марша:

Вы жертвою пали в борьбе роковой
Любви беззаветной к народу.

Мощно звучал оркестр консерватории, звонко лились молодые голоса.

Вы отдали всё, что могли, за него,
За жизнь его, честь и свободу, —

ответили рабочие с улицы. Пели дружно, вдохновенно: песня роднила, сближала всех. Шаг выровнялся, стал ритмичным. Она, Ольга, не заметила, как стала петь громко, во весь голос, уверенно ведя грустную и мужественную мелодию.

Идти было тесно. Рядом шёл высокий рабочий в надвинутой на самые глаза меховой шапчонке. Не сбиваясь с шага, он просто, по-деловому, как помогают товарищу, когда тот устал, взял её под руку. Так и шли они, взявшись за руки…

В сумерках при свете факелов на Ваганьковском кладбище люди говорили о свободе, о революции, о борьбе с самодержавием. Говорили открыто, никого не боясь. Сегодня они были хозяева. Ольга слушала затаив дыхание эти жгучие слова. Она забыла о холоде, об усталости, она видела сильных, смелых людей, которые не боялись смерти, они побеждали её во имя своей идеи. Ольга поняла, в чём должен быть смысл жизни.

А потом долго, захлёбываясь словами, торопясь, Ольга рассказывала Наташе о Порт-Артуре, о предательстве генералов, о Стесселе, о Блохине и муже, её Борисе…

Так завязалась их дружба с Наташей.

Однажды вечером Оля возилась с печкой: сырые дрова упорно не хотели загораться. В комнате было холодно и неуютно. Так же холодно и неуютно было на душе. Тревожные мысли о муже не давали покоя. Она любила его, ждала его, больного, калеку, – всё равно ждала, ему хотела отдать всю себя… А теперь? Нет, она не могла с собой лукавить – теперь этого ей было мало. Свежий октябрьский ветер ворвался в её жизнь, заставил дышать полной грудью. Она раскрыла глаза и увидела, какая может быть интересная, яркая, полная высокого смысла жизнь. Она увидела людей сильных, отважных, – борцов. Как она хотела быть с ними! А Борис? Поймёт ли он её? Конечно, поймёт. Разве может он не понять?..

Она не расслышала, как хлопнула тяжёлая дверь парадного, кто-то быстро пробежал по коридору. Стремительно распахнулась дверь в комнату: на пороге стояла Наташа, в расстёгнутой короткой шубке, с пунцовыми от холода щеками.

– Ольга, что ты сидишь, как крот, впотьмах? Зажги свет! Знаешь, какое сегодня число? Шестое декабря! Так вот, запомни этот день. Сегодня Московский Совет рабочих депутатов принял решение о всеобщей политической стачке. Я была на заседании. Вела протокол. Понимаешь? Завтра, в среду, в двенадцать часов дня, остановятся все фабрики, заводы, железные дороги. Московский пролетариат возьмётся за оружие. Так и записано: «Объявить в Москве со среды, 7 декабря, с 12 часов дня, всеобщую политическую стачку и стремиться перевести её в вооружённое восстание». Ура, Ольга! Ставь самовар – будем пить чай. А завтра – за работу! Восьмого идём с тобой на митинг, грандиозный митинг в «Аквариуме». Я дала слово тебя привести.

– Кому ты дала слово? – спросила Оля, подбирая за Наташей разбросанные по стульям и кровати шубку, платок, варежки.

– Помнишь красу и гордость вашего курса…

– Клавочку Страхову?! – ахнула Оля. – Красавицу с длиннющими косами?

– Да, её. Только теперь она не Клавочка, а товарищ Клава. Вот она и просила привести тебя. Я ей о тебе рассказала. Пойдёшь?

– Разумеется, ещё спрашиваешь! – загораясь, ответила Ольга.

Пробраться в театр «Аквариум» оказалось не таким простым делом: так было много людей, собравшихся послушать митинг.

– Устраивайся здесь. А я сейчас, мне нужно разыскать одного человека, – проговорила Наташа, усаживая Олю неподалеку от дверей. – Всё равно хорошо слышно.

Оля осмотрелась. Вокруг сидели, стояли, по-видимому, люди разных профессий: здесь были и рабочие, и мелкие чиновники, и прислуга, кое-где виднелись студенческие фуражки.

– …Нас не обманешь царскими свободами, – доносилось со сцены. – Манифестик издали, а сами что делают? Тюрьмы битком набиты, аресты идут повальные…

– Вас ли я вижу, милая Оленька? – тихо проговорил женский голос.

Оля резко обернулась. Перед ней стояла высокая стройная женщина. Мягко улыбались чуть прищуренные серые знакомые глаза. И брови, очень знакомые брови, пушистые, почти сросшиеся на переносице.

– Клавочка! Здравствуйте, дорогая! Как я рада вас видеть, знали бы вы…

– Я тоже, – так же тихо и мягко ответила Клава. – Очень. Мне много о вас говорила Наташа. И хоть она горячая голова и часто увлекается, я ей привыкла верить. Потом мы же с вами однокашники, я вас хорошо помню. Видите, как мир тесен. Отойдёмте в сторонку. Могут же старые знакомые немного поговорить…

Они вышли в сад. Падал снег, медленно, как бы нехотя, большими хлопьями. Они ложились на землю, покрывая деревья, скамейки, воротники и шапки группами стоявших людей. Было тихо и мирно.

– Как хорошо, – вздохнув всей грудью, сказала Клава. – Как хорошо… Давайте присядем. – Она смахнула пушистой варежкой снег со скамейки. – Посмотрите, какой он лёгкий, его сдуть можно.

Оля не отрываясь смотрела на свою собеседницу. Всё нравилось в ней: крепкая, стройная фигура, уверенные, спокойные движения, манера говорить тихо и мягко и главное – лицо, чудное, милое лицо.

«Бог мой, до чего же ты хороша!» – подумала Оля, глядя в большие, ставшие в сумерках тёмными глаза.

– Видите ли, Оля, – нарушила молчание Клава. – Ваше стремление отдать свои силы борьбе за свободу, – она помолчала, а затем с особым ударением сказала, – вернее, за освобождение народа, – благородно и красиво. Но знаете ли вы, что путь, на который вы хотите вступить, не только красив, но труден и опасен? Здесь нужны сила, выдержка, характер. А главное – нужна вера, беззаветная вера в своё дело. А вы не одна. У вас семья, муж… он офицер. Да, да, я знаю, я слышала, что он портартурец, что был не в чести у начальства. Это всё так. Однако подумайте, взвесьте. В нашем деле нельзя ошибаться.

– Я сейчас смотрела на вас и думала: какая вы красивая, какая вы удивительная, – помолчав немного, сказала Оля, – и вы боретесь, у вас есть силы и воля. Я самая обыкновенная, но я хочу, понимаете, Клава, я не могу не быть с вами. И муж мой – он тоже будет со мной… Я всё решила. Если я смогу вам немного помочь – на любой работе, я буду счастлива.

– Ну что ж, – Клава улыбнулась, – вашу руку, товарищ. Грамотные, преданные люди нам нужны.

Оля пожала теплую руку подруги.

– А теперь пошли. Сейчас будут выступать наши. – Клава встала, захватила полную горсть чистого, нежного снега, сжала в комок, откусила и стала сосать. – Попробуйте, до чего вкусно. Первый снег!

Оля, смеясь, тоже собрала в пригоршню снега.

– Детям есть снег запрещается, – раздалось за их спинами. Подруги вздрогнули и одновременно повернули головы, стукнувшись лбами.

– А это к дружбе, – смеясь, сказал (Оля теперь видела) высоченный мужчина в распахнутой овчинной куртке. Зубы ослепительно блестели на его смуглом лице.

– Ох, Андрей, ты испугал нас, – проговорила Клава. – Вечно ты с фокусами… Оля, познакомьтесь. Это Андрей, самый талантливый гравёр с Прохоровки и самый блестящий оратор. В этом вы скоро убедитесь.

– Очень рад, – пожимая Олину руку, проговорил Андрей. – На аттестацию не обращайте внимания. Клава всегда надо мной подтрунивает. Она меня не любит. Такова судьба. Зато я её люблю. Это тоже судьба. А вас я уже немного знаю – Наташка обо всём доложила. Что ж, будем работать вместе. А сейчас надо идти – а, Клавочка?

Он взял её руку и заглянул в глаза. И по тому, как бережно и нежно Андрей держал эту руку в пушистой варежке, как осторожно отряхнул с неё снег, Оля поняла, что он не шутил, он действительно любил Клаву.

– Да, иди, Андрюша, – проговорила Клава, медленно вынимая руку из его тёплых ладоней. – И мы сейчас.

Андрей улыбнулся Оле и, покачивая широкими плечами, пошёл к театру.

– Я хотела спросить у вас, Оля, как вы, уже устроились, нашли комнату? Ведь, вероятно, ваш супруг должен скоро приехать?

– Да, на днях жду. Комнату подыскала, но ещё не переехала. С Наташей веселей. А что?

– Да ничего особенного. Просто я хотела вам кое-что подсказать. У Патриарших прудов освободилась квартирка. Маленькие две комнатки, но отдельный вход. Хозяйка должна срочно выехать в Петербург. Вот и сдаёт по весьма сходной цене. Возьмите с собой Наташу. Она поможет вам, и ей ближе… к делу. Да и нам это удобно – так, на всякий случай. Ведь ваша семья вне подозрений: муж портартурец, герой, офицер.

– Что ж, я с радостью, – сказала Оля.

– Ну и отлично. Можете съездить посмотреть, а можете переезжать сразу. Вот адрес и ключ.

Когда подруги открыли дверь театра, Андрей уже говорил. – Крупное сражение, которое пролетариат дал царизму, закончилось нашей первой победой, – гремел его сильный голос. – Царь пошёл на уступки и выпустил манифест, где была обещана свобода слова и печати, союзов и собраний, обещан созыв законодательной Государственной думы с привлечением к выборам всех классов населения. Но это оказалось лишь уловкой царского правительства, чтобы выиграть время и собраться с силами для наступления на революцию. Банды черносотенцев вместе с полицией по указанию жандармов и самого царя убивают наших лучших, передовых людей – революционеров, студентов, сознательных рабочих, нападают на собрания и митинги. Так на деле выглядит дарованная манифестом «неприкосновенность» личности и «свобода собраний». Политическая стачка нанесла царскому правительству серьёзный удар, она сплотила нас. Пролетариат почувствовал, что он – сила. Но одной забастовкой стереть с лица земли царское правительство нельзя. Надо идти дальше – на открытую борьбу с царской монархией с оружием в руках. Пролетариат не боится вооружённой борьбы, как бы трудна она ни была.

Люд, восставший за свободу, сокрушит твой царский трон, Долю лучшую народу в битве завоюет он.

Долой самодержавие… Да здравствует революция!

– Браво, браво, Андрей, – воскликнула Оля. – Он и вправду оратор.

– Послушаем, что этот господин нам скажет, – тихо проговорила Клава.

Место Андрея на трибуне занял невысокого роста, худощавый, с гладко зачёсанными волосами человек.

– Подумайте, прежде чем вступать с борьбу с войсками царя, – взмолился он, простирая к народу руки. – Солдаты вооружены ружьями и пушками, а у вас, дружинников, и ножей нет. Объективно восстание не имеет никаких шансов на успех. Оно обречено на разгром и поражение, а его участники – на истребление, поголовное истребление…

– Меньшевистские песенки. – Глаза Клавы презрительно сощурились, злая усмешка искривила губы.

Как всегда, стремительно подошла Наташа, взяла Клаву под локоть, тихо и отчётливо проговорила:

– Театр окружён войсками. Приказ – немедленно уходить. Наши знают. За мной.

Уже в дверях до Оли донесся растерянный голос председателя:

– Прошу не волноваться… Мы окружены войсками… Недоразумение…

Последние слова потонули в гуле возмущённых голосов:

– Вот тебе и свобода!

– Что за безобразие!

– Надо жаловаться…

– Бить их надо, а не жаловаться!

Наташа быстро прошла через двор к забору. В нём оказалась разобранная большая брешь. В проломе стоял человек.

– Скоренько, товарищи, не задерживайтесь. В Комиссаровское училище, оттуда в Благовещенский переулок.

В Комиссаровском училище среди дружинников Оля увидела Андрея. Он горячо говорил, положив руку на плечо коренастому человеку в поношенном демисезонном пальто. Сдвинутая со лба шапка открывала его с сильной проседью густые волосы.

– Здравствуй, Клавдия, – мягко проговорил он, пожимая протянутую руку Клавы. – Вот Андрей говорит, что в воздухе запахло порохом. – Он крепко пожал руки Наташи и Оли. – Как ты думаешь?

– Как я думаю, Иван Герасимович, вы знаете. Думаю так же, как вы. И думаю так давно. Хватит разговоров. Пора браться за оружие. И чем скорей, тем лучше. Если Московский комитет не призовёт к вооружённой борьбе, рабочие завтра сами пойдут на баррикады. Видите, царь-батюшка уже пошёл в наступление…

– Да, товарищи, вы правы, тысячу раз правы, – размеренно, веско бросая слова, сказал Иван Герасимович. – Надо действовать, и мы будем действовать. Сегодня же, немедленно. Надо запасать оружие – разоружать городовых, полицейских, захватить оружейные магазины… Пресня готова к борьбе. Пусть это будет нашим ответом на арест товарищей.

– Какое всё-таки несчастье! Лишиться руководителей – Марат, Южин… И когда! Когда они больше всего нужны. – Андрей, закуривая, зажёг спичку.

– Что и говорить… – Отблеск маленького пламени вырвал из темноты осунувшееся, в крупных морщинах лицо Ивана Герасимовича. – Что и говорить, – повторил он с горечью и болью. – Однако незаменимых людей нет. Будем решать сообща. А сейчас, девушки, по домам. Андрей, ты проводи их в Благовещенский переулок. А сам потом на Пресню. Соберёмся у тебя, Клавдия.

Нет, Оле не забыть этого дня. Всегда она будет вспоминать его с благодарностью. В этот день она почувствовала себя не одинокой, в кругу друзей. С ней говорили, шутили, о ней думали. Её приняли в свою семью. Не забыть ей и следующего дня – девятое декабря. Кровавым заревом витает он перед глазами…

Глава 4

В тот день они встали рано. Наташа, наскоро поев, отправилась на Пресню в Совет, Оля собралась идти на вокзал – узнать, когда прибудет поезд с порт-артурскими солдатами. С большим трудом разыскала начальника вокзала, но узнать ничего не удалось:

«Почитай, сами ничего не знаем, чистая карусель идёт».

Ещё на вокзале Оля услышала тревожные разговоры, что в центре, у Страстного монастыря на Тверской улице, идёт целое сражение. «Палят из ружей, убитых валяется – страсть, а кровищи – видимо-невидимо, пожарные смывают». Сердце заколотилось, стало трудно дышать.

«Наверное, там наши, надо идти». Открыла сумочку, посмотрела: пропуск «Борейко О. С., жена офицера…» лежал на месте. В него вложила адрес. Прочитала: «Патриаршие пруды, дом 8, Смирнова Анна Ильинична. Вход со двора». «Доберусь до Мясницкой, а там по бульварам…» Но уже на Трубной стало тревожно, слышались выстрелы, люди собирались во дворах около лавочек, испуганно прислушиваясь. У Петровских ворот путь преградила толпа народа.

– Сердешная, куда же ты идёшь? Не слышишь, что ль, что творится? Басурманы-то, погибель на их голову, в честной народ палят. Видано ли это дело?

Отчётливо слышалась перестрелка.

– Стреляют… Драгуны, говорят…

– Но и дружинники молодцы. Показали им кузькину мать…

– Убитых, кажись, много. Царствие им небесное.

– Да, мать, лучше бы это царствие на земле.

Оля попыталась подняться выше, к Малой Дмитровке. На пути стоял разъезд драгун. Пьяные, красные рожи.

– Ты куда, пули спробовать захотела?! А ну вертайсь, вертайсь, говорят!..

Уже вечерело. Но света не зажигали. Магазины были закрыты, окна припёрты деревянными щитами.

Пройти к площади Старых Триумфальных ворот, а оттуда к Патриаршим прудам тоже не удалось: на площади, у «Аквариума», на Большой Садовой появились баррикады. Строили из камней, ящиков, ворот, повалили несколько телеграфных столбов, фонарей, сняли железную решётку вокруг фонтана… Городовые, засевшие в верхнем этаже углового дома, выходящего на Садово-Триумфальную и Оружейный переулок, обстреливали дружинников и прохожих. Драгуны избивали всех встречных.

«Да, Клава права: царь-батюшка наступает», – подумала Оля. Надо было что-то делать, как-то найти Наташу, узнать, по крайней мере, что происходит. И, повернув к Цветному бульвару, Оля бросилась бежать обратно.

Когда добралась до Чистых прудов, было совсем темно, ноги подкашивались от усталости. Ольга вспомнила, что с утра ничего не ела.

Ярко светились окна реального училища Фидлера. «Зайду – может, здесь наши. Или, по крайней мере, узнаю, какие новости». У входа её остановили, спросив пропуск. Она назвала имя Страховой, Ивана Герасимовича. Этого оказалось достаточно. Внутри здания в ярко освещённом электричеством зале она увидела несколько гимназистов, реалистов, были студенты и курсистки. За роялем сидела девушка с пышной косой, пела, ей охотно подпевали. В углу тихо разговаривали несколько дружинников. Оля спустилась в подвальное помещение, где была столовая, принялась закусывать. Рядом за столиком ужинали двое рабочих из Казанских мастерских. По их встревоженным, возбуждённым лицам Оля поняла, что говорили они о событиях сегодняшнего дня.

Вдруг вбежал юноша и срывающимся голосом, испуганно крикнул:

– Мы окружены войсками! Нам предъявили ультиматум о сдаче!

Помня историю в «Аквариуме», Оля заторопилась к выходу. Но в вестибюле она увидела уже расположившихся полукругом жандармов и городовых. Около лестницы, заложив руки за спину, расхаживал офицер. Оля бросилась наверх.

В зале закипел митинг.

– Вы подумайте, какая наглость: предложить сдаться свободным гражданам! Будто здесь война, а они победители, – кричал гимназистик, то и дело поправляя буйную шевелюру.

– Ни за что не сдадимся. Лучше умрём. Умирать вместе – это так красиво!

– Да, Леночка. Но ведь они же будут стрелять…

– Вот и хорошо. А мы будем перевязывать раненых.

«Боже мой, какая зелёная молодежь. Почти дети!»

Оля подошла к группе дружинников и рабочих.

– Товарищи, что будем делать? Посмотрите, ведь здесь дети!

– Мы сдаваться не можем. У нас есть оружие, мы будем драться. Женщины и все, кто пожелают, должны покинуть помещение, – ответил пожилой, с прокуренными усами рабочий.

– Сдавайтесь все, только все, – холодно заявил офицер. – Частичную капитуляцию не признаём. Советую поторапливаться. Если через четверть часа вы не измените решения, перестреляем всех, как паршивых собак!

«Ах, «паршивых собак»! Ты перестреляешь, гадина… Тебя не было там, в окопах, в Порт-Артуре, когда гибли люди, – закипело в груди у Оли. – В тылу отсиживался, а сейчас с девчонками захотел воевать. «Сдаваться»? Не бывать этому!»

Дружинники баррикадировали вестибюль, лестницу, нижний этаж партами, досками, реалисты откуда-то принесли ящики, старые стулья, люстру.

«Надо организовать перевязочный пункт. Ведь действительно могут быть раненые. А может, попугают, как вчера в «Аквариуме». Не может быть, чтобы стреляли в безоружных людей».

Наверху хозяйничала девушка с пышной косой – та, которой хотелось «умереть красиво».

– Здесь мы раскинули перевязочный пункт. Не правда ли, очень мило! – сказала она, кокетливо улыбнувшись.

– Посмотрите-ка, Леночка, – драгуны, – проговорила её подруга, смотревшая в окно. – И пушки. Странно, зачем им пушки?

Оля подошла к окну. В полосах света, падающих от окон, было видно, как драгуны спокойно, перебрасываясь словами, устанавливали пушки. «Что это они собираются делать? Стрелять из пушек? В кого?»

Заиграл сигнальный рожок, ещё… На улицу вышел офицер, драгуны вытянулись. Вдруг со страшной силой ударил взрыв – как подкошенный упал офицер, схватившись за плечо, повалился солдат, заржала лошадь.

«Бомбу бросили с четвёртого этажа. Ну, теперь держись!» – подумала Оля, отходя от окна.

Снова запел сигнальный рожок.

– Девушки, ложитесь на пол, быстро!

Оля не успела договорить, как прогремел выстрел, за ним другой. Со свистом и грохотом влетела шрапнель, ударилась в потолок, разорвалась, наполнив комнату пороховым дымом, пылью падающей штукатурки, звоном разбитых стекол… Погас свет. С криками ужаса все бросились к дверям – в коридор, на лестницу, на первые этажи. Две девушки-санитарки упали в обморок, но тут же пришли в себя и с визгом и плачем кинулись вслед за остальными. Ударил второй залп. Со стоном упал юноша, бежавший вместе с Олей. Оля нагнулась над ним, приподняла его голову, положила к себе на колено, судорожно стала рвать пакет. По руке потекло тёплое и липкое. Залп осветил безжизненно-бледное, залитое кровью лицо. А залпы всё гремели и гремели. Пятый, седьмой, десятый…

Страх ушёл из сердца, его место заполняла дикая, страшная злоба. Стало трудно дышать. Дрожащей рукой Оля пыталась расстегнуть пуговицу, но пальцы не слушались, с силой рванула воротник, глотнула воздух пересохшим ртом.

– Ироды, убийцы! Будьте прокляты, будьте трижды прокляты! Из пушек стрелять в людей… – Оля не замечала, что кричала хрипло, надсадно. Слёзы заливали лицо, мешая смотреть, а она, прижимая к груди безжизненную окровавленную голову, кричала:

– Бейте их, бейте!

Тишина наступила неожиданно. В разбитые окна Оля ясно увидела, как от солдат отделились двое, держа на штыке белый платок.

– Сдавайтесь! – кричали они. – Всё равно всех перебьём!

– Врёшь, гадина, не перебьёшь всех, нас много! – сквозь зубы, с перекошенным от ненависти ртом проговорил дружинник. Он поправил винтовку, прицелился и выстрелил. – Вот вам ответ от дяди Акима, царские холуи!

И вновь загрохотали залпы. Раненых становилось всё больше и больше. Уже не хватало бинтов, йода…

Силы были слишком неравные. Исход борьбы стал очевиден.

– Вот что, братцы, – сказал дядя Аким. – Нам сдаваться нельзя, мы из Казанских мастерских, большевики. Нас всё равно к ногтю. Но и подыхать рановато. Я ещё не рассчитался с ними. А дюже охота посчитаться. Потому айда за мной – попытаем через чердак.

– Серёга, бери-ка меня за шею, – обратился он к рабочему, раненному в ногу. – А ты, Михей, помоги-ка Митрию. Кто с нами – пошли!

Когда солдаты ворвались в училище, то многие из дружинников уже успели скрыться. Пленных выводили партиями человек по сорок. Оля вышла со второй.

На улице было темно и холодно, от пережитых волнений била нервная дрожь. Оля подняла воротник и, зябко поёживаясь, засунула руки в карманы. Вдруг из переулка на всём скаку вылетел отряд драгун.

– Руби эту рвань! – заорал мчавшийся впереди офицер. Выхватив шашку и размахивая ею над головой, он нёсся прямо на безоружную толпу. Испуганные люди бросились врассыпную, не обращая внимания на крики и угрозы конвоя.

Оля бежала, не чувствуя под собою ног, сердце толчками билось в груди. «Ещё немного, только добежать вот до тех ворот – и спасение». Слышала, как за нею кто-то бежал, хрипло дыша. «Кто это, драгун или рабочий? Оглянуться бы», – мелькнула мысль, и в тот же миг почувствовала, что падает, – подвернулась нога, больно стукнулась лицом. Не двигаться, замереть… Кто-то тяжело упал рядом.

– Спрячь голову, прикрой рукой, – услышала прерывистый шёпот. Послушалась. И сейчас же – топот копыт и пьяная ругань офицера:

– Что это за куча валяется, руби её!

– Баба это, Ваше благородие, от страха сомлела, – голос солдата.

– Ишь, большевистская сволочь, в снег зарылась – шашкой не достать.

«Ну всё, конец», – пронеслось в голове. Горячее дыхание коня, свист сабли и резкая боль, как ожог, в руке. Открыла глаза, увидела, как, пружиня в стременах, офицер легко изогнулся и полоснул шашкой там, где лежал рабочий. Тошнотворно запахло горячей кровью.

Раздался треск выстрелов. Стреляли сверху, с четвертого этажа. Лошадь офицера на бегу споткнулась, упала, подминая под себя хозяина. «Наши выручают, скорей бежать…» Последнее, что осталось в памяти, что унесла Оля с собой на всю жизнь, – это распростёртое на снегу тело с расколотой надвое головой, кровь и пар от тёплого человеческого мозга…

А потом бежала, бежала… Ворота, двор, переулок, опять ворота, опять двор и снова переулок, пока не остановилось сердце и чёрная, мутная дурнота не заволокла глаза. Упала в снег и долго лежала, тяжело дыша и глотая запекшимся ртом снег, перемешанный с кровью. В висках стучало, и вместе с биением сердца и кровью в жилах билась мысль о ненависти к палачам – до последнего вздоха, до последней минуты, о борьбе беспощадной, вместе, плечом к плечу с теми, с кем она сегодня была по одну сторону баррикад, с кем породнилась кровью навеки.

Оля поежилась: от окна дуло. Осторожно спрятала под одеяло руку: ныл локоть, сильно стянутый бинтом. Взглянула на окно – светало. Тихо, чтобы не разбудить мужа, повернулась на левый бок – так будет удобнее смотреть на Бориса – и вздрогнула, встретившись со взглядом широко открытых, внимательных глаз.

– Что с тобой, милая? Я давно на тебя смотрю. О чём ты думаешь? Всё-таки что-то случилось. Почему ты не хочешь мне рассказать?

– Да, я расскажу тебе, я всё тебе расскажу… – Оля села в кровати, накинула на плечи шерстяной платок. – Я расскажу тебе всё с того самого дня, как я приехала в Москву…

Глава 5

Утром Блохин помог чете Борейко перебраться на новую квартиру. Вещей было немного, и всё легко поместились в санях извозчика. Добраться в центр было трудно. Весь город покрылся баррикадами.

Но помог пропуск Борейко – раненого героя Порт-Артура.

Перетащив вещи и подробно расспросив Ольгу Семёновну, как добраться до Курбатовского переулка, Блохин простился с хозяевами, дав слово «не пропадать» и вернуться к вечеру.

На Спиридоновке Блохин увидел солдат без оружия, но с сундучками и вещевыми мешками за спиной.

Нетрудно было догадаться, что это были тоже демобилизованные из Маньчжурской армии.

– Куда путь держите, земляки? – окликнул Блохин одного из солдат, тащившего тяжёлый сундук.

– Мы-та? – оглянулся тот. – В деревню, по домам путь держим, а пакеда брядём на чугунку, что на Смоленск идёт.

– Значит, мне по пути с вами, – заметил Блохин и, пристроившись к колонне, предложил собеседнику помочь поднести сундук.

– А ты его не сопрёшь, часом? – недоверчиво посмотрел на непрошеного помощника солдат.

– Коль не веришь, в середину колонны зайдём, – предложил Блохин. – Там, ежели вздумаю бежать, мигом схватят.

Довод показался солдату вполне убедительным.

– Откель и куда путь держишь, служба? – справился Блохин, чтобы продолжить разговор.

– С Маньчжурии, с Моршанского полка. Может, слыхал про такой?

– Не слыхивал… А дом где?

– Под Вязьмой деревня наша, верстов десять, не боле. А ты откуда?

– Из Минска. В мастерских работал там до войны, – ответил Блохин.

– Из мастеровых, значит? – уточнил солдат.

– Из них.

– Нехорошее дело они, мастеровые, задумали, – осуждающе проговорил солдат. – На царя поднялись, целую войну в Питере и Москве открыли.

– Если бы не допекло, не лезли б в драку, – нахмурился Блохин. – Погоди, доберёшься домой – может, сам взвоешь. Не зря, видно, мужики поместья дворянские палят.

– Так-то оно так! Всё могёт быть! – согласился солдат и, опустив голову, задумался.

Добравшись с колонной демобилизованных до Большой Грузинской улицы, Блохин отстал от неё и пошёл в ту сторону, откуда слышалась частая ружейная перестрелка.

– Куда прёшь, голова садовая? – останавливали его встречные. – Под расстрел попасть вздумал?

– За что же это стрелять меня? – недоуменно поглядывал на них Блохин. – Иду, никому не мешаю. И нешто можно людей зазря, как бешеных собак, убивать?

Миновав Тишинскую площадь, Блохин вышел на угол Малой Грузинской и Курбатовского переулка. Дальше идти было нельзя. Малую Грузинскую перегораживали несколько баррикад. Кем они были заняты, сразу трудно было понять. На ближней из них копошились солдаты, на дальней развевался красный флаг, но никого не было видно.

«Значит, там наши, рабочие», – взволнованно подумал Блохин, не в силах оторвать глаз от кумачового полотнища флага, полоскавшегося на холодном ветру.

Вдруг где-то рядом грохнул выстрел, и один из солдат, взмахнув руками, повалился на утоптанный снег. Оглянувшись, Блохин увидел, как человек в штатском соскочил с забора во двор и скрылся среди надворных построек. В тот же момент к Блохину подбежали несколько солдат с офицером.

– Кто стрелял? Откуда? – рявкнул офицер.

– Не могу знать, вашбродие, не видел… Должно, с той стороны улицы, – ответил Блохин и ткнул пальцем совсем не в том направлении, куда убежал дружинник.

– А ты что здесь делаешь? Кто такой? Где твоя часть? – набросился на него офицер.

Блохин обстоятельно рассказал о родственнике жены, даже спросил, как «сподручнее» попасть на Курбатовский переулок.

– Я тебе покажу Курбатовский переулок! – гаркнул офицер. – Марш отсюда! Ежели увижу ещё раз, пристрелю на месте, как собаку!

Перед самым носом Блохина замелькал кулак с крепко зажатым наганом.

– Слушаюсь, вашбродие! Разрешите идти? – вытянулся Блохин.

– Проваливай ко всем чертям!

Пройдя квартал, Блохин перебежал улицу и оказался в Курбатовском переулке. Там он довольно быстро отыскал нужный ему номер дома.

– Серёгин Никифор Павлович здесь живёт? – справился он у старой женщины, стоявшей у приоткрытой калитки.

– Проваливай, пока цел, – грубо бросила старуха.

– Зачем же так, мамаша? – обиделся Блохин. – Ведь не каратель я. А Серёгин мне очень нужен.

– Кто будешь? – пристально посмотрела ему в глаза старуха.

– Солдат, артурец… из плена японского я, – сообщил Блохин. – С Дмитрием Павловичем вместе…

– Погоди, погоди, – прервала его старуха. – Да неужто от Митеньки, племянничка моего? – спросила она уже сквозь слёзы и громко крикнула в глубь двора: – Никиш, скорее, тебя кличут!

На её зов из дома вышел мужчина средних лет, в очках, пышноусый и бритый.

– Кто кличет? – строго взглянул он на Блохина.

– Да вот он, солдатик, от Митеньки, – объяснила старуха.

Блохин торопливо достал из кармана шинели письмо, передал Серёгину.

– А сам он где же? – побледнел тот, и скулы его будто закаменели.

Блохин молча опустил голову. Старуха припала к забору, заголосила. Серёгин прикусил нижнюю губу, глухо кашлянул, потом медленно прочитал письмо.

– Нерадостную весть принёс ты нам, Филипп Иванович, – промолвил он, наконец. – Хорошо про тебя пишет Митяй наш здесь. Спасибо тебе, что жалел брательника моего. Заходи в дом, коль не из пугливых.

– Я вроде не из таких, – отозвался Блохин.

В комнатке маленькой, но чистой, с накрахмаленными марлевыми занавесками и с геранью на окнах Блохин увидел стоявшего у стола коренастого мужчину с морщинистым лицом и пышной, тронутой сединой шевелюрой.

– Вот познакомься, Иван Герасимович, – обратился к нему Серёгин, входя вместе с Блохиным в комнату. – Интересно тебе будет. Солдат, слуга царя и отечества, порт-артурский герой. Прямо из плену, с Маньчжурии, хочет нашего пороха понюхать.

– Ну что ж, – пожимая руку Блохину, сказал Иван Герасимович. – Это можно. Сам-то кто будешь: мужик или рабочий? Рабочий? Выходит, наш брат. И много у вас таких?

– Да, почитай, добрая половина солдат. Горюшка хватили через край. Попили с нас кровушки – поумнеешь враз. Такого навидались: как генералы продавали нас японцу с потрохами, а царь-батюшка кресты им на пузо вешал за геройство. Если б воля моя была да силы поболе – повесил бы всех на первом поганом суку. А тут едем эшелоном, слышу – бунтует народ расейский… Вот думаю, мать честная, это дело по мне. Жив не буду, если не подмогну.

Блохин разволновался под пристальным, внимательным взглядом Ивана Герасимовича, душой почуял: башковитый, сильный мужик. Этот знает, куда идти. Этот правде научит, не подведёт.

– Братцы, я уж с вами, – проговорил Блохин. – Век благодарен буду.

– Да что ты взмолился? – Серёгин положил Блохину руку на плечо. – Желаешь, идём с нами. Нынче демонстрация рабочих Пресни. Вот поглядишь, как народ расейский бунтует.

Когда они вошли во двор Прохоровки, Блохин ахнул от удивления: такого собрания народу он отродясь не видывал. Всюду, куда хватало глаз, сидели, стояли люди. Море голов – шапки, картузы, платки… Слышались смех, песни. На ветру развевались кумачовые полотнища…

– Ай да ну, сколько вас! – с восхищением проговорил Блохин.

– Сейчас будет митинг, рабочие будут говорить. Вон там видишь деревянное одноэтажное здание? Это Малая кухня. На крыльце стоят депутаты Совета. Видишь, Иван Герасимович, Страхова – это наша учителька, серьёзная женщина, а вон шапку снял, седой весь, – это начальник военно-боевого штаба Седой, – пояснял Серегин.

Митинг открыл Иван Герасимович. И с первых слов, брошенных оратором в народ, Блохин замер. Он первый раз слышал: люди открыто, не таясь, говорили о свободе, они звали к борьбе кровавой против самодержавия.

То, о чём он думал, сидя в окопах, о чём мечтал, боясь поделиться своей мечтой с товарищем, что понял всем своим нутром бедняка, об этом люди говорили… Он видел радостные, светлые лица, будто люди дождались праздника.

– Товарищи, – доносилось до Блохина, – Совет рабочих депутатов предлагает устроить демонстрацию. Пройдём с флагами и знамёнами по улицам, покажем свою сплочённость…

– Даёшь! – дружно ответили ему. – Ура!

Без суеты, организованно, как-то по-особенному весело, с шутками люди разделились на десятки, становились друг за другом, образуя шествие.

Вставай, подымайся, рабочий народ!
Вставай на врага, люд голодный! —

запел звонкий девичий голос. Песню дружно подхватили. Она окрепла, налилась силой и уже грозно и могуче звала людей:

Раздайся клич мести народной:
Вперёд, вперёд, вперёд, вперёд, вперёд!

– Смотри-ка, друг, – взволнованно проговорил Серёгин, – вот и с Даниловского сахарного пришли, а вон рабочие с завода Шмита, с Грачёва, Оссовецкого… Выходит, вся Пресня поднялась. Почитай, тыщ десять будет!

Демонстрация направилась к Пресненской заставе, потом повернула к Большой Пресне. Подходили к Зоологическому саду.

Вдруг задние ряды дрогнули, заволновались.

«Казаки!» – увидел Блохин. Волнение в народе нарастало, песня замерла. Неожиданно из толпы навстречу казакам бросились две девушки, красное знамя на тонком древке замерло в их руках.

Блохин почувствовал, как похолодели ноги, кровь медленно, толчками ушла из сердца, к горлу подкатил ком, перехватило дыхание. Он схватил руку Серёгина, до боли сжал её и, не отрываясь, смотрел туда, где стояли две тоненькие девичьи фигурки под трепещущим алым полотнищем.

– Наши, прохоровские, – услышал он прерывистый шёпот Серёгина. – В белом платье Наташка, в Совете работает, а та, в цветастом, – Татьянка из прядильного цеха! Смотри, смотри, грудью пошли на казаков. Вот это девки, вот это молодцы!

Блохин увидел, как девушки, вскинув знамя над головой, решительно двинулись вперёд.

– Стреляйте в нас, – зазвенел девичий голос, – убейте нас, живыми мы знамя не отдадим!

Блохин перевёл взгляд на казаков. Те замерли в нерешительности. На их лицах было написано смущение и удивление. Они хмуро посматривали на офицера.

– Казаки, неужели вы будете в нас стрелять? – раздалось из толпы. – За что? Мы такие же люди, как вы!

– Бейте своих офицеров, переходите к нам!

Вдруг задние ряды казаков, повернув коней, рысью двинулись обратно, вверх по Пресне. Глядя на них, повернули коней и остальные.

– Да здравствуют братья казаки!

– Ура!

Блохин кричал вместе со всеми, бросая вверх свою шапку.

Толпа, расступившаяся перед казаками, вдруг сомкнулась и бросилась к девушкам. Их посадили на сплетённые руки, подняли высоко над головами людей и понесли. А они крепко держали знамя и счастливо смеялись.

Глава 6

Все эти дни после демонстрации на Пресне Блохина не покидало странное, впервые переживаемое им состояние восторга и ликования. Где бы он ни был и что бы он ни делал – строил ли вместе с рабочими баррикады, делал ли оружие, слушал ли речи депутатов в Совете, нёс ли охрану вместе с дружинниками – его наполняло чувство радости и счастья от мысли, что он, солдат Блохин, здесь, вместе со всеми, своими руками делает революцию, создаёт свою, рабочую власть.

Многое одобрял Блохин в новой власти: выгнали взашей всех полицейских с Пресни – правильно: что им здесь, толстомордым, делать? Создали при штабе свой рабочий суд, который судил предателей и провокаторов, – и это верно: не предавай рабочее дело. Мастерили сами оружие, в фабричной лаборатории, как он слышал, даже готовили бомбы – по-хозяйски, рассуждал он, потому без оружия что за война?

Но больше всего удивлял и радовал его Совет. «Вот ведь, – нередко думалось ему, – Иван Герасимович простой ткач, мужик, как я или кто другой, к примеру. А как ведёт дело – удивление одно. Или Страхова. Слов нет: образованная, учительница, да ведь баба. А посмотри, как у неё всё башковито получается. Потому и слушает народ и верит». А что слушал и верил народ Совету – это Блохин доподлинно знал. Вот освободились места в спальнях – народ сразу в Совет. И Совет решает: дать их рабочим, которые жили на частной квартире. Или решает Совет закрыть винные лавки, пивные и трактиры, и народ понимает, что это верно, потому как от вина одно безобразие, а сейчас нужон революционный порядок. Бабы поспорили – бегут в Совет, и Совет разбирает. Мужики из соседних деревень, – мало ли у них всяких невзгод, – тоже идут в Совет, потому знают, что Совет – власть своя, посоветует. Э, да мало ли дел у Совета…

Вот и сейчас только что кончилось заседание рабочего суда. Судили начальника охранного отделения Войлошникова. Арестовали его дружинники на улице и сразу привели на Прохоровку. Судили рабочие по всей форме, тут же при всём народе и осудили за преступления расстрелять. Народ одобрил, потому собаке собачья смерть.

Блохин прошёл в Большую кухню. Спустился в столовую. Получил свою порцию каши, сдобренную салом, уселся поближе к окну. Там среди дружинников шёл оживлённый разговор.

Дружинники вспоминали о боях с карателями, перебрасывались шутками, подсмеиваясь друг над другом. Настроение у всех было бодрое, приподнятое. «До чего живуч русский человек, – подумал Блохин. – Ведь намедни какой был бой у Горбатого моста – страсть. Пушки били вперехлёст – с Кудринской, с Ваганьковского и с Николаевских казарм. Да как били! Что тебе Цзинджоу!¹⁵ Почитай, залпов двести дали! И ничего. Стоят рабочие. Каратели наблюдательный пункт устроили на колокольнях, на Кудринской, в Большом Девятинском переулке, содят оттуда из винтовок да пулемётов. И опять ничего. Стоит Пресня насмерть!

И ничегошеньки правители с ней не могут сделать. Вот это я понимаю».

– А ну стихни, братцы, на минуту, – сказал молодой дружинник с окладистой светлой бородкой. – Видели, как у Горбатого моста на баррикаде Иван Герасимович дрался? Вместе с нами и впереди всех! Ничего не боится, жизнью своей не дорожит. А почему, хочу я вас спросить? А потому, что он душевный человек. Идёт за наше рабочее дело.

– Ну что ты нам рассказываешь! – сразу набросилось на оратора несколько голосов. – Сами, что ль, не знаем? Он да Седой – всему голова…

– А коли вы такие умные, так не видели ли, во что одет Иван Герасимович? Вот то-то и оно, повесили головы. А что одет он в плохоньком пальтишке, да в такой мороз, пожилой человек, должно быть стыдно нам. Потому я с себя, тёпленький, – парень расстегнул овчинную куртку. – А мне и в пальто жарко. Во мне ещё молодая кровь играет, хоть у бабы моей спросите.

Дружный хохот покрыл слова парня.

– Это ты верно, умно подметил. Он как отец нам…

– Только, поди, не возьмёт…

– Возьмёт, – уверенно сказал парень. – Не может не взять, потому как это от всего сердца, любя, народ ему…

Блохин заглянул к дружинницам. В небольшой комнате с чисто вымытым полом кипела работа: готовились бинты, вата, инструменты. Блохин увидел Ольгу Семёновну в белом фартуке и сестринской косынке. Она что-то энергично доказывала Страховой.

– Нет, Оля, ты не права, тысячу раз не права. Здесь тебе делать нечего. Обучать сандружинниц? Ничего. Это сделает Наташа. Ты же нам нужна для другого. Пойми: мы отрезаны от центра, а связь нужна до зарезу. Сведения, которые ты нам приносишь, – бесценны. Выполнить эту задачу можешь только ты. Сама понимаешь – у тебя пропуск, удостоверение – не придерёшься. Иди, дорогая, храбрая… Мы очень тебе благодарны. – Клава поцеловала Ольгу Семёновну и, обняв за плечи, повела в другую комнату.

Повернувшись, Оля увидела Блохина, приветливо помахала ему рукой, крикнула:

– Филипп Иванович, ты уж поберегись…

– И вы тоже, – улыбнулся ей Блохин. – Поклон от меня Борису Дмитриевичу.

– Непременно.

Блохин вышел во двор, скрутил козью ножку, закурил. Прислушался: было тихо. Изредка кое-где завязывалась перестрелка, и снова всё замирало.

– Поганая тишина, – проворчал себе под нос. – Солдата не проведёшь – затишье перед грозой бывает.

Клава в дверях столкнулась с Андреем.

– Идём с нами, дело есть, – проговорила она, беря его под руку.

В комнате Ивана Герасимовича было накурено так, что люди ходили, будто в тумане плавали. Дружинники пересчитывали боеприпасы – патроны, винтовки из отбитого накануне обоза.

– Отойдём в сторонку, Иван Герасимович, разговор важный.

Иван Герасимович, мягко улыбнувшись, поздоровался с Олей.

– Какие-нибудь новости? – спросил он, отходя к окну.

– Да. И очень неутешительные, – проговорила Клава. – Прибыли семёновцы. Правительственные войска увеличились на тридцать четыре роты и на несколько отделений артиллерии. Восстание в основном подавлено во всем городе. Осталась Пресня. Сам понимаешь, Дубасов сейчас обрушит на нас все свои силы. Надо посоветоваться, что делать. Седой пошёл на Пресненский мост. Скоро будет.

Иван Герасимович сел на подоконник, закусив губу, задумался.

– Послушайте, что же тут думать, когда вопрос яснее ясного…

– Остынь, Андрей, не закипай. Я твоё мнение знаю. Слышал его вчера в штабе, когда ты крушил этих меньшевистских предателей. И был с тобой полностью согласен. Выродки! Распустить свои дружины! Агитировать за прекращение восстания! Вот на деле показали, какие они друзья рабочему классу. Гнать этих капитулянтов с Пресни!

– А ты знаешь, Иван Герасимович, многие из рядовых меньшевиков и эсеров возмущены поведением своих лидеров и переходят в большевистские дружины! – сказала Клава.

– Знаю. И очень этому рад.

– Иван Герасимович, – вставила своё слово Ольга Семёновна. – Я должна буду передать вам ещё письмо от Московского Совета.

– «Решение Московского комитета партии и Московского Совета о продолжении борьбы московского пролетариата»… – глуховатым от волнения голосом читал Иван Герасимович.

– Ура! – ликуя, в один голос крикнули Клава и Андрей.

– Подождите орать, молодежь. Вечером соберёмся в штабе, потолкуем. Андрей, собери начальников дружин, а ты, Клавдия, скажи депутатам. Посоветуемся, что скажет народ.

Расходились из штаба поздно. Впереди была ещё уйма дел: заложить фугасы у Бирюковских бань на Большой Пресне, у Горбатого моста, на заставе, на углу Малой Грузинской и Охотничьего переулка, занять дома и чердаки, что неподалеку от главных баррикад, штабу перебраться в школу Копейкина-Серебрякова, ближе к переднему краю обороны, подтащить патроны, бомбы… Пресненские рабочие готовились к решительному бою.

Андрей догнал Клаву у переулка.

– Клавочка, мне на Пресненский мост, по пути. Пойдём вместе.

– Пойдём, Андрей.

Снег повизгивал под сапогами. Холодно. Тихо. Ясное звёздное небо низко опрокинулось над головами. Дружинники жгли костры у баррикад, грелись. Клава потёрла варежкой руки, подышала на них, потом зябко засунула в рукава шубейки, взглянула на Андрея, улыбнулась и тихо спросила:

– Андрюша, о чём ты сейчас думаешь?

– Завтра, по всему видать, будет трудный день. Седой верно говорил: надо ждать окружения. А думать об этом сейчас не хочется, сейчас… когда я с тобой. О тебе думаю, родная моя, любая… Веришь, вот днём на баррикаде, бой идёт, и всё равно о тебе думаю, будто ты рядом со мной… Потому – люблю очень. Хочу быть всегда с тобой, всю жизнь рядом… Идти вместе, держать твою руку. – Андрей обнял Клаву за плечи. Они остановились, прислонясь к воротам.

– Озябла?

Он расстегнул кожух, распахнул полы, прикрыв ими Клаву, крепко обнял. Клава прижалась холодной щекой к тёплой груди Андрея, услышала медленные и сильные удары сердца. Просунула руки ему под мышки, обняла, крепко прижавшись, подняла ясное, счастливое лицо.

– Родной…

Андрей поцеловал её в глаза, в заиндевевшие ресницы, в щёки, губами отодвинул платок, нашёл губы и приник к ним. Так и стояли они, забыв обо всём на свете, среди баррикад мятежной Пресни, счастливые, одни со своей любовью.

Совсем рядом грохнул выстрел. Оба вздрогнули, очнувшись.

– Андрюша, надо идти…

– Ну подожди немного, – шептал Андрей. – Не могу от тебя уйти. Подожди…

– Надо, Андрюша. – Клава потихоньку освободилась из объятий Андрея, застегнула ему кожух, взяла его горячие руки в свои. – Андрюша, пора. Завтра увидимся.

– Да, завтра увидимся, – повторил Андрей, снова целуя её глаза, губы, руки в пушистых варежках…

Утром 16 декабря стало очевидным полное окружение Пресни. У Дорогомиловского моста, у Ваганьковского кладбища враг установил артиллерию. Пехота с пулемётами залегла на берегу Москвы-реки, казаки – близ Шелепихи. Пехота с артиллерией двинулась на Горбатый и Пресненский мосты.

В семь часов лёгкая артиллерия ударила по Прохоровской мануфактуре. Одновременно загрохотали пушки возле баррикад Пресненского и Горбатого мостов.

Наташа сидела на бревне возле опрокинутой бочки. Бой шёл, по её предположению, уже несколько часов. Она привыкла к грохоту пушек, к свисту пуль. Не впервой на баррикадах! Её санитарный пункт работал исправно. Вечером Клавдии придётся её похвалить. Шутка ли, на самой боевой баррикаде возле Пресненского моста! Впрочем, если по-серьёзному, то хвалить, конечно, не за что. Подумаешь, перевязать раненого! Вот драться самой, с винтовкой в руках, это да, это она понимает!

Наташа посмотрела на дружинников. Многие были ранены, но никто не покинул баррикады. Вон Андрей: пуля зацепила его в плечо, а ему и горя мало, командует всей баррикадой. А этот, неподалеку от неё, солдат, порт-артурец. Ишь как бьёт: редко, но наверняка.

Артиллерийская канонада стихла.

– Приготовься, братцы, – хрипловато крикнул Блохин. – Сейчас пойдут в атаку.

– Разберите бомбочки, подпустите поближе! – голос Андрея.

Наташа выглянула в просвет между досками, увидела, как бежали, пригибаясь к земле, люди в серых шинелях. Уже в который раз сегодня они вот эдак пытались взять баррикаду, но откатывались обратно, оставляя на снегу убитых. Она уже знала: сейчас их подпустят поближе, потом Андрей крикнет…

– Готовсь, ребята, – раздался голос Андрея. – Бей их! Огонь!

Грохот разорвавшихся бомбочек, треск винтовочных залпов. Солдаты смешались и бросились назад. И тут же, покрывая все звуки улицы, ударили пушки. Всё злее, всё ожесточённее гремели залпы.

– Хоть бы одну пушечку, – чуть не плакал Блохин. – Мы б им показали кузькину мать…

Раненых становилось больше. Наташе уже некогда было смотреть, как идёт бой. Она еле успевала перевязывать, а тяжелораненых отводить с баррикады во двор, в безопасное место. На помощь ей подошли другие женщины.

– Патроны! – раздался голос Андрея. Наташа бросилась к ящикам. Первый, пустой, она оттолкнула ногой, открыла другой и в ужасе замерла: патроны были на самом дне.

– Патроны даёшь!

Наташа судорожно насыпала в фартук, кинулась к Андрею, высыпала.

– Патроны все, – упавшим голосом сказала она.

– Как все? – резко повернув голову, Андрей впился в неё глазами.

– Так, все, последние. – Наташа увидела осунувшееся лицо Андрея, глубокие морщины около глаз и рта.

– Блохин, ко мне! Дуй что есть мочи в штаб, к Страховой. Скажи, чтоб патронов, скорее…

– Есть! – Блохин повернулся и опрометью бросился в ворота через проходной двор к штабу.

В штабе Блохин застал Ивана Герасимовича и Серёгина.

– Патроны на Пресненский мост! – одним духом выпалил Блохин. – Мало осталось.

– Отправляйся вместе с Серёгиным в Тишинский переулок к Терехову. Там Страхова. Она затем и пошла, поможете ей. Быстрее только!

Стрельба нарастала, но Серёгин и Блохин, не обращая на неё внимания, перелезли через высокий каменный забор, прошли глухими дворами и оказались в Тишинском переулке.

Часовня у вокзала была заполнена людьми до отказа. Многие стояли с зажжёнными свечами. На амвоне что-то уныло гнусавил поп. Около часовни тоже было много народу, судя по одежде – преимущественно рабочие. Они собрались здесь в надежде спастись от жестокой расправы карателей.

Где-то совсем близко трескуче грохнул пушечный выстрел, и тотчас последовал разрыв шрапнели.

– На картечь бьют, – определил Блохин.

Несколько человек выглянули за угол церкви и в ужасе отпрянули назад: вблизи, прямо перед ними, взвился чёрный султан взрыва.

– Ох, господи, что же они, изверги, делают?! По церкви и то стреляют! Где же от них, проклятых, можно спастись? – испуганно запричитали женщины.

Вновь и вновь гремели пушечные выстрелы. Теперь начался обстрел двухэтажного здания детского приюта. После первых же выстрелов десятки ребят с визгом и воплями высыпали на улицу и в страхе, полураздетые, разбежались в разные стороны.

Пятеро маленьких ребятишек замешкались на улице, заливаясь слезами. К ним подбежала в белом халате и косынке воспитательница, сгребла детей, прижимая к груди, загородила своим телом. Тонко пропела пуля – женщина замертво упала на мостовую. Ребята заревели пуще прежнего. К ним, забывая об опасности, бросились несколько работниц и унесли детей с улицы в ближайшие подворотни.

Вскоре обстрел прекратился, и толпа «молящихся» стала расходиться по домам. Когда поп в сопровождении пономаря вышел из часовни, Серёгин поманил за собой Блохина и вместе с ним через боковую дверь зашёл в пристройку, примыкавшую к алтарю церквушки. Там они застали двух мужчин и женщину, перевязанную по-бабьи, крест-накрест, платком.

– Товарищи, где ж оружие и патроны? – обратился к ним Серёгин. – Нас послали за ними…

Высокий, похожий на борца мужчина покосился на Блохина.

– Свой! – коротко бросил Серёгин.

– У меня всё готово, – сказала Страхова. – Орудие и патроны упакованы. Нужно только доставить их до места.

– Попробуй подвези оружие на пресненские баррикады, – насупил брови рабочий, похожий на борца. – По ним не только из ружей, а из пушек и пулемётов бьют.

– А ты послушай, товарищ Терехов, что Страхова придумала, – ответил ему низенький пожилой мужчина в здоровенных валенках и облезшей каракулевой шапке.

– Говори, – обернулся Терехов к женщине.

– Рискованно, но возможно, – предупредила та и начала излагать свой план. – Тут невдалеке – похоронное бюро. Там есть катафалк с лошадьми. Что, если на катафалк поставить гроб, наполнить его оружием и патронами и направить на Ваганьковское кладбище через Пресню под видом похорон. Я за гробом пойду как провожающая, буду голосить по-бабьи… Товарищ Федосеев, – кивнула она на пожилого рабочего, – поведёт лошадь под уздцы. Дело остаётся только за попом… Без попа ничего не выйдет.

– Надо взять такого товарища, которого здесь не знают. Может, вот этот товарищ, – глянул Федосеев на Блохина, – согласился бы… Он даже похож на здешнего попа. И ростом подходит, и рыжеватый такой же, и даже с рябинкой малость.

Все обернулись к Блохину.

– Вид-то у него совсем не поповский, да и, хоть немного, знать надо поповское дело, молитвы там разные, – усомнился в успехе предложенной затеи Терехов.

– Товарищи, дело, конечно, рискованное, но как быть? Патроны нужны. Их ждут. Медлить нельзя. – Клава подошла к Блохину. – Сейчас раздобудем вам на голову поповскую скуфью, поверх шинели натянем ризу, в руки – крест, кадило, и будете поп как поп, – заключила она.

Что-что, а поповская роль была совсем не по душе Блохину, но он знал – патроны нужны, их ждут на баррикаде. На поповские принадлежности Блохин глядел с явным отвращением.

На него поверх шинели натянули серебряную ризу. Она оказалась как раз впору. Затем нашли скуфью и надели на голову. Серегин достал ножницы и подровнял рыжую, росшую кустами бороду, причесал волосы, на руки Блохину напялили перчатки, чтобы не было видно его широких и грубых кистей.

– Теперь возьмите крест и кадило и помахивайте ими, – распорядилась Страхова.

Блохин повиновался.

– Ну как?

– Замечательно! – воскликнула она. – Вы, товарищ…

– Блохин Филипп Иванович, – представился Блохин.

– Вы, Филипп Иванович, выглядите настоящим батюшкой, – продолжала Страхова. – Нужно только, чтобы движения у вас были более медленными, степенными, даже торжественными. Ведь вы служитель самого господа бога и вокруг все – ваша паства, а вы – пастырь, добрый и уверенный в себе. Ничто житейское, даже смерть, не тревожит вас. Вы убеждены, что без воли божьей ни один волос не упадёт с вашей головы, что только бог волен в вашей жизни и смерти. Поэтому вы так смело и идёте навстречу явной смертельной опасности.

– Мне бы водочки, тогда и сам чёрт не брат, – вздохнул Блохин.

– Нет, этого нельзя, – воспротивился Федосеев. – Тут чуть перехватишь, всё дело погубишь.

– Что ж, так – значит, так, – смирился Блохин. – Давайте скорее катафалк, гроб… Очень запахи поповские не люблю, и особенно – когда ладаном несёт…

– Молодец, Филипп Иванович, – посмотрел на Блохина Серёгин. – Знал Митрий, с кем подружить, царство ему небесное.

Затем сходили в церковный подвал, где лежали покойники в гробах, ожидая своей очереди на похороны. Из одного вынули покойника, а гроб отнесли в церковь. От длительного пребывания мертвеца гроб сильно пахнул мертвечиной. Блохин даже нос зажал, когда гроб внесли в церковь.

– Воняет? Это хорошо, меньше будет подозрений, – утешила Клава.

– Так, значит, решено: вы, товарищ Федосеев, – обернулась к рабочему Клава, – ведёте лошадь и после первой баррикады увозите катафалк в первый попавшийся переулок. Товарищ Блохин тоже только доводит катафалк за первую баррикаду, а затем идёт с вами дальше вместе с пустым гробом, а я остаюсь на баррикаде или в ближайшей подворотне, – распределяла роли участников траурного шествия Страхова.

Глава 7

Через полчаса приготовления были закончены. Около часовни стоял катафалк с белым глазетовым гробом, доверху нагруженным оружием и патронами, а также перевязочным материалом. «Священник» ходил вокруг катафалка и, напевая что-то себе под нос, усиленно кадил на «покойника». За катафалком, в чёрном платке, низко повязанном по самые глаза, шла, горько плача, женщина, охватив обеими руками гроб.

– Ну, трогай, сердешный, – прохрипел простуженным голосом «поп».

Мужик дёрнул лошадь за уздцы. Выйдя на Малую Грузинскую улицу, похоронная процессия направилась к Большой Пресне.

Блохин шёл медленно, степенно, держа в правой руке серебряный крест, а в левой кадило, из которого густо клубился благовонный дым ладана. Когда катафалк поравнялся с подворотней, где столпилось десятка полтора мужчин и женщин, прятавшихся от обстрела, Блохин вскинул голову вверх, осенил толпу крестным знамением и елейным голосом провозгласил:

– Мир вам, люди православные! Да осенит вас господь бог своею благодатью!..

Почти все сняли шапки и набожно закрестились. Ободрённый таким эффектом, Блохин начал вполголоса напевать те немногие церковные фразы, которые сохранились с детства в его памяти.

– Свят, свят господь бог всегда, ныне и присно и во веки веков. Аминь!

К нему подбежала женщина и тревожно предупредила, что на Большой Пресне каратели по всем бьют из ружей, а то и из пушек. Но «батюшка» не растерялся и, вспомнив недавнее наставление Страховой, проговорил смиренно:

– Без воли божьей ни один волос не упадёт с головы человеческой. Только бог волен в жизни и смерти человека…

Эти слова убедили женщину, что перед ней готовый идти на любые муки священник, и, наклонившись, она чмокнула «святого» в руку. Блохин так смутился, что едва не обозвал её дурой.

– Целуй икону, а не мою многогрешную руку, – недовольно буркнул он и снова закадил ладаном: – Паки, паки миром господу помолимся…

На углу Малой Грузинской и Большой Пресни стоял отряд солдат, простреливая прилегающие кварталы улицы. Один из унтеров подбежал к Блохину предупредить «духовного пастыря», что по Пресне ехать нельзя.

– Наши-то, конечно, вас не тронут, а дружинники мигом пристрелят, – добавил он.

Блохин уже привычным жестом осенил крестом солдат, призвал мир на их головы и спокойно пошёл дальше, на Большую Пресню.

Слева, со стороны Зоологического сада, по направлению к Ваганьковскому кладбищу била артиллерия. Снаряды со зловещим визгом проносились над головами, рвалась шрапнель, осыпало улицу свинцовым дождём, осколки звенели, падая на мостовую и крыши домов. В воздухе мелодично посвистывали ружейные пули, с характерным треском ударяясь о стены и мостовую. Но катафалк по-прежнему неторопливо двигался по Пресне. Священник направо и налево благословлял людей, в страхе забившихся в подворотнях и за углами зданий. Ведущий под уздцы лошадь Федосеев, приседая при каждом близком выстреле, всячески торопил Блохина. Зато Страхова, взявшись рукой за катафалк, устало шла за гробом. Казалось, её решительно ничто не пугало.

По ту сторону Большой Пресни разгорался пожар. К небу поднимались огромные клубы чёрного дыма, застилая и улицу. Когда траурная процессия подошла к преграждавшей улицу баррикаде, Блохин высоко поднял вверх крест и благословил им дружинников, которые с удивлением, настороженно смотрели на него, ожидая какой-либо провокации, и не понимали, что им надо делать. Но тут подошла к баррикаде Клава и что-то сказала.

– Клава, ты? – услышала она голос Андрея.

– Я!

Дружинники бросились быстро разбирать баррикаду у одной из стен.

Наблюдавшие за катафалком солдаты сделали по баррикаде несколько выстрелов. Но Блохин издали осенил их крестом. Стрельба стихла, и катафалк благополучно миновал баррикаду.

Едва он скрылся от глаз солдат за баррикадой, как дружинники бросились к гробу и, подняв крышку, быстро разобрали оружие, патроны, медикаменты. Затем гроб вновь поставили на катафалк. Федосеев сел на облучок катафалка и поехал дальше по направлению к кладбищу. Блохин снял крест, скуфью, бросил кадило. Снять же узкую ризу не смог и, как был в ней, подхватил свободную винтовку, занял место среди дружинников, изредка отвечающих на выстрелы солдат.

– Ну, теперь держись, Ваше благородие, – весело поблескивая глазами, проговорил Андрей, заряжая винтовку.

– Как там дела, товарищ Страхова?

– Какие новости, Клава? – неслось с разных концов баррикады.

– Товарищи! Пресня стоит неприступной крепостью! Враг ввёл в действие тяжёлую артиллерию. В течение нескольких часов бил по Прохоровке, по заводу Мамонтовых, по фабрике Шмита, против нас стянули крупные соединения пехоты, казаков, но нигде, слышите, товарищи, нигде враг не смог ступить на Пресню. Рабочие Пресни героически сражаются за свою свободу! Да здравствуют герои-дружинники! Да здравствует Красная Пресня!

– Ура! – дружно ответили с баррикады.

Ударил залп, осколок снаряда срезал, как ножом, древко красного знамени. Наташа увидела, как знамя, качнувшись, стало медленно падать.

– Знамя, знамя! – крикнула она, бросившись к поникшему алому полотнищу. Вскинув знамя над головой, она высоко подняла его над баррикадой.

Вставай, подымайся, рабочий народ!

Вставай на врага, люд голодный… – звонко запела она, бесстрашно смотря в сторону карателей.

Раздайся клич мести народной…

– Наташка, сумасшедшая, что ты делаешь! – бросилась Клава к подруге. Но не успела. Тонкий свист пули оборвал песню. Покачнувшись, Наташа рухнула на руки Клавы.

Вперёд, вперёд, вперёд… —

прошептали её побледневшие губы. Дружинник рванул древко знамени и прочно водрузил его на прежнем месте, самом высоком на баррикаде. Порыв ветра выпрямил красное полотнище, и оно свободно заплескалось над рабочими.

Наташа открыла глаза, долго смотрела на плачущую Клаву, Андрея, на дружинников, потом перевела взгляд на небо, ясное и по-зимнему синее, на кроваво-красное знамя, развевающееся на ветру, тихо прошептала:

– Пусть всегда реет красное знамя над Пресней… Над Красной Пресней…

Вечером 16 декабря на Пресне стало известно решение Московского комитета и исполнительного комитета Московского Совета о прекращении вооружённой борьбы.

Ночью в Малой кухне собрался Пресненский Совет рабочих депутатов.

– «Новая схватка с проклятым врагом неизбежна, – читала Клава листовку Московского комитета, – близок решительный день. Опыт боевых дней многому нас научил, этот опыт послужит нам на пользу в ближайшем будущем.

Славные борцы за свободу и счастье рабочего класса, бессмертные защитники баррикад доказали и нам, и рабочим всей страны, что мы можем бороться не только с ружьями и нагайками, но и с пушками и с пулемётами. И теперь, как и в первые дни, гордо развевается красное знамя на наших баррикадах…

Мы не побеждены… Но держать без работы всех рабочих Москвы дольше невозможно. Голод вступил в свои права, и мы прекращаем стачку с понедельника. Становитесь на работу, товарищи, до следующей, последней битвы! Она неизбежна, она близка…

Ждите призыва! Запасайтесь оружием, товарищи! Ещё один могучий удар – и рухнет окончательно проклятый строй, всей стране ненавистный.

Вечная память погибшим героям-борцам, вечная слава живым!..»

Все долго молчали. Клава смотрела на худые, заросшие, постаревшие за эти несколько дней лица рабочих, на их воспалённые от бессонницы глаза, на заскорузлые от работы руки, которые только что держали винтовку. Нарушил молчание Иван Герасимович. Он встал и долго, как Клава, смотрел на своих друзей, потом тихо, медленно подбирая слова, заговорил:

– За последние дни особенно стало ясно, какая сила – рабочий класс и его партия. Мы доказали всему миру, своим палачам, на что способны, когда дело идёт о нашей свободе. Нас не обманешь больше посулами да обещаниями. Хватит! Царь-батюшка накормил нас пушками да свинцом. Свою свободу мы завоюем только своими руками.

Но час наш ещё не пробил. Палачи сейчас сильнее нас. Продолжать борьбу – выходит, дать злодеям перебить наших лучших людей. Они только этого и хотят – выжечь, потопить в крови. Московский Совет правду говорит – кончим восстание организованно. Сохраним оружие, выведем людей, сбережём силы для новых боёв…

Иван Герасимович остановился, потёр рукой глаза, провёл по волосам.

– Да, товарищи, в этом сейчас наша задача. – Он опять остановился, обвёл взглядом слушавших его людей. – Как вы думаете? Что ты скажешь, Кузьма?

Кузьма, худой, с обвисшими прокуренными рыжими усами, неторопливо встал, одёрнул куртку и неожиданно высоким и нежным голосом сказал:

– Что ж, Иван Герасимович, думать и гадать тут нечего. Сами понимаем, не без голов. И молчим мы тут не потому, что сумлеваемся, а больно уж уходить с Пресни неохота, своя она, родная. Кровь за неё проливали…

– Так вернёмся ещё, дядя Кузьма, – перебил его молодой голос.

– Ну дык и я говорю, что вернёмся, а я что, разве другое толкую?

Клава вышла в коридор, присела на подоконник, прислонилась спиной к стеклу. Окна запорошило снегом в палец толщиной, но холода она не чувствовала. Устало прикрыла глаза. Кончилось заседание Совета, сейчас кончится совещание боевого штаба. На нём все начальники дружин. До неё доносился голос Седого, его распоряжения…

– Клавочка, устала, дорогая? – очнулась она от тихого голоса Андрея. Он сидел тоже на подоконнике, держал её руку в своей. – Кончилось заседание. Вот послушай – последний приказ штаба:

«…Мы начали, мы кончаем… Кровь, насилие и смерть будут следовать по пятам нашим. Но это – ничего.

Будущее – за рабочим классом. Поколение за поколением во всех странах на опыте Пресни будут учиться упорству…»

– Осталось несколько часов. С утра каратели начнут гвоздить по Пресне. Тяжёлую артиллерию подтянули… А сколько ещё надо сделать.

Помолчали. Андрей смотрел на Клаву, на её бледное тонкое лицо, чёрную, выбившуюся из-под платка прядь волос.

– Вот что, Андрюша. – Клава сняла варежку, тёплой рукой провела по небритой щеке Андрея. – Хотела сказать тебе… Поберегись немножко… Нам ещё жить надо… – Голос её осёкся, она замолчала, прикусив губу, но глаз не отвела. Большие, тёмные на похудевшем бледном липе, они смотрели на Андрея не мигая. – Ведь я тоже очень люблю тебя, на всю жизнь… А сейчас пока, до свидания… Поцелуемся, Андрей.

Они встали и, крепко обнявшись, поцеловались крест-накрест по-русски три раза.

Потом Клава быстро пошла к выходу. В дверях оглянулась: Андрей стоял и смотрел ей вслед.

– Так, значит, Патриаршие пруды. Борейко. Квартиру помнишь.

Она в последний раз улыбнулась ему, посмотрела, как он, взмахнув рукой, кивнул ей головой и тоже улыбнулся. В улыбке сверкнули его белые зубы.

Блохин узнал о приказе штаба на баррикаде. Дружинники молча выслушали Андрея:

– Заложить фугас, самим отходить к Пресненской заставе. Оружие сдать в указанные приказом места. Установку фугаса поручаю тебе, Блохин.

– Ты бы с нами, Андрей. Привыкли к тебе, всё веселее вместе.

– Сейчас не могу, ребята. На Прохоровку надо – снять посты, ликвидировать боеприпасы – приказ штаба. На заставе встретимся. – И, крепко пожав руки товарищам, он зашагал вверх по Большой Пресне.

Дружинники обстоятельно, по-хозяйски собирали оружие, осматривая в последний раз свою баррикаду.

– А жаль всё-таки отдавать её карателям. Здорово она нам послужила.

Блохин распоряжался, как лучше заложить фугас.

– Чтоб в самую душу им, сволочам…

Чуть брезжил рассвет. Было особенно, по-утреннему, холодно и неуютно.

– Поди, часа четыре будет. Рано ещё… Сейчас самый сон. В аккурат к бабе под бочок…

– Вот он тебе саданёт под бочок, сразу жарко станет. Собирайся живей.

Вдруг ночную тишину разорвал залп. Первые снаряды пронеслись с воем над головами, затем один из снарядов дал недолёт и обсыпал дружинников вихрем свинцовых пуль. Блохин понял, что следующий снаряд попадет прямо в баррикаду.

– Сматывай, ребята, удочки, иначе всех нас сейчас прихлопнут, тяжёлое бьёт. С этой шутки плохи, – скомандовал Блохин дружинникам и, низко пригнувшись к земле, юркнул в ближайшую подворотню.

За ним последовали другие защитники баррикады. Будто гигантские молоты, били частые разрывы снарядов по баррикаде. В воздух взлетали брёвна, куски железа, щепа. Одновременно солдаты с криками «ура» пошли в наступление. Но только они приблизились к баррикаде, как раздался оглушительный взрыв.

– Ура! Бей их! – выскочили из ворот дружинники, забрасывая бегущих солдат бомбами-македонками.

Атака семёновцев захлебнулась. Дружинники бросились в ворота соседних домов, ожидая повторения наступления.

– Братцы, гляди-ка, – выглянув из ворот, закричал Блохин, – вот это номер, испугались нашего фугаса семёновцы, отступили! И, видать, наступать не собираются. Пошли-ка и мы на баррикаду, что раньше времени уходить!

Солдаты больше активности не проявляли, вяло постреливая в сторону баррикады.

– Чудное дело получается, – не вытерпел Блохин, – не пойму что-то, чего это они присмирели. Не иначе, как прорвались на Пресню в другом месте.

– Тикать надо, товарищи, – проговорил молодой дружинник, – да и время, должно, уж много…

Дав залп из винтовок в сторону семёновцев, дружинники покинули баррикаду и направились к заставе.

Только спустя много времени, поняв, что рабочие ушли с баррикады, семёновцы рискнули подойти к ней. Заняв баррикаду, солдаты бросились обыскивать близлежащие дома, вытаскивали всех захваченных в них жителей на улицу. Человек пять мужчин отвели в глубь двора. Среди них один был в форменной фуражке с кокардой. Он ни за что не хотел подчиняться солдатам и громко протестовал против насилия.

– Я буду на вас жаловаться господину градоначальнику. Я чиновник четырнадцатого класса, коллежский регистратор. Вы не имеете права приравнивать меня к рабочим. Я личный дворянин! – громко выкрикивал он.

– Что с ним делать, вашбродие? – обратились солдаты к своему командиру.

– Набейте морду и отпустите! – приказал офицер.

Чиновника несколько раз ударили по шее и пинками выпроводили со двора.

Остальные четверо, в простых поношенных пальто, видимо из рабочих, хмуро стояли, окружённые солдатами. Вдруг один из них выхватил винтовку из рук зазевавшегося солдата и, вскинув её наперевес, бросился на офицера. Но солдаты прикладами сбили его с ног и начали топтать своими сапожищами. Рабочий стонал и старался, как мог, прикрыть своё лицо.

– Да не возитесь вы с этой сволочью! – крикнул офицер и выстрелил несколько раз подряд в истерзанное, распростёртое на заснеженной окровавленной земле тело рабочего.

В это время открылось окно во втором этаже, и из него высунулась женщина с большим тазом в руках. Солдаты задрали головы, глядя на неё. Тогда женщина выплеснула содержимое таза им на головы.

Поднялся страшный вой. Солдаты смахивали с лиц едкую жидкость и тем ещё больше усиливали обжигающее действие. Острый запах серной кислоты всё усиливался.

– Не растирайте руками, дурни, кислоту по мордам. Смывайте её водой, – скомандовал офицер.

Многие солдаты были тяжело изувечены крепкой кислотой.

По распоряжению офицера дом тщательно обыскали, удалось задержать ту женщину, которая облила серной кислотой. Она была ещё совсем молода, миловидна, но держалась смело до дерзости.

– Убивайте меня, палачи, но мои метины на ваших подлых мордах останутся до самой смерти! – дерзко бросила она в лицо офицеру и солдатам.

– Вспороть ей брюхо! – распорядился офицер. Женщину увели в сторону, задрали юбку, и кто-то из солдат полоснул штыком по её животу. Она дико закричала. Один из солдат сжалился над ней и приколол её.

С Пресненской заставы, куда с другими дружинниками попал Блохин, хорошо была видна вся улица Большая Пресня, перегороженная в нескольких местах баррикадами. Внизу, недалеко от зоопарка, уже хозяйничали солдаты. Ближе к заставе ещё виднелись красные флажки на баррикадах, но и там уже не было дружинников, и только трусость мешала солдатам снять эти баррикады. Не решаясь подойти к ним, пехота и артиллерия продолжали сильно обстреливать их. Правее горели мебельная фабрика Шмита и жилые дома. С Кудринской площади пушки били прямо по пожарищу. Огромные багровые языки взлетали всё выше и выше. Грохнул сильный взрыв, и во все стороны вместе со снопами искр разлетелись огненные головёшки. Сразу задымились крыши соседних деревянных домов. Пожар разрастался. Было видно, как десятки людей пытались гасить новые очаги огня, спасая своё жилье и имущество. Но над ними тотчас разорвалось несколько шрапнелей, и перепуганные, искалеченные люди исчезли с крыш.

В то время со стороны Ваганьковского кладбища раздался гулкий артиллерийский залп, и над пожарищем разорвалось ещё несколько снарядов.

– Вперехлёст взяли: бьют и с Кудринки, и с Ваганькова. Конец Пресне приходит. Заберут её каратели!

– Тикать отсюда надо. Иначе всех, как куропаток, перестреляют, – слышалось в толпе.

На заставу стекалось всё больше и больше дружинников. Они внимательно вглядывались в сумерки, стараясь найти выход из окружения.

– Вот что, товарищи, – обратился к ним Иван Герасимович. – Будем пробираться к Ваганьковскому кладбищу. Там, правда, стоит артиллерия, но пехоты совсем мало. Нагрянем на них из темноты с разных сторон, вызовем панику, а сами тем временем вырвемся с Пресни.

Глава 8

Дружинники разбились на небольшие группы и начали пробираться от заставы к Ваганьковскому кладбищу. Маленькие покосившиеся деревянные домики, дровяные склады, штабеля леса – всё это служило им хорошим прикрытием для наступления.

Не встречая никакого сопротивления, дружинники незаметно перелезли через забор кладбища и на площади перед главным входом на кладбище увидели две пушки, которые прикрывал взвод пехоты. Артиллеристы вели прицельный огонь по пожарищу и по Большой Пресне, разбивая баррикады у Пресненской заставы.

Пехотинцы с интересом следили за стрельбой и меньше всего думали о прикрытии пушек от внезапного нападения дружинников. Неподалеку от орудий расположились артиллерийские упряжки и зарядные ящики с патронами.

Офицеры находились немного в стороне и с крыш домов наблюдали за результатами стрельбы. Около наблюдательного пункта стояли ординарцы с офицерскими лошадьми.

Дружинники вышли во фланг и тыл орудиям. По условному сигналу они дали дружный ружейный залп по солдатам и бросились к пушкам. Не ждавшие нападения артиллеристы заметались около пушек. Подлетели передки и успели одно орудие вывести на карьер с позиции.

Но лошади другого орудия оказались ранеными и не смогли подъехать к пушке. Перепуганные номера бросили пушку и скрылись в темноте. Пехота последовала за ними. Офицеры, как воробьи, слетели с крыши. Они уже твёрдо усвоили из боев предыдущих дней, что офицерам дружинники пощады не дают, и потому, вскочив на лошадей, карьером помчались в темноту. О сопротивлении никто из них не подумал.

Дружинники подошли к оставленной солдатами пушке. Возле неё лежало несколько снарядов, но среди рабочих артиллеристов не оказалось. Тут подошёл Блохин.

– Угостим царских палачей из их же пушки! – предложил он. – А ну, ребята, подсобляй! Я за наводчика, а вы слухайте мою команду.

В темноте трудно было разглядеть деления прицела, но это мало смущало Блохина. Он на глаз придал орудию угол возвышения и навёл его на взблески выстрелов на Кудринской площади. Сам зарядил пушку, поставил шрапнель на пятьдесят делений, дёрнул за шнур. Пушка с грохотом откатилась по накатнику и снова встала на своё место. Снаряд разорвался где-то около зоопарка.

– Надо прицел прибавить, – решил Блохин.

Новый снаряд разорвался уже над Кудринкой.

Выпустив все снаряды по Большой Пресне, где уже хозяйничали солдаты-семёновцы, Блохин снял с пушки замок и прицел.

– В колодец их! – распорядился он.

– Расходись! – приглушенно донеслась из темноты команда.

Блохин стал пробираться к Трехгорной заставе, а оттуда по Нижне-Пресненской улице к Кудринской площади, а там и Патриаршие пруды рядом.

Невдалеке догорала мебельная фабрика Шмита и дымились пепелища других, более мелких строений. По всем улицам продвигались отряды солдат. Было очевидно, что вся Пресня занята царскими войсками. Об одном сейчас думал Блохин, – как бы скорее выйти к зоопарку и попасть к Борейко.

Впереди он увидел рабочего в чёрном поношенном пальто, который шёл с винтовкой в руке.

«Вот дурак! – мысленно выругал его Блохин. – Наскочат солдаты, мигом под расстрел попадёт».

В это время из-за угла показался отряд семёновцев. Их нетрудно было узнать по белым поясам на шинелях. Блохин подбежал к рабочему, вырвал у него из рук винтовку и процедил сквозь зубы:

– Беги, растакой сын, покеда тебя не прикончили! Подсумки тоже скинь.

Молодой парень сразу смекнул, что его хотят спасти от карателей. Не раздумывая долго, он исчез в темноте, а Блохин с винтовкой и двумя подсумками вышел к семёновцам.

– Стой! Куда прёшь? – окликнули его солдаты.

– Дезертир? – подскочил к нему офицер.

– Никак нет, вашбродие! Портартурец я. Сегодня в Москву с Дальнего Востока приехал, – ответил Блохин.

– А винтовка откуда? – допрашивал офицер.

– У цивильного отобрал. Вижу, идёт по улице с ружьём. Думаю: по какому такому праву цивильный ходит с казённой винтовкой? Отобрал я у него оружие, а тут как раз ваши солдатики идут – ну, я и подошёл к ним, чтобы передать им винтовку и подсумки, – пояснил Блохин.

– А почему самого цивильного не задержал? Это же мятежник был, понимаешь, дурья голова! – топнул от возмущения ногой офицер. – Отвечай, где он?

– Убёг, вашбродие! В темноте сховался, нигде его не видать, – оглянулся по сторонам Блохин.

– Убёг, убёг, – зло передразнил его офицер. – За то, что ты упустил рабочего-повстанца, мы тебя самого расстреляем, – пригрозил офицер. – Как на Пресню попал?

– Послал меня командир роты, поручик Борейко, купить кой-чего пожрать, а я заблудился, – соврал Блохин. – Туда пойдёшь – стреляют, в другую сторону подашься – тоже палят. С ног сбился… Год в Артуре воевал, три ранения имею, два креста получил, пошёл сполнять приказание командира и… Вашбродие, извольте на мои бумажки посмотреть, – протянул он свои документы офицеру.

– Посмотри, что там у него! – небрежно бросил офицер унтеру.

– Давай сюда, – подвёл унтер Блохина к фонарю и по складам принялся читать бумаги. Эта процедура заняла довольно много времени.

– А ты, часом, не переодетый цивильный? – подозрительно оглядел его унтер.

– Хочешь, портки скину и казённое клеймо покажу? – предложил Блохин.

Унтер распахнул его шинель и обыскал.

– Цивильные тебе ничего не давали?

– Да на какого лешего они мне? Говорю же, заблудился. Ведь впервой я в Москве, – уверял Блохин.

– Ну как, разобрался? – подошёл офицер.

– Так точно, Ваше благородие, – ответил унтер. – Бумажки хорошие. Видать, настоящий герой. Кровь в Артуре проливал…

– Всё равно расстрелять, чтобы не шлялся где не надо! – махнул рукой офицер.

– За что же, вашбродие? – перепугавшись не на шутку, насупился Блохин. – У меня жена, дети, за престол воевал, а тут расстрел незнамо за что!

– Ты артиллерист? – справился офицер.

– Так точно, вашбродь, артиллерист, Квантунской крепостной артиллерии бомбардир-лабораторист.

– Это ещё что за должность? – удивился семёновец.

– В лаборатории, значит, снаряды снаряжаем порохом или пироксилином, – объяснил Блохин.

– Всё ты врёшь, – не поверил офицер и обернулся к унтеру: – Позови-ка кого-либо из господ офицеров-артиллеристов. Сейчас разберёмся, что это за птица.

Подошёл артиллерийский поручик, и семёновец поделился с ним своими сомнениями относительно Блохина. Поручик просмотрел документы Блохина.

– Кто у тебя был командиром артиллерии? – спросил он.

Блохин назвал.

– А ротой кто командовал?

– Их благородие поручик Борейко.

– А какой он из себя?

– Здоровенный такой. Выше вас на голову, вашбродие. Водку пить был страсть здоров. Ведро выпьет и не пьянеет, – с уважением произнёс Блохин.

Офицеры захохотали.

– Герой, значит, вроде тебя? – усмехнулся семёновец.

– Правильно. Я этого Борейку знаю, вместе в артиллерийском училище были. Детина ражий и выпивох здоровый. Любого на курсе мог перепить и никогда пьяный не был, – проговорил поручик.

– Так точно! – поддакнул Блохин. – Да изранило их в Артуре. На двух костылях ходят и больше стакана водки не кушают! Беда, да и только!

– Морду он тебе часто бил? – справился семёновец.

– Без дела не дрались! А за дело и обижаться нечего, – дипломатически ответил Блохин.

– Правильно, – одобрительно кивнул поручик.

– Врёт он или нет? – спросил семёновец артиллериста.

– По-моему, нет! – твердо заявил тот.

Офицер-семёновец взглянул на Блохина, махнул рукой:

– Пошёл ко всем чертям! Чтобы духу твоего здесь не было!

– Покорнейше благодарю, вашбродь! – гаркнул Блохин.

Теперь Блохин старался не попадаться на глаза солдатам и особенно офицерам, хотя сам был в солдатской шинели.

Блохин за эти дни узнал все ходы и выходы на Пресне, но только на Пресне. Поэтому он и обратился к женщине с вопросом, как пройти к Патриаршим прудам.

– Проваливай к своим карателям, там тебе покажут дорогу в палачи, – злобно бросали ему в ответ.

– Ишь ты, сирота заблудшая, – провожали его хмурыми взглядами. – Плачет по тебе, палачу, пуля дружинника!

Раза два над головой Блохина со свистом проносились пули, неизвестно кем и откуда выпущенные. Но стреляли, видимо, по нему. Приходилось держаться поближе к стенам домов и мест потемнее.

– Слава богу, живы-здоровы! – облегчённо вздохнула Ольга Семёновна, увидев его.

Закрыв дверь, она провела Блохина в комнату.

– Ну, герой, здорово! – радостно встретил его Борейко. – Иди, чёрт рыжий, поцелуемся! Я, брат, всё знаю, можешь молчать. Эх, Филя, если бы не моя нога, если б вернуть прежнее здоровье, я бы ещё показал себя.

Открылась дверь, из соседней комнаты вышла Клава. Она была в Наташиной шерстяной кофте. Длинные тёмные косы, как змеи, спускались до самых колен.

– Здравствуйте, Филипп Иванович, – сказала она. – Как наши? Где они?

– Да, по-моему, всё в лучшем виде. У Ваганьковского кладбища видел Ивана Герасимовича и других… Потом я отделился от них, стал пробираться сюда.

– А Андрея не видели? – тихо спросила Клава.

– Андрея? Нет. Последний раз видел утром на баррикаде, он ещё приказал фугас заложить. А сам пошёл на Прохоровку. Говорит – посты надо снять, и боеприпасы опять же там…

Помолчали. Оля подошла к Клаве, накинула ей на плечи шерстяной платок.

– Ты бы прилегла, Клавочка. Может, уснула бы. Придёт Андрей, он тебя сам разбудит.

– Нет, дорогая, я уж посижу лучше. – Клава зябко закуталась в платок, удобнее уселась в кресле. Подобрав под себя ноги, замерла.

– А мы, брат, пойдем-ка на кухню, подзаправимся немного по-солдатски. Чай, голодный?

– Сейчас бы водочки самую малость да горяченьких щец. Во сне даже снились…

Борейко ловко подхватил костыль и, держась другой рукой за Блохина, захромал в кухню. Оля тоже пошла за ними, собрать на стол.

Когда спустя некоторое время она вернулась в комнату, то увидела Клаву уже одетой. Волосы были уложены сзади в большой узел, на голове маленькая изящная меховая шапочка, ладную фигуру обтягивала узкая жакетка с меховым воротником, в руках муфточка, – элегантная молодая дама, только с чуть бледным, утомлённым лицом.

– Я пошла, Оля. В десять часов должна быть в одном месте – таков приказ. Там увижу Ивана Герасимовича, может быть, Андрея. Во всяком случае, узнаю всё. Прощай, родная. Ещё увидимся.

Прошло несколько дней. Борейко проводили Блохина в деревню, нагрузив подарками детям и жене.

– Спасибо вам за всё, Борис Дмитриевич, и вам, Ольга Семёновна. Увидите пресненских, передайте им поклон.

– Ты, Филя, не пропадай. Если что, дай знать. Мы пока в Москве задержимся, врачи тут хорошие. А потом будем перебираться куда-нибудь потеплее – на юг, наверное. На всякий случай у тебя адрес Звонарёвых есть. Держи связь через них. Да и они люди стоящие, на них положиться можно… Пиши, друг.

Блохин тепло, по-родственному простился и заспешил на вокзал.

Оля была на кухне, когда раздался звонок. Открыв дверь, она увидела женщину в большом сером платке и с плетёной корзинкой в руках.

– Кого вам, милая? – удивлённо спросила она. Женщина поправила рукой платок, и на Олю глянули знакомые серые глаза.

– Господи, Клавочка! Разве вас узнаешь…

Клава поставила в коридоре корзину, прошла в кухню не раздеваясь.

– Я к тебе на минутку. Проститься зашла. С чаем не хлопочи. Оставь. Сядь лучше. – Она развязала платок, положила его на колени. Чтобы не вскрикнуть, Оля больно закусила губу. Перед ней сидела женщина с очень бледным, усталым лицом, коротко подстриженные чёрные волосы были забраны под гребенку. Серые под пушистыми нежными бровями Клавины глаза смотрели с чуть заметной усмешкой.

– Клавочка, милая, – не выдержала Оля. – Что случилось?

Клава глядела в окно, молчала.

– Два дня тому назад расстреляли Андрея и с ним ещё несколько человек дружинников. На Прохоровке, во дворе… Их там и схватили – не успели скрыться.

Поражённая Оля молчала. Она с ужасом смотрела на Клаву, на её спокойное, точно каменное лицо, на чуть дрожащие пальцы рук, бессильно лежащие на платке.

– Они сражались, – доносился до Оли тихий, глуховатый голос. – Небольшая группа храбрецов против целого отделения солдат. – Клава замолчала, потом, будто собравшись с силами, добавила: – Когда их поставили к стенке, во дворе было много рабочих, арестованных. Андрей крикнул: «Прощайте, товарищи, боритесь за дело рабочих, да здравствует Красная Пресня!» И запел «Варшавянку», они все пели… до конца.

Клава взглянула на Олю, на её бледное, залитое слезами лицо и быстро отвела глаза. Голос её дрогнул, когда она попросила:

– Не плачь, Оля, прошу тебя. Мне плакать нельзя, я должна быть твёрдой и смелой, как он. И я такой буду.

– Клава, милая… – Оля бросилась на колени, схватила Клавины руки, спрятала в них лицо.

– А знаешь, Оля, – голос Клавы потеплел. – Я всё-таки счастливая… Даже в своём горе. У меня был Андрей, лучший человек на свете, самый любимый на всю жизнь. И он для меня не умер, он живёт вот здесь, в сердце. Я буду с ним всё время вместе, как он хотел. Я так и унесла его в памяти таким, как видела в последний раз. В сумраке коридора он стоял около замёрзшего окна, смотрел мне вслед. Я оглянулась – он улыбнулся мне, ярко блеснули его белые зубы, взмахнул рукой…

Клава умолкла, на губах её дрожала улыбка. Она встала, распахнула пальто, подошла к окну, рука привычным жестом потянулась к причёске.

– Всё никак не привыкну, что нет кос.

– Зачем же ты, такие косы!

– Что косы… Зачем они мне? Без них удобнее, да и для конспирации лучше. А сейчас у меня ответственное задание. Еду в Польшу. Ну, милая… – Клава подошла к Оле, обняла её. – Прощай, будь здорова и счастлива, поцелуй за меня своего мужа. Он у тебя славный. Думаю, что ещё увидимся. После того, что пережили, не можем не увидеться. Оставлю тебе адрес одного нашего товарища. Так, на всякий случай, – добавила она, улыбнувшись. Повязала низко платок, взяла корзинку, вышла, тихо прикрыв дверь.

А Оля, вернувшись в кухню, повалилась на стул и, опустив голову на руки, горько заплакала.

Глава 9

Туманный ноябрьский день 1907 года постепенно переходил в сумерки, и улицы столицы выглядели серыми, хмурыми, неприветливыми. Загорались фонари. Их тусклый свет слабо пробивался сквозь белёсую мглу тумана. По тротуарам Большого проспекта Петербургской стороны торопливо двигались пешеходы, подняв воротники пальто, поглубже нахлобучив шапки и прикрываясь зонтами от холодной измороси.

Скрежеща железом и часто звеня, по улице медленно полз трамвай. На подножках гроздьями висели пассажиры, не попавшие в вагон. Среди них, крепко ухватившись одной рукой за ручку вагона, с толстым портфелем в другой, стояла высокая шатенка в тёмно-синем пальто и простой синей шляпке. Неловкость положения мало смущала её. Наоборот, риск, казалось, даже нравился.

Когда трамвай остановился, она спрыгнула с подножки и направилась в ближайший переулок. У углового фонаря ей попались навстречу трое щеголевато одетых повес. Один из них, нахально заглянув ей в лицо, бросил фамильярно:

– Недурна канашка!

Шатенка, нахмурив брови, окинула его презрительным взглядом с головы до ног, промолвила уничтожающе:

– Нахал и дурак!

Столь неожиданный и решительный отпор привёл молодых ловеласов в явное замешательство, а шатенка как ни в чём не бывало вышла на Малый проспект и вскоре очутилась перед громоздким серым многоэтажным домом. Зайдя в центральный подъезд, она легко взбежала на третий этаж и, остановившись перед дверью с медной дощечкой «Инженер Сергей Владимирович Звонарёв», резко дёрнула за ручку звонка.

За дверью тотчас послышался быстрый топот, дважды щёлкнул замок, и на лестницу вырвался свет из прихожей. На пороге стоял мальчик лет двенадцати в мундирчике реального училища.

– Тётя Варя! – обрадовано воскликнул он. – Тётя Варя пришла!

Вслед за ним к двери подбежала двухлетняя девочка и, протянув вперёд ручонки, закричала звонко:

– Мамуся, моя мамуся плисла!

– Здравствуй, моя деточка! Сейчас переоденусь и тогда расцелую тебя, моё золотко, – ласково улыбнулась ей молодая мать и сказала мальчику: – Отведи её, Вася, в столовую, пока я приведу себя в порядок.

Вася взял девочку за руку.

– Пойдём, Надюшка, я тебе башню из кубиков построю, – пообещал он, заметив, что она готова вот-вот расплакаться.

– Аннушка, как с обедом? – окликнула хозяйка кухарку, снимая пальто.

Из кухни выглянула пожилая, степенная женщина.

– Сейчас, Варвара Васильевна, всё будет на столе.

Варвара Васильевна Звонарёва прошла в ванную.

Там с чисто профессиональной привычкой она тщательно вымыла руки, обтёрла лицо и шею мокрой губкой, затем освежилась одеколоном и переоделась в просторный домашний капот. Лишь после этого она направилась в столовую, к дочери. Девочка хныкала, отмахивалась от Васиных уговоров и посулов.

– Не капризничай, Наденька, – сказала Варвара Васильевна, взяла её на руки и несколько раз поцеловала. – Нехорошо быть такой непослушной.

Когда девочка успокоилась, Звонарёва взглянула на мальчика.

– A y тебя, Вася, какие сегодня успехи в училище?

– По арифметике – пятёрка, по русскому – четвёрка, – бойко ответил тот.

– А по немецкому?

Вася виновато опустил голову и робко показал два пальца.

– Опять двойка? – строго спросила Варвара Васильевна. – Ты не знал урока?

– Учил… знал, но… – чуть слышно пробормотал Вася и, покраснев, вздохнул: – Я, тётя Варя, всегда сбиваюсь в глаголах, когда меня к доске вызывают.

– Теперь я каждый день буду сама проверять, как ты готовишь уроки, – твёрдо заявила Варвара Васильевна и укоризненно покачала головой. – Срам! Из двоек по немецкому не вылазишь, всё ленишься.

– Немец ко мне придирается, – просопел Вася.

– Я тоже начну придираться к тебе, авось на пользу пойдёт – лучше учиться станешь!

В передней задребезжал продолжительный звонок.

– Это дядя Серёжа! – вскочил с места Вася и ринулся открывать дверь.

Минуту спустя в столовую вошёл Сергей Владимирович Звонарёв – высокий, плотный, с ярким румянцем на полных щеках.

– Добрый вечер, Варенька! – поклонился он жене и поцеловал её руку.

– Сегодня я и ты запоздали, – указала Варвара Васильевна глазами на стенные часы. – В клинике профессор демонстрировал редкий случай оперативного вмешательства в область мозжечка…

– Ну а мы обсуждали на заводе конструкцию некоторых новых станков, – сообщил Звонарёв и усмехнулся. – К сожалению, у нас ещё слишком живуче постыдное чувство преклонения перед заграничной техникой. Вот и сбывают нам иностранцы втридорога такую заваль, как эти станки.

– Ты, конечно, спорил, доказывал?

– Спорил, – признался Звонарёв и снова усмехнулся. – Увы, безрезультатно… Как говорится, плетью обуха не перешибёшь…

– Но ты же всё равно не успокоишься, знаю, – заметила Варвара Васильевна.

– Конечно, нет! – улыбнулся Сергей Владимирович.

За обедом сидели молча – так было принято у Звонарёвых. Надя – на своём высоком стульчике, рядом с матерью, а Сергей Владимирович и Вася – напротив. Все основательно проголодались. Даже Надюша на этот раз не капризничала. После второго блюда Варвара Васильевна пожаловалась мужу на плохие успехи Васи по немецкому языку.

– Это никуда не годится, – сказал недовольно Сергей Владимирович, обращаясь к мальчику. – Ты же собираешься стать инженером. А нам, инженерам, знать иностранные языки крайне необходимо. Придётся нанять учительницу – немку…

– Такую, чтобы построже была, – добавила Варвара Васильевна.

Вася уныло исподлобья смотрел куда-то в угол комнаты и в душе ещё больше ненавидел немецкий язык, причинявший ему столько неприятностей в училище и дома.

После обеда Сергей Владимирович прошёл в спальню отдохнуть. Он прилёг на диване, а Варвара Васильевна устроилась с книжкой в руках в глубоком кресле. Прочитав не больше двух страниц, она почувствовала, как дрёма начала одолевать её. Взглянула на мужа. Он лежал, заложив руки за голову, и задумчиво смотрел на потолок.

– А я думала, ты дремлешь, – сказала Варвара Васильевна.

– Нет… мысли разные, – отозвался Сергей Владимирович и повернулся на бок, лицом к ней. – Недавнее…

Порт-Артур… перед глазами. Говорят, на днях судебный процесс над Стесселем и его компанией начинается.

Варвара Васильевна сразу оживилась.

– Наконец-то, – вырвалось у неё облегчённо. – Только подумать: полтора года ведётся следствие! Видно, наш генералитет решил сделать всё, чтобы замять это дело.

Сергей Владимирович покачал головой.

– Замять этого «скандала в благородном семействе» никому не удастся. И наши, и заграничные газеты давно вывернули Стесселя наизнанку. Наша союзница Франция прямо обвиняет его в продаже русской крепости. Во французских газетах даже приводится сумма, полученная им от японцев, – что-то несколько миллионов рублей золотом.

– Какая низость – продавать свою крепость! – воскликнула возмущённо Варвара Васильевна. – Может ли быть прощение такому негодяю?

– Поживём – увидим, – вздохнул Сергей Владимирович.

– Тебя снова вызовут как свидетеля?

– Возможно.

– И что же ты будешь говорить?

– То, что может сказать каждый русский человек, которому дороже всего Родина – правду, – ответил Сергей Владимирович и, помолчав, добавил убеждённо: – Думаю, что все артурцы скажут то же самое… А их, вероятно, немало приедет в Питер на процесс.

– Папу, наверно, тоже вызовут сюда, хотя в его годы очень тяжело добираться из Владивостока до Питера, – заметила Варвара Васильевна.

– Пожалуй, со многими свидимся, – мечтательно промолвил Сергей Владимирович. – Уверен, что Борейко и Оля прикатят обязательно… Ну и Стаха с Лёлей надо ждать… Соберёмся снова все вместе… Блохина пригласим.

– А разве Блохина на суд не вызовут? – спросила Варвара Васильевна.

– Едва ли, – сказал Звонарёв. – Свидетели – исключительно офицеры. Вызывали лишь двух-трёх унтер-офицеров, стесселевских прихвостней. А ты же знаешь, как Филипп Иванович ненавидит Стесселя.

– Да, кстати, – спохватилась вдруг Варвара Васильевна. – На днях звонила мне Шура Блохина. У Филиппа Ивановича что-то произошло с администрацией завода… Его собираются увольнять, а Шура ждёт третьёго ребёнка… Надо как-то помочь им…

– Помочь, конечно, нужно, – согласился Звонарёв, – но… помогать надо осторожно… Филиппа уже дважды за политику арестовывали. Хорошо, что ему удавалось выйти сухим из воды.

– Филипп Иванович ведёт себя по отношению к семье возмутительно, – промолвила с негодованием Варвара Васильевна. – Уж лучше бы он не срывал её из деревни, да и сам сидел бы там. За плечами жена, дети, а он на рожон лезет, правду ищет, пока в тюрьму не угодит. Хотя бы ты попробовал его урезонить.

– Не буду! – категорически возразил Сергей Владимирович. – Филипп Иванович – честный, прямой человек, а такие, как он, ради правды готовы жертвовать всем. На заводах такое творится, что сам ангел взбунтуется. – С минуту Звонарёв лежал молча, обдумывал что-то, затем решительно сказал жене: – Ты, Варенька, сообщи Шуре, чтобы Филипп зашёл ко мне… Не на завод, а сюда, на квартиру. Потолкуем, обсудим, куда и как лучше пристроить его.

– Смотри, не наживи себе неприятности с ним, – предупредила Варвара Васильевна.

Звонарёв лукаво прищурился:

– Постой, постой, неужели ты, Варенька, трусиха у меня?

Варвара Васильевна вспыхнула:

– Я? Никогда в жизни.

– Ну, значит, вместе будем помогать Филиппу Ивановичу, – весело промолвил Звонарёв и громко зевнул. – Что-то на сон потянуло… Придётся вздремнуть…

Варвара Васильевна вышла из спальни. Старушка няня уже укладывала Надюшу спать. Вася в своей комнате усердно учил уроки: зубрил немецкие глаголы.

– Смотри, сама всё проверю, – напомнила Варвара Васильевна.

Вася тяжело вздохнул и забормотал:

– Граб… граб… гэграбэн… Их грабэ, ду грабст…

– Правильно, хорошо, – кивнула строгая тётка.

Вася шморгнул носом.

– Сейчас правильно, а как выйду к доске, всё перепутаю…

На его лице появилось такое страдальческое выражение, что Варвара Васильевна не удержалась от улыбки, сказала ободряюще:

– Не отчаивайся, всё будет хорошо.

Глава 10

Как-то вечером, незадолго до ужина, к Звонарёвым пришла Шура Блохина. Такая же высокая, как Варя, но шире её в плечах. Бедно одетая – потрёпанное пальто, старый выцветший платок на голове, дырявые валенки, – Шура выглядела значительно старше своих двадцати двух лет.

Варя сердечно встретила гостью, обняла, поцеловала её.

– Я на одну минутку… Я не буду заходить в комнаты, – смущённо проговорила Шура, но Варя заставила её снять пальто и платок и повела в столовую. Шура шла, тяжело переступая с ноги на ногу.

– Ты снова располнела, – заметила Варя.

Щёки Шуры покрылись густым румянцем.

– И не говорите, – промолвила она, застыдившись. – Через месяц ребёнка жду… Третьего.

– Тяжело тебе будет с тремя…

– Ничего, как-нибудь обойдётся, – вздохнула Шура. – Мы двоих-то старшеньких у моей матери в деревне оставили. Своя хата у неё, птица… Пенсию за отца получает – десять рублей в месяц. Жаль, не привык Филя в деревне, всё его в город тянет. Потому и переехали сюда.

– А как Филипп Иванович относится к старшему сыну? – поинтересовалась Варя.

Своим неосторожным вопросом она невольно разбередила старую сердечную рану Шуры, оставшуюся после первого в жизни, неудачного романа.

– Любит его Филя, – сказала она тихо и добавила ещё тише: – И никогда им меня не попрекает.

– Замечательный человек твой Филипп Иванович, – с чувством искреннего восхищения воскликнула Варя. – Если бы не пил, то…

– А он теперь почти совсем не пьёт, – вставила Шура. Оглянувшись по сторонам, она сообщила доверительно: – Ведь он у меня в социал-демократах ходит… Давно уже. За рабочий народ жизнь готов отдать. Хоть, знаете, и тяжело нам бывает… и голодные, и холодные сидим, но ценю я Филю за это… Ценю и люблю…

– Как же это он водку одолел? – удивлённо спросила Варя.

– Говорю же, они, социал-демократы, вылечили его, – пояснила Шура. – Сказали ему: «Всем ты нам человек подходящий, но одна беда у тебя – выпиваешь. У нас к пьяницам никакого доверия нет. Они за водку отца родного продадут…» После этого, верите, Филя мой как переродился – не пьёт. Вижу иногда по глазам – страсть ему выпить хочется. Предложу за полбутылкой сбегать, так даже сердится. «Не растравляй мою душу, – говорит. – Сказал – баста, значит, баста!»

В столовой Варя усадила гостью на диван, сбегала на кухню распорядиться, чтобы подавали ужин, затем, вернувшись к Шуре, уселась рядом, сказала:

– Сейчас поужинаем вместе.

– Куда мне, такой, за стол, – запротестовала Шура. – Я ведь на минутку… в рванье.

– Только попробуй отказаться, – нарочито строго промолвила Варя. Шура улыбнулась и сразу помолодела от этой улыбки, не посмела больше возражать.

– Ну, а что подпольщики об инженерах говорят? – спросила Варя.

– Разное, – уклончиво ответила Шура.

– А всё же?

– Говорят, что инженеры помогают заводчикам рабочих дурачить…

– Далеко не все, – возразила Варя. – Вернее, лишь некоторые, – уточнила она, – просто-напросто непорядочные люди.

– Ох, Варвара Васильевна, ошибаетесь, – убеждённо промолвила Шура. – Видела я забастовки и знаю, что почти все инженеры с мастерами за хозяев горой стояли.

– Мой Серёжа не из таких, – твёрдо заявила Варя.

– А много ли их таких, как Сергей Владимирович? – заметила Шура. – Раз, два, и обчёлся…

Стол был уже накрыт. Варя послала Васю звать Сергея Владимировича к столу.

– Завтра я схожу с тобой в акушерскую клинику, – предупредила Варя Блохину. – Постараюсь выхлопотать тебе там койку.

– Что вы, Варвара Васильевна, – опешила Шура. – Я уже договорилась с одной бабкой-повитухой – неподалеку от нас живёт.

– От таких повитух тысячи женщин погибают, – сказала Варя. – Грязь, невежество…

– А в клинике много платить надо?

– Постараюсь бесплатно устроить тебя, – пообещала Варя.

В это время в столовую вошёл Сергей Владимирович, как всегда, аккуратный, свежий.

– Здравствуйте, Шурочка! – дружески пожал он руку смутившейся гостье. – Как живёте-можете?

– Неважно, Сергей Владимирович, – ответила Шура. – Филиппу Ивановичу с субботы объявили расчёт… Опять туго нам придётся.

– Где он работал последнее время?

– На Новом Леснере¹⁶… Хочет попробовать на Парвиайнен¹⁷ устроиться.

Сергей Владимирович прошёлся по комнате, что-то обдумывая, потом остановился перед Шурой.

– Можно устроить Филиппа Ивановича на работу ко мне, на военный завод, – сказал он. – Предприятие это государственное, положение рабочих у нас устойчивее, чем на других заводах. Скажите Филиппу Ивановичу, чтобы зашёл ко мне в субботу вечером.

– Спасибо вам, Сергей Владимирович, за ваши заботы о нас, – промолвила растроганно Шура.

За столом Варя рассказала мужу о том, что Блохин перестал пить.

– Вот это совсем хорошо! – воскликнул Звонарёв.

– И хорошо, и плохо, – улыбнулась Шура. – Пока Филя попадал в участок по пьяному делу, никто на него внимания не обращал. Рабочий, пьяница, как другие. Теперь же, как бросил пить, сразу его на заметку взяли. Рядом с нами живёт околоточный надзиратель. То вроде приятелем моему муженьку был, выпивали вместе, теперь заявил Филе: «Ты у меня в подозрении стал насчёт политики. Уж лучше пей, да в крамолу не суйся…».

– Хитрая бестия этот околоточный, – усмехнулся Сергей Владимирович. – Пей, мол, топи горе в водке… И царю, и монопольке хорошо. А ведь от водки горе ещё горше становится. Я рад, Шурочка, за Филиппа Ивановича, что он понял это.

После ужина Шура стала быстро прощаться, но её не пустили.

– До Полюстрова не ближний конец. Не пущу, и всё, – категорически заявила Варя.

– Как же Филипп Иванович один там будет? – обеспокоенно взглянула на неё Шура. – На розыски пойдёт, всю ночь пробродит.

– Ничего не станется с твоим Филей, – сказала Варя. – Переночуешь у нас. Не в твоём положении ходить по ночам.

В соседней комнате раздался телефонный звонок. Вася бросился туда и тотчас закричал:

– Дядя Серёжа, тётя Варя, скорее сюда! Это дядя Борейко и ещё кто-то… Скорее же!

Варя побежала к телефону. Опрокинув по дороге стул, она выхватила трубку из рук Васи.

– Ты, Медведюшка? Что, что? – громко выкрикивала она. – Оленька? И Лёля здесь? Целую, целую всех вас! – затараторила она радостно. – Сюрпризом, значит? Смотрите же, ждём вас обязательно в воскресенье, к обеду… Только попробуйте опоздать. Сейчас, сейчас зову! Серёжа! – обернулась Варя к мужу. – Тебя зовут к телефону. Тут все – Борейко, Оля, Стах, Лёля…

Звонарёв тоже был взволнован приездом друзей, но разговаривал с ними гораздо сдержаннее, справился об их здоровье, самочувствии и в шутливой форме отдал им приказ явиться к нему на смотр в воскресенье.

Варя не дала ему разговориться, снова вырвала у него из рук трубку и, произнося сотню слов в минуту, долго ещё болтала с подругами о последних столичных новостях, о ценах на продукты, о домашних делах.

В одиннадцатом часу ночи прибыла телеграмма из Владивостока от отца Вари, генерала Белого. Он извещал о своем скором прибытии в Петербург.

– Почему он решил остановиться в гостинице, а не у нас? – обиженно спросил Звонарёв.

– Ты же знаешь моего папу, он не любит никого стеснять своим присутствием, даже самых близких, – напомнила Варя.

– Встретим его на вокзале, там видно будет, – решил Звонарёв и неожиданно обратился к Шуре: – А вы, Шурочка, чтобы обязательно были у нас с Филиппом Ивановичем в воскресенье. Соберутся друзья, вспомним прошлое.

– Я-то не приду, нет, – отказалась Шура. – Неловко мне как-то… в таком виде… А Филе скажу.

– Да, да, передайте ему, что я, Борейко, Стах Енджеевский – все очень хотим видеть его. И вас будем ждать вместе с ним! – настаивал Звонарёв.

Переночевав у Звонарёвых, Шура на следующий день побывала с Варей в акушерской клинике. Там Варе удалось выхлопотать ей как жене защитника Порт-Артура, бесплатное место в родильном отделении.

Глава 11

В субботу в доме Звонарёвых с утра поднялась суета. В помощь кухарке была приглашена ещё одна женщина, затем в хозяйственный водоворот была втянута и Надюшина няня, и все они под руководством Вари усердно месили тесто, толкли сахар, взбивали яйца, готовили начинку для пирогов.

Вернувшийся из училища Вася, к своей радости, тоже был привлечён к кулинарной работе. Растирая яичные желтки, он то и дело, улучив момент, совал сладость себе в рот. Маленькая Надюша толкалась тут же, пока не залезла руками в тесто. Потом лизнула солонку, приняв соль за сахар, и со слезами была удалена из кухни под надзор Васи.

Звонарёв по случаю субботы вернулся раньше, чем обычно. Дома его тоже ждали хозяйственные заботы, но пришёл Блохин и избавил хозяина от хлопот на кухне: неудобно же при госте заниматься такими делами.

Широкоплечий, коренастый, Блохин в штатском костюме казался ещё шире и плотнее. Глаза, глубоко посаженные на изрытом оспинами лице, глядели строго, проницательно, готовые ежеминутно вспыхнуть от гнева и раздражения.

Поздоровавшись с Варей и поблагодарив её за заботу о Шуре, Блохин прошёл в кабинет Звонарёва.

– Ну-с, Филипп Иванович, закуривай и рассказывай про своё житьё-бытье, – сказал Звонарёв, указав Блохину на кресло у окна и усаживаясь рядом.

– Что рассказывать-то, Сергей Владимирович, – невесело проговорил Блохин, свёртывая цигарку. – Сами знаете. Опять расценки снижают, опять ввели штрафы, чуть что – увольняют… Чёрные списки на особо строптивых рабочих завели. Одним словом, совсем замордовали нас хозяева да их приспешники. А тут ещё жандармы и шпики всюду рыщут.

– Шура говорила, что тебя с Нового Леснера уволили. За что же? – поинтересовался Звонарёв.

– С мастером схватился, – хмуро ответил Блохин и нервно затеребил кончик правого уса. – Он, шкура, рабочих под штраф подводил, перед хозяевами выслуживался… Известное дело – мастер! Меня в отместку оштрафовал, за ворота выгнал. В расчёт за неделю получил рубль с четвертаком. Вот и живи как хочешь.

– Ты, кажется, токарь по металлу?

– И токарь, и слесарь, и фрезеровщик. Почитай на всех станках работал.

– А с политикой как?

– Грешен, батюшка, – шутливо признался Блохин и сейчас же снова нахмурился. – Нельзя, Сергей Владимирович, нам, рабочим, без политики…

– Но время-то какое!.. Рискованно ведь, – напомнил Звонарёв.

– Верно, рискованно, – согласился Блохин. – Но драк без риску не бывает. Или, значит, бейся, или, ежели сдрейфил, лапки кверху, чтобы заводчик тебя до смерти заездил. Разве не так?

– Я не вдаюсь в политику, – уклончиво ответил Звонарёв. – А насчёт работы помочь могу. Приходи в понедельник ко мне на завод. В механический цех устрою. Работы у нас сейчас хватит – чиним повреждённые на войне пушки, ружья и всякое снаряжение. Рублей десять в неделю можно заработать.

– Начальство у вас военное?

– Военный завод – значит, и начальство военное.

– Боюсь, как бы мне не сорваться, – усомнился Блохин. – Не люблю офицеров, ещё с фронта оскомина осталась.

– А Борейко как же? – хитро прищурился Звонарёв.

– Он не в счёт, – решительно заявил Блохин. – Погоны и мундир у него офицерские, а душа наша, настоящая солдатская. Шура сказывала, что он тут, в Питере. Наверное, тоже по Стесселеву делу вызвали.

– Приходи завтра, повидаешься со своим другом у меня, – сказал Звонарёв.

– Приду, – кивнул головой Блохин. – Беспременно надо на Борейко глянуть: таким ли он медведем остался, как в Артуре был, или обломался?

Вошёл Вася и пригласил их к чаю…

Далеко за полночь трудилась со своими помощницами на кухне Варя, пока не закончила всех приготовлений к приёму гостей. Только тогда в квартире погас свет и установилась тишина.

Гости немного опоздали к назначенному сроку, и Звонарёва уже начала нервничать. Она то и дело посылала Васю на улицу – не идут ли. В голубом бархатном платье, с пышной причёской золотистых волос и нежным румянцем молодая хозяйка выглядела сегодня особенно очаровательной.

Наконец в передней прозвучал долгожданный звонок. Варя, будто на крыльях, перелетела через прихожую к дверям, и там поднялась радостная суета – объятия, поцелуи, приветственные возгласы.

– Здравствуй, здравствуй, Серёжа, – гудел басом Борейко, крепко сжимая и встряхивая руку Звонарёва. – А ты, брат, разжирел, стал солидным, лет эдак на сорок с хвостиком.

Друзья обнялись, расцеловались.

– Неправда, Боря! Серёжа великолепно выглядит. Просто ты не привык его видеть в штатском, – попыталась выручить Звонарёва Ольга Борейко.

Стах Енджеевский выглядел удивительно свежо и молодо. По-прежнему в его глазах горели весёлые озорные огоньки. Как и раньше, подвижна была Ольга Семёновна Борейко. Томной и несколько вяловатой выглядела Елена Фёдоровна Енджеевская.

Из прихожей все шумно направились в гостиную. Тут было светлее, и стали заметны многочисленные шрамы на лице и шее Борейко. Левая половина его лица дёргалась от нервного тика: казалось, будто он кому-то хитровато подмигивает. Борейко старался держаться прямо, подтянуто, но временами заметно прихрамывал на левую ногу.

– Нога? Беспокоит? – участливо осведомилась Варя, заметив, как он поморщился, оступившись.

– Немного, – признался штабс-капитан. – Мелкие осколки нет-нет да и выходят наружу. Тогда приходится ложиться и звать эскулапов.

– Я заставлю Бориса посоветоваться здесь с врачами, – сказала Ольга Семёновна. – Он у меня органически не переносит их. Иногда терпение лопнет, прежде чем уговоришь его показаться доктору.

– А ты как чувствуешь себя, Стах? – обратился к Енджеевскому Звонарёв.

– Признаться, я и думать забыл о своих ранениях, – махнул рукой Енджеевский. – О них только и можно узнать из моего послужного списка; шрамов – и тех почти не осталось. А твоя нога, Серёжа?

– Прошу, полюбуйся! – с этими словами Звонарёв легко подпрыгнул и лихо выбил дробь ногами. – Могу даже вприсядку.

– О, да ты молодцом! – поразился Борейко. – Вот бы мне так!

Звонок в передней возвестил о приходе нового гостя.

– Это определенно он, Блохин! – воскликнула Варя и скрылась в прихожей. Через несколько минут оттуда раздался хрипловатый голос Блохина:

– Разрешите зайти?

Он был тщательно побрит, припомажен, с завитыми в колечко усами.

– Филя, друг сердечный! – бросился ему навстречу Борейко и стиснул его своими могучими руками.

Блохин был настолько растроган этой встречей, что вытащил платок и утёр набежавшие на глаза слёзы. Борейко был тоже взволнован до глубины души.

– Даже в слезу ударило, так обрадовался! – конфузливо сказал Блохин, и его некрасивое лицо осветилось удивительно мягкой и доброй улыбкой.

За вкусной едой и выпивкой незаметно летело время. Женщины разрумянились, мужчины свободнее разместились в креслах; Борейко расстегнул воротник мундира, Звонарёв закурил.

– Нет, вы подумайте, други мои, – загремел голос Борейко. – До чего мы дожили! Скажи мне об этом тогда, в Порт-Артуре, морду бы набил за розыгрыш – нипочём бы не поверил. Суд над Стесселем! Вот это ловко! – Борейко разразился таким оглушительным хохотом, что зазвенели бокалы на столе. – Воображаю Стессельшу, нашу бывшую всевышнюю владычицу артурскую, если бы ей сказать тогда… Что бы с ней было!

– Ну и что, ты рад этому? – спросил Енджеевский.

– Рад, конечно. Засудим-таки Стесселя, под петлю его подведём. Я первый буду его громить, сокрушу… Выпьем, друзья мои, чтобы Стесселя – под петлю.

– И мне кажется, что дело это необыкновенное. – Звонарёв вытер салфеткой губы, повернулся к Енджеевскому. – Царское правительство будет судить царского генерала. Первый раз в российской истории. Чудеса!

– А мне кажется, что вы всё ещё наивные, несмышленые мальчишки, – проговорила Ольга Семёновна, подойдя к мужчинам. – Подумаешь, удивил: суд над Стесселем! Во-первых, на эту скамью подсудимых рядом с ним не мешало бы посадить и некоторых других артурских генералов да петербургских министров…

– С самим царём-батюшкой во главе, – вставил своё слово Блохин.

– Вот именно, Филипп Иванович, вы правы. А во-вторых, судить дать право солдатам, народу. Вот тогда был бы другой разговор. А то комедия, да и только.

– Вот это по-моему, – крякнул от удовольствия Енджеевский. – Это мужской разговор. Хитры, канальи, захотели отыграться на Стесселе. Мы, мол, ни при чём. Это всё он…

– Наша, мол, хата с краю, мы ничего не знаем, – зло усмехнувшись, вставил снова своё слово Блохин.

– Так и получается. А в результате что? Всех помилуют да ещё ордена за измену дадут.

– Браво, Стах! Жму твою честную руку, – подошла к мужчинам Варя. – Я Сергею уже говорила, что всё это хитрая игра, очень тонко задуманная.

– Ничего. Как ни штопай дырку – нитки всё равно видать. А тут нитки белые. Как-нибудь разберёмся, – трезвым, спокойным голосом сказал Блохин.

– Братцы, помилуйте! – взмолился Борейко. – Что вы на нас с Сергеем напали? Конечно, вы правы, и особенно моя милая, мудрейшая супруга. Я лишь ратую за то, чтобы бить Стесселя, громить его по-артиллерийски, прямой наводкой. Так, Филя? Что молчишь? Думаешь, Борейко захмелел? Нет, брат, я им на суде покажу ещё, вот увидишь…

– Конечно, Борис, по-моему, наш долг – разоблачить Стесселя, – поддержал Звонарёв.

– Ну давайте, разоблачайте, герои! – усмехнулась Варя. – Посмотрим, что из этого выйдет.

– А выйдет весьма простенькая комбинация, – улыбаясь, спокойно добавила Оля. – Стессель останется при своих интересах, а вас, героев-разоблачителей, в шею погонят со службы.

– Что же, по-вашему, и разоблачать нельзя? – озадаченно спросил Звонарёв. – Что же тогда делать?

– Бить их надо, – отодвигая стул и вставая, проговорил Блохин, – как били в пятом году на Пресне. Из пушек, по-артиллерийски. В этом вы, Борис Дмитриевич, правы.

Разговор незаметно перешёл на другую тему. Всех волновало положение на заводах, репрессии на свободомыслящих людей, аресты…

– Трудное время мы переживаем, – размышлял Звонарёв. Девятьсот пятый год насмерть перепугал правительство. Вот они и пошли косить направо и налево. Сколько людей погибло, кровью набухла земля… А что дало восстание народу? Ничего. Только ещё хуже стало. Потому моё мнение – сейчас никакой политической борьбы. Вот улучшение экономического положения рабочих – это другое дело.

– Нет, вы послушайте, люди добрые, что за чушь он городит, – вдруг взорвался Борейко. – Я всегда считал тебя, Сергей, либералом, но ты переплюнул все мои ожидания. Он за экономическую борьбу! Это что ж выходит: брюхо набей жратвой, а голову положи на полку? Пусть она там полежит за ненадобностью.

– Ну зачем ты утрируешь?..

– Я не утрирую, а правду говорю. Что ж получается: солдат и думать не моги, а исполняй что тебе начальство велит. Это, пожалуй, и Стессель возражать бы тебе не стал…

Блохин внимательно слушал вспыхнувший горячий спор. Под его желтоватой, в глубоких складках кожей щёк ходили желваки. Видимо, ему стоило большого труда сдерживаться.

Внимательно слушала разговор и Варя. Щёки её пылали, глаза метали искры. Нет, сидеть и слушать спокойно она не могла, с неё было довольно. Она резко вскочила со стула, отбросив ногой подол длинного платья, вплотную подошла к Звонарёву.

– Стыдно тебя слушать, что ты говоришь. А ещё называешь себя русским интеллигентом, слугой народа! Какой же ты слуга народа? Позор! Ты предлагаешь, чтобы народ не боролся за свою свободу. Кто же за неё будет бороться? Может быть, по-твоему, не было девятого января? Может, царь не расстрелял детей, стариков? Может быть, думаешь, что этот царь кровавый даст народу свободу? Как бы не так, дождёшься…

Варя тяжело дышала, пылавшие щёки побледнели, она наступала на Звонарёва, как на крепость, готовясь сокрушить её.

– Что ты на меня кричишь, Варвара? – невозмутимо парировал Звонарёв. – Крик – это ещё не доказательство. Я человек трезвый, не романтик. И привык брать в расчёт только результаты дела. По-моему, революция пятого года ощутимых положительных результатов для народа не принесла. Рабочим стало жить ещё хуже, поэтому…

Но Варю не так легко было заставить отказаться от победы. Демонстративно отвернувшись от Звонарёва и не дав ему договорить, она с не меньшим пылом продолжала:

– Нет, его слушать нельзя, иначе такая поднимается злость, что можно полезть в драку… У меня есть знакомый – это жених моей сестры, доктор Краснушкин. Замечательный человек – умница, талантливый врач… Так вот он такие разговорчики очень просто называет – «меньшевистские штучки». Что такое меньшевики и большевики, я ещё доподлинно не знаю, но ей-богу, Сергей, – Варя повернулась к Звонарёву, – я узнаю, и тогда…

– Погиб, погиб, Варенька, – добродушно смеясь и ласково беря жену за руку, проговорил Звонарёв. – Я уже давно погиб, как только женился на тебе. Сдаюсь и прошу помилования. – Звонарёв поцеловал руку жены.

– Ну вот, всегда так, – потухая, проговорила Варя. – Не хочет со мной говорить серьёзно.

– А напрасно, – бросил из угла Блохин, – Варвара Васильевна дело говорит.

– Друзья мои хорошие, – обняв за плечи Звонарёва, проговорил Стах. – В кои годы мы собрались вместе, так давайте не будем уж ссориться. Давайте лучше выпьем и вспомним старое, пережитое, а слово для тоста – Боре.

– С моим удовольствием, – широко улыбаясь, встал Борейко. Он налил всем бокалы светлого янтарного вина, помолчал немного и сказал:

– Дорогие друзья и боевые товарищи! Три года тому назад в эти ноябрьские дни мы в Порт-Артуре отбивали бешеные атаки японцев на Высокую гору. Серёжа уже лежал в госпитале, Варя неотлучно сидела около него. Всех нас ежеминутно подстерегала смерть. Судьбе было угодно, чтобы мы выпили до дна горькую чашу предательской капитуляции и позора японского плена. Всё это мы перенесли и пережили и сегодня снова собрались вместе. Я предлагаю выпить бокал, во-первых, в память павших артурских героев, да покроет вечная слава их прах, во-вторых – мы выпьем за нас самих, а в-третьих… – тут Борейко обвёл всех блестящим взглядом, – за наше будущее возвращение в освобождённый от японцев Порт-Артур. Ура!

Все восторженно подхватили этот тост.

– Ты, Боря, правильно высказал затаённые желания каждого из нас, – сказал Енджеевский, целуя Борейко. – Артур, обильно политый кровью русской, стал для нас родным и близким уголком. Освободить от японцев его – наша святая обязанность.

– Едва ли мы только доживём до этого! – вздохнул Звонарёв. – Пройдёт немало времени, пока Россия оправится от поражения…

– Но я уверена, что если не мы, то наши дети или внуки сумеют освободить Порт-Артур, – горячо возразила мужу Варя.

– Царское правительство не смеет и помышлять о новой войне с японцами. Ренненкампф¹⁸ и Меллер-Зако-мельский¹⁹ стреляют в русских рабочих, – с горечью проговорила Ольга Семёновна.

– Достреляются на свою голову! – глухо сказал Блохин.

После обеда мужчины перешли в кабинет Звонарёва, а женщины – в гостиную.

– Значит, ты уже на третьем курсе медицинского института? – спросила Ольга у Звонарёвой.

– Да, должна окончить весной десятого года.

– Учишься, конечно, за свой счёт?

– Нет, за счёт мужа, – пошутила Звонарёва. – На наш институт сильно косится министерство народного просвещения. Считают, что нам, женщинам, кроме акушерства и гинекологии, ничего не надо знать. А я решила стать хирургом. Сейчас много практикуюсь. И говорят, что у меня настоящая рука хирурга – твёрдая и быстрая.

– Живых ещё не оперировала? – с некоторой тревогой справилась Елена Фёдоровна.

– Пока нет, но ассистировала профессорам на операциях, и они остались довольны.

– Молодец, Варвара! Ты знаешь, чего хочешь в жизни, и твёрдо идёшь к цели! – похвалила подругу Ольга Семёновна.

– А ты? Разве у тебя нет цели в жизни?

Ольга Семёновна улыбнулась:

– Есть, конечно. Но об этом как-нибудь потом. А пока учусь. Мало знаю, ох как мало знаю! А надо знать много. Борис кое в чём помогает.

– Я понимаю тебя, Оленька, – сочувственно взглянула на неё Енджеевская. – Мы со Стахом стараемся не отставать от жизни, выписываем журналы, книги, ведём знакомство с передовой польской интеллигенцией. Поляки к нему относятся с большим уважением: считают его своим – потомком участника восстания тысяча восемьсот шестьдесят третьего года. Но всё это не то. Живи мы в Варшаве, я, наверное, училась бы на историко-филологическом факультете университета, а Стах был бы там вольнослушателем.

– Интересно, куда девалась Надежда Акинфиева? – как бы между прочим справилась Варя, и её глаза вдруг стали холодными.

– Живёт в Одессе, работает сестрой милосердия, – сообщила Ольга Семёновна.

– Замужем?

Енджеевская засмеялась и обняла Варю.

– О, да ты до сих пор не избавилась от ревности! Поверь мне, что всё давно кончилось.

– Просто удивительно, что ты думаешь о таких глупостях, – недовольно взглянула Ольга Семёновна на Варю.

Та заставила себя улыбнуться.

– Хорошо, хорошо, не буду! Пойдёмте звать мужчин, а то они, наверное, уже накурились до одурения и скучают о нас.

Но мужчины и не думали скучать. Увлечённые политическими спорами, они усиленно дымили папиросами и, казалось, совершенно позабыли о своих дамах.

– Прошу в столовую, попить чайку, – пригласила их Варя.

За чаем общий разговор угас. Все вдруг почувствовали усталость от горячих споров. Гости стали собираться домой.

– Ты не очень пьян, Филя? – спросил Борейко на прощание у Блохина.

– Раз на ногах твёрдо стою, значит, терпимо, – улыбнулся тот.

– Смотри, Филипп Иванович, не забудь: завтра в десять часов утра я жду тебя на заводе, – напомнил Звонарёв.

В первом часу ночи гости покинули уютную квартиру Звонарёвых.

Глава 12

В газетах было объявлено о начале судебного процесса по делу Стесселя. Первое заседание назначалось на одиннадцать часов утра 27 ноября 1907 года, в офицерском собрании Армии и Флота, на углу Литейного проспекта и улицы Кирочной.

В повестке, которую получил и Сергей Владимирович Звонарёв, значилось: вызывают в качестве свидетеля.

«Форма одежды – парадная, для штатских лиц – фрак», – стояло на оборотной стороне повестки.

– У тебя, Серёжа, и в заводе не было фрака! Что же теперь делать? – растерянно спросила Варя у мужа.

– Пусть дядя Серёжа возьмёт фрак напрокат в костюмерном магазине, на Большом проспекте, – подсказал Вася, уже успевший ознакомиться с содержанием судебной повестки.

Но Сергей Владимирович решительно отклонил этот план.

– Пойду в пиджаке. Не пустят – перестану ходить.

С какой стати я буду наряжаться, ради кого?

– Но если все будут во фраках… – заикнулась было Варя.

– Это не бал, не званый обед, а суд над предателями родины, – прервал её Звонарёв. – И никто не заставит меня надеть для этого случая парадный костюм и лакированные ботинки.

– Если тебя не пустят на заседание суда, то и я не смогу там побывать, а мне так хочется посмотреть на Стессельшу, – призналась Варя.

– Попросишь отца, он и достанет тебе билет, – успокоил Звонарёв. – А я всё равно должен буду находиться в свидетельской комнате.

Варя посмотрела на календарь, затем на часы и всплеснула руками:

– Серёжа, да ведь сегодня приезжает папа! Скоро шесть часов. Надо торопиться на вокзал.

– Я не забыл об этом, – покачал головой Звонарёв. – Сейчас будем собираться.

Через полчаса Звонарёвы с Васей и Надей уже тряслись на извозчике, направляясь с Петербургской стороны на Знаменскую площадь. В тёмных улицах моросил дождь, и на намокшей мостовой расплывалось множество вечерних огней.

На вокзале Звонарёвы встретились с двумя другими сестрами Вари. Старшая – Руся – была замужем за гвардейским поручиком, сыном Стесселя, а вторая – Катя – ещё только собиралась выходить за своего поклонника – врача, который стажировался при Военно-медицинской академии.

Варя сухо поздоровалась со старшей сестрой и её мужем, потеплее приветствовала Катю и совсем по-дружески пожала руку доктору Краснушкину. Он в свою очередь назвал Варю «коллегой», чем окончательно расположил её к себе.

Звонарёв был одинаково вежлив и любезен со всеми. Сёстры занялись детьми, которых давно не видели, расспрашивали Варю о занятиях в институте, несчётно раз целовали и тискали Надюшу, пока она не расплакалась. Мужчины закурили, перебрасываясь отдельными словами, – разговор явно не клеился.

Тем временем на перроне появилась группа генералов и офицеров. Варя сразу узнала генералов-артурцев Тахателова и Мехмандарова. За ними следовало несколько артиллерийских офицеров. В их числе прихрамывал и Борейко.

– Здравствуйте! – подлетела к ним Варя. – Вы пришли встречать папу?

– Здравствуй, мой неверный невеста Варя! Обманул меня, за другой пошёл замуж! – сказал Тахателов и заключил Варю в свои медвежьи объятия. – Ты такой же стрекоза, как и в Артуре был?

– Ой, что вы! Я теперь солидная дама. Очень, очень рада видеть вас, – смеясь промолвила Варя и без стеснения поцеловала Тахателова в губы. Затем она дружески, как со старыми знакомыми, поздоровалась с Мехмандаровым, офицерами и подчёркнуто тепло приветствовала Борейко.

– Папе будет особенно приятно видеть вас. Вы, как известно, терпеть не можете всякое начальство, особенно генералов, и, тем не менее, решили встретить папу, – сказала она ему тихонько.

– Генерал генералу рознь. Василий же Фёдорович для меня, прежде всего, храбрый боевой командир, и мне будет очень приятно пожать его мужественную руку, – искренне проговорил штабс-капитан.

– Где твой грозный муж и повелитель? – обратился вдруг Тахателов к Варе.

– Стоит у вас за спиной и по-прежнему трясётся при виде генеральской формы, – ответила она.

– О нет! Если он рискнул жениться на тебе, значит – это очень храбрый человек. Здравствуй, дюша мой, Сергей Владимирович! Покажись – всё у тебя в целости? Голова, руки, ноги? Твой Варя ещё не изувечил тебя? – шутливо спросил генерал, пожимая руку инженера.

– Мы с женой живём душа в душу. Она – огонь, я – вода… Поэтому у нас всегда всё мирно и спокойно, – ответил Звонарёв.

– Надо думать, что Стессель получит по заслугам за все его артурские деяния, – громко проговорил Тахателов.

– Приложим к этому все наши силы, – отозвался Мехмандаров.

Молодой Стессель с женою, недружелюбно покосившись на генералов и офицеров, поспешили отойти подальше от них.

Вскоре подошёл сибирский экспресс. В окне вагона первого класса показалась фигура Белого. Заметив отца, Варя, держа на руках дочурку, бросилась в вагон, за нею спешили её сёстры.

– Господа офицеры, прошу построиться. Офицеры запаса – на левом фланге, – обратился Тахателов к встречающим.

Офицеры выстроились перед вагоном во фронт по старшинству чинов. Борейко и Звонарёв оказались на самом левом фланге. Заметив офицеров, Белый поспешил расстаться с дочерьми и внучкой и вышел на перрон.

– Господа генералы и офицеры! – скомандовал Тахателов.

Военные взяли под козырёк, Звонарёв приподнял над головой шляпу.

– Здравствуйте, господа! Очень рад видеть вас в добром здоровье, и позвольте поблагодарить вас за встречу, которой я весьма тронут, – взволнованно проговорил Белый.

Он по очереди перецеловался со всеми.

– Выходит, здесь ты один штатский, – весело сказал он, здороваясь со Звонарёвым. – Как у тебя дела, здоровье?

– Всё хорошо, Василий Фёдорович! Варя и дети здоровы. Жаловаться не на что! – ответил инженер.

Белый взял зятя под руку и, опираясь на него, медленно направился к выходу с вокзала. Офицеры двинулись за ним, на ходу расспрашивая его о различных делах. Варя с детьми, Катя и Руся с мужем замыкали шествие.

Белый выглядел очень усталым, и это сильно старило его. Он тяжело опирался на руку Звонарёва.

– Может быть, вы, Василий Фёдорович, не в гостиницу, а прямо к нам? – предложил Звонарёв.

– Спасибо, Серёжа, я уж в гостинице буду, – ответил Белый.

– Все вызванные на суд генералы размещаются в Европейской гостинице. Номер в три комнаты вам, Василий Фёдорович, уже приготовлен, – сообщил ему Тахателов. – Карета ждёт вас у вокзала.

Ещё раз поблагодарив офицеров за встречу, Белый, обращаясь к Борейко, задушевно проговорил:

– А я, признаться, не ожидал вас видеть в числе встречающих! Тем приятнее мне этот сюрприз. Надеюсь, что мы ещё не раз встретимся. Если чем-либо могу быть вам полезен, Борис Дмитриевич, всегда к вашим услугам. Я никогда не забуду о ваших подвигах в Артуре. К сожалению, вы до сих пор не отмечены боевыми орденами. Теперь я постараюсь эту оплошность исправить, – сказал Белый, пожимая руку штабс-капитану.

– Я, ваше превосходительство, не рождественская ёлка, чтобы меня украшать. Обойдусь и без орденов, – поклонился Борейко.

– Увы, неисправим! – улыбнулся Белый, покачав головой.

В карете с генералом поместились Звонарёвы и дети, остальные поехали на извозчиках.

– Неприятно, что с вами приехал и молодой Стессель, – недовольно поморщился Белый. – Он, наверно, станет просить за отца. Но я не могу поступать против совести и присяги! Как ни верти, Стессель целиком виновен в преждевременной сдаче Артура. Крепость могла быть взята штурмом, когда силы защитников иссякли бы, но сдаваться на капитуляцию русская крепость не должна! От этой ответственности Стесселю на суде не уйти!

– Какое же, по-вашему, ждёт его наказание? – поинтересовался Звонарёв.

– По нашим законам за преждевременную сдачу крепости полагается расстрел. Но, вероятно, Стесселя подведут под амнистию, и казнь заменят каторжными работами с последующей ссылкой в Сибирь на поселение, – ответил генерал.

– А не найдут ли повода для оправдания его? – высказал предположение Звонарёв.

– Этого не может быть! – протестующе воскликнул Белый. – Если Стесселя оправдают, я первый подам в отставку, да не я один, Тахателов, Ирман, Семёнов, Третьяков – все порядочные артурцы уйдут из армии. Виноват Стессель, и оправдывая его, суд переложит его вину на всех нас, артурцев! Я честно воевал и хочу сохранить незапятнанным свой военный мундир, который ношу уже свыше сорока лет.

В номере гостиницы Руся попыталась передать отцу личное письмо от Стесселя, но Белый категорически отказался его принять.

– Нет, дорогая, письма я не возьму. Ты же знаешь, сношения с подсудимым в ходе судебного процесса недопустимы! – сказал он. – Можешь от моего имени передать твоему свекру, что я буду давать показания строго руководствуясь долгом перед Родиной, своей присягой и честью военного мундира. Как родственник Анатолий Михайлович для меня на суде не существует.

– Но Анатолий Михайлович очень просит тебя, папа, хотя бы тайно повидаться с ним в один из ближайших дней. Он хотел посоветоваться с тобой, как себя лучше вести на суде, – настаивала Руся.

– Ни о каком свидании не может быть и речи. Особенно тайном, следовательно – подозрительном, недозволенном, жульническом. Об этом я и слышать не хочу! Распоряжался он в Артуре ни с кем и ни с чем не считаясь, пусть же теперь один и держит ответ за все свои дела, – решительно отклонил генерал просьбу дочери.

Руся расплакалась от огорчения.

– Пойдём отсюда, Руся! – с нарочитым трагизмом промолвил молодой Стессель. – Знаешь пословицу: старая хлеб-соль забывается. Отец нужен был Василию Фёдоровичу в Артуре, когда представлял его к чинам и орденам! Тогда и разговор был другой. А теперь чем же может быть полезен «государственный преступник»? Теперь с ним можно и не церемониться.

– Вы забываетесь, поручик! Потрудитесь выйти! – вспыхнул Белый.

– Слушаюсь, ваше превосходительство! – вытянулся молодой Стессель и, резко повернувшись, вышел из комнаты.

– Раз ты прогоняешь моего мужа, значит – ты прогоняешь и меня! Прощай, моей ноги больше не будет в твоем доме! – вскрикнула Руся.

Белый осуждающе взглянул на дочь.

– Твой муж позволил себе дерзость. Не будь дурой и отнесись к этому разумно. Тебя никто не прогоняет и не считает ответственной за слова мужа.

Руся, всё ещё плача, продолжала одеваться.

– Мне нужно идти домой, папа, – уже мягче проговорила она.

– Это другое дело! Если надо, то я тебя не задерживаю. Объясни свекру и свекрови моё мнение. Если они не окончательно сошли с ума от злобы и страха, то поймут меня. До свидания, доченька! – сказал Белый и ласково поцеловал Русю в лоб.

– Тяжело ей приходится меж двух огней, – вздохнула Катя, когда Руся скрылась за дверью.

– Сама виновата! Давно бы отреклась от Стесселя, раз он предатель и изменник! А муж, если хочет остаться с нею, пусть порывает с родителями или рвёт с ней и остаётся с ними, – запальчиво высказалась Варя.

– Значит, ты могла бы бросить и меня? – полушутливо спросил Звонарёв.

– Если ты окажешься предателем, изменником и вообще подлецом – брошу ни минуты не задумываясь! Возьму Надюшу и уеду к папе с мамой или к Кате, – отрезала Варя.

– А меня куда же? – насупился Вася.

– Оставлю с твоим ненаглядным дядей Серёжей, – бросила Варя.

– И чего ты, Варя, кипятишься? – недоуменно пожал плечами Белый.

– Это она так, для острастки! – объяснил Звонарёв, улыбаясь. – У неё это бывает.

Посидели, вспомнили прошлое, друзей и знакомых.

– Вот что, дорогие деточки, не надоел ли вам папаша? – иронически спросил генерал.

– Да, да, нам уже пора домой, скоро десять часов, – спохватилась Варя. – Ты извини, папа, что задержались.

Вот и Надюша совсем сонная. Васе и Серёже рано вставать, да и мне надо к девяти часам на лекцию.

На прощанье она попросила у отца достать два билета на одно из заседаний суда.

– Зачем два? – удивился Белый. – Серёжа и так пройдёт по судебной повестке.

– Я хочу, папочка, привести с собой подругу. Она очень интересуется артурским процессом, – пояснила Варя и представила себе, как изумился бы генерал, узнав, что эта «подруга» не кто иной, как бывший его штрафной солдат – Блохин.

Глава 13

С утра 27 ноября 1907 года в здании суда было необычайно многолюдно. Вестибюль, широкая лестница и площадки на ней заполнились офицерами, вызванными в свидетели по делу Стесселя, и простой публикой, сумевшей достать билеты в зал заседания этого первого в истории России Верховного военно-уголовного суда²⁰. От входа по лестнице до самого зала заседания расположился почётный караул из представителей различных гвардейских полков в исторической парадной форме, напоминавшей о славных боевых делах этих полков за последние два столетия. Молодые гвардейские офицеры в киверах, касках, парадных меховых шапках проверяли билеты у посетителей.

Повсюду слышались оживлённые разговоры, радостные восклицания артурских друзей, снова встретившихся в этот знаменательный день. Герои, покрытые бессмертной славой, украшенные орденами, отмеченные ранами, взволнованные и возбуждённые, обменивались воспоминаниями, засыпали друг друга вопросами. Не думали и не предполагали они там, в далёком Артуре, отстаивая среди ужасов смерти и страданий русскую крепость на Дальнем Востоке, что эта героическая эпопея закончится хотя и запоздалым, но всё же судом над предателями-генералами, ещё недавно ходившими в ореоле героев.

В публике слышались имена храбрецов, известных по сообщениям из Артура, на них смотрели с почтением и восторгом. Тут же спорили о деяниях Стесселя и других подсудимых²¹. Одни горой стояли за них, другие убеждённо доказывали их виновность. Первых было немного, вторых – значительно больше.

Варя с мужем немного опоздали и не сразу нашли в толпе чету Борейко. Рядом с Борисом Дмитриевичем стоял хмурый Блохин, молчаливо наблюдая за окружающими.

– Судьба играет человеком, друг Филя! – иронически говорил ему Борейко. – То вознесёт на вершину славы и почёта, то низвергнет без следа в пучину бесславия и позора. Стессель в Артуре мечтал о лаврах героя, о памятнике на мраморном пьедестале, а попал на скамью подсудимых. Здорово, не правда ли?

– И поделом ему, – махнул рукой Блохин. – Только не верится мне, чтобы его осудили. Такие канальи всегда из воды сухими выходят.

– Придворная камарилья отыгрывается на Стесселе! – заметил Енджеевский, подходя. – С ним на скамье подсудимых должны быть Алексеев, великие князья и, пожалуй, Куропаткин. Но они, боясь народного гнева и спасая свои шкуры, головой выдали Стесселя на публичное растерзание.

– Дайте срок, Евстахий Казимирович! До всех доберёмся, всех за ушко да на солнышко вытащим, – мрачно проговорил Блохин.

Толпа вдруг зашевелилась.

– Идут, идут! – прокатилось волной по зданию суда.

Снизу по лестнице поднимались окружённые родственниками Стессель, Фок, Рейс и Смирнов. За ними следовали озабоченно-взволнованные защитники с папками в руках.

Впереди шагал Стессель, крупный, массивный, краснолицый. В чёрном штатском сюртуке, с Георгиевскими крестами в петлице и на шее, опираясь на большую палку с серебряным набалдашником, он злым, наглым взглядом окидывал глазеющую на него публику и зычным командирским голосом бросал короткие реплики своему окружению.

Несколько отступя за ним следовал худощавый, сдержанно-молчаливый Фок. Он с презрительной миной встречал взгляды любопытных. В полной парадной форме, при всех орденах и лентах, Фок, казалось, шёл не на суд в качестве обвиняемого, а на царский приём. Только злобно вспыхивающие серо-голубые старческие глаза выдавали его внутреннее волнение.

Третьим, грузно переступая по ступенькам лестницы, шагал Рейс – коренастый, краснолицый, в полном парадном мундире. Громко сопя от волнения и ни на кого не обращая внимания, он весь ушёл в свои думы.

Группу замыкал не по летам подвижный Смирнов, седой, с лихо закрученными вверх седыми усиками и ярко блестевшими от возбуждения глазами. По улыбке, не сходившей с его моложавого лица, нетрудно было догадаться, что генерал чувствовал себя совершенно невиновным и твердо верил в оправдательный приговор. В руках он держал толстую папку.

Защитник Смирнова, военный юрист, статный, моложавый морской офицер в чине капитана второго ранга, едва поспевал за ним.

– Смирнов так и жаждет стесселевской крови, – пробасил Борейко.

– В Артуре он был каким-то блаженным и, видимо, тут, на суде, тоже будет чудить, – едко бросил Блохиа.

Наконец двери зала заседаний открылись, и публика ринулась в большое двухсветное помещение с колоннами. Долго и шумно занимались места, указанные в билетах.

Подсудимые и защитники прошли вперёд, к удобным мягким диванам. Вера Алексеевна Стессель, в чёрном траурном платье, с застывшим лицом, заняла место в первом ряду вместе с сыном и невесткой. Когда Стессель отходил от жены к «дивану» подсудимых, генеральша демонстративно поцеловала мужа и затем несколько раз перекрестила его.

– Колдует над своим хозяином! Может, оно и помогает в царском суде, но от рабочего суда так просто не открестишься, – пробормотал Блохин, поглядывая на чету Стессель.

Три секретаря суда по спискам начали проверять наличие в зале вызванных свидетелей.

– Где же запропастился наш отец? – забеспокоилась Варя, когда секретарь назвал фамилию Белого.

– Здесь! – раздалось в глубине зала, и, раскланиваясь на ходу со знакомыми, Белый прошёл вперёд к своему месту.

Посередине эстрады возвышался большой, покрытый сукном стол. На нём стояли треугольное зерцало с петровскими уставами на гранях, три графина с водой, пепельницы.

Длинная перекличка всех ста пятидесяти четырёх свидетелей, вызванных на суд, закончилась только в одиннадцать часов утра. После этого раздался звонок, и вслед за ним прозвучала команда:

– Встать! Суд идёт!

Все поднялись. Справа, из судейской комнаты, вышли одиннадцать генералов, один старее другого. У некоторых от дряхлости беспомощно тряслись руки и головы. За исключением двух генерал-лейтенантов, все остальные были полные генералы, увешанные крестами и медалями, как церковные иконостасы²².

– Цвет нашего генералитета! Всю рухлядь сюда собрали.

– Самому молодому – под восемьдесят. Герои времён Очакова и покорения Крыма.

– Они, поди, уже совсем из ума выжили!

– Такие сговорчивее. Вынесут приговор, какой прикажут! – тихо переговаривались друзья.

Председатель, седовласый старик с мелко трясущейся головой, разрешил публике садиться и вставил орла на зерцало²³.

Судебное заседание открылось. По списку привели к присяге подсудимых и свидетелей.

Белый предъявил себе отвод как родственнику Стесселя. Суд от показаний его не освободил, но к присяге решил не приводить.

Стессель обратился к суду с просьбой о вызове ещё двадцати свидетелей.

– Сколько же их у вас всего? – спросил председатель.

– С вновь вызываемыми – девяносто шесть человек, – доложил секретарь суда.

– А сколько свидетелей обвинения? – поинтересовался один из членов суда.

– Двадцать девять человек, – сообщил прокурор, сравнительно молодой генерал-лейтенант.

В публике пронёсся шум.

– Безобразие! Всё делают, чтобы оправдать Стесселя! – возмутился Борейко.

– Это же не судьи – фокусники, – шепнул Блохин. – Посудят, посудят и оправдают. Шутка ли – сто свидетелей! И волки будут сыты, и овцы целы!

В зале усиливался шум. Председатель суда нервно позвонил.

– Прошу соблюдать тишину и порядок!

Шум в публике постепенно стих, и председатель приказал секретарю суда, лысоватому судейскому полковнику, огласить обвинительное заключение. Откашлявшись, полковник скрипучим, неприятным голосом довольно громко начал читать:

– «По указу его императорского величества Верховный военно-уголовный суд предъявляет подсудимому бывшему генерал-лейтенанту Стесселю Анатолию Михайловичу, пятидесяти восьми лет от роду, генералам Фоку Александру Викторовичу, шестидесяти четырёх лет, генералу Рейсу Виктору Александровичу, сорока шести лет, генералу Смирнову Владимиру Николаевичу, пятидесяти двух лет от роду, следующие обвинения: бывшему генерал-адъютанту, генерал-лейтенанту в отставке Стесселю: первое – в преждевременной сдаче крепости Порт-Артур, не вызванной обстоятельствами обороны; второе – в неверных донесениях его величеству о положении дел в крепости, умышленно изображавших положение как совершенно безнадёжное; в-третьих – в допущении к распространению записок генерала Фока, подрывающих авторитет некоторых начальников и командиров; четвёртое – в самовольном оставлении крепости Порт-Артур, вопреки прямому приказу о выезде в Маньчжурскую армию; пятое – в самовольном отъезде в Россию, бросив на произвол судьбы подчинённый ему гарнизон, отправляющийся в плен в Японию… В-шестых… в-седьмых… в-десятых…» – монотонно читал председатель.

– Вы признаете себя виновным в предъявленных обвинениях? – обратился к Стесселю председатель суда.

Стессель быстро поднялся с кресла, на котором сидел, и громко ответил:

– Ни по одному из приведённых пунктов обвинения я себя виновным не признаю. Всё это пустые оговоры генерала Смирнова… Он, а не я, виновен в преждевременной сдаче крепости. – И Стессель грузно опустился на место.

Зато, как на пружинах, вскочил с места Смирнов и с дрожью в голосе выкрикнул:

– Это называется – с больной головы на здоровую! – И, потрясая толстой папкой, которую держал в руках, продолжал: – У меня тут собраны сотни доказательств виновности Стесселя. Его заявление – сплошная ложь. Я докажу это.

Председатель замахал рукой на разошедшегося генерала.

– Прошу вас успокоиться. В своё время вы доведёте до сведения суда все ваши обвинения.

В зале суда снова поднялся шум. Были слышны отдельные выкрики: «Смирнов прав! На виселицу Стесселя!» Председатель снова взялся за звонок.

– Прошу успокоиться, господа. Вы на заседании суда.

Постепенно шум смолк, чтение обвинительного заключения продолжалось. Секретарь бесстрастно продолжал:

– «Генералу Фоку предъявляется обвинение в написании и распространении записок, подрывающих авторитет некоторых начальников и командиров, ответственных за оборону крепости; второе – в не вызванном обстоятельствами боя отходе с Цзинджоуских позиций; третье – в преждевременном оставлении передовых позиций Порт-Артура на Перевалах и на Зелёных горах, что повело к ослаблению обороны крепости и быстрой её сдаче».

Фок тоже не признал себя виновным, но, в отличие от Стесселя, отвечал своим обычным скрипучим бесстрастным голосом, не вступая ни с кем в полемику.

Не признал себя виновным и Рейс в предъявленном ему обвинении в подписании позорной капитуляции.

– Я только выполнял распоряжения своего начальника, – оправдывался он.

Смирнов также отверг обвинение в бездействии власти и невоспрепятствовании преждевременной сдаче крепости.

– Я лишен был Стесселем какой бы то ни было власти и узнал о капитуляции лишь после её заключения. Стессель действовал сам, ни с кем не советуясь и даже вопреки мнению совета обороны крепости, – пояснил генерал. – Я ничего поделать не мог.

Председатель объявил перерыв в заседании суда, публика с шумом начала выходить из зала в фойе.

– Кто же виноват в сдаче крепости? – сердито бурчал Блохин. – Выходит, солдаты да матросы. А что они кровь проливали, живота своего не жалели, так это не в счёт.

– Подождём, послушаем, Филипп Иванович, до конца, тогда и вынесем своё мнение, – с улыбкой заметил Звонарёв.

– Да чего там ждать? Дело ясное – всех оправдают, – упрямо твердил Блохин.

– Тогда наш суд потеряет всякое уважение в глазах общественности, – возразила Варя.

– А сейчас он им пользуется? Всё заранее подтасовано, – твердил Блохин.

– Права, пожалуй, была Оля: всё это сильно смахивает на спектакль, – отозвался Звонарёв.

Ольга Семёновна подошла к Блохину, мягко взяла его под локоть.

– Вы здесь поспорьте, а мы пройдёмся, – сказала она, улыбнувшись Варе.

Они вышли в вестибюль, где по-прежнему было много народа. Все оживлённо разговаривали, спорили, был слышен смех, реплики в адрес подсудимых. Оля посмотрела на Блохина, на его расстроенное, злое лицо, пожала его руку и тихо спросила:

– Филипп Иванович, вы помните Пресню, Ивана Герасимовича?

Блохин, вздрогнув, остановился.

– Почему вы спрашиваете? Что-нибудь случилось?

– Нет. Просто я видела его здесь, на заседании. Он со своими друзьями. Мне страшно захотелось подойти, пожать его руку, спросить о Клаве. Но при наших было неудобно. Давайте поищем их.

Они медленно прошлись по вестибюлю, спустились по лестнице, вновь поднялись и на площадке, неподалеку от окна, увидели Ивана Герасимовича. Узнали они его сразу, хотя он сильно изменился. В элегантном чёрном фраке и белой, круто накрахмаленной рубашке, мягком, изящно повязанном галстуке, он мало походил на того Ивана Герасимовича, с которым у Оли и Блохина были связаны воспоминания о горячих незабываемых днях на Пресне, но непокорные, густые, хотя и совсем седые волосы, а главное – манера внимательно и цепко слушать собеседника, чуть наклоня голову, лёгкий прищур глаз – всё было прежним, дорогим.

Оля остановилась, перевела дух… «Значит, они живы, значит, они действуют», – подумала она.

– Как хорошо, что они живы и что они здесь, – услышала шёпот Блохина, поняла, что «они» относилось не только к Ивану Герасимовичу.

– Мне бы очень хотелось сказать «здравствуйте» старому знакомому, – осторожно подбирая слова, тихо сказала Оля, когда они подошли близко.

Иван Герасимович быстро, одним взглядом окинул Олю, Блохина, и вдруг глаза его потеплели, наполнились светом и лаской.

– Здравствуйте, дорогая моя, здравствуйте, – проговорил он, пожимая Оле руку. – Я бы с удовольствием вас расцеловал, да нельзя – общество… И вас узнаю, – обратился он к Блохину, – порт-артурский герой. Что, судить своё начальство пришёл? Нехорошо: начальство, говорят, надо уважать… Знакомьтесь, – легко повернувшись к своему собеседнику, сказал он. – Это мои московские друзья. А это мой петербургский друг – доктор Краснушкин.

Оля с интересом посмотрела на доктора. Вспомнила, что именно о нём говорила Варя. По-мужичьи скроен – невысок, крепок и силен. Широкие и тёплые ладони крепко пожали руку. Наклонил голову, чёрные как смоль прямые волосы упали на лоб, откинул их резким движением – открыл ясные, спокойные карие глаза.

– Хотите небось узнать о своей подружке, – не называя имени, спросил Иван Герасимович. – Жива и здорова, работает, но далеко отсюда… Сейчас в Швейцарии. А вы где? В Москве? В Батуме? Ого, куда забрались! Вот видите, гора с горой не сходится, а человек с человеком сойдётся.

Народ дружно потянулся в зал заседаний, – перерыв окончился. Направился туда и Иван Герасимович, по пути тихо беседуя с Олей. Краснушкин прошёл вперёд, и, пользуясь этим, Блохин спросил:

– Иван Герасимович, может, это и нельзя – тогда простите, а если можно, то адресок… А? Хотелось бы увидеться, потолковать. Я – здесь, на военном заводе.

– Да? – живо обернулся к нему Иван Герасимович. Но разговаривать было трудно, они подходили к дверям. Вокруг толпился народ.

– Ну, вы потолкуйте, а я пойду, – сказала Оля, прощаясь с Иваном Герасимовичем, который вместе с Блохиным направился к своим местам.

После перерыва суд перешёл к постатейному разбору обвинений. Начали со Стесселя. Молодой прокурор, генерал-лейтенант, обратился к Стесселю:

– Прошу вас, ваше превосходительство, объяснить, почему при наличии продовольствия в крепости более чем на два месяца вы доносили его величеству об остром его недостатке в осаждённой крепости?

– Всё это выдумки генерала Смирнова. Продовольствия было всего на два-три дня, – возмущался Стессель.

Поднимается Смирнов, извлекает какую-то бумажку из своей папки и читает по ней:

– «На двадцатое декабря муки пшеничной имелось шестьдесят тысяч пудов, чего бы хватило по крайней мере на два с половиной месяца для гарнизона в двадцать пять тысяч человек». Под бумажкой подпись крепостного интенданта, а вот акт приёма японцами большого количества разного продовольствия, в том числе пятидесяти тысяч пудов пшеничной муки, – протягивает Смирнов другую бумажку председателю суда.

Прокурор внимательно рассматривает обе бумажки и удовлетворенно заключает:

– Можно считать доказанным факт наличия в крепости продовольствия на двадцать пять тысяч человек.

Стессель с места пытается опровергнуть это, но его призывают к порядку.

– Суд переходит к следующему вопросу – обеспечению гарнизона боеприпасами, – заявляет председатель суда. – По отчёту командира Квантунской крепостной артиллерии, подтверждённому данными японского командования, японцам было сдано свыше двухсот тысяч артиллерийских снарядов, более миллиона ружейных патронов, сотни пудов взрывчатки…

Смирнов добавляет с места:

– Сюда надо приплюсовать ещё свыше сорока тысяч снарядов, которые артиллеристы успели уничтожить в последнюю минуту.

В публике раздались одобрительные возгласы: «Молодцы артиллеристы!» Председатель звонит. Когда наступает тишина, Смирнов продолжает:

– Уничтоженные снаряды были самые ценные, крупных калибров. Вот данные на девятнадцатое декабря, за пять дней до капитуляции. – Генерал вынимает бумагу и зачитывает: – Всего снарядов двести шестьдесят тысяч, из них тяжёлых тридцать семь тысяч, а японцы показывают, что они получили всего шестьдесят снарядов крупных калибров и многие из них негодные. Из шестисот тридцати орудий, имевшихся в крепости на девятнадцатое декабря, они получили всего триста десять орудий, остальные были уничтожены артиллеристами… в том числе все орудия крупных калибров.

В зале сильный шум: «Браво, артиллеристы!» Аплодисменты. Звонок председателя. Смирнов продолжает свои разоблачения:

– Ружейных патронов около пяти миллионов. Значит, войсками было уничтожено свыше четырёх миллионов патронов. Их выбросили в море уже после подписания капитуляции. Из тридцати пяти тысяч винтовок, бывших в крепости на девятнадцатое декабря, сдана японцам двадцать одна тысяча, остальные уничтожены и потоплены…

Весь красный, задыхаясь от волнения, Стессель вскакивает с места и кричит:

– Всё это уничтожено по моему приказанию!..

– Вопреки вашим приказаниям. Вы угрожали расстрелом тем, кто не хотел сдавать оружие врагу. Рискуя своей жизнью, солдаты и матросы уничтожали ружья, пушки, взрывчатку, – отчеканивает Смирнов.

В зале поднимается сильный шум возмущения, раздаются крики: «На виселицу Стесселя! Чего там дальше разбирать, и так ясно, что он предатель и изменник!» Звонка председателя совершенно не слышно. Тогда он снимает орла с зерцала, что означает закрытие заседания. Судья уходит, но людей из зала не выпускают. Когда, наконец, народ успокаивается, выходит секретарь суда и обращается к присутствующим в зале суда:

– Если такой шум будет продолжаться, вся публика будет удалена из зала и слушание дела продолжится при закрытых дверях.

– Секретничать хотите?! Под шумок вынести Стесселю оправдательный приговор! – в азарте кричит Варя. Звонарёв рукой зажимает ей рот.

– Если ты не можешь сдержать своего негодования, то мы вынуждены будем уйти отсюда, – предупреждает он Варю.

Судьи возвращаются в зал, занимают свои места. Заседание продолжается. Прокурор протирает свои очки и обращается к Смирнову:

– Прошу вас рассказать о вывозе продовольствия из Артура перед началом его блокады.

– По распоряжению Стесселя было вывезено в Маньчжурию несколько составов со снарядами и продовольствием, что, конечно, ослабило обороноспособность крепости…

Стессель вскакивает со своего места, размахивает руками и кричит:

– Ложь, всё это ложь! Не я отправлял снаряды и продовольствие, а мне было приказано это сделать наместником – адмиралом Алексеевым. Он виновен, а не я…

В зале снова шум, выкрики: «Алексееву место рядом со Стесселем!» Председатель звонит. Прокурор ждёт наступления тишины.

– Адмирал Алексеев категорически отрицает этот факт. У вас было предписание от наместника об отправке эшелонов?

– Приказание было отдано на словах, и я его выполнил, – объясняет Стессель.

Перекрёстный допрос помог выяснить поистине варварское отношение Стесселя к китайскому населению Порт-Артура. Он необоснованно обвинял китайцев в шпионаже, казнил их без суда и следствия, в то время как они оказывали защитникам крепости неоценимую помощь. По сути дела связь осаждённого Порт-Артура с внешним миром, и в частности с армией Куропаткина, поддерживалась благодаря китайцам, которые, рискуя жизнью, на утлых джонках умудрялись прорываться по морю к Чифу.

Не раз проникая в тыл к японцам, китайские разведчики указывали затем русским артиллеристам места расположений вражеских осадных батарей, особенно одиннадцатидюймовых гаубиц и мортир. Подавление огня этих батарей было вопросом жизни и смерти для крепости, так как все её форты и укрепления были рассчитаны только на снаряды шестидюймового калибра.

Большую помощь могли бы получить портартурцы и от китайских рыбаков, которые неоднократно предлагали организовать лов рыбы в районе крепости. Стессель, однако, остался верен себе. Он приказал уничтожить все лодки, принадлежавшие китайцам, и этим обрёк гарнизон и население Порт-Артура на голод.

Словом, Стессель и его приспешники сделали всё, чтобы восстановить китайцев против русской армии, и теперь не могли найти никакого оправдания своим действиям…

– Так. У меня вопросов больше нет. Виновность генерала Стесселя очевидна, – заканчивает прокурор.

Но тут поднимается председатель суда и обращается к Стесселю:

– Быть может, вы дадите объяснения по вопросам прокуратуры на следующем заседании суда?

– Конечно, я разоблачу все эти козни моих врагов и, прежде всего, генерала Смирнова, – резко отвечает Стессель.

– Суд не интересуется сейчас вашими личными отношениями с генералом Смирновым, – останавливает его председатель суда. – Ввиду позднего времени объявляю заседание суда закрытым.

Председатель суда снял орла с зерцала, и судьи удалились. Публика стала расходиться, громко обмениваясь впечатлениями о заседании.

Так медлительная и ржавая, как само царское самодержавие, судебная машина, скрипя и запинаясь на каждом шагу, сдвинулась с места после полуторагодичного предварительного следствия.

Варя с мужем заторопились домой, лишь на минуту подойдя поздороваться к Белому. Утомлённый генерал тоже спешил к себе в гостиницу отдохнуть.

– Я сюда больше не ходок! Предателей оправдают, а всю вину на русского солдата свалят, хотя только он один по-настоящему защищал Артур, – проговорил, уходя, Блохин.

Глава 14

Суд длился уже около месяца, но продолжительным словопрениям не было видно ни конца ни края. Стессель вызывал всё новых и новых свидетелей в свою защиту. Суд шёл ему навстречу, отказывая в вызове свидетелей обвинения.

Кое-кто из генералов-судей успел за это время благополучно умереть, двух стариков разбил паралич на почве переутомления, вызванного длительными судебными заседаниями. Состав суда приходилось пополнять новыми членами. Последние не были в курсе дела, и поэтому заседания приходилось назначать реже, чтобы дать возможность новым судьям ознакомиться с материалами предыдущих заседаний.

Звонарёвы, Борейко и Енджеевские ходили на заседания суда от случая к случаю. Публики было уже не так много, как раньше, но заинтересованные лица неизменно находились в зале суда.

В переднем ряду по-прежнему сидела Вера Алексеевна Стессель. За последнее время она сильно похудела и постарела: лицо покрылось сетью мелких морщин, в волосах прибавилось седины. Но с её тонких губ не сходила неприятная, злая улыбка, а глаза, обведённые синевой, смотрели на окружающих с нескрываемой ненавистью и презрением.

Около неё почти всё время стоял сын в парадной гвардейской форме с малиновым лацканом на расшитом серебром и золотом мундире. Поручик был очень похож на мать: такие же, как у неё, мелкие черты лица, тонкие губы. Молодой офицер предупредительно раскланивался со знакомыми и сообщал матери их имена. Руся в тяжёлом бархатном платье с длинным шлейфом и пышной причёской занимала место рядом со свекровью и почти беспрерывно утирала кружевным платком заплаканные глаза.

Однажды во время перерыва к Вере Алексеевне подошёл генерал Никитин²⁴. Он, как всегда, был навеселе и оживленно заговорил с опальной генеральшей:

– По доброте своей Анатолий Михайлович в беду попал! Ну скажите, что ему стоило в Артуре перевешать всех своих врагов и, прежде всего, моряков? Не вышел Вирен²⁵ в море – на Казачьем плацу вздёрни! Не отдал Григорович²⁶необходимый провиант – вздёрни и его! Некому было бы теперь против Анатолия Михайловича выступать. А сейчас даже этот щелкопёр Ножин²⁷, что писал пасквиль на Артур и артурцев, в трёх томах собрал всякие сплетни и грязь, и тот осмеливается обвинять Анатолия Михайловича бог знает в чём! В Артуре вздёрнуть его было плёвое дело. Никто о нём сегодня бы и не вспомнил!

– Вся беда в том, что Анатоль боялся разгневать Петербург, – с явным сожалением промолвила Вера Алексеевна.

– Выпил бы водочки или коньячку, и все страхи рассеялись бы как дым, – полупьяно бубнил Никитин, повышая постепенно голос. – Водка русскому человеку, кроме пользы, никогда ничего не приносила! А то всего боялся ваш Анатоль: моряков поприжать, Ножина вздёрнуть и на передовые позиции ездить. Пуще же всего боялся он вас самой, матушка Вера Алексеевна! И всё потому, что был трезвенник! Выпил бы стопку, не только на передовые форты поехал бы, а сам в атаку повёл стрелков. Да и дома почувствовал бы себя настоящим хозяином, а не бабьим прихвостнем.

Слушая его, Вера Алексеевна то бледнела, то краснела от стыда и возмущения. К громким словам Никитина уже прислушивались в зале. Многие не стесняясь высказывали свои нелестные замечания по адресу мадам Стессель и её собеседника. Наконец, молодой Стессель догадался пригласить генерала в буфет, на рюмку коньяку.

– Пойдем, Саша, пойдём! Будь умнее своего отца и помни: кто пьян да умён, два угодия в нём! Но пей – ума не пропивай, знай меру, – громко поучал молодого офицера Никитин.

– Какой ужас! – закрыла лицо рукой Вера Алексеевна. – Бывал у нас в доме, считался лучшим другом мужа, а теперь не стесняется публично поносить его. За что такое тяжкое наказание?

В это время в зал ввели под руки совсем уже одряхлевшего Надеина²⁸. Он был в мундире, увешанном звёздами, лентами и крестами. При каждом шаге его голова тряслась от слабости, подгибались ноги. С трудом два адъютанта довели его до предназначенного ему кресла. Отдуваясь, как после тяжкой работы, старик вытер платком лоб и шею и огляделся вокруг. Заметив жену Стесселя, он попытался встать, неуклюже поклонился ей и зашамкал во всеуслышание:

– Покарал гошподь бог Анатолия Михайловича за великую его гордыню! Шовсем забыл он в Артуре о своём меньшом брате-страстотерпце – рушком шолдатике. Ни ражу не побывал на фортах и передовых линиях. Гошподь-то всё видит, да не скоро скажет. Весь народ ополчился против Анатолия Михайловича. Не миновать ему теперь шмертной кажни жа ждачу Артура. Принял бы он перед шмертью чин ангельский, поштригся в монахи и в раю успокоился бы перед ликом всевышнего шудьи.

– Господь с вами, Митрофан Александрович, да за что же казнить Анатолия? – напугано всплеснула руками Вера Алексеевна.

– За вше его великие прегрешения, за великую гордыню его перед народом, – наставительно проговорил генерал. – Царь Пётр ему наверняка отрубил бы голову.

Мадам Стессель зарыдала.

– Плачь, плачь, матушка, слежами горе выходит! – утешал её Надеин.

Руся побежала за водой. Возвращаясь, она увидела, как в зал входили Звонарёвы, и сообщила об этом Вере Алексеевне.

– Позови ко мне Варю и её мужа, – попросила та. – Он ведь свидетель по делу и показывает против Анатолия Михайловича. Мне обязательно нужно с ними поговорить.

Руся направилась к сестре, сидевшей в глубине зала. Пробираться туда было нелегко. Варя встретила сестру без всякой радости и, выслушав просьбу её свекрови, уже хотела ответить отказом, когда увидела, что к ней идёт сама Вера Алексеевна. Избежать встречи было уже невозможно. Скрепя сердце Варя подошла к генеральше.

– Милая Варенька! Если бы ты знала, как ты возмужала и похорошела, – запела Вера Алексеевна, заключая Звонарёву в свои объятия. – С твоей стороны просто нехорошо забывать нас.

– Я учусь в медицинском институте и очень занята, – сухо ответила Варя, освобождаясь от объятий.

– Приходи в первый ряд, мне надо поговорить с тобой и твоим мужем, – настаивала Стессель.

– Я здесь со знакомыми, и мне неудобно их покидать, – отказалась Варя.

– Вижу. Это, кажется, мосье Борейко, а с ним бывшие учительницы из Пушкинской школы. Они даже не хотят со мной поздороваться, – презрительно скривила губы генеральша.

– Насколько я знаю, в Артуре вы не водили с ними знакомства, – колко напомнила Варя.

– Все, кто был в Артуре, теперь отворачиваются от нас, а тогда заискивали и лебезили перед нами, – вздохнула Вера Алексеевна.

– Учительницы никогда ни перед кем не лебезили, – резко возразила Варя.

– Ты по-прежнему дерзка, Варя! Чувствуется тлетворное влияние всё этих же, с позволения сказать, учительниц, – недовольно поморщилась генеральша.

– Что вам от меня надо? – раздраженно спросила Варя.

– Прежде всего, чтобы ты была вежлива со старшими… – начала было Стессель, но, заметив, что Варя готова уйти, генеральша остановила её. – Подожди, Варя! У меня важное дело!

– Говорите же! – нетерпеливо вырвалось у Вари.

– Варенька, – заискивающе взглянула на неё Вера Алексеевна. – Попроси отца не выступать против Анатолия Михайловича. Его «Отчёт о деятельности Квантунской крепостной артиллерии» подводит мужа прямо под виселицу. Анатоль так говорит: «Белый своим отчётом накинул мне петлю на шею…»

– Отец написал только то, что было в действительности, – сухо сказала Варя.

– Ах, боже, там же написаны ужасные вещи! – закатила глаза генеральша. – Твой отец утверждает, что в момент сдачи крепости боеприпасов было вполне достаточно. Пусть он скажет, что это были наполовину негодные снаряды или что к ним не было пушек…

– Отец этого никогда не скажет! Ещё что?

– Пусть твой муж тоже не выступает против Анатолия. Он столько раз обедал и ужинал у нас, пусть хотя это вспомнит, – совсем уже плаксиво проговорила Вера Алексеевна.

– Мой муж будет говорить только правду, а отцу я даже не считаю возможным передать вашу просьбу, – ответила Варя и решительно отошла от генеральши.

– Ты бессердечная и неблагодарная девчонка, и бог когда-нибудь покарает тебя за это! – кликушески бросила ей вдогонку Стессель.

Подойдя к своим, Варя с возмущением передала просьбу Веры Алексеевны.

– Шкодить в Артуре не боялась, а теперь отвечать не хватает храбрости, – негодующе пробасил Борейко.

– Мелкие, подлые, трусливые людишки, – брезгливо сказала Ольга Семёновна.

Вскоре судебное заседание возобновилось. Начался допрос Стесселя по поводу военного совета шестнадцатого декабря тысяча девятьсот четвертого года, на котором рассматривался вопрос о сдаче крепости японцам. Генерал не признал себя виновным в предъявленном ему обвинении. Держался он то дерзко до наглости, то начинал трусить и что-то невнятно бормотал себе под нос. Перемены в его облике были поистине разительными. Если минуту назад он, выпятив грудь, отвечал на вопросы зычным командирским голосом, то в следующую минуту, когда его, уличая во лжи, припирали к стенке, – он сразу скисал.

– Индейский петух! – метко назвала его Ольга.

– Породистый, но глупый жеребец! – добавил Енджеевский.

На них зашикали соседи.

Судебная процедура почти перестала привлекать публику. Председатель суда всё время отклонял вопросы обвинения, что было явно на руку Стесселю. Стоило бывшему генералу чуть замяться с ответом, как предсдатель объявлял вопрос несущественным для дела.

– Выгораживают Стесселя, как только могут! – возмущался Борейко.

– А ты надеялся на другое? – спрашивал с усмешкой Енджеевский.

Рядом со Стесселем сидели Фок и Рейс. Они внимательно прислушивались к тому, что говорил их бывший начальник. Смирнов же, покручивая седенькие усы или пощипывая эспаньолку, рассматривал какую-то бумажку.

После двухчасового заседания председатель суда объявил очередной перерыв на десять минут. Все хлынули из зала.

В вестибюле к Звонарёву подошёл молодой Стессель и ещё раз просил его повлиять на Белого, чтобы тот смягчил обвинения против Стесселя. Но инженер категорически отверг эти домогательства.

– Вы же сами слышали в «Европе», каково мнение по этому поводу Василия Фёдоровича, – напомнил он. – Все попытки Раисы Васильевны остались тогда безуспешными, и, по-моему, не стоит их и возобновлять.

– Ну а вы, Сергей Владимирович? Неужели вы как один из свидетелей обвинения не проявите максимум доброжелательности к своему бывшему начальнику, который так по-дружески относился к вам в Артуре, – наседал поручик Стессель.

– Я буду давать показания по чести и совести, кривить душой не собираюсь и преступления, чьи бы они ни были, прикрывать не стану, – резко ответил Звонарёв.

В буфете Звонарёвы увидели Белого. Генерал пил сельтерскую воду и о чём-то оживлённо говорил с обступившими его бывшими артурцами-артиллеристами.

– Костяк обороны всякой современной крепости составляют фортификационные сооружения и артиллерия, а мышцы – пехота. Штаб и инженерные войска играют роль мозга и нервов, – объяснял Белый.

– А моряки? – спросил кто-то.

– Это, несомненно, аппендицит в организме береговой крепости, – вмешался подошедший Никитин. – Толку от них никакого, зато неприятностей бездна.

– Не согласен, – возразил Белый. – Я отвожу морякам почетную роль кулаков, действующих на расстоянии от крепости. Моряки прекрасно показали себя на суше и геройски действовали на море. Вся беда их в том, что ими в Артуре руководили такие бездарные начальники, как старки, витгефты и прочие горе-вояки.

– Спасибо, Василий Фёдорович, что вы всегда заступаетесь за нас, многогрешных «самотопов», как именует нас пресса, – поблагодарил Белого адмирал Григорович.

Белый крепко пожал руку адмирала.

– Как бывший начальник Квантунской артиллерии всегда с чувством огромного уважения вспоминаю о блестящих действиях подчинённых мне тогда моряков-артиллеристов, – сказал он почтительно. – Офицеры и матросы заслужили общее восхищение своей точной, меткой и выдержанной стрельбой, а главное – умением необычайно быстро ориентироваться в совершенно им незнакомой обстановке сухопутного крепостного боя.

– К сожалению, лишь отдельные сухопутные начальники обладают столь здравым взглядом на вещи, – огорченно вздохнул Григорович. – Большинство злорадно поддакивает злобному улюлюканью нашей печати… А она вот уже третий год подряд обливает моряков грязными помоями.

– Вспомните надпись на медали за японскую войну: «Да вознесет вас господь в своё время!» Я твёрдо верю, что пройдут года, десятилетия, полвека, но найдётся человек, который правдиво и беспристрастно расскажет русскому народу о героической порт-артурской эпопее. И тогда наши потомки с гордостью будут вспоминать об артурских моряках и армейцах и с благоговением произносить их имена, – взволнованно проговорил Белый.

– Вы правы, Василий Фёдорович! – подтвердил Григорович. – Время – лучший судья. Оно судит беспристрастно и нелицемерно, каждому воздавая по его делам.

Звонок возвестил о конце перерыва. Все стали расходиться: кто в зал заседания, кто в свидетельскую комнату, а кто и домой. В числе их были Звонарёвы и Борейко.

1.Военные конфликты накануне Второй мировой войны можно назвать пробой сил для будущих противников. Япония не возымела желаемого успеха в ходе военной интервенции в Сибири и на Дальнем Востоке в 1918–1922 годах, но с тех пор продолжала лелеять надежды об аннексии обширных азиатских земель СССР. Особенно ситуация обострилась, когда реальную власть в Японии (к 1930 году) получила милитаристская часть японской элиты. В эти сложные взаимоотношения был вовлечен и Китай, в случае с которым яблоком раздора была КВЖД. В 1931–1932 годах Япония, воспользовавшись ослаблением из-за непрекращающейся гражданской войны Китайской Республики, оккупировала Маньчжурию и создала марионеточное государство Маньчжоу-го. С 1936 года японские войска участили провокации на советско-японской границе в поисках её слабого места. Таких инцидентов по 1938 год насчитывается более 300. К моменту начала Хасанских боев СССР и Япония уже достаточно давно рассматривали друг друга как наиболее вероятного военного противника. 29 июля 1938 года близ озера Хасан произошло первое столкновение между японскими войсками и советской РККА. Ценой значительных потерь и после массированного применения авиации советские войска выполнили поставленную перед ними задачу по защите государственной границы СССР и разгрому частей противника. 11 августа 1938 года между СССР и Японией было заключено перемирие. Хасанские бои нашли яркое отражение в советской культуре: в кратчайшие сроки были сняты фильмы, написаны песни, а название «Хасан» стало нарицательным для многих небольших и прежде безымянных озёр в разных частях СССР. Таким образом, А. Степанов, допиши он задуманное до конца, смог был наиболее художественно обыграть общий замысел: от поражения Порт-Артура до реванша на Хасане. Это могло бы придать двум большим романам действительный статус эпопеи.

2.«Литературная газета» за 4 июня 1990 года.

3.Адамович Георгий Викторович. «Последние новости»: 1928–1931. Литературные заметки. Книга 1. – СПб.: Алетейя, 2018.

4.Рязанский вокзал – с 1894 года получил название Казанский. Первое деревянное здание вокзала было построено в 1862–1864 годах, а название было связано с обществом Московско-Рязанской железной дороги – компании, возникшей в 1856 году. В 1912 году Москва получила связь по железной дороге с Казанью. В связи с этим вокзал был переименован. Однако ещё около двадцати лет использовались оба названия. Строительство современного здания Казанского вокзала началось в 1913 году и закончилось в 1940 году.

5.Лейб-гвардии Семёновский полк – полк Российской Императорской гвардии. Сформирован Петром I в 1691 году в подмосковном селе Семёновском под наименованием «потешных семёновцев»; с 1697 года они начали именоваться Семёновским полком, с 1700 года – лейб-гвардии Семёновским. В 1905 году полк был переброшен в Москву для подавления Декабрьского восстания. К 16-му числу, когда семёновцы и другие прибывшие подразделения вступили в дело, в руках восставших остались один из районов города – Пресня, а также линия Московско-Казанской железной дороги до Голутвина. Для подавления беспорядков вне Москвы командир Семёновского полка полковник Г. А. Мин выделил из своего полка шесть рот под командой 17 офицеров и под начальством полковника Н. К. Римана. Военнослужащие полка производили незаконные обыски и расправы над жителями рабочих посёлков и служащими станций железной дороги.

6.Квантунская крепостная артиллерия – в 1898 году начала формироваться из рот различных округов России для дислокации в Порт-Артуре, где принимала участие в обороне крепости вплоть до её сдачи японцам. – Здесь и далее прим. ред., если не указано иное.

7.Белый Василий Фёдорович (1854–1913) – русский генерал от артиллерии, с 1902 года – начальник Квантунской крепостной артиллерии. Резко выступал против сдачи крепости японцам, заявив на военном совете, что снарядов у артиллерии хватит на отбитие ещё двух японских штурмов, впоследствии подтвердив заявление документами в суде. Отказался подписывать соглашение с японцами, позволяющее вернуться в Россию, и на 11 месяцев попал в японский плен. По возвращении был назначен председателем комиссии по приёму наших пленных. В 1906 году стал начальником Владивостокской крепостной артиллерии. В 1908 году получил звание генерал-лейтенанта. Одна из дочерей – Раиса Васильевна – была замужем за А. А. Стесселем, сыном начальника Квантунского укрепленного района А. М. Стесселя, который за сдачу Порт-Артура японцам был отдан в 1906 году под суд вместе с другими виновниками.

8.Николаевский вокзал – старейший из девяти вокзалов города. Здание вокзала было построено в 1844–1851 годах по проекту Константина Тона архитектором Рудольфом Желязевиче. До 1855 года назывался Петербургским, Николаевским в 1855–1923 годах, в 1923–1937 годах Октябрьский, по настоящее время – Ленинградский.

9.Нагойя – город с крупнейшим японским портом. В 1904–1906 годах, как и в других городах Японии, в Нагойе находился лагерь для русских военнопопленных. Во время войны японцы открыли 28 лагерей, в которых содержалась 71 947 русских военнопленных.

10.Немецкий рынок – рынок в Москве, существовавший с конца XVIII века до середины XX века в Немецкой слободе (территория нынешнего Басманного района), находился между современными улицами Фридриха Энгельса, Ладожской и Волховским переулком. Частично сохранившаяся историческая застройка Немецкого рынка имеет статус объекта культурного наследия.

11.Дубасов Фёдор Васильевич (1845–1912) – русский военно-морской и государственный деятель, генерал-адъютант (1905), адмирал (1906) из дворянского рода Дубасовых. На посту московского генерал-губернатора (1905–1906) руководил подавлением Декабрьского вооружённого восстания.

12.Цусимская трагедия – это морское сражение стало последней решающей битвой русско-японской войны и одной из самых трагичных страниц в русской военной летописи. Русская 2-я эскадра Тихоокеанского флота под командованием вице-адмирала З. П. Рожественского потерпела сокрушительное поражение от Императорского флота Японии.

13.Енджеевский Евстахий Казимирович (?–1918) – лицо историческое. Позже служил в Красной Армии, в 1918 году умер от сыпного тифа. Как и многие другие персонажи этой книги, действующий персонаж книги «Порт-Артур».

14.Стессель Анатолий Михайлович (1848–1915) – генерал-лейтенант. Участвовал в подавлении Ихэтуаньского народного восстания 1900–1901 годов в Китае. Комендант крепости Порт-Артур. С марта 1904 года – начальник Квантунского укрепленного района. Следствие выявило полную бездарность Стесселя, сознательно подготовлявшего крепость к сдаче. Верховный военно-уголовный суд 7 февраля 1908 года приговорил Стесселя к расстрелу, заменённому десятилетним заключением в Петропавловской крепости, но уже 6 мая 1909 года он был освобождён по распоряжению Николая II и уехал за границу.

15.26 мая 1904 года произошёл бой у Цзиньчжоу (Кинчжоу), сражение на дальних подступах к Порт-Артуру. Японцы потеряли в бою до 10 % участвовавшего в атаке личного состава: 749 чел. убитыми и 3455 ранеными. Однако потери русских также были тяжёлыми: 184 чел. были убиты, 633 получили ранения, 606 пропали без вести или взяты в плен.

16.Новый Леснер – механический завод российского промышленника и автомобилестроителя шведско-немецкого происхождения Густава Арнольдовича Лесснера построен в 1898 году в Большом Сампсониевском переулке Санкт-Петербурга. В отличие от уже существовавшего завода Г. А. Лесснера на Пироговской набережной, который был построен в 1853 году, стал называться «Новым Лесснером». В советское время был переименован в завод им. К. Маркса.

17.Парвиайнен – снарядный завод фирмы «Парвиайнен и Ко» на Выборгской набережной. В 1910 году был приобретён акционерным обществом: «Русское общество для изготовления снарядов и военных припасов». Во время Првой мировой войны завод выпускал снаряды для наземной и морской артиллерии, морские мины, торпеды авиационные бомбы. В советское время переименован в Ленинградский механический завод имени К. Либкнехта.

18.Фон Ренненкампф Павел Карлович (17 апреля 1854 – 1 апреля 1918) – российский военный деятель. Участник китайского похода русской армии, русско-японской и Первой мировой войн. В русско-японскую войну командовал Забайкальской казачьей дивизией. В ходе Мукденского сражения возглавлял Цинхеченский отряд на левом фланге Манчжурской армии. В 1906 году командовал специальным сводным отрядом (батальон пехоты с несколькими пулемётами), с которым, следуя на поезде из Харбина (Маньчжурия), восстановил сообщение Маньчжурской армии с Западной Сибирью, прерванное революционным движением в Восточной Сибири («Читинская республика»), разгромив силы мятежников в полосе железной дороги и наведя порядок в Чите. Решительные действия в ходе войны и успешные действия по ликвидации беспорядков в тылу армии привели к дальнейшему продвижению по службе: будучи с 1910 года генералом от кавалерии и с 1912 года генерал-адъютантом, получил назначение командующим войсками Виленского военного округа (20 января 1913 – 19 июля 1914 года). После Февральской революции был арестован и помещён в Петропавловскую крепость. Революционеры припомнили ему 1905 год. Находился под следствием Чрезвычайной следственной комиссии, но по результатам следствия фактов для выдвижения против него обвинения собрано не было. Освобождён большевиками после Октябрьской революции из Петропавловской крепости вместе с некоторыми другими генералами, арестованными Временным правительством. Уехал в Таганрог на родину своей жены. При захвате города большевиками скрылся, был выслежен, опознан и расстрелян после отказа от сотрудничества.

19.Меллер-Закомельский Александр Николаевич, барон (13 ноября 1844 – 15 апреля 1928) – русский военный и государственный деятель, член Государственного совета, генерал от инфантерии. В ноябре 1905 руководил подавлением восстания в Севастополе. В декабре 1905 был послан со специальным отрядом в 200 человек, собранным из гвардейских частей, для восстановления порядка на Транссибирской железной дороге, забайкальская часть которой к тому моменту находилась в руках революционеров. В ходе экспедиции по приговору военно-полевого суда под председательством Меллера-Закомельского было расстреляно несколько человек, в том числе известный деятель РСДРП(б) Иван Бабушкин. На станции Иланской отрядом было убито около 20 железнодорожных рабочих и 70 ранено. Причиной стрельбы по толпе стало оказанное войскам вооружённое сопротивление. Порядок на железной дороге был восстановлен. После Февральской революции 1917 допрашивался Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства. В 1918 году эмигрировал во Францию. Умер в Ницце в 1928 году.

20.До 1906 года высшие чины военного управления за преступления по службе подлежали ответственности в порядке, установленном для министров, главноуправляющих и др. высших чинов государственного управления и предавались верховному уголовному суду по Высочайше утвержденному мнению Государственного Совета, причём состав этого суда определялся каждый раз особым Высочайшим повелением. При обсуждении реформы Государственного Совета было признано необходимым подвергнуть пересмотру постановления о Верховном уголовном суде, и в марте 1906 года министром юстиции был составлен законопроект о преобразовании этого суда. При рассмотрении его в Государственном Совете было отмечено, что новые правила не касаются военнослужащих, и пересмотр порядка суждения высших чинов военного управления был предоставлен исключительно усмотрению Военного ведомства. Тогда, для согласования постановлений военного законодательства с общим, главное военно-судное управление составило новый законопроект об установлении особого порядка ответственности лиц высшего командного состава, Высочайше утвержденный 1 мая и объявленный в приказе по военному ведомству № 285 от 4 мая 1906 года.

21.Для того чтобы предать Стесселя суду понадобилось без малого два года. Это произошло благодаря требованию широких общественных кругов. Интересно отметить, что Стессель вплоть до начала судебных заседаний продолжал числиться на службе. А в отставку ушёл «по болезни». В качестве обвиняемых на основании статей 1277.1 и 1277.1 °Cвода военных постановлений перед Верховным военно-уголовным судом предстали Стессель, комендант крепости генерал-лейтенант Смирнов, бывший начальник 4-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии генерал-лейтенант Фок и бывший начальник штаба Квантунского укрепрайона генерал-майор Рейс. Обвинительный акт внёс суду главный военный прокурор Российской империи.

22.В комиссию под председательством члена Государственного совета генерал-адъютанта Х. Х. Роопа вошли 12 генералов и адмиралов. Кворум заседал более года и пришёл к заключению, что на момент капитуляции 19 декабря 1905 года гарнизоном крепости «не были ещё исчерпаны все средства обороны; сдача её явилась неожиданностью почти для всего гарнизона, а условия капитуляции и порядок выполнения её оказались крайне тягостными и оскорбительными для чести армии и достоинства России».

23.Процедура, соблюдавшаяся при открытии заседания царского суда. – Прим. автора.

24.Никитин Владимир Николаевич (1848–1917) – генерал-адъютант. Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 годов. С 1904 года – начальник артиллерии Третьего Сибирского армейского корпуса. Позже был командующим войсками военного корпуса в Иркутске и Одессе; в 1916 году – комендант Петропавловской крепости. В 1917 году был расстрелян как сторонник Г. Распутина.

25.Вирен Роберт Николаевич (6 января 1857 – 14 марта 1917) – российский адмирал (1915). С 1901 года капитан 1-го ранга и командир крейсера «Баян». 23 августа 1904 года за отличие произведён в контр-адмиралы и назначен командующим отдельным отрядом судов, находящихся в Порт-Артуре. В конце ноября 1904 года ранен; после сдачи крепости находился в японском плену. С 1907 по 1908 год исполнял должность главного командира Черноморского флота. С 1909 года главный командир Кронштадтского порта и военный губернатор Кронштадта, вице-адмирал. В 1916–1917 годах был делегатом от Морского министерства во Временном совете главнонаблюдающего за физическим развитием народонаселения Российской империи. Был убит революционными матросами во время Февральской революции 1917 года (заколот штыками на Якорной площади Кронштадта).

26.Григорович Иван Константинович (7 февраля 1853 – 3 марта 1930) – русский военно-морской и государственный деятель, последний морской министр Российской империи. С 15 февраля 1899 года – командир строившегося по заказу России во Франции на тулонской верфи эскадренного броненосца «Цесаревич», по окончании постройки в 1903 году привёл его в Порт-Артур. 27 января 1904 года во время атаки японцев на Порт-Артур «Цесаревич» был торпедирован японским миноносцем. Броневая противоминная переборка хорошо выдержала взрыв торпеды. Имея крен, «Цесаревич» остался на плаву и всю ночь отражал атаки японских миноносцев. 28 марта 1904 года Григорович был произведён в контр-адмиралы с назначением командиром порта Порт-Артур. В этой должности пробыл всю осаду крепости. Благодаря административным способностям Григоровича и заведённому им образцовому порядку во всех областях портового хозяйства, флот до конца осады не знал недостатка в угле, материалах снабжения и боевых запасах. После падения Порт-Артура прибыл в Петербург и был временно прикомандирован к Главному морскому штабу. 19 марта 1911 года назначен морским министром, одновременно с производством в адмиралы. После Февральской революции 1 марта 1917 года смещён с должности. С июня 1919 года работал сотрудником Петроградского отделения Главного управления Единого государственного архивного фонда. После длительного ожидания разрешения на выезд осенью 1924 года уехал во Францию. Жил в небольшом курортном городке Ментона: зарабатывал на жизнь, продавая свои картины. Скончался в возрасте 77 лет. Похоронен на русском кладбище в Ментоне. В 2005 году отряд кораблей Черноморского флота РФ совершил заход в порт Ментона, где взял на борт урну с прахом адмирала. И в соответствии с завещанием Григоровича его останки были похоронены в Санкт-Петербурге, в семейном склепе на Никольском кладбище Александро-Невской лавры.

27.Ножин Евгений Константинович (1874–1942), дворянин, журналист, писатель. Перед русско-японской войной работал в Нагасаки, за день до начала войны ушёл на пароходе «Шилка» в Порт-Артур, где работал корреспондентом газеты «Новый Край». Вступил в конфликт с генерал-адъютантом Стесселем, под давлением с его стороны вынужден был бежать из крепости на миноносце. После войны опубликовал книгу «Правда о Порт-Артуре», участвовал в процессе против Стесселя.

28.Надеин Митрофан Александрович (1839–1907) – генерал-лейтенант. Участник русско-турецкой войны 1877–1878 годов, ранен при обороне Шипки. В 1904 году назначен командиром Второй бригады Четвёртой Восточносибирской дивизии, которая вошла в состав гарнизона Порт-Артура.

Bepul matn qismi tugad.