Kitobni o'qish: «В тишину отправленные»

В двух действиях

Действующие лица:

Пыхайло, Игнат Сидорович – 47 лет

Ирина Трофимовна – его жена, 44 года

Леонид – их сын, 23 года

Оксана – его молодая жена, 21 год

Анатолий - ополченец, 23 года,

Оба действия происходят в полуразрушенном доме.

Большой стол, пять-шесть стульев, тахта, в углу комнаты – разбитый телевизор, журнальный столик, фикус и китайская роза в керамических сосудах.

На стене – несколько репродукций, незамысловатые фотокопии картин.

И ещё – большая русская печь, на которой стоят чугунные котелки и миски.

В углу валяется разный хлам – старая одежда, поломанные стулья, куски штукатурки.

Действие первое

Явственно, где-то, недалеко слышны разрывы снарядов, авиабомб, стрельба. Через мгновение они смолкают. Но зато явственно слышны человеческие стоны, скрипы.

Звучит реквием. Но тихо и не назойливо. Через две-три-три минуты всё смолкает.

За столом сидит Пыхайло, в синем трико. В его руках старых хромовый сапог, молоток и гвозди. Он сосредоточенно пытается прибить подошву.

Рядом с ним – Ирина Трофимовна. В старом домашнем бардовом халате. Держит в руках раскрытую книгу. Пытается читать, временами смотрит на её страницы.

Он встаёт из-за стола, кладёт сапог и молоток стул, подходит к печке, наливает себе в кружку воды из большой кастрюли. Делает из неё глоток. Ставит кружку на стол. Садится.

Слышаться стоны и скрип половиц. Вскоре звук смолкает

Пыхайло: – Вот видишь, Ирина, наступило затишье. Нас перестали бомбить и снаряды уже сюда не летят. Живём, почти что, в раю. Какая благостная тишина!

Ирина Трофимовна: – Тишина? Сейчас она наступила. Но время от времени я слышу, как кто-то стонет, и скрипят половицы. Это разрывает душу.

Пыхайло: – Неприятно, конечно. Я тоже слышу тягостные звуки. Нет, это не ветер в трубе, потому что трубу оторвало, к чёртовой матери, снарядом.

Ирина Трофимовна: – Кто же стонет тогда в нашей полуразрушенной избе, Игнат?

Пыхайло: – Это стонет наша изба. Она ведь изранена. Она тоже, как и мы с тобой, как миллионы, похожих на нас, изгой в жестоком и кровавом мире.

Опять слышаться стоны и скрип половиц.

Ирина Трофимовна: – Я не верю в сказки, ни в добрые, ни в злые. Но, похоже, что ты прав. Прислушайся, наша изба опять стонет. Её страшно, её обидно… Она ничего не понимает. Изба просто ничего не в состоянии понять.

Он берёт в руки сапог и начинает стучать по нему молотком.

Пыхайло: – И я ничего в состоянии понять. Ничего! Кругом война, Ирина! А ты читаешь какой-то гнусный детектив. Куры не кормлены в загоне.

Она откладывает книгу в сторону.

Ирина Трофимовна: – Какие куры, дорогой мой муж, Игнат Сидорович?

Пыхайло (продолжает возиться с сапогом): – Обычные куры, Ирина Трофимовна. С клювами, с крыльями, с перьями.

Ирина Трофимовна: – Оба сарая разбомбила вражеская авиация. А наши куры, Игнаша, все уже давно на том свете. Кстати, и гуси там же.

Пыхайло: – Надо посмотреть. Может, кто-нибудь из них и выжил.

Ирина Трофимовна: – Вряд ли. В нашем городе в живых остаются только самые счастливые или… несчастные.

Пыхайло: – Скорее, несчастные. Я особой радости от всего происходящего не испытываю.

Ирина Трофимовна: – Однако, все твои действия и поступки говорят о том, что ты думаешь о завтрашнем дне. Ты наполнен жаждой жизни.

Пыхайло (откладывает в сторону сапог и молоток): – Вечно ты со своей иронией и приколами. Почему это я наполнен этой самой… жаждой?

Ирина Трофимовна: – Зачем ты привязался к сапогу? Что он сделал тебе плохого? Почему ты бессмысленно стучишь по его подошве молотком? Это тебе нужно?

Пыхайло: – Нужно! Чем-то ведь необходимо заниматься, Не сидеть же сложа руки.

Ирина Трофимовна: – Без специальной чугунной или железной лапы, или там… колодки ты, Игнат, не прибьёшь подошву к сапогу. Ты же знаешь об этом. Но, всё равно, ведь изображаешь из себя сапожника.

Пыхайло (встаёт и снова садится): – Я так хочу! Мне очень хочется изображать из себя сапожника, И никто мне этого не запретит! Где я сейчас буду искать чугунную колодку? Всё зарыто под землёй бомбами, минами, ракетами.

Ирина Трофимовна: – Успокойся! Не хватало и нам ещё поссорится. Мы же не магнаты, воры и разбойники, которые с помощью танков, пушек и самолётов хотят отобрать у нас последнее. Мы с тобой, милый мой, давно уже в законном браке (гладит его по голове). Мы, как два голубка.

Пыхайло: – Мы – две, почти что, старые или пока молодые вороны, засыпанные землёй и щебёнкой. И не спорь! Я знаю, что это так,

Ирина Трофимовна: – Но прибивать, Игнат Сидорович, таким образом подошву к сапогу – Сизифов труд.

Пыхайло: – Кто такой Сизифов? Очередной убийца? Ставленник кровавой заокеанской демократии?

Ирина Трофимовна: – Был такой в древней Греции гражданин по имени Сизиф. Боги наказали его за грехи. Он постоянно закатывает на высокую гору большой круглый камень, Но тот скатывается вниз. И так постоянно, так вечно.

Пыхайло: – Понял! Да я вспомнил про этого самого Сизифа. Примерно так же идут переговоры о прекращении гражданской войны в нашем государстве. Но не пряже ли было сказать, что это, к примеру, мартышкин труд?

Ирина Трофимовна: – Мартышкин труд на данном этапе исторического развитие уже совсем другое.

Пыхайло: – Ясно, Ирина Трофимовна. Умница ты моя! Но, запомни, что ни одна чёрная заокеанская мартышка не будет тут хозяйничать. Никогда! Пусть в своих резервациях наводит порядок! Допрыгается – отрубим нос по самые помидоры! (пауза). А ты вот тоже… детектив читаешь. На кой хрен он тебе нужен?

Ирина Трофимовна: – Это не детектив, Игнат, а красивый роман о верной и вечной любви.

Пыхайло: – В мире зла и ненависти смешон и нелеп роман о любви. Впрочем, сказки, наверное, нам строить и жить помогают. Как пелось в давнишней глуповатой и диковатой песне.

Ирина Трофимовна: – Там совсем другие слова. «Нам песня строить и жить помогает».

Пыхайло встаёт и ходит по комнате.

Слышатся стоны, и скрип половиц. Тут же звуки смолкают.

Пыхайло: – Погоди, Ирина Трофимовна, закончится, скоро, прямо скажу, гражданская, братоубийственная война, – и мы вылечим нашу избу. У меня достаточно силы в руках. Будет ей новая крыша, и добротные стены. Понятно уже. Это стонет наша раненая изба. Я тоже явственно слышу эти стоны. Но, в принципе, вокруг почти тишина.

Ирина Трофимовна: – Но, прямо, великая радость! Нас, наконец-то прекратили бомбить. В тебя, Игнат, перестали на какое-то время швырять снаряды и мины, и ты уже рад, как юный кролик перед совокуплением. Как мало надо человеку для счастья! А что потом? Всё, что нас ждёт, впереди просто и страшно. Потом, через полчаса или час в нашей избе снова будут взрываться ракеты, снаряды, мины! Мир сошёл с ума!

Он подходит к ней, прижимает её голову к своей груди.

Пыхайло: – Не надо унывать, Ирина Трофимовна, жена моя, раскрасавица! Ведь нам с тобой опять повезло, мы снова остались живы (садится рядом). А мир всегда был сумасшедшим. Закончится война, и тогда…

Ирина Трофимовна: – Закончится нынешняя война и начнётся другая. Там, где самые близкие люди, по чьему-то дьявольскому приказу вдруг возненавидели друг друга и стали уничтожать, уже не обойтись без войны и ненависти.

Откладывает книгу в сторону.

Пыхайло: – Проходит время – и раны зарастают, и жизнь продолжается.

Ирина Трофимовна: – Не все, Игнаша, раны лечатся и зарастают. Многие смертельны или гниют до самого гроба. А те, что излечимы, оставляют шрамы. После второй мировой войны, после разгула фашизма ничего не забылось. Невозможно забыть. И сейчас ведь… то же самое. Даже более жестокие времена.

Пыхайло (встаёт, опять ходит по комнате): – Ты права, как всегда, Ирина. Похоже на то, что и сейчас нас уничтожают, именно, фашисты. А ведь они такие же люди, как и мы. Внешне, по крайней мере, подобие наше. Но кто-то же им вот нахально внушил, что мы – люди второго, а то и… третьего сорта. Именно поэтому мы и подлежим уничтожению. Конечно же, мир сошёл с ума! Я буду повторять эту фразу везде и всюду, если останусь в живых. Людей зомбировали бесы и черти, люди заболели, и никак не могут излечиться, Они уже не способны понять пустоту кровавой суеты и собственно мнимой, какой-то, великой значимости. Вот они и убивают нас для того, чтобы утвердить… себя.

Ирина Трофимовна: – Да и не себя даже, а дешёвых зарубежных улыбающихся тварей и недоумков. Другого определения я представителям этой гнусной культуры я дать не имею права. Не заслужили! Не раньше, не сейчас… Я допускаю, что существуют наглые твари, садисты, идиоты, подонки… Ну, ни до такой же степени! Ведь болезнь под названием «фашизм» может стать неизлечимой и очень заразной. Любой «птичий грипп», по сравнению с ней, семечки.

Встаёт с места, подходит к печке переставляет с места на место кастрюли, чугунки, чашки. Снова садится.

Пыхайло: – Фашизм будет пострашней и покруче вируса Эболы. Я не преувеличиваю, Ирина. Ты сама всё видишь, всё испытываешь на себе.

Ирина Трофимовна: – В такое даже поверить невозможно. А ведь с нами это происходит наяву. Представь себе, Игнат, что это не сон! Здесь реальность. Мы – жертвы чьих-то желаний самоутвердится за счёт пролитой человеческой крови. Нас убивают наши недавние друзья и знакомые! Да что знакомые! Родственники! Расстреливают, полуживыми сбрасывают в ямы, пытают, методично уничтожают. Какой-то за всем происходящим стоит дьявольский математическиё расчёт! За что же нас убивают, дорогой и непутёвый мой муж, Игнат Сидорович?

Пыхайло: – Если бы я знал, Иришка, почему и зачем они это делают, по какой причине они стали такими. Я не знаю.

Ирина Трофимовна: – Ты же умный. Ты уголёк добываешь, мастер, проходчик. У тебя, в конце концов, как и у меня, высшее образование. Но не в образовании и учёных степенях дело. Знавала я академиков и всяких членов-корреспондентов с мышлением, как у болотной цапли. Неужели они не понимают, что смешны. Да чёрт с ними! Мусора всякого кругом хватает.

Пыхайло: – Если у нас наркоманы покупают права на вождение автомобиля, то уж учёную степень при деньгах приобрести запросто можно.

Ирина Трофимовна: – То, что не достаётся собственным потом и хребтом, то очень временно и ненадёжно. А ты у меня, Игнат Сидорович, умный и грамотный труженик, добываешь уголёк. Такое радует.

Пыхайло: – Я уже не добываю уголёк. Ты же знаешь, нашу шахту разбомбили, и когда её восстановят, одному господу богу известно. Пытаются ребята что-то исправить, но… бесполезно. Отдохну вот эту субботу, а завтра пойду помогать растаскивать в стороны битые кирпичи и стекла. Но всё гораздо сложнее… Засыпаны землёй даже штольни.

Ирина Трофимовна: – Зачем всё это?

Пыхайло: – Ты же учитель математики, потому и должна понять, что мирных жителей нашего города убивают расчётливо и целенаправленно. Мы – лишние люди.

Ирина Трофимовна: – Игнат, я не дурней паровоза. Я всё понимаю, Просто, принять не могу ни душой, ни сердцем, ни телом… Все здесь лишние. Даже дети. И не только в нашем городе.

Пыхайло: – Когда кто-то, отдельный гражданин, из наших добрых стран обидит ненароком дворовую собачку, покусавшую с десяток людей, то зарубежные экологи трубят на весь мир о нарушении прав животных, о горе и несчастье. А тут купленные за сраные баксы магнаты стирают с лица земли города и сёла. И ведь экологи ничего не видят! Что же это за экология такая?

Ирина Трофимовна: – Да, такая вот, избранная… экология, направленная не только против человека, но и всего живого. Что за выродки придумали такое вот? Где их берут? Женщины ли их рожают?

Пыхайло: – Вряд ли. Это андроиды – искусственные люди, то бишь, просто двуногие. Подобие людей. Их выращивают, как огурцы, в тёмных бункерах безжалостной и жестокой заокеанской фашистской страны.

Ирина Трофимовна: – Когда установками «Град» снесли с лица земли нашу школу, мне пришлось забыть о том, что дважды два – четыре.

Пыхайло: – Я представляю твоё состояние в тот момент, Иришка.

Ирина Трофимовна: – Я устала лить слёзы, потому что вытаскивала из-под обломков трупы своих учеников: круглых пятёрочников и двоечников. Какая мне разница! Я их всех любила, старалась быть для них, хотя бы, классной матерью. Теперь вот вспоминаю их окровавленные лица, раздавленные кости, оторванные руки и ноги, а то и – головы, и казню себя за то, что была к ним очень строга.

Пыхайло: – Понятно. Ты же – их классный руководитель.

Ирина Трофимовна: – Какой я руководитель? Что говоришь? Нет больше моей школы! Её не существует в природе. Я тоже, как и ты, почти раздавленное и жалкое существо. Как наша умирающая изба, которая ещё цепляется за жизнь, а потому и стонет. Так вот и скажи мне.

Пыхайло: – Что тебе сказать, моя родная? Я не знаю, что и промолвить. Просто, нет таких слов, какие могли бы поведать о моём состоянии. Я совсем скоро боду рычать от злобы, горя и обиды. Разучусь говорить.

Слышатся стоны и скрипы половиц и тут же смолкают.

Ирина Трофимовна: – Скажи мне, за что убивают нас на нашей собственной земле, в наших домах. Молчишь? Тебе нечего сказать. Похоже, что ты скоро и в правду разучишься говорить. Ведь мы хотим жить в мире и согласии. Мы ничего не требуем от тех, кто кровавым путём пришёл власти. Что ж им от нас надо?

Пыхайло: – Не впадай в безумство, Ира! Я же тебе сказал, что не ведаю о том, что за звери напали на нас и почему. Разве мы с ними не одних кровей? Им в одночасье стали ближе и родней бандиты и разбойники, привыкшие не безбедно существовать за чужой счёт.

Ирина Трофимовна: – Мы ведь согласно просто жить, иметь еду и одежду, растить детей… Нам ведь не нужны не крутые яхты, ни дворцы, ни миллиарды долларов. Нам просто надо жизнь. И мы ведь с тобой не воюем в этими бандитами, дети и старики с ними не ведут войну. А эти звери обстреливают даже родильные дома. А ты и я – мирные жители. Так почему же нас убивают? Скажи, мне мой муж и защитник!

Пыхайло (ударяет кулаком по столу): – Ты заладила одно и то же! Да если б я знал! Ох! Если бы я только знал, Иришка, почему и зачем они это делают.

Ирина Трофимовна: – Ничего бы не изменилось, даже если бы ты что-то знал. Ровным счётом, ничего.

Пыхайло: – Ведь даже фашисты той давней войны не были такими жестокими и тупыми. Они не убивали своих. А если и делали это иногда, то не издевались над своими жертвами (пауза). Не пойду я больше ни на какую шахту. Дорога мне выпадет совсем в другое место.

Ирина Трофимовна: – Я поняла. Ты решил вступить в народное ополчение. Ты знаешь, я не стану тебя отговаривать.

Пыхайло: – Почему?

Ирина Трофимовна: – Я тоже пойду с тобой. Видать, нынче и женщинам, и даже детям выпала такая доля… Нет, скорей, не доля, а святое право защищать родную землю от нацистов и уголовных элементов. От всякой мрази. Нет!

Пыхайло: – Но зачем тебе-то? Ты ведь женщина.

Ирина Трофимовна: – В их рядах немало и женщин. Совсем не простых, а доведённых до отчаяния. Теперь защищать от интервентов и захватчиков свою Родину – мой долг!

Пыхайло: – Всё правильно. И говоришь ты, как на митинге, высокими словами. Мне, если честно, дешёвые обещания, лозунги и реклама набили оскомину. Это я не о тебе, конечно, говорю. О нашей жизни, о тех, кто пытается нас зомбировать.

Ирина Трофимовна: – Брось ты, Игнат! Занудливый ты стал какой-то. Я совсем не высокопарно говорю. И не рисуюсь. В такие тяжёлые часы и дни очень хочется быть, хоть немного, патриотом своей родины. Назло мерзавцам всех мастей и скоростей из разных уголков Земли.

Пыхайло (встаёт и ходит по комнате): – Нет мне спокойствия! Потоки вонючего дерьма наплывают на нас из, так сказать, демократической Европы.

Ирина Трофимовна (тоже встаёт и подходит к нему): – Бери дальше, Игнат! Эта волна идёт из заокеанской фашисткой страны. Их фюреры объявили себя радетелями за свободу всех народов. Над ними, правда, смеются их же рабы и холопы. Но не очень громко. Опасаются, как бы им не попасть под мощные челюсти такой вот… демократии.

Стоны и скрипы половиц слышаться всё явственней. Потом смолкают.

Со стороны входа в разваленную избу раздаются громкие шаги.

Они с тревогой смотрят в ту сторону, откуда должен появиться человек.

Появляется Анатолий. Крепкий, высокорослый, светловолосый. Он в чёрно-зелёном штормовом брезентовом костюме, в берцах, в зелёном берете, ха спиной автомат Калашникова. Подпоясан ремнём, но котором кинжал в ножнах и подсумок с несколькими противопехотными гранатами «Ф-1». За плечами автомат.

Пыхайло (удивлёно): – Так, ты, Анатолий, всё ещё у нас в доме гостишь?

Анатолий: – А куда я от вас денусь?

Ирина Трофимовна: – Я тоже считала, что ты уже ушел к своим ополченцам.

Анатолий: – Да я уже собирался уйти из вашей избы, как нас всех троих почти на крыльце и нарыло снарядом. Самоё смешное, что все мы целы и невредимы.

Пыхайло: – Вроде, такое припоминаю. Что-то взорвалось, и всех нас троих повалило прямо почти в сенях. Да, получается, ты к нам заходил, коли и тоже попал под осколки. Но зачем ты приходил? Этого не помню.

Ирина Трофимовна: – Тебя, кажется, послали к нам твои друзья-ополченцы попросить у нас лопату. Вроде, ты рассказывал, как вы воюете с фашистами, сколько их положили за последние три дня. Что-то ведь такого говорил. Да?

Анатолий: – Как будто, рассказывал. Ведь и – правда. Положили мы этих нарков великое множество. Им только со старушками и малыми детьми воевать, ублюдкам! Но, дорогие мои,

Ирина Трофимовна и Игнат Сидорович, без обиды скажу, что вас, всё-таки, контузило. Вы всё забыли. Если не всё, то многое. Я появился перед артобстрелом перед вами затем, чтобы предупредить вас. Вы должны были спрятаться в бомбоубежище.

Пыхайло: – Зачем?

Ирина Трофимовна: – Мы не собирались прятаться и бежать из собственной избы.

Анатолий: – А надо было бы. Я вам только и успел сообщить, что, по данным разведки народного ополчения, через пять-десять минут эти твари и недоноски будут обстреливать именно ваш жилой район из миномётов. Может, и артиллерию применят.

Пыхайло: – Да нам казалось, что дело идёт, пусть к временному, но затишью.

Ирина Трофимовна: – Вроде бы, подонки согласились на перемирие.

Анатолий: – Там некому верить. Заокеанская политика при одной извилине на всех, и та ниже пояса. Ведь вчера ещё, тоже в день, как бы, перемирия вас же бомбили (показывает рукой вверх). Вон крыша… вся дырявая. Мы по радиоперехвату обо всём узнали. Но я не успел вам ничего сказать перед миномётным и артобстрелом, моим дорогим знакомым. Нас, всех троих, и накрыло. Вроде бы, артиллерийским снарядом или миной. Я не вникал. Я уже после того, как вы пришли в себя, очухался. Вот отлежался в сенях и зашёл. Теперь побуду у вас.

Пыхайло: – Садись, Толя, за стол. Может чаю, пусть холодного и мерзкого и без сахара, но попьём.

Ирина Трофимовна (берёт чайник с печки, ставит на стол): – Вода уже с готовой заваркой. Мы, как англичане, по бусурмански, прямо в кипятке и заваривали, а не в чайничке. Для экономии, да и так быстрей. Присаживайся!

Разливает чай по кружкам.

Анатолий (садится): – Благодарю, конечно. Но я вернулся не чаи распивать. После такого мощного артобстрела, может, именно, здесь пройти и вражеская разведка. А нам уже хватит жертв. Эти сволочи никого не щадят. А уж я со своим автоматом, как-нибудь, троих-четверых гадов замочу. Шакалы завсегда трусливы. Им не воевать, а дерьмо через тряпочку сосать.

Игнат и Ирина Трофимовна тоже садятся.

Пыхайло: – Верно, конечно. Но нам придётся пить пустую холодную воду с заваркой, без сахара и кренделей.

Анатолий: – Да нормально! И вы уже про это говорили.

Ирина Трофимовна: – Ничего из продуктовых запасов у нас в избе не осталось.

Анатолий: – Через часа полтора закончится артобстрел и вылазки долбанных фашистов. Ребята их там… подзачистят, и я вам принесу чего-нибудь перекусить (отхлёбывает чай из кружки). А к вечеру и к вам в посёлок привезут гуманитарную помощь

Всё пьют заваренную воду

Пыхайло: – Дико получается! Те, которые недавно считались своими, убивают нас только за то, что мы не хотим быть рабами нацистов. А вот соседняя страна под бомбами и ракетами снабжает нас медикаментами, одеждой, продуктами питания.

Ирина Трофимовна: – Спасибо им.! Если бы не они… А вот зарубежная пресса, в основном, упорно твердит, что у нас тут всё хорошо и… радостно.

Анатолий: – Если некоторые из них и приезжают сюда, то в упор не видят трупов мирных жителей, и разрушенных домов. Они снимают то, что уцелело, и находят и среди местных элементарных представителей из пятой колонны и провокаторов. Такая у зарубежных журналистов свобода средств массовой информации, и, вообще, свобода, и совесть. Но не будем говорить о дерьме. Оно того и не стоит.

Пыхайло: – Но есть, поговаривают, и среди них нормальные люди. Мало, но есть.

Ирина Трофимовна: – Если бы не было, то в жизнь окончательно бы не верилось. Я уже и так давно ничего не понимаю.

Анатолий: – Но будем верить и надеяться на то, что всё уладится. Да я в этом и не сомневаюсь. Сколько верёвочке не виться, а конец будет.

Пыхайло: – А мы вот, Анатолий, решили с Ириной завтра же вступить в вам, в народное ополчение,

Анатолий (ставит кружку на стол): – На полном серьёзе, что ли?

Ирина Трофимовна: – А чего шутить? Я не только стрелять умею, но, вполне, санитаркой могу быть.

Пыхайло: – А я служил не так и давно в танковых войсках. Водитель танка. Да и стрелком-наводчиком бывать приходилось.

Анатолий (встаёт из-за стола, пожимает им руки): – Я очень рад! Я всячески такой поступок одобряю. Вы ведь оба – не старики. В самый раз для гражданской войны.

Пыхайло: – Какие же мы старики с Ириной? Нам ещё до старости, Толик, ещё шагать и шагать.

Ирина Трофимовна: – Я бы обиделась, если бы ты, Анатолий, назвал меня бабкой. Ещё рано мне стареть.

Анатолий: – Да, что вы, Ирина Трофимовна! Я же не тупой. Молодых и красивых сразу замечаю.

Пыхайло (не без ревности): – Можно подумать, я свою Ирку кому-нибудь отдам.

Ирина Трофимовна: – Да брось ты, Игнат, дурью заниматься! Нашёл время ревновать, Кому я нужна?

Анатолий (возвращается к недавней теме разговора): – А я вот тоже не так давно срочную отслужил, теперь вот здесь воюю. Уже по-настоящему. Пехота. Я – мотострелок. Как был сержантом, так и здесь остался. Командую отделением разведки. Но вот сюда пока к вам прислали. И правильно сделали. Убивать-то я научился. Но… не просто убивать, а мстить за невинно и жестоко погубленных. Всё законно и справедливо.

Пыхайло: – А что тут неясного? Все и всё понимают. Кроме высокопоставленных ослов из ряда очень и очень зарубежных стран. Да и местные воры и жулики под их дудочку пляшут.

Ирина Трофимовна: – Жестокая, гнусная и дикая действительность! Люди из столицы и западных и прочих городов страны, которую я считала и считаю своей родиной, пришли нас уничтожить. Им внушили, что они – волки, а мы – овцы.

Анатолий: – Разбойники и бандиты заслуживают смерти. И когда вот всё это закончится нашей победой, нельзя будет забыть их преступления и простить, За что прощать тех, кто убивал беззащитных. Очень часто своих родных, близких, друзей. Да пусть даже и не друзей, а просто людей! Какая разница!

Слышаться стоны и скрипы половиц и тут же смолкают.

Пыхайло: – Она, всё-таки, живая. Временами стонет.

Ирина Трофимовна: – Говорят, что нет в природе ничего мёртвого. Даже те, что умерли, всё равно, живы.

Анатолий: – Не понял. О ком это вы говорите?

Пыхайло: – О нашей израненной избе. Она то стонет, то молчит.

Ирина Трофимовна: – А ты разве, Анатолий, не слышишь эти стоны и даже всхлипы?

Анатолий: – Почему? Я слышал. Но я думал, что так ветер гудит. Теперь понимаю, что на вой ветра такие звуки не похожи. Но изба, конечно, не может быть живой. Не верю я новоиспечённым учёным. Сплошная фантастика и бред… с их стороны.

Пыхайло: – Кто его знает? Не все ведь среди них дураки. Попадаются и мыслящие. Что-то, всё одно, вокруг есть, что непонятно человеку.

Ирина Трофимовна: – Человеку? Не понятное? Да человек совершенно ничего не понимает. А за последнее время он превратился в жестокого зверя, в гадкое животное. Какой ему там Пушкин или Чайковский! Вся его духовная задача сводится к тому, что показать кому-то свою голую задницу или посмотреть на чью-нибудь, или завести себе овчарку и пугать ей прохожих! Сейчас очень многие думают о великой сытости и собственных удовольствиях за… чужой счёт.

Анатолий: – Это точно, Мы вот, к примеру, народные ополченцы, защищаем родину. Многие ведь приехали сюда с фашистами воевать даже из самых дальних стран. Они считают такие действия своим долгом. А как же ещё? Они нормальные и порядочные люди.

Пыхайло: – К чему ты об этом говоришь? Причём здесь наша плачущая изба и они? Какая тут связь?

Ирина Трофимовна: – Прямая связь. И я всё поняла. Речь о том, что здоровые, крепкие ребята и мужики бегут из наших городов и весей в соседнюю страну, как птенцы щипанные. Они не хотят погибать под бомбами и снарядами вместе со стариками и детьми. Не просто ведь желают жить. Они ищут земной рай для себя. Вместо того, чтобы с нормальными парнями да и, вообще, людьми защищать от фашистов собственную землю эти голубки едут требовать у соседних государств для себя личных благ. Они находятся в одной связки с женщинами и детьми. А потом ведь эти мужеподобные существа вернуться сюда, и будут и здесь требовать для себя чего-нибудь особенного и улыбаться всем, как ни в чём не бывало.

Анатолий: – Вот именно! Я об этом скотстве и хотел сказать. Но не успел. Вы, Ирина Трофимовна, прочитали мои мысли. А ведь таких, скажу прямо, дешёвых беженцев не сотни, а тысячи. Обидно да и стыдно за них. Я тоже ведь не здешний. Меня дома ждут – и жена, и две маленькие дочери.

Ирина Трофимовна: – Всё будет нормально, Толя. Вернёшься к ним с победой. Так будет.

Анатолий: – Хорошо бы, конечно, остаться в живых. Если получится.

Пыхайло (задумчиво): – С одной стороны, это камешек и в наш с тобой огород, Ирина Трофимовна. Я вот говорю о словах Анатолия.

Ирина Трофимовна: – Теперь я ничего не понимаю. Мы же с тобой, Игнат Сидорович, не отсиживаемся. Мы завтра же вступим в ополчение. Решили! Прятаться за чужие спины не станем. Пусть мы не сразу пришли к этому решению. Но ведь пришли же!

Анатолий (поправляя на плече автомат): – Да я ничего такого обидного не хотел сказать.

Пыхайло: – Конечно, не хотел. Так у тебя получилось. Но я-то кое-какой вывод сделал лично для себя.

Ирина Трофимовна: – О чём ты, Игнат? Выражайся ясней и конкретней!

Пыхайло: – Ты, Ирина, где-то очень сообразительная, а где – и ни в одном глазу.

Анатолий: – Я так, вообще, ничего не понимаю.

Пыхайло: – Чего тут понимать? Всё просто. Наш сын Леонид и его молодая жена Оксана сейчас учатся в медицинском университете в столице нашей родной страны, правители-самозванцы которой сейчас бомбят наши города и деревни.

Ирина Трофимовна: – Зачем ты произносишь такие торжественные и загадочные речи? Ну, так выучатся наши дети, станут врачами и приедут сюда, домой. Избу мы с тобой починим. Они, молодые врачи, будут помогать людям, бороться за их жизнь и здоровье.

Анатолий: – Они же учатся. Тут всё понятно. Приедут – и вместе с остальными будут восстанавливать всё, что разрушили фашисты. Им, вашим детям, не обязательно приезжать домой и воевать. Хотя… Впрочем, всё нормально.

Слышаться стоны и скрип половиц и смолкают.

Пыхайло: – Но если брать по большому счёту, то если не Оксана, то Лёня, вполне, бы мог…

Ирина Трофимовна: – Уже то хорошо, что его не загребли в армию и не отправили на войну с нами, с мирным населением.

Анатолий: – Вроде, студентов у них не призывают. Но тут сложностей нет. Если бы такое и произошло, то ваш Леонид всегда бы имел возможность перейти на нашу сторону. Такие случаи у нас есть. Их не так уж и мало. Этих ребят ополченцы понимают и принимают.

Пыхайло: – Ничего. Мы с Ириной за нашего сына постараемся. Повоюем! Пусть они учатся. Их профессия здесь всегда пригодится и в мирное, и в военное время.

Ирина Трофимовна: – На душе тревожно и противно. От детей давно никаких вестей нет. Как там Лёня и Ксюша?

Анатолий: – Да, всё у них нормально. Не переживайте, Ирина Трофимовна! Сейчас многие не получают писем. Интернет тоже ведь не везде работает. На мобильную связь часто рассчитывать не приходится. Мы живём под ракетами и снарядами.

Пыхайло: – Не до жиру – быть бы живу. Что уж нам-то роптать. Терпение – и всё наладится.

Ирина Трофимовна: – Не живём, а боремся с собственным страхом. Само оно, конечно, не наладится. Старание надо приложить.

Анатолий: – И приложим. Нам деваться некуда. Элементарно. Смерть или свобода!

Пыхайло: – А насчёт моего сына и невестки ты, Анатолий, не сомневайся. Они – нормальные люди. Да и люди с фамилией Пыхайло никогда скотами никогда не были.

Ирина Трофимовна: – Лёня у нас нормальный парень. Да и Оксана тоже. Она ещё и спортсменка, мастер спорта по стрельбе.

Анатолий (потирает подбородок): – А я не знал, что Пыхайло – ваша фамилия. Где-то я совсем недавно слышал её (задумывается) Причём, не один раз (вскакивает с места, садится). Стоп! У неё, у вашей Оксаны, на подбородке – заметное родимое пятно?

Пыхайло: – Да. Есть такое. Но она, всё равно, – красивая деваха.

Ирина Трофимовна: – Ей даже идёт эта родинка. Но откуда ты её знаешь, Анатолий?

Анатолий (хмуро): – Знал, можно сказать. Высокая, белокурая, двадцать один год, Оксана Борисовна Пыхайло, в девичестве. – Занько.

Ирина Трофимовна (вскакивает с места): – Не пугай нас, Толя. Говори всю правду! Откуда…

Пыхайло: – Странное дело. Ты уж, будь любезен, выкладывает о ней всё, что знаешь. Она, что, в беду попала? Говори! Не издевайся. (Ирине Трофимовне). А ты сядь, Ирина! Чего выстроилась, как рота солдат!

Ирина Трофимовна (садится): – А ты мне, Игнат, не указывай. Я сама буду решать, что мне делать. Хочу – стою, хочу – сижу!

Анатолий: – Все данные о ней и о себе выложил пленный бандит по имени Анджело. Почему-то, с женским именем. Чернявый, какой-то. Но по-русски лопочет, как надо. Да и она сама ничего о себе не скрывала, вела себя нагло.

Пыхайло (вскакивает с места): – Ты мне тут брось всякие намёки грязные про невестку мою плести, ополченец хренов! Видали мы таких! Я не таких бычков в банку закатывал!

Анатолий: – Таких, как я, не закатывал. Не получилось бы.

Ирина Трофимовна: – Да не мешай ты человеку говорить, Игнат! Что у тебя в заднице шило, что ли?

Пыхайло садится.

Анатолий (сурово): – Вот так, дорогие будущие ополченцы! Ваша невестка Оксана Пыхайло – доброволец бандитской фашисткой группировки под диким названием «Кинжал». Снайпер. По нашим прикидкам, на её счету шестнадцать убитых ополченцев. Это не считая двух малолетних школьниц. В общем, на прикладе её новенькой винтовки двадцать восемь зарубок. Ну, вот и прикидывайте, что и как.

Пыхайло (отрешённым голосом): – Она в плену?

Ирина Трофимовна: – Вы её изнасиловали?

Анатолий: – У нас никто не занимается такими делами. Никто и никого не насилует. Может, и есть какая гнида, так мы сами с подобными тварями залётными расправляемся. Детей мы не убиваем, над пленными не издеваемся. И вот, что я скажу вам, уважаемая Ирина Трофимовна, Лучше вступить в половую связь с бездомной сукой, чем с такой тварью, как ваша невестка. Кому нужна эта… грязная сволочь?

Ирина Трофимовна (вскакивает с места, пытается ударить его книгой): – Да как ты смеешь?!

Анатолий (уходя от удара): – Ещё как смею!

Пыхайло: – Она в плену?

Анатолий: – Что ж ей делать-то в плену? Эту суку мы расстреляли сразу же. Ей место в канаве. Правда, мы её зарыли, как человека. Но таковой она не является. Ни в коем случае. Не дано! Это не человек!

Ирина Трофимовна безвольно садиться на место, обхватив голову руками.

Пыхайло вскакивают с места. Подбегают к Анатолию, пытаются его повалить

на пол. Но у него ничего не получается. Ополченец твёрдо стоит на ногах. Отталкивает его в сторону.

Анатолий (собираясь уходить): – Вот что, местные аборигены! Предупреждаю вас! Чтобы вы даже и не смели появляться в штабе нашего отряда ополченцев! Слишком уж ваша невестка оставила глубокий след от пребывания здесь. Ведь эта подлая сука фашистская и малых детей не щадила. Стрелица хренова! Я уверен, что на её счету ни одна загубленная детская душа. Просто так. От плохого настроения, от тоски она подстреливала малышей, как куропаток. Я понимаю, что вы-то не причём. Вам за неё не отвечать. Но…

Пыхайло берёт сапог, молоток и гвозди, и начинает нервно стучать по подошве. Попадает себе по пальцам.

Ирина Трофимовна раскрывает книгу, делает вид, что читает.

Пыхайло (самому себе): – Ничего. К будущей весне я отремонтирую свои хромовые сапоги. Я приведу их в порядок.

Ирина Трофимовна (сама с собой): – Вот это настоящая любовь! Она ездила за ним тайно по всему миру, и, может быть, они встретятся.

Анатолий: – Понимаю, что вам, обоим, ничего не остаётся, как делать вид, что вы лишились рассудка. Или вы, как страусы, даже сейчас прячете голову в песок? Жалеете дорогую невестку? Каждый отдельно, по-своему. Но она-то никого не пожалела. Она добровольно приехала сюда убивать всех, без разбора.

Пыхайло (нервно): – Но ты-то хоть соображаешь, ополченец, что в такое нам трудно поверить! Твой чёрный юмор, как выражается нынешняя молодёжь, не прокатит.

Ирина Трофимовна: – Уму ведь непостижимо! Скорей всего, это не она. Это не Оксана, наша добрая девочка.

Анатолий: – Именно, она и есть! Ваша добрая девочка, которая не так давно встала с горшка и вцепилась ручонками в снайперскую винтовку. Кто ж ещё-то? Очень много стопроцентных совпадений, господа.

Слышаться стоны и скрипы и вскоре прекращаются.

Пыхайло: – Чёрт возьми! Как действуют на нервы стоны нашей израненной избы. Она даже умереть спокойно не может!

Ирина Трофимовна: – А что ты её хоронишь, Игнат? Что тебе плохого сделала наша изба? Ведь здесь у нас и много и счастья было. Здесь наш сынок родился, единственный и наш (Анатолию). Если, на самом деле всё так страшно и запущено, то мне совершенно не понятно, куда смотрел наш сын Леонид. Неужели он не мог остановить от такого великого греха Оксану? Ведь умерла она не полюдски. Если, конечно, умерла, то не по человечески.

Закрывает книгу, убирает в сторону

Пыхайло (угрюмо): – Она рядом с нами росла. Да они вместе с Лёней, с пелёнок дружили. Если всё так скверно, солдат, то жила невестка наша не праведно. Но брешешь, ты, Анатолий, как сивый мерин. Не понимаю, зачем тебе это надо. Нас решил проверить на патриотизм и лояльность к… родине? Так мы завсегда с народом. И не на словах, а на деле.

Откладывает в сторону сапог и гвозди.

Анатолий: – Какая проверка! Мне-то на кой чёрт вас проверять? Сказал, как есть. Но вот, уходя, повторюсь, что вам обоим в ополчении делать нечего! Убить вас ребята – не убью, но плевать в вашу сторону будут. И это их право, и святая… обязанность!

Ирина Трофимовна: – Нас, конечно, с одной стороны, огорчает, Анатолий, что ты – полный идиот. Но с другой и – радует. Радует потому, что есть люди гораздо глупей и наглей, чем вот мы с Игнатом Сидоровичем.

Пыхайло : – Да-да! Я тут полностью со свое жёнушкой, Ириной Трофимовной, согласен. Сначала, конечно, нас чувство ужаса охватило. Но потом вот прикинули, как говориться, одну маленькую штуку в большому носу, и… Всё, что ты тут нагородил, полная чушь! У тебя, наверняка, серьёзная контузия.

Анатолий: – Мне, конечно, есть, что ещё сказать. Но жаль вас. Может быть, вы и неплохие люди, потому и не верите в то, что произошло.

Ирина Трофимовна: – Да и ровным счётом ничего не произошло. Мне твои дружки говорили, что ты, Толя, с фантазиями и странностями. А теперь сама в этом убедилась. Но так шутить нельзя. Грешно. Говорить такое, да ещё про Оксану!

Пыхайло: – А в ополчение мы с Ириной обязательно запишемся. Но только в другой отряд. Чтобы от тебя, вышедшего из ума, подальше быть. Мало ли! Пристрелишь нас, а скажешь, что так и было.

Анатолий: – Но это вы меня попутали со своими отпрысками, со своим юным и сволочными отпрысками.

Ирина Трофимовна (встаёт и садиться): – Мне надоело терпеть твой наглый вздор! Собрался, так иди! Сразу в бой или к врачу-психиатру!

Пыхайло: – Перебираешь ты, солдат! Через край перебираешь. Но ведь и понять тебя можно. Уже не один день воюешь за свободу чужой страны. Нервы не в порядке.

Анатолий: – Люди вашей страны мне не чужие. У меня, представьте себе, есть тут и родственники. Так они тоже защищают своих детей, свои дома, свою свободу… А про вашу Оксану я сказал правду. Горька она, но что ж поделаешь.

Ирина Трофимовна (с улыбкой): – Теперь понятно, что ты бредишь, Толя. Но допустим, что это так. Хотя совершенно недопустимо и нелогично. Представим, что наша скромная Оксана – убийца детей и снайпер.

Анатолий: – Что же тогда?

Ирина Трофимовна: – Тогда? Да всё просто. Мне, всё равно, было бы её жаль. Она ведь нам – родная. Но что об этом говорить. Наша Оксана – добрый человек. А в мире       сотни тысяч людей с таким именем, и, наверняка, снайперы среди них есть.

Пыхайло: – Пуска бандиты и разбойники несут ответственность перед миром и своими жертвами, но только не мы и не наши дети. Но если, что… то и мне было бы жаль невестку.

Анатолий: – Но она-то ведь вас не жалела. На её кровавом счету не только ополченцы, но и те, кто даже ещё и писать буквы-то ещё толком не научился. Есть тому доказательства.

Ирина Трофимовна: – Но почему так нагло и дерзко поступают молодые женщины, материли или… будущие матери??

Анатолий: – Вы меня спрашиваете об этом? Странно.

Ирина Трофимовна: – Да. Я тебя спрашиваю, ополченец. Почему она, убитая вами, Оксана, так поступала? Как ты вот лично считаешь?

Анатолий: – Попытаюсь ответить. Всё потому же. Она считала себя, вероятно, представителем какой-то особой расы, что ли. Продукт тупого фашизма и не больше (в раздумье). А я ведь приехал сюда из Брянска, чтобы защищать вашу землю. Не все из ваших могут и хотят это делать. Некоторые даже стали на столько особенными, что возвращаются сюда только затем, чтобы пристрелить пару-тройку своих родственников или знакомых.

Пыхайло: – Да, И наша Оксана тоже местная. Мы уже тебе с Игнатом говорили, об этом, Анатолий, Я помню её ещё малым ребёнком. Обычная девчушка была. Но в здешних местах, если что и, на самом деле случилось, некому о ней будет плакать, кроме нас с Ириной.

Ирина Трофимовна: – Если на самом деле она была бы добровольцем карательного отряда «Кинжал» и снайпером, то я постаралась бы забыть о ней навсегда.

Анатолий: – Почему о ней здесь некому будет вспоминать?

Пыхайло: – Всё та же причина. Баллистическая ракета уничтожила дом её родителей, разнесла в щепки. Там щебень смешался с человеческим мясом, с кровью собак и кошек. Всё это стало единым целым. В том месте образовалась воронко глубиной в несколько десятков метров. Ты можешь себе такое представить, Анатолий? Несколько десятков метров!

Ирина Трофимовна: – Он может. Он смотрит в лицо смерти каждый день (Анатолию). Ты, видать, очень хороший человек или, наоборот, подлый авантюрист, Толя, если приехал сюда из дальних мест. В принципе, понятно. Но не до конца. Зачем ты приехал в наши места? Защитить нас или насладиться чужой кровью, чужой смертью.

Анатолий (садиться рядом с ними): – Неужели я похож на палача, а не на солдата? Да, я приехал сюда из Брянска. Оставил дома жену, детей-двойняшек, любимую работу, мать и отца. Но не для того, чтобы мыть руки в чужой крови. Громко сказано, может быть, но я приехал сюда защищать жителей не только вашего село, но и всего земного шара.

Пыхайло: – Всё почти так. Но это слова сумасшедшего, Анатолий. Ты насмотрелся американских фильмов, в которых малахольные ребята методично и отважно спасают мир от всевозможных бед и напастей.

Ирина Трофимовна: – Мы знаем этих радетелей и спасателей. Жители многих стран несчастного мира очень благодарны за бомбёжки их городов. Югославия, Ирак, Ливия, Афганистан… Я не хочу всего этого перечислять. Теперь вот, фактически, благодаря им, и мы под бомбами.

Анатолий: – Вот, именно, потому я здесь. Я веду борьбу с фашизмом. Его вырастили за океаном и вскормили пирожками с капустой на площадях многих стран. Непреложная и страшная истина! Долго ведь такое не будет продолжаться. Добрые люди многострадальной Земли однажды соберутся вместе и ударят по осиному гнезду.

Пыхайло: – И снова пострадают невинные люли.

Анатолий: – Те двуногие твари, которые с любопытством и без сострадания наблюдает за гибелью десятком и сотен тысяч людей, заслуживают уничтожения.

Ирина Трофимовна: – Разве ты не фашист после этих слов?

Пыхайло: – Убивать, возможно, заблуждающихся людей?

Анатолий: – Нет, господа, если очень мягко сказать, то вы… ошибаетесь. Речь я веду о тех, для кого чужая беда – праздник или там… красочное шоу. Персонажи тупых и безнравственных фильмов, прославляющих подвиги убийц, сошли с экранов! Они занимают реальное жизненное пространство. Причём, довольно успешно.

Ирина Трофимовна: – Здесь я согласна. Это уже не киноиндустрия, а самая настоящая идеологическая диверсия против собственного народа.

Пыхайло: – Страшным ядом отравляется всё вокруг. А наши уничтоженные города и веси под лозунгами самих мирных намерений есть результат таких вот… индустрий. Во всех сферах жизни!

Анатолий: – А нормальные люди страдают.

Ирина Трофимовна: – Многие уже и не страдают. Так что же делать, в таком случае, таким вот, как мы? Как поступать? Умирать? Или постоянно уличать в предательстве и малодушии своих родных и близких? (Анатолию). Ты так мне и не сказал, Толя… Боюсь даже спрашивать. Видел ли ты в наших местах нашего сына Леонида? Впрочем, ты опять наплетёшь такой ерунды, что всем чертям станет тошно.

Пыхайло: – Наш сын – парень не плохой. Лёня здравомыслящий и принципиальный человек. Ежу понятно, что он, как и Оксана, не может попасть ни под чьё дурное влияние. Я уверен, что он сейчас мирно и тихо учится в своём медицинском университете. И его милая жёнушка рядом с ним.

Ирина Трофимовна: – Да, они у нас очень славные ребята. Оба безумно влюблены в свою медицину.

Анатолий: – Нуда! Конечно! Они просто очень замечательные! Во что они влюблены? В медицину?

Гуманитарии? Они влюблены в чужие беды, кровь и слёзы! Величайшая любовь! Без края и конца! Такая привязанность к человечеству и отдельным индивидам основана на пытках, насилии, убийствах.

Пыхайло: – Ты, ополченец, кричишь, как цапля на болоте! Сам знаешь, что эти птицы, не очень-то симпатичны. Впрочем, тварь-то божья тут не причём. Речь о тебе, Анатолий. Пусть ты славный парень, но я верю в своих детей! И только в них! И не собираюсь выбирать между ими и тобой.

Берёт в руки сапог и молоток.

Ирина Трофимовна: – За своих детей мы спокойны, и уже готовы без всяких эмоций воспринимать брызги твоего чёрного, но искромётного юмора. Так что же ты, Анатолий, можешь сказать, точнее, нафантазировать о нашем сыне Леониде? Давай, говори! А мы послушаем и посмеёмся.

Придвигает к себе книгу, раскрывает её.

Анатолий: – Сообщу, что знаю. Но смешного тут очень и очень мало! Если вы оба не абсолютные дауны, то вам придётся и малость погрустить.

Пыхайло (Ирине Трофимовне): – А если всё обстоит именно так, как говорит Анатолий?

Ирина Трофимовна: – Брось ты, Игнат! Но, во всяком случает, пусть говорит.

Анатолий: – Ну, вы же не даёте мне и рта раскрыть. Вы просто не желаете верить тому, что я сказал и что услышите сейчас! Вы заранее не желаете знать правду!

Ирина Трофимовна: – Ты сам не торопишься рассказывать очередную сказку. Видно, ещё не придумал, что бы такое соврать пострашнее. Говори же, говори, солдат-освободитель и защитник всех людей Земного Шара?

Анатолий (встаёт со стула): – Ирония и злость, Ирина Трофимовна, здесь не уместны! Ваш сын был добровольцем националистического карательного отряда и даже каким-то там… командиром. Он вбил себе в голову, что он существо, каких-то, особенных, голубых кровей. А вы, его родители, получается, нет. Страшный парадокс! Точно так же было у Гитлера, вышедшего из самых низших слоёв общества. Вообще, до сих пор не понять, какой он там… национальности. Да и что за олух царя небесного сказал, что немцы – это арийцы? Потомки варваров, готов, когда-то завоевавших часть Европы. И какая, в принципе, разница, кто есть кто.

Пыхайло: – Зачем этот весьма и весьма сомнительный экскурс с истории и даже, почти в антропологию? Наш Леонид и Адольф Гитлер, они чем-то похожи?

Анатолий: – Очень похожи. К моему большому сожалению.

Ирина Трофимовна (вплотную подходит к Анатолию): – Как ты так смеешь говорить о нашем Лёнечке, в прошедшем времени? Почему говоришь «был»? Как ты смеешь так жестоко шутить? Всему же есть предел! Почему ты вытащил из-за пояса свой кинжал?

Анатолий: – Говорю, что он «был» потому, что я лично убил вашего сына, простите, нациста и выродка, вот этим кинжалом (вытаскивает нож из ножен и прячет его). Он оказался не только фашистом и трусом, но и мерзким подлецом. Я бы вошёл в его положение, если бы он попал под обязательный военный призыв их скотского самозваного правительства Ваш сын – гад и подонок! Я отвечаю за свои слова и поступки!

Пыхайло (с растерянностью): – На этом кинжале, на этом ноже… на тебе кровь моего сына? (бросается на него, пытается задушить). Я не оставлю тебя в живых, даже если ты сам небесный ангел!

Анатолий отталкивает его, и тот падает спиной на печь.

Держась за бок, Пыхайло тяжело поднимается на ноги, садится, закрывает лицо руками.

Анатолий: – Успокойся и возьми себя в руки, несчастный отец! Ты породил чудовище!

Ирина Трофимовна становится на колени перед пустым углом избы.

Ирина Трофимовна (крестится): – Спаси и сохрани нас, святая богородица! Дай спасение души и раскаянье душевное, покой сыну моему, рабу божьему Леониду и его жене Оксане!

Анатолий: – Там нет ни каких образов, Ирина Трофимовна! Там пустой угол, разбитый миной! Да и не и не светлым силам тут молиться надо, а самому Дьяволу.

Она встаёт на ноги. Салиться рядом с мужем.

Пыхайло: – А ты жесток, паренёк! Нет в тебе сердца. Ты даже мёртвых, убитых тобой, прощать не умеешь.

Ирина Трофимовна: – Оставь его в покое, Игнат. Пусть идёт отсюда. Глаза б мои не видели этого самозванца.

Анатолий: – Как же можно прощать тех, кто пришёл сюда убивать даже тех, кто не способен держать в руках оружие? Есть ли у меня такое право? Смогут ли жители уничтоженных городов и деревень встретить с караваями и букетами цветов кучку фашистов и группу заокеанских мудрецов? Нет! Большинство людей, безвинно страдающих здесь, на собственной земле, не желают быть рабами и не будут!

Пыхайло: – А ты докажи, что мой сын фашист и убийца! Докажи!

Ирина Трофимовна: – Как ни страшно, но мы должны знать всё о собственном единственном ребёнке.

Анатолий: – Я не могу поведать вам о нём всего. Но то, что ваш Леонид Игнатьевич Пыхайло – командир взвода карательного отряда «Сокол» – это факт. Документально, я способен подтвердить то, что он лично расстреливал и стариков, и женщин, и детей. Его взяли в плен, когда он убивал их в упор, из гранатомёта. А его стервозная жена Оксана, как я уже говорил, служила верой и правдой в другом нацистском подразделении. Даже имела награды. Так же бывает и есть. Палачи награждают палачей!

Пыхайло: – Почему же ты не расстрелял моего сына, а убил кинжалом, своим чеченским ножом? Так интересней? Да? Ты искал острых ощущений?

Ирина Трофимовна: – Меня этот вопрос тоже интересует. Я хоть и непутёвая, но мать.

Анатолий (садится на табуретку, напротив их): – Хорошо. Я расскажу. Когда мы взяли его в плен с поличным, он расплакался, упал на колени и сказал, что его, офицера, заставили убивать людей. Это его-то, добровольца! И мы взяли грех на душу! Мой командир и я.

Пыхайло: – Что же это за грех?

Анатолий: – Лично я отпустил его рано утром и сказал, чтобы он пробирался, через наши кордоны, к себе, в бесовскую столицу. Ведь я поверил в то, что он просто заблуждается. А кровь, которая на нём… Что ж, она не такая страшная, как на его жене. Я так думал. Но я ошибался. Мне всегда кажется, что люди вокруг гораздо лучше, чем есть на самом деле.

Ирина Трофимовна: – Только не надо, Анатолий, строить из себя великого гуманиста и филантропа!

Пыхайло: – Страшно и смешно слышать о твоём человеколюбии.

Анатолий: – Дело в том, что ваши Леонид и Оксана – не люди. Они только внешне похожи на них. И я обознался. Я принял желаемое за действительное. Поэтому я и дал возможность убраться восвояси вашему сыну.

Ирина Трофимовна: – Только по своему неведению и, так сказать, человеколюбию ты отпустил его?

Анатолий: – Именно, поэтому! Я ведь только что об этом говорил. Да, отпустил… Но я решил понаблюдать за ним. Всё-таки, мне важно было знать, что он будет делать дальше и куда направиться.

Пыхайло: – И что дальше?

Анатолий: – За первым же поворотом разбитого двухэтажного дома, он сбил старуху с ног, повалил на землю и задушил куском проволоки. Она, проволока, на беду, валялась вместе с кирпичами и щебёнкой. Ваш Леонардо так быстро и умело совершил зверское убийство, что я на мгновение просто обезумел.

Пыхайло: – Да, ты таким вот, сумасшедшим родился. Чего уставился на меня? Я не боюсь того, что ты при автомате Калашникова и весь обвешан гранатами и ножами!

Ирина Трофимовна: – Не задевай его, Игнат! Дай возможность ему дальше врать, а мы послушаем. Ведь, не дай бог, он говорит правду.

Анатолий: – У меня нет ни какого резона что-то скрывать господа, породившие мерзкого шакала! Может быть, вы, будущие ополченцы, хоть что-то поймёте. Поздно воспитывать того, кто ушёл на тот свет бандитом и палачом собственного народа.

Ирина Трофимовна: – Хорошо, пусть будет так. Он задушил бабулю куском проволоки. Но, может быть, она сказала мальчику что-то не доброе?

Пыхайло: – Или, возможно, толкнула его?

Анатолий: – Нет! Старая женщина тащила на коромысле два ржавых ведра. Она несла воду из канавы, смешанную с человеческой кровью, своим внукам. Когда нечего есть, так хоть вода для мальцов, оставшихся в живых, становится великой радостью.

Пыхайло: – Тогда зачем же он убил старуху? Не понятно!

Ирина Трофимовна (кричит, поднимает руки вверх): – Господи! Я не могу в такое поверить!

Пыхайло: – Успокойся, Ирина! Ты же сама говорила, что он врёт, причём, неумело. А теперь что, сомневаешься!

Ирина Трофимовна: – Я не сомневаюсь, что он пришёл в нашу избу, чтобы злить и мучить гадкими словами и страшными историями. Но настолько всё это дико, что…

Анатолий: – Согласен. Чтобы в это поверить, надо просто увидеть! И я увидел. Но поздно. Женщина была мертва, вёдра с расплесканной водой валялись в пали. Я поднял его за шиворот, как мерзкого кобеля и всадил ему нож в сердце… по самую рукоятку.

Ирина Трофимовна: – Ты – зверь, ополченец!

Пыхайло: – Ты – жуткое существо! Ты, если говоришь правду, зарезал моего сына ножом.

Анатолий: – Я не жуткое существо! Но убил вашего выродка с большим удовольствием. Я поступлю так же с любым нацистом, бандитом и палачом точно так же. Я для них суд! До тех пор я буду держать оружие, пока живут на земле фашисты и те, кто подкармливает их. Там, за океаном…

Пыхайло: – Я не верю тебе, ополченец. Не верю! Но от твоих слов очень хочу умереть!

Ирина Трофимовна: – А мне уже давно кажется, что я мертва. Перед смертью, Анатолий, тебе Лёнечка что-нибудь сказал. Уж обсыпай нас чёрной и безудержной ложью до конца! Давай! Мы стерпим всё.

Анатолий: – Само собой. Он одно и произнёс: «Пощади!». А я ответил вашему черному выкормышу… Я сказал ему: «Будь же ты проклят и те, кто тебя породил» (встаёт). Всё! Я ухожу. Мне больше делать нечего в вашей умирающий избе.

Раздаются стоны и скрип. Тут же смолкают.

Пыхайло (к избе, подняв руки вверх): – Да прекрати же ты стонать, изба! Когда же ты подохнёшь и заберёшь всех нас с собой!

Ирина Трофимовна: – Я уже тебе говорила, Игнат, что она здесь не причём. Ты обращайся к тем, кто пытался тебя убить. А теперь вот обещает и рай.

Пыхайло: – Моё обращение к ним, Ирина, это прицельная очередь из автомата. А во враки Анатолия я не верю. Ложь!

Ирина Трофимовна: – Я тоже уже успокоилась. Толя бредит (Анатолию). Это ведь правда, Анатолий? Ты бредишь? Тебя ведь контузило.

Анатолий: – Может быть, меня и контузило. Но я всегда, везде и всюду говорю только правду. Но люди не всегда желают её сгущать. Им подавай ложь! Вот тогда они поверят. А сейчас идёт народно-освободительная война, и надо защищаться. А если будем жалеть врагов, то здесь не выживут даже воробьи.

Ирина Трофимовна: – Я тоже буду поступать именно так. Грехи детей не отмаливать надо, а компенсировать доброй и кучной стрельбой. Но я не верю в то, что Леонид и Оксана вели себя в нашем городе не очень прилично. Скорей всего, их здесь и не было.

Анатолий: – Так вы оба, всё-таки, не передумали вступать в ополчение?

Пыхайло: – Почему мы должны передумать? С какой стати? Обниматься мы с тобой не будем, а воевать с врагами готовы.

Ирина Трофимовна: – Дай же нам с Игнатом осмыслить твою наглую ложь, пережить её! Поэтому иди же отсюда, Анатолий! Уходи! Мне больно и противно на тебя смотреть. Хотя ты и шутник. Юмор твой страшен и жесток.

Анатолий (собирается уходить): – Прошу прощения, что обидел вас. Но я должен был сказать, что я думаю обо всём этом. Что ж, мне пора…Я говорил правду. Но разве же я виноват в том, что происходит?

Появляются Леонид и Оксана. Оба в коричневых штормовых костюмах.

Анатолий (отступает от них на несколько шагов): – Но этого не может быть!

Пыхайло (с грустью): – Ты обманул нас, ополченец. Они – живы! Но я не испытываю от этого радости. Твоя чёрная ложь убила во мне веру и в тебя, и во всё человечество.

Ирина Трофимовна (в растерянности подходит к ним): – А я приму своих детей такими, какие они есть. Ведь они дети мои… непутёвые. Они живы, и это главное. Может быть, они и не воевали здесь против нас. Просто, приехали погостить.

Анатолий срывает с плеча автомат, резко направляет его на пришедших.

Ирина Трофимовна закрывает Оксану и Леонида своим телом.

Но Анатолий не скупится на патроны, стреляет по всем троим.

Пыхайло падает на колени, закрыв голову руками.

Конец первого действия

Действие второе

Та же обстановка, та же изба со стонами и скрипами.

Вновь звучит печальная траурная музыка.

Леонид и Оксана сидят на табуретках возле русской печки. Неподалеку от них, на старом стуле словно окаменевшая, опустив руки вниз, – Ирина Трофимовна.

На скамье, перед столом, – Пыхайло и Анатолий. Автомат рядом с ним. Он вещает его на плечо. Встаёт.

Анатолий (к тем, в кого не так давно стрелял): – Вас, фашистская нечисть, даже пули не берут! Странно (Ирине Трофимовне). Меня поражает и удивляет больше всего то, что и вы, Ирина Трофимовна, остались целёхоньки и невредимы. Некуда деваться, приходится верить в мистику. Но во мне сил достаточно. Есть у меня боевой и надёжный товарищ нож и кулаки ещё крепки.

Леонид: – Уймись, придурок! Ты уже один раз меня убил! Тебе что, этого мало? Ты что, не помнишь, как зарезал меня?

Оксана: – Да и я, представь себе, была расстреляна, как говорится, твоими дружками от всей души. По полной программе! Никто со мной не шутил. Всё происходило на полном серьёзе.

Пыхайло: – Наверное, я сплю. Мрачное сновидение. Оно совершено меня не радует. Если вы, дети мои, мёртвые, то какого чёрта вы сюда явились? Может быть, не хорошо так с моей стороны говорить, но отправляйтесь туда, откуда пришли. Что уж делать, если всё так произошло.

Ирина Трофимовна (встаёт): – Я и сама ничего не в состоянии сообразить. Попробуй, Анатолий, еще раз расстрелять меня. Может быть, получится. Какая-то дикость происходит.

Анатолий: – Я бы рискнул всё повторить сначала. У меня есть ещё запасные обоймы. Но это бесполезно и бессмысленно. Я хорошо стреляю, владею автоматом в совершенстве. Промахнуться не мог. Ни в коем случае. Разве что попробовать бросить в вас троих противопехотную гранату. А вас, Ирина Трофимовна, я и не хотел лишать жизни. Вы сами прыгнули под пули.

Леонид (встаёт и подходит к нему): – Неужели ты не понял, мерзкий сепаратист, что всё изменилось, и никто не властен над тем, что происходит. Я тоже не смогу тебя убить. А так ведь хочу! Впрочем, шучу. И зла на тебя уже не держу.

Анатолий: – Ну, конечно. Ещё бы ты на меня держал зло. Ты и твоя подруга – фашисты. Но это ещё не всё. Вы – садисты! Вы пришли сюда, чтобы просто убивать. С народными ополченцами вам сражаться… боязно. Зайцы ушастые! А вот с детьми и старухами, тут, пожалуйста.

Оксана: – Ну, его к чёрту, Лёня! Пройдет пара суток – и он сам всё узнает. А чуть позже, может, что-то и поймёт.

Анатолий (встаёт, ходит по комнате): – И что же такое я пойму? Что?

Леонид: – Во всяком случае, то тебе станет ясно, что твоя борьба за свободу, равенство, братство – нелепость и чушь.

Оксана: – А та добрая страна, которая время от времени протягивает мятежникам и мечтателям руку помощи никогда не признает мнимой свободы и независимости тех, кто даже от зарплаты до зарплаты не в состоянии даже нормально питаться.

Тоже встаёт на ноги.

Анатолий: – И почему же так?

Оксана: – Потому, что у власти подавляющего большинства стран Земли стоят воры, магнаты и представители каких-то мутных кланов. Или ты считаешь, что среди депутатов отдельно взятой страны не может быть рабочий или крестьянка? Ты уже давно так не считаешь, сепаратист. Тобой умело руководят те, кому это выгодно. Они используют твои патриотические и гражданские чувства в своих целях.

Леонид: – И мы с Оксаной попали под адскую машину зомбирования. Вот тебе и вся свобода! А им, людям из соседней страны, на помощь которых ты надеешься, самой судьбой выпало даже голосовать по партийным спискам… Что тут? Свобода? Бесовщина! Там народ ограблен до… основания, и ведь свято верит, что всё… по справедливости.

Оксана: – Так что, сегодня объявили фашистами нас, а завтра в таковых будете числиться вы! Не дай бог, кому-то из вас прозреть и дать истинную оценку тому, что происходит.

Анатолий: – Но для того и существует любой народ и борется за свои права и жизнь, чтобы восторжествовала справедливость. Ничего нового вы мне не открыли. Видим всё и знаем!

Пыхайло: – Не спорь, Анатолий! Леонид и Оксана тут правы. Мы, как выражаются эти выродки при… рулях, простые люди не имеем право даже мыслить самостоятельно. А если что-то вдруг и получается, то по воле тех, кто делит богатства истерзанной планеты. Заодно и власть над обманутыми миллиардами людей.

Ирина Трофимовна: – К сожалению, это так. Но в данном случае, когда бомбы и снаряды падают на головы мирных людей, уже не до политики. Тут надо защищать себя, своих детей, свою родину.

Леонид: – Вам не дадут это сделать ни, так называемые, друзья, ни условные враги. Такое противостояние – полный блеф. Паны ссорятся, а вот, именно, у холопов чубы трещат.

Анатолий: – Не надо умничать и защищать негодяев! Фашизм всегда останется фашизмом. А весна покажет, кто и где нагадил. Придёт время – и народы всех стран отберут отнятое у них жуликами и бандитами.

Оксана: – Открывай рот шире, сепаратист! Долго же тебе придётся ждать и при этом оставаться пешкой. Приятно ведь, согласись, считать себя борцом за свободу и права какого-либо народа! Но обидно не знать, что кровь человеческая льётся в угоду уголовных элементов, стоящих у власти. Представь себе, даже той страны, где большие чиновники говорят очень… добрые слова. Такие вот человеческие и душещипательные речи пишут для них грамотные рабы и холопы. Причём, они неплохо знают своё дело.

Леонид: – Всё у них продумано. Но ворон ворону глаз не выклюет. Поссориться, повздорить могут и даже повоевать чужими руками друг с другом. А потом опять – мир, братство и сотрудничество. В недрах земли много ещё богатств, которые можно прибрать к рукам, а людям сказать, что такая вот их мерзкая жизнь – норма. Они делят мир чужими руками. Вот и всё!

Анатолий: – Оказывается, чтобы стать такими мудрыми, как вы, надо просто умереть. Просто надо подохнуть! И всё! Больше ничего не надо. И тогда истина откроется сама собой. Я повторяю, что нацизм и уничтожение невинных людей не могут быть оправданы ничем. Сначала надо прекратить стрелять друг в друга, а уж потом уже брать за горло мерзких чинуш и привилегированных воров разного рода. Всему свой черёд!

Пыхайло: – Послушайте, Леонид и Оксана. Что бы вы сейчас тут ни говорили, я от ваших поступков не в восторге. Честно сказать, даже ваша смерть вины вашей зверской не искупила. Хотите сказать, что мёртвые срама не имеют, не испытывают угрызения совести (показывает им дулю). Нет уж, дорогие! Это срам вы будете нести и там, в аду. Других мест для вас Господь не приготовил.

Берёт в руки сапог и молоток, нервно стучит им по подмётке. Отбрасывает в сторону.

Тоже встаёт на ноги, ходит по комнате.

Ирина Трофимовна: – Брось ты, Игнат, злиться! Пожалей себя и детей наших. Всё им теперь списано. Абсолютно всё!

Поднимается с места.

Анатолий: – Ничего им не списано! Померещились – и пусть удаляются отсюда прочь!

Ирина Трофимовна: – Почему ты гонишь их, ополченец, из нашего дома? Разве ты имеешь на это право?

Леонид: – Он имеет право. Это уже не твой дом, мама, Вы уже мне – не родители.

Оксана: – Да, именно так. Просто изба ваша и обстановка в ней – всего лишь, копия того, что было там, в земном мире. Здесь, всего-то, сопутствующая обитель,. Она подражает тому земному, что не так давно был…. Как говорится, здесь, можно сказать, чистилище. Своеобразная пересылка.

Пыхайло: – Я слышал, я где-то читал, что случаются у иных людей и коллективные помешательства, и что вы, неразумные и грешные дети, нам, троим, просто мерещитесь. Иначе быть не может!

Ирина Трофимовна: – Подожди, Игнат! Не спеши судить! Что-то мне подсказывает, что Леня и Ксюша правы. Мы совсем не в нашей избе, а в очень и очень похожей на неё.

Анатолий: – Чушь это всё! Такого быть не может! Тем более, изба ваша стонет, и скрипят половицы. Она настоящая.

Слышаться стоны избы и скрипы половиц, тут же смолкают.

Леонид: – Здесь тоже всё настоящее, но совсем другое. Может быть, стоны ветхого деревянного здания доносятся сюда из земного мира. Теперь они звучат тут, в чистилище. Для чего так устроено, я не знаю. Да и кто знает?

Оксана: – Она же, изба эта, копия, почти такая же, как та, что была на земле. Как я соскучилась по ней…. И стоны тоже скопированы. Я уже видела здесь своих маму и папу. Они прошли мимо меня, даже не поздоровались

Пыхайло: – Ты приехала сюда убивать их, и добилась своего. Им просто противно приветствовать тебя, их родную дочь, здесь, в ином мире. Если не ты, то твои дружки, нацисты, расправились с ними и с их избой, которая, наверняка, тоже стонет и тут, и там, в земном мире.

Ирина Трофимовна (задумчиво): – Я поняла, для чего и почему все мы здесь. Для того, чтобы у нас имелось несколько земных суток привыкнуть к происходящему и понять, что мы тоже…

Пыхайло: – Что мы… тоже?

Ирина Трофимовна (с волнением ходит по комнате): – Что мы тоже, Игнат Сидорович, мертвы.

Анатолий (с горечью): – А жаль! Значит, нас, там, в сенях, накрыло миной или снарядом… капитально. Всех убило. А я надеялся… Теперь я не увижу ни жены своей, ни детей.

Леонид: – Сам виноват! Какой чёрт тебя сюда принёс, на чужую землю! Доброволец долбанный! Какого ты хрена здесь делал?

Оксана: – Вопрос резонный. Отвечай, так сказать, народный ополченец!

Пыхайло: – Я за него отвечу! Толя оказался настоящим человеком, он пришёл сюда заступится за всех нас, он боролся с не людьми, а с бесами. Скажу прямо, и с моими детьми, с новоявленными фашистами. Но я и подумать не мог, что на том свете жизнь почти такая же, как и на этом. Не понимаю теперь, какой тот, а какой – этот! Какая разница? А всё равно, обидно! Меня-то ладно, но за что вас-то убили, моя жена Ирина и ты, Анатолий. Вы пострадали… просто так, за компанию

Ирина Трофимовна: – Значит, была причина, и всё произошло не просто так. Теперь мы в ином мире, и здесь наверняка другие законы и ценности. Жаль, конечно, Можно было бы ещё всем нам и пожить.

Анатолий: – Ну, тут ничего не поделаешь. Господь ни злой и ни добрый дядя, Он просто перераспределяет мирозданческую энергию. Именно, тогда, когда необходимо. Я кое-что об этом читал… при жизни.

Леонид: – При жизни? Скоро тебе здешние голоса объяснят, что и как. Они поведают тебе о том, где тебе скоро предстоит находиться. Они порвут всю твою душу на портянки. Мы с Оксаной уже сквозь это почти прошли. И поверь, как там тебя, Анатолий, мы многое поняли и во многом раскаялись. Нам пришлось кое-что понять. Мы ведь умерли раньше, чем вы.

Оксана (со слезами в голосе): – Здешние ангелы или кто там они, вывернули всю душу наизнанку. Да кто же знал и ведал, как следует жить на земле!

Пыхайло: – А ты думала, что земной отрезок жизни – всего лишь игра. Ты считала, Оксана, что за свои грехи и злодейства не придётся нести ни какой ответственности?

Ирина Трофимовна: – Да нам всем и за всё придётся ответить!

Анатолий (протягивает им руки): – Ладно. Что ж поделаешь. Нам враждовать, Леонид и Оксана, теперь уже и глупо. Земная смерть всех смиряет или усмиряет. Но я, как-то, не могу понять, почему вы решили, что здесь в этой части многострадальной страны, живут люди второго сорта. Ведь вы же сами отсюда родом. Яблоко от яблони недалеко падает…

Леонид: – А мы не можем понять того, почему ты, человек из другой страны, находишься тут. Почему ты погиб здесь, а не у себя на родине?

Анатолий: – Но вам даже сейчас этого не дано понять! Не дано!

Оксана: – Нет, уж извини. Я поняла. Мне объяснили здесь популярно, что мы с Лёней фашисты, садисты и негодяи. Но ты то-то, Андрюша, кто? Такой же вот холоп и живёшь по той же известной системе: «Паны дерутся, а у хлопцев чубы трещат».

Пыхайло: – А панам и господам нашим, в какой бы стране они не жировали, умирать никак нельзя. По моему глубокому убеждению, здесь, по моим расчетам, их ничего хорошего не ждёт. Долларами их тут не осыпят и «Мерседес» не подадут… прямо к чистилищу или к месту нового воплощения. Не должно быть так, если по справедливости.

Ирина Трофимовна: – Но они же ведь рассчитывают, что даже рай себе небесный купят. Церквушку или часовню на украденные денежки построят, и бог им скажет; «Молодцы! Если бы не вы, господа воры и кровопийцы, какого мне было бы!».

Анатолий: – Они пока там, в земной обители, не ведают, что им ничего не принадлежит. Даже их гнусные тела, господь дал им «поносить» на время, как рубашку. Я здесь многое понимаю это гораздо острей. Но, всё равно, я за гробом не готов понять фашистов и нацистов разного толка.

Леонид: – За гробом? Да нет у каждого из нас никакого гроба! Кому мы нужны? Тем, кто дорвался до дармовых денег и власти? А лозунги и партии можно придумывать всякие, ради собственного благополучия.

Оксана (заламывает руки, кричит): – Я видела тех маленьких девочек, которых просто так, по злобе своей земной, убила из снайперской винтовки.

Пыхайло: – И что же они тебе доброго сказали, дорогая невестка?

Ирина Трофимовна: – Ты общалась с ними, Оксана?

Анатолий: – Кошмар! Вы даже не представляете, какими вы были негодяями оба в том, недавнем, земном мире!

Леонид: – Мы уже это почти знаем, и пришло время платить за всё. Впрочем, у господа бога нет ничего смертного и никаких помоек. Придётся продолжать своё существование. Хочешь или не хочешь, но жизнь продолжается.

Оксана: – Вы не поверите, но обе девочки/, в один голос, сказали мне: «Спасибо, тётя!». Я сказала: «За что же?». «За то, что ты нас убила. Здесь гораздо лучше. Там нас бомбили и пугали. А тут с нами Господь или кто-то, очень похожий на него». Он ведь и мне сказал, что земную смерть надо заслужить.

Пыхайло: – Получается, что греха на тебе нет, Оксана. Ты сделала доброе дело. Ты освободила малышек от тягостных мук и страдания? Я с этим никак не могу согласиться.

Ирина Трофимовна: – Я тоже не понимаю. Ведь с такими грехами, дети мои, не жить, не умирать нельзя. Страшно! Ведь Господь никому не позволяет умереть. Нигде и никогда. Вот с этими грехами и приходится существовать всюду и везде! Вот это – истинный ад.

Анатолий: – Конечно, не существует в мироздании безгрешных людей. Но везде и всюду надо стараться никому не пакостить…

Леонид: – Ну, вот теперь и ты, Толя, заволновался. Ты не знаешь, что ждёт тебя через несколько суток. Не ведаешь, какую оценку дадут твоим земным поступкам и действиям высшие силы. Ты волнуешься, ибо не ведаешь, куда и в качестве кого скоро тебя командируют. А ты ведь такой же, как и мы с Оксаной! Праведника из тебя не получилось.

Оксана: – Или ты, Анатолий, хочешь оспорить наше мнение?

Пыхайло: – Не доставайте Анатолии! Не надо! Он-то, как раз, действовал правильно и по совести. А что за нашими спинами стоят или стояли там, в земной обители, кровопийцы и уроды, не он виноват. Тёмные заокеанские и европейские силы дали возможность расплодится этим ничтожествам, ворам и ублюдкам. Раньше было не так здорово, но почти по-человечески.

Ирина Трофимовна: – Пусть жестоко скажу, но считаю, что убивать надо было нам не друг друга, а тех, кто отобрал у нас всё и даже надежду на сносную земную жизнь. Не верю я, что Господь велел прощать таких вот, как они. Не может этого быть!

Анатолий: – Они тоже ведь придут сюда. Но каждый на свою пересылку. В такие же дворцы, терема и хоромы, коими владели на земле. Но всё очень иллюзорно и временно. Сия чаша никого не минует. Но у них эта посудина тяжелее и кровью людской наполнена.

Леонид: – А мы для них были там, в земной обителями, отбросами, существами второго, а то – и третьего сорта. Нам всучили в руки всякие и разные знамёна, оружие, разделили нас на интернационалистов и фашистов… Так им удобно руководить человеческим стадом. Так им удобно сдирать с людей шкуру.

Оксана: – А платить за всё придётся, именно, нам. Они, истинные воры, разбойники и оккупанты планеты Земля, опять окажутся в стороне. Неужели и здесь, в чистилище, нет справедливости!

Пыхайло: – Успокойся, Оксана! Со всех спросится. Но, слава богу, что вы, хотя бы, тут начинаете раскаиваться в своих поступках. Пусть поздно, но начинаете отвечать за содеянное. Думается мне, что впереди у всех нас немало ещё дорог. Да и ещё часто спотыкаться придётся. Не скоро, думается мне, души-то наши придут к совершенству.

Ирина Трофимовна: – Как хотите, а я не могу к этому привыкнуть. Разве можно осознать собственную смерть?

Слышаться стоны избы и скрипы половиц. Потом смолкают.

Анатолий: – Изба временами стонет. Что-то она хочет нам сказать, но не может. Наверное, ей не позволено это сделать.

Леонид: – Она тоже находится на мирозданческой пересылке, и ей, старой избе, придётся платить за свои грехи. Может быть, высшие силы сделают её в новом существовании обычной коробкой из-под конфет.

Оксана: – Какая разница! Я поняла, что жизнь – везде жизнь. Пусть бабочка в земной обители существует всего один день, но она ощущает время и жизнь короткая ей кажется не таким уж и малой.

Пыхайло: – Но бабочка чувствует себя в раю только в том случае, если не делает пакостей таким же, как она. И другим существам тоже не следует вредить. В противном случае – кромешный ад.

Ирина Трофимовна: – Странно, Игнат. Земная смерть сделала тебя очень умным и рассудительным. При жизни я и не слышала от тебя подобных речей и умозаключений.

Анатолий (нервно ходит по комнате): – Бабочка, козявка, букашка! А вот лично перестаю понимать, в чём был смысл моей жизни на земле! В том, чтобы умереть? Ради чего, если земную жизнь не дано никому переделать.

Леонид: – Пусть не волнует тебя, Толя-ополченец, земная жизнь. Ты ведь не знаешь, что ждёт тебя дальше. Здесь только мирозданческая пересылка. Не очень-то надейся на то, что тебе пришьют крылья, и ты станешь ангелом с автоматом Калашникова в руках.

Оксана: – Нуда, ты ведь тоже убивал. Разве ты будешь с этим спорить?

Пыхайло: – Он убивал фашистов! Таких вот, как вы! (кричит) Я никогда и никому не поверю, что фашизм – это здорово и прекрасно! Никому и никогда! Больно мне всё страшное осознавать и понимать. Но отлично, что вас, Лёня и Оксана, вовремя замочили добрые люди. Просто прекрасно!

Ирина Трофимовна: – Игнат, но ты же понял, что никого и нигде убить невозможно. Получается, что жизнь вечна. Поэтому надо всех простить и понять.

Пыхайло: – Простить и понять тех, кто считал и даже здесь считает своих родителей и родственников былом, а себя представителями какой-то особенной нации? Разве же такое возможно.

Анатолий: – Не напрасно я умер. Я всё сделал, чтобы, к чертовой матери, выбросить из земного в другие миры кучку нацистов. Я сказал бы, полных идиотов. И вы, Леонид и Оксана, учились для того в своём вузе, чтобы стать врачами? Смешно! Вы же убийцы.

Леонид: – Конечно, Толик! А ты – святая сизокрылая чайка. Меня здесь какие-то приторные голоса воспитывали и заставляли страдать, переживать заново все свои земные грехи. Но я до конца с ними не согласился. Для любого государства очень и необходима национальная идея.

Оксана: – Да, Лёня прав. Я тоже не понимаю до конца, в чём же моя вина перед всяким быдлом.

Пыхайло: – Это мы-то, ваши родители и родственники, быдло? Ведь правильно сделали твой отец и мать, что даже не заметили тебя здесь, Оксана.

Оксана: – Они уже были в своих мирах. Каждый из них. Возможно, мне встретились только их жалкие отражения.

Ирина Трофимовна: – Национальная идея – прекрасно! Но фашизм и нацизм – совсем другое.

Анатолий: – Я собственными глазами видел, что это такое. Можно, конечно, на здешней загадочной пересылке нам уже и не враждовать. Но простить вам, Леонид и Оксана…. Одним словом, сколько бы я раз не рождался, я буду помнить и кровь, и раздробленные черепа, и оторванные руки и ноги.

Леонид: – Ничего ты не будешь помнить, Анатолий. Ровным счётом, ничего. Не только ведь память – великий божественный дар, но и вселенская забывчивость.

Оксана: – Есть у меня предположение, что если бы человек помнил то, что он натворил в предыдущих жизнях, то сошёл бы с ума.

Пыхайло: – А что, разве таких мало? Вы оба, например. Разумный человек не станет стрелять в своих родных, близких, друзей, детей, в конце концов. Да все в этой бедной, обездоленной, разграбленной ворами и магнатами стране, родственники! Все! А вы ведь не просто убивали. Вы издевались над своими жертвами. Во имя чего?

Ирина Трофимовна: – Отец прав. Почему вы так делали?

Анатолий: – Они получали от своих поступков наслаждение, заряд бодрости.

Леонид: – Может быть, и так.

Оксана: – Мы ведь будущие врачи, и нам надо было учиться разделывать не только трупы, но и живых, допустим, людей.

Пыхайло: – А вы всё ещё сомневаетесь в том, что убивали не людей, а кузнечиков. Вы – не будущие врачи. Очень скоро вам вариться в аду, в котле с кипящей смолой. Теперь над вами непосредственные начальники – черти.

Ирина Трофимовна: – Если и существует ад, то он – чернота и незаживающая боль в душе. Страдание. А оно придёт к нашим детям. Вы, Леня и Ксюша, ещё поймёте, что это такое.

Анатолий: – Несчастные двуногие существа. Вы обрекли себя на вечный позор. Вы даже земной смерти не заслужили.

Леонид: – Если мы с Оксаной здесь, то заслужили её наверняка. Запомни, те, кто не был с нами и стал сепаратистом, предатели нации. Неважно, кто они, отец, брат или дочь.

Оксана: – Леня! Не смей решать за других! Ты ведь взрослый мальчик. Ты должен отвечать только за свои поступки. А судить других людей ты не имеешь права.

Леонид: – Но вы же судите нас. Так почему же не даёте нам никаких шансов?

Пыхайло: – У вас не было и теперь нет этих шансов. У меня дед воевал с немецкими, итальянскими и румынскими фашистами. Он видел, что они творили, как издевались над людьми. Но то были цветочки. Даже они не доходили до таких зверств, как местные парубки, что предали родину и свой народ. Они сапогами давили малых детей. Вы всё повторили, вы продолжили их путь. Ну, молодцы! Ну, спасибо вам, дети!

Ирина Трофимовна: – Я до сих пор не могу в такое поверить. Я точно умерла бы со стыда за вас, дети мои! Что же вы натворили!

Анатолий: – Они и через тысячу перевоплощений и рождений ничего не поймут. Им самим Господом дано опускаться всё ниже и ниже.

Леонид: – Да, пойми ты, гнусный ополченец, что даже дождевой червяк ощущает жизнь, мыслит и радуется своему существованию. И он ведь не глупей человека.

Оксана: – Мы за несколько земных дней кое-что уже поняли здесь. Может быть, мы и осудим себя когда-нибудь. Но только не сейчас.

Пыхайло: – Я вам только этого и желаю. Смелее смотрите в собственные чёрные души. Пусть вас тысячу раз стошнит, но вы будете знать то, о чём не ведали в земной жизни.

Слышатся стоны избы и скрип половиц. Вскоре эти звуки смолкают.

Ирина Трофимовна: – Я теперь ничуть не жалею о том, что умерла. Да, получается, что не только я и вы. Изба наша тоже умерла. Я почти что уверена в этом. Я начинаю чувствовать жизнь. А те, кто остались там, в земной обители, для меня – мёртвые. Я готова плакать о них. Они ведь и не ведают о том, что мертвы… по-настоящему.

Анатолий: – Странно. У меня точно такое же ощущение.

Леонид: – Наконец-то, мать, ты поняла, что мирозданческое организующее ядро даёт каждому шанс. Он и заключается в том, чтобы вовремя умереть.

Оксана: – Не просто умереть, а для того, чтобы… родиться.

Пыхайло: – А я не совсем верю в такую чушь. Я, как бы, нахожусь на распутье.

Ирина Трофимовна: – Жаль, Игнат, что скоро мы расстанемся. Никто не даст нам с тобой быть вместе. А я ведь тебя любила и продолжаю… любить.

Пыхайло (обнимает её): – То же самое происходит и со мной.

Анатолий: – Может быть, Ирина Трофимовна, вы и окажетесь вместе с Игнатом Сидоровичем, в одном мире. Но просто не узнаете друг друга.

Леонид: – Ну, вот! А вы рассуждаете о человеческой жестокости. Разве со всеми существами мироздания долбанное лептонное поле поступает не жестоко? Ещё как жестоко и… не справедливо.

Оксана: – Одним человеком на Земле больше, одним – больше. Какая разница! Тем более, они там, в земном мире, все мертвы. Но только не ведают об этом.

Пыхайло: – Конечно, наши неразумные дети, вы раньше сюда пришли и знаете гораздо больше нас. Но смотрю, не слишком вы оптимистично настроены.

Ирина Трофимовна: – Да. Я тоже такое заметила. Одна бравада. И мне кажется, что вы, Оксана и Леонид, очень сожалеете о том, что с вами творилось на земле.

Анатолий: – Я тоже многое делал не так, как надо. Но готов ответить за свои поступки.

Леонид: – Понятно, кое-что нам известно. Но ничего в происходящем я не вижу хорошего. Впрочем, кто знает, что хорошо, а что – плохо.

Оксана: – А я ведь мечтала успешно закончить в медицинском университете, получить диплом врача в том, по сути, мёртвом мире, родить двух детей. Сначала девочку, а потом – мальчика… Но мне настоятельно посоветовали взять в руки снайперскую винтовку и отправиться уничтожать сепаратистов.

Пыхайло: – А заодно с ними старух и малых детей.

Ирина Трофимовна: – Как всё дико сложилось! Нет у нас такой возможности – просто исчезнуть и нигде не существовать.

Анатолий: – Да с новыми смертями и рождениями появятся и новые проблемы и постоянная возможность выбора.

Леонид: – Да нет же никакого выбора! Есть сплошная иллюзия, что живое существо имеет право что-то и где-то выбирать. А если и есть, то за очень редким исключением.

Оксана: – Нет, Лёня, мы с тобой могли бы построить свою жизнь иначе. Нас просто убедили в том, что мы – истинные патриоты страны, а не они. Я имею в виду тех, кто даёт наркоманам из национальной гвардии и карателям отпор. Речь, понятно, идёт и невинных жертвах. Но это война!

Пыхайло: – С кем война то? Объясни мне, дураку, с кем вы вели и ведёте войну! С роженицами в родильных домах, которые тоже бомбите и сжигаете ракетами и минами! С кем вы воюете, герои, так сказать?

Ирина Трофимовна: – Да ни с кем, Игнат Сидорович, дорогой ты мой, они уже не воюют! Теперь они совсем другие существа, как и мы с тобой. А скоро и у нас, и у них погаснут последние огоньки земной памяти, и наши остаточные духовные субстанции будут приходить в земное бытие, в чужие сны. Представь себе, мы будем являться перед теми, кого считаем мёртвыми и кого нам долго ещё предстоит оплакивать.

Анатолий: – Нас просто ещё не покинуло до конца земное сознание. Ведь здесь только лишь пересылка. Я и подумать раньше не мог и представить себе, что стоит за гранью земного существования. (Леониду и Оксане). Вы-то, наверное, должны знать, в каких обителях скоро окажитесь и в качестве кого.

Леонид: – Дико и невозможно такое представить (с наигранным юмором). Выбор у меня, и, на самом деле, есть. Но, как говориться, он находится между шилом и мылом.

Оксана: – Зачем им об этом знать, Лёня? Промолчим и удалимся. Нам уже скоро… уходить… совсем.

Пыхайло: – А что и зачем вам теперь скрывать? Впрочем, как хотите! Вы сами сотворили своё будущее. И не надо говорить, что вы действовали на Земле по божьему плану! Не надо! Запомните, у каждого всегда и всюду есть возможность оставаться человеком. Просто надо желать и уметь это понимать и принимать. А те, кто существует ради собственного желудка и амбиций, приходит к разбитому корыту.

Ирина Трофимовна: – Им тошно и без твоей морали, Игнат.

Анатолий: – Так что же ты молчишь, Лёня-каратель? Выкладывай всё, как на духу! Мы тебя поймем, если сможем. Хочешь, дадим житейские советы, если ты в них нуждаешься?

Леонид: – Нет! Советы мне ни чьи не нужны! Скоро я буду иметь возможность выбрать свою грядущую жизнь между двумя состояниями. Мне мирозданческие силы уже показывали, как всё будет смотреться. Не здорово! Я для себя уже всё решил. Пусть близится час выбора! Я его сделал!

Оксана: – Мне так хочется верить, что к любому состоянию можно привыкнуть. Главное больше не делать страшных ошибок, чтобы потом воплотится во что-то более… лучшее.

Пыхайло: – Кто же знает, где лучшее, а где – худшее. Самый страшное – быть палачом, убийцей и карателем себе подобных, изувером, садистом… И когда ты убиваешь безвинных и недавно рождённых, то не важно в каком ты облике: человеческом или наподобие букашки. Одно ясно – ты мерзость!

Ирина Трофимовна: – Очень категорично сказано и даже жестоко. Я давно уже заметила, Игнат, что не способен прощать чужие ошибки или, пусть даже, грехи.

Пыхайло: – Только полный идиот или раб кем-то придуманных дешёвых сказок в состоянии простить собственного убийцу! Это не в одни ворота не лезет. Дешёвое и ни на чём не обоснованное всепрощенчество. С нас нынешние, самозваные князьки да бояре снимают семь шкур, а мы терпим и… прощаем. Хорошая у них, однако, защита.

Анатолий: – Согласен. У нас нет полномочий, кому-то списывать грехи и злодеяния. Этим должен заниматься Господь Бог. Мы, конечно же, не рабы, но и не судьи. А в данном случае, мы, всего лишь, защищали свою землю, родных, знакомых и близких от подлого нашествия фашистов и уголовных элементов. А ты, Леонид, говори, если уж начал. Раздели уж эту радость или горе с окружающими. Что уж делать, если нас всех так вот нелепо свела судьба.

Ирина Трофимовна: – Если она свела нас именно и в раненной избе, и таким вот образом, то, мне кажется, что тут скрыт большой смысл. Здесь кроется божественный замысел или умысел.

Пыхайло: – Замысел или умысел! Какая разница теперь-то?

Анатолий: – Говори, Леонид! Они задали вопрос и тут же забыли о тебе. Наверное, действуют на них особенности иного пространства.

Оксана: – Что же тут не ясного? На всех нас что-то и всегда действует. И где доброе, а где – злое не всегда легко понять,

Леонид: – На какой-то из планет мне предложено быть сгустком пламени, короче, существом, состоящим из огня. Как я понял, это живой, мыслящий и высокоорганизованный организм. Цивилизация. Я не помню название этой планеты. Возможно, она находится в одном из сопутствующих земному миров. Параллельных обителей, оказывается, не бывает. Все они пересекаются и проникают друг в друга.

Оксана: – Лёня, возможно, быть огненным существом гораздо интересней, чем находится в шкуре человека или чего-то подобного.

Пыхайло: – Побегаешь по своей планете, сын, и погаснешь. А там, глядишь, господь, даст тебе новое нормальное рождение.

Леонид: – Хорошо, может быть, я ещё подумаю, батя, и приму определённое решение. Здесь, в избе-чистилище, меня никто надолго не оставит. Кстати, и вас всех тоже. Но там, на той планете, огненные существа, скорей всего, не гаснут тысячелетиями. Там очень высокая температура. Как я понял, свыше тысячи градусов по Цельсию. Может быть, и ещё больше. Я об этом знаю сейчас чуть больше вашего.

Ирина Трофимовна (с грустью): – Страшная доля тебе выпала, сынок. Не знаю. Но мне так кажется. Для меня такой сильный огонь до сих пор означает – не жизнь, а смерть. Как жаль, что лично у меня нет возможности просто не жить. Как бы я хотела – не быть… никогда и нигде.

Анатолий: – Такое невозможно! В бесконечном мире бессмертия нет таких понятий, как «ничто» или «смерть». Надо пытаться всюду и везде жить, но честно. Стремиться не вредить тем, кто тебя окружает.

Леонид: – Ты же сам, Анатолий, на собственной земной жизни убеждался, что такое невозможно. Даже если очень хочешь быть праведником, то, чаще всего, не получается. Уж не хочешь ли ты сказать, что вы, ополченцы, поголовно святые и добрые люди.

Анатолий: – Это было бы смешно. У нас простые, но гуманные задачи – покарать интервентов, грабителей народа и защитить безвинно страдающих. А там уж, сам думай. А трёхмесячные курсы добрых ангелов я не заканчивал. Я к такому не готов. Моя рука в здешних местах прочно приросла к автомату.

Ирина Трофимовна: – Жестокая, но правда. На ангела ты не похож. Но что бы потом не пели в унисон политики и магнаты, продажные дипломаты, правда, на твоей стороне. Не в политике тут дело, а в справедливости…

Леонид: – Но не всё там, в земной жизни, зависело от нас. Мне кажется, что многие злые дела человек совершает в той обители не по своей воле.

Оксана: – Поймите правильно. Мы не пытаемся с Лёней оправдаться. Но что-то ведь лично меня заставило стрелять из снайперской винтовки не только по сепаратистам, но и по детям.

Пыхайло: – Что тебя заставило, Оксана? Просто ты, не задумываясь, стала фашистом или даже предателем родины… за кусочек вчерашнего сала. Не верю, что такие мерзкие поступки диктуются свыше или там… самопроизвольны и естественны. Здесь делается сознательный выбор. А твои грехи, запланированные кем-то Свыше – чушь собачья!

Оксана: – Сколько же вы ещё можете нас убивать, Игнат Сидорович, своими словами? Поймите, наконец, сто мы уже убиты?

Пыхайло: – Во всех мирах и рождениях своих я буду это делать!

Ирина Трофимовна: – Ты скоро всё забудешь, Игнат, и никого не узнаешь. Я понимаю, я чувствую это. А значит, всё и всем простишь. Вот тебе и прощение, в которое ты не веришь.

Пыхайло: – Но это буду уже не совсем я. Хотя, в принципе, наверное, у меня останется возможность осознавать себя, как личность, даже если я стану муравьём. Но если я и буду, к примеру, насекомым, то не пакостным. Это я твёрдо знаю. Сволочью мне быть не дано. Видно, только на это настроена моя душа.

Анатолий: – Я думаю, что и Леонид, и Оксана обкатаются в пространстве. Они придут через сотни или тысячи рождений, к тому, чтобы понимать, что мир должен быть добрым и справедливым, а не злым и жестоким (Леониду). И какой же у тебя второй вариант рождения? Или это тайна, покрытая мраком?

Леонид: – Ни какой тайны и ни какого мрака! Есть возможность вернуться в земную жизнь. Но не человеком.

Анатолий: – Если собакой или кошкой, то это ещё большой подарок для тебя.

Оксана: – Не надо, Анатолий, язвить! Неизвестно, кем ещё тебе предстоит стать. Не думаю, что у тебя великий выбор.

Анатолий: – Я так, Оксана, и не считаю. Но если мне предстоит стать собакой или дождевым чёрвём, то постараюсь быть справедливым ко всему окружающему. Конечно, как получится. Но постараюсь.

Пыхайло: – Главное – пытаться не выходить за рамки самых мерзких желаний.

Ирина Трофимовна: – Все мы не без греха. Что уж там говорить.

Анатолий (Леониду): – Так кем же, всё-таки, есть возможность явиться тебе в земную жизнь?

Леонид: – Обычным деревом – тополем. У обочины шумной автомагистрали.

Оксана: – Не здорово, Леня. Я уже говорила. Постоянно будешь в пыли, любая автомашина тебя может сбить, какой-нибудь деревенский мужик спилит тебя, и ты станешь дровами.

Пыхайло: – Хоть какая-то польза будет от тебя, сын мой. Кроме того, и новое рождение получишь.

Ирина Трофимовна: – А если ничего такого не произойдёт и ты, сынок, будешь до глубокой старости стоять у дороги и шевелить грязными листьями? Что тогда?

Анатолий: – Тогда ему предстоят долгие муки. Главное – и тут не пойти на убийство и специально Леониду в образе тополя не упасть на какого-нибудь ни в чём не повинного гражданина.

Леонид: – Я понимаю, что везде и всегда будет соблазн поступать не адекватно. Но постараюсь… Впрочем, нет. Не хочу! Я уже решил. Отправлюсь в неизведанное и стану огненным шаром или частью общего пламени. Все эти существа живут долго. Видно, там такая среда, которая способствует горению. Как в детской считалке: «Гори, гори ясно, чтобы не погасло!».

Оксана: – Я помню, как мы с тобой, Лёня, бегали по этим дворам, играли. Мы были детьми. А теперь вот не успели повзрослеть, но успели… умереть. Так вот, о чём я. Может быть, это правильное решение, Леонид. Неизведанное, пусть и жестоко, но всегда интересно.

Пыхайло: – Но ведь Леня и тополем пока ещё ни разу не был.

Берёт в руки сапог и молоток, начинает стучать им по подошве.

Ирина Трофимовна: – Может быть, и был. Просто он не помнит об этом.

Анатолий: – В чем же заключается смысл вечной жизни? Наверное, в том, чтобы прожить каждый отрезок вселенской жизни без пакостей и, всё равно, после перехода в другой мир покаяться и признать, что, так или иначе, грешен.

Леонид: – Не хочу я больше ни с кем спорить и вымаливать у каждого существа прощения. Не желаю! Я своё получил и постараюсь, отработать предыдущие грехи, как смогу.

Пыхайло: – Пока не совершишь новые там, на огненной планете. Это не юмор с моей стороны, а предостережение. Без всяких там приколов, непутёвый сын мой, я желаю тебе успехов!

Леонид: – Спасибо за доброту твою, батя! Если бы не ты, праведник, то я и не знал, что бы мне без твоих советов делать. Прекрати, наконец, стучать молотком по сапогу! Уже нигде и никогда тебе ни то и ни другое не пригодится?

Пыхайло: – А вот язвить не следует! Может быть, ни молоток, ни сапог мне больше не будет нужен. Но зачем злиться? Не я ведь, а ты расстреливал мирных людей. Лично вот я, кроме мух, тараканов и комаров, никого не убивал. А надо было бы…

Откладывает в сторону сапог и молоток.

Оксана: – Но они ведь тоже живые существа!

Пыхайло: – Ну, если бы я от насекомых не оборонялся, то они бы меня заживо сожрали. Не я на них нападал первым, а только они… Прибегали, приползали, прилетали в мой дом.

Ирина Трофимовна: – У каждого из нас теперь, пока мы в избе-пересылке, есть возможность покаяться друг перед другом в своих грехах.

Слышатся стоны избы и скрип половиц, звуки смолкают.

Анатолий: – Какой же в этом смысл, если каждый из нас внутри себя, в душе своей, уже раскаивается за содеянное?

Леонид: – Не каждый. Я не раскаиваюсь! Я жил так, как умел, как хотел.

Ирина Трофимовна: – Ты плохо жил, сынок. Неважно жил Мне тебя очень жаль.

Пыхайло: – Мне тоже. Не смогли мы тебя с твоей матерью воспитать, сделать человеком. И вот это – наш с ней самый великий грех!

Анатолий: – Вот потому и не стоит каждому из нас открывать свою душу просто так. У всех найдётся, за что пойти под топор палача. Теперь я понимаю, что большой разницы между крупными и мелкими грехами нет.

Пыхайло: – Ты не прав, Анатолий. Разница имеется. Ведь не такой большой грех в том, что в детские годы Лёня, к примеру, не угостил конфетой свою Оксану. Они с детства знакомы. Но ведь великий грех заключается в том, что они стали потом творить на той земле, где родились. (Оксане). Кем бы ты ни родилась, Оксана, не будь такой жестокой, какой был в недавней земной жизни своей. Или тебя тоже ожидает какая-то страшная планета, и там ты вот-вот родишься?

Оксана: – Нет, совсем так, как у Лёни. Но мне тоже предоставлены две возможности. И обе – рождение на земле, в той обители, где я совсем недавно существовала.

Пыхайло: – Значит, у тебя всё складывается не так уж и плохо, невестка.

Ирина Трофимовна: – Я предчувствую, что и у Оксаны получается не всё так радостно и гладко, как ей и нам хотелось бы.

Анатолий: – Больше всего я сейчас хочу определённости. Но жалею, что очень мало отправил на тот свет фашистов, бандитов и уголовников. Не знаю точно, сколько, но мало.

Пусть меня здесь, как хотят, так и судят. Я всё сказал!

Леонид: – Нет, Толя, хоть ты и солдат, ополченец, но далеко не ангел. И твоя духовная субстанция загажена стремлением мщения и чувством ненависти.

Оксана (с обидой): – Почему вы не даёте мне сказать? Философы, блин! Хоть бы дело говорили. От всех вас идёт пустоблудие, сплошная софистика! Я ведь тоже хочу сообщить о своём выборе.

Пыхайло: – Может быть, ты и права. Все люди – эгоисты. Каждый сейчас думает, даже здесь, о собственной шкуре. Земного тела уже нет, но думают, как сберечь, новую, ещё не надеванную… рубашку. Говори, Оксана! Все мы теперь здесь равны. Никто из той жизни не взял с собой ни рубля, ни доллара. Мы обнажены перед небесными силами. Да что обнажены! Они видят нас насквозь! Все наши минувшие, нынешние и будущие желания от них не скроешь. Да и стоит ли! Кто-то ведь должен знать обо всём этом….

Ирина Трофимовна: – Тебе проще всех, Игнат!

Пыхайло: – Почему же так, Иришка?

Ирина Трофимовна: – Мне кажется, что ты безгрешен. А может быть, ты просто давно уже мёртв.

Анатолий: – Нет. Не стоит вызывать друг друга на откровенные разговоры. Давайте оставим все наши заблуждения и грехи в земной жизни. Мудрый и добрый должен меньше говорить, а больше – слушать.

Пыхайло: – Даже у мудрейших такое не всегда получается. Никто не может и не хочет молчать.

Леонид: – Самые говорливые те, кому нечего сказать и кто не способен выражать свои мысли. Потому, что их зачастую… просто нет (Анатолию). Ты чего-то боишься?

Анатолий: – Мне нечего бояться. Абсолютно честно. Вся беда моей натуры в том, что если где-то и что-то я делал не так, то признавался в этом перед всеми окружающими. Я просто хочу разобраться в том, что происходит. Надо ведь, хоть как-то, осмыслить собственную земную смерть.

Пыхайло: – Даже и не пытайся! Нет таким выкрутасам Мироздания никакого ответа! Если кто-то нас здесь и судит, то не по земным законам, а по своим, мирозданческим. А что мы в нём-то понимаем? Ничего!

Ирина Трофимовна: – Может быть, теперь мы все станем мудрее?

Анатолий: – Прозрение придёт позже. Разумеется, вы, Леонид и Оксана, знаете уже гораздо больше нас о том, что происходит.

Леонид: – Конечно. Ведь мы погибли раньше, чем вы. Теперь я многое знаю о каждом из вас. Да мне такие познания до фонаря!

Оксана: – Не нервничай, Лёня! Так уж выпало нам с тобой попасть в чёрный список. А им проще, они смогли себя остановить, уберечь от страшных соблазнов там, в земном существовании. Но они тоже виноваты!

Пыхайло: – В чём же виноваты мы?

Ирина Трофимовна: – Молчите все! Я знаю, почему виноваты именно мы, а не Оксана и Леонид. Мы не смогли их остановить, оградить от греха…

Анатолий: – Они пришли нас убивать, и в этом оказались виноваты мы?

Леонид: – Надоело жевать сопли! Оставьте свои разборки! Мы теперь все, по сути, разные существа. У нас и пути-дороги совсем разные.

Оксана: – Культуры у вас нуль! Никто же меня даже не желает слушать!

Анатолий: – Так говори же, Оксана!

Все внимательно её слушают. Пыхайло отодвигает сапог и молоток подальше от себя.

Оксана: – У меня есть возможность вернуться в земную жизнь и родиться на свет в образе человека – девочкой!

Пыхайло: – Значит, Господь даёт тебе возможность, Оксана, исправиться, прожить свою жизнь заново, не повторить старых ошибок.

Ирина Трофимовна: – Используй такую возможность.

Анатолий: – Оксана, тебе даётся шанс. Значит, не всё потеряно.

Леонид: – Бросьте говорить о том, чего не знаете. Нет у неё никаких шансов.

Оксана: – Да, никаких. Эта девочка, которой при желании, могу стать я, попадёт в страшную автомобильную катастрофу в возрасте полутора лет. А потом… Потом она будет умирать в страшных муках пять-шесть месяцев.

Пыхайло: – Пусть простит меня за мои роптания Господь, но это с его стороны очень жестоко.

Ирина Трофимовна: – Всевышний ни злой и ни добрый. Он просто распределяет по бесконечному и бессмертному пространству свою энергию. А мы – часть его. Возможно, то, что в земной жизни считается великим грехом, в иных обителях – добродетель.

Анатолий: – Такого не может быть. Всех нас ожидает явное и обязательное искупление, расплата за ошибки предыдущей жизни на Земле.

Леонид: – Какой же ты мудрый, ополченец Анатолий! Какой ты… эрудированный. Да пойми же ты, в конце концов, что здесь не удивишь никого своим умом, добротой или злобой. Лептонное поле бесстрастно. Оно неумолимо делает только то, что ей предписано Свыше.

Оксана: – Я отказалась появляться на свет человеческим дитём. Есть ведь ещё один выбор. Я пока не знаю, к чему он приведёт, но… Но мне дозволено появится на Земле в виде корабельной крысы. Лучше быть крысой, чем жертвой, заранее зная об этом.

Пыхайло: – И ты решила выбрать самый лёгкий путь?

Ирина Трофимовна: – Один господь ведает, что хорошо, а что – плохо.

Слышаться стоны избы и скрип половиц, вскоре звуки исчезают в пространстве.

Анатолий: – Быстрей бы закончилось время пересылки в плачущей избе! Надо прийти к какому-то концу или, точнее, началу.

Ирина Трофимовна: – Мне тоже кажется, что прошли здесь в этом плачущем доме не часы, а долгие годы. Очень странно, что мне совсем не хочется обнять своего непутёвого сына и невестку. Неужели после смерти я так огрубела, то есть очерствела?

Леонид: – Нет, матушка, ты не огрубела. Просто всем здесь уже не родственники и даже не знакомые, мы…

Оксана: – Мы, по сути, разные существа из непонятных миров, и если я приду к кому-то однажды во сне, то это буду не я. А лишь мой отражение.

Пыхайло: – Как всё запутано! Я ведь уже и не хочу спрашивать, почему, дети, не так давно вы явились сюда, чтобы просто убивать ни в чём не повинных детей, женщин, стариков. Я уже устал об этом думать. Совсем скоро все мы расстанемся, но я почти спокоен (Ирине Трофимовне). А я ведь всегда тебя любил, Ирина.

Ирина Трофимовна: – Глупый ты и дорогой мой человек, Игнат. Я ведь люблю тебя и сейчас. Душа моя плачет по тебе.

Анатолий: – Мне тоже становится тоскливо. Почему же так?

Леонид: – Всё очень просто. Один из нас окончательно мёртв. Точнее, по земным понятиям, он жив. Но для нас, шагнувших за великий предел, он самый настоящий мертвец.

Слышаться стоны избы и скрипы половиц. Всё смолкает.

Оксана: – Но у него есть выбор. Он может остаться там, в земной жизни, или уйти из стонущей избы в один из новых и непонятных миров. Пусть даже это будет снова земная обитель. Но тот, кто придёт через новое, очередное рождение, явится, фактически, совсем в другой мир.

Пыхайло: – Я не понял! Так кто же ещё пока… жив? Ирина или Анатолий?

Ирина Трофимовна: – Мне, почему-то, кажется, что это ты – Игнат.

Анатолий: – Я тоже так считаю и чувствую. Игнат Сидорович, вы – мертвы.

Леонид: – Для нас, да. Он мёртв. Но для тех, кто остался там, в земном существовании, он жив.

Оксана: – Но выбор есть: остаться или уйти. Ведь там, на земле, гораздо хуже, чем здесь. Там очень часто… люди стреляют друг в друга.

Пыхайло: – Не надо морочить мне голову? Если бы я был жив, то не ошивался здесь в непонятной, стонущей избе, сред вас друзья мои, абсолютных мертвецов. Получается, что я, как и вы, такой же – ха-ха-ха – труп. Простите, за чёрный юмор!

Ирина Трофимовна: – Нет здесь, Игнат, трупов. Они валяются там, у входа в ту разбитую снарядами и бомбами, избу. Братская могила. Но не наша. А только тел, оболочек, в которых мы когда-то существовали. Я смотрю в минувшее, и всё вижу отсюда.

Анатолий: – Я тоже заглянул в прошедшее. В грудах и завалах той избы не нашёл останков вашего тела, Игнат Сидорович.

Леонид: – Всё очень просто, батя. Твоё тело сейчас находится в больнице. Ты, то есть почти ты, лежишь там, в состоянии комы. Поверь мне, несостоявшемуся врачу. Ты пока не пришёл в земное сознание. Поэтому ты здесь, на пороге иного мира.

Оксана: – От контузии, Игнат Сидорович, вы потеряли зрение. У вас ампутированы левая рука и правая нога. Вот в таком состоянии вы можете остаться в земной жизни, если пожелаете.

Пыхайло (с ужасом): – Я почувствовал это. Но у меня нет в земной жизни ни родных, ни близких. Они почти все погибли. Да и кому я буду нужен там в таком состоянии и виде? (Ирине Трофимовне). А тут я с тобой, Ирина.

Ирина Трофимовна: – Что ты говоришь, Игнат! Нам не дано быть вместе. Даже если мы вновь очутимся на земле и явимся на свет в одном родильном доме, то мы не узнаем друг друга. Нас уже разлучило мироздание.

Анатолий: – Но вы это переживёте, как и я. Я уже начинаю забывать, как выглядят мои дети и жена. Они мне кажутся почти не реальными, какими-то, придуманными.

Леонид: – Представь себе, Анатолий, это так. Необъяснимый парадокс. Они – уже иллюзия. Да и, на самом деле, земная жизнь – сплошная иллюзия. Она померещилась всем нам. Да и тем, кто пока ещё не явился в пункты своих мирозданческих пересылок Пройденный отрезок вечной жизни был просто сказкой.

Оксана: – Да и не будет предела жестоким вымыслам, состоящим из грубой, да и другой, неведомой материи. И поэтому мне теперь всё равно, кем я стану и где. Главное, что мне уже ведомо, что я не потеряю своего «я». Все мы и всегда рождаемся личностями, ожидающими очередной смерти.

Пыхайло (с досадой): – Так что же мне делать?

Ирина Трофимовна: – Оставайся в земной жизни, Игнат!

Анатолий: – Я считаю, что так и надо поступить. Не знаю, почему, но так я… считаю.

Леонид: – Надо остаться. И я знаю, по какой причине.

Пыхайло: – Нет уж вы мне, пожалуйста, объясните, почему я должен остаться там, в этом кошмаре! Слепой, безрукий, безногий…

Леонид: – Да потому…. Разве тебе не интересно досмотреть нелепый и жестокий земной сон и узнать, чем же всё закончится? Надо остаться!

Оксана: – А умереть, то есть я хотела сказать, родиться, перейти из мёртвого земного мира в более живой, вы, Игнат Сидорович, всегда успеете. А там…

Пыхайло: – Что там?

Ирина Трофимовна: – Там ты будешь продолжать борьбу, как можешь, с фашистами. А они будут всегда и всюду истреблять таких, как ты.

Пыхайло: – Ирина, ты, как будто, заговариваешься. Земная жизнь – это ведь не игра, не сон, и не смерть… Люди не должны уничтожать людей!

Берёт в руки сапог и молоток.

Анатолий: – Оставьте в покое сапог и молоток и заодно и гвозди! Отсюда вам в земной мир ничего не дано унести! Да и на какой хрен, уважаемый Игнат Сидорович, это делать! У вас всего одна нога. Уж, как-нибудь, подходящую обувь вам подберут добрые люди.

Пыхайло: – Ладно! Я остаюсь в земной жизни. Но имейте в виду, что я совершаю героический и глупейший поступок!

Швыряет в сторону сапог и молоток.

Оксана: – Как хотите, так и называйте ваши действия.

Пыхайло: – А мне точно подарят там, в земной жизни, точно такой же сапог, какой я только что выбросил? И кто это сделает?

Анатолий: – Обязательно! Как только вы выздоровеете… по земным понятиям, а по нашим, окончательно, умрёте вам, Игнат Сидорович, какие-нибудь антифашисты или, наоборот, нацисты подарят такой же сапог.

Пыхайло: – Я, почему-то, верю тебе, Анатолий!

Оксана: – Где ты тут видишь, Анатолия, человек? Никакого Анатолия здесь нет!

Пыхайло: – Я возвращаюсь назад, в своё истерзанное тело. В такое же раненное, как стены этой избы! Я возвращаюсь! Но повторяю! Люди не должны уничтожать друг друга!

Леонид: – Не должны, но ведь уничтожают.

Анатолий: – Поторапливайтесь, Игнат Сидорович! Я чувствую, что ещё мгновение и у вас уже не будет выбора. Поверьте, что там, на Земле, существует смысл борьбы добра со злом, конкретно, с фашизмом. А сон там, смерть или относительная явь – ещё спорно. У нас здесь – одно измерение, у вас – другое.

Леонид: – Уходи, батя! Ворота мира-пересылки начинают закрываться!

Пыхайло (встаёт из-за стола): – Но ведь я пока думаю и решаю, как быть, как мне поступить.

Оксана (кричит): – Да уходите же отсюда, как можно быстрей!

Пыхайло: – Только не надо грубить мне, Оксана. Молода ещё!

Ирина Трофимовна (выталкивает его со сцены в зал): – Да пошёл ты вон отсюда! Возвращайся в свой ад! Твоё место там, в мёртвом и несправедливом мире!

Анатолий: – Или, наоборот, в живом мире! Да какая разница! Надо уходить, Игнат Сидорович! Все картины размываются.

Пыхайло: – Я буду вспоминать всех вас!

Ирина Трофимовна: – Больно ты нам нужен… со своими воспоминаниями! (тихо, с грустью). Прощай, Игнат!

Пыхайло спускается в зал, оглядываясь назад.

Оставшиеся на сцене машут ему вслед руками

Слышаться стоны избы и скрип половиц. Начинает звучать траурная музыка и резко смолкает.

Занавес