Kitobni o'qish: «Счастье – не пение жаворонка»

С наполненными водой вёдрами по февральскому снежку шла к деревянной покосившейся избёнке двадцатилетняя девушка. В коричневом поношенном полушубке из беличьего меха, в подшитых валенках, в кроличьей мужской шапке. Амелия Древцова ни в коем случае не походила на юношу-подростка.

Уже сложившаяся и по-настоящему красивая девушка. В этом плане дала бы фору очень многим представительницам женского пола. Большие чёрные глаза, густые ресницы, не крупные черты лица…

Фигура, походка отличали её от даже самых смазливых девиц сибирского посёлка городского типа Кедровая Высь. То в шутку, а то и всерьёз некоторые односельчане, издали завидев Древцову, вслух не говорили ей, но мысленно, как бы, окликали девушку: «Остановись, Амелия! Дай же на тебя посмотреть!». Может быть, на самом деле красота спасёт мир, как утверждает классик, но, наверное, только в том случае, если он сможет охранить её от бед, завистливых взглядов и житейских соблазнов.

Основным предприятием, где трудились, в основном, мужчины, был угольный разрез «Косогорский». Здесь не шахтным, а открытым способом пока ещё шла добыча бурого угля. Но запасы его с каждым годом истощались, и поэтому в перспективе жителей посёлка ожидало туманное будущее.

Правда, людей, как могла, кормила тайга, в которой законным и не очень способом велась добыча пушных зверей, боровой дичи, заготовка лекарственного технического сырья, кедровых орехов, грибов, ягод и всего прочего. Имелась надежда и на то, что со временем, здесь начнут действовать два частных предприятия: небольшой леспромхоз и швейная фабрика. Худо или бедно вопрос с занятостью населения Кедровая Высь планировалось решить.

За очень умеренную плату Амелия Древцова работала учётчиком загрузки углём железнодорожных вагонов на одном из участков разреза «Косогорский» станции Клоткино. Работа не очень сложная: ей и её сменщикам в течение светового дня было необходимо находиться рядом с роторным экскаватором и контролировать степень и качество загрузки транспорта.

А сегодня, в среду, ей выпал выходной день. Поэтому она и шла к колодцу за водой, радуя или раздражая односельчан и приезжих своей красотой.

Почему же многие говорят, что девица-то красивая неимоверно, но вот… непутёвая. Во многом ей не везёт, что уж там говорить.

Но красота, конечно, редкая, правда, какая-то…бесприютная. Не трудно это заметить даже невооружённым глазом. На неё очень трудно не обратить внимание. Не зря же остановился не знакомый, вероятно, приезжий парень на заснеженной дороге и засмотрелся её вслед. Он даже закурил.

Симпатичных девушек много, но, по-настоящему, неотразимых, пригожих единицы, таких, чья внешность привлекает почти всех. Это женская радость и беда, и очень большая опасность в нынешние времена для девушки-сироты. Ведь многие, такие, как она, прошли в своё время по стезе страстей и даже роковых ошибок прежде, чем обрели своё женское счастье. Некоторым это и не удалось.

Не дай же ей бог молодым девичьим душам сбиться со своей тропы и попасть в жестокий круг печалей и страстей. Но если уж так и произойдёт, то пусть найдут они в себе силы, чтобы вырваться из этого порочного и замкнутого пространства и не потерять свою трудную, но единственную стезю. Ведь только она и выведет к большому пути. Главное – и на нём не затеряться.

Но для того, чтобы красота извечно спасала жестокий и неадекватный мир, надо помочь её освободится от собственных заблуждений. А ведь этому самому миру пора бы уже… процветать по-настоящему, а не тонуть в пустых обещаниях на лучшую жизнь самых больших чиновников страны.

Навстречу одного из добротных сельских домов, хлопнув калиткой, вышла крепкая, но рыхлая и довольно не худощавая женщина с двумя пустыми ведрами в руках. На широком лице избыток косметики, и разодета она в пух и в прах. В таких дорогих шубах, типа, норкового меха, по воду не ходят.

Но частной предпринимательнице, владелице поселкового продовольственного магазина Раисе Егоровне Баковой можно и покрасоваться. Пусть не так, как хотелось бы, она богата и молода, но пока ещё при энергии и при теле. Лишний раз напомнить о своём существовании односельчанам не помешает.

Но и, вряд ли ей, так срочно понадобилась вода. Но самое время выйти на улицу. Ведь увидела красотку Амелию, которую категорически не переваривала. Да заодно стоит не столько на людей посмотреть, а сколько себя показать. Она сплюнула через левое плечо, остановилась и сказала девушке:

– До чего ж ты, Амелия, пригожа. Правда, непутёвая какая-то. Мне уже, прямо сказать, уже за пятьдесят лет, а я за всю жизнь красоты такой не видывала. Разве ж только твоя мамка, покойница беспутная Варвара… Тоже смазливой была. Но куда ей до тебя, грешнице?

К таким постоянным приставаниям и унижениям со стороны соседки Амелиля почти привыкла. Но за словом в карман не тянулась. Отвечала остро и прямо. За себя иногда умела постоять.

Древцова остановилась и предупредительно сказала:

– Вы мою мать, Раиса Егоровна, не трогайте! Что она вам плохого сделала? Была бы она жива, то сумела бы за себя заступиться.

– Конечно, эта бы сумела, не унималась Бакова. – Ты будешь такой же птичкой, как она, порхающим жаворонком.

– Самое главное не быть постоянно каркающей вороной.

– Пытаешься меня оскорбить? Напрасно стараешься. Не получится. А вот ты – двуногое недоумение, и внешне на свою матушку похожа, на непутёвую.

– Прекратите!

– Спрашиваешь, что она мне плохого сделала? Наглая девка. Да это твоя, покойница мамаша весь посёлок на уши ставила, и у меня мужика увела, Алексея Александровича, а потом и бросила. Спился… туда ему и дорога.

– Вы никак не можете успокоиться? Моей мамы уже нет на свете… Пусть вам от этого легче дышится.

– Зато у меня сын и два племянника! А почти все мужики падкие на таких смазливых, как твоя покойная… мамаша. На тебя давно уже двуногие кобели во все глаза смотрят. Ты, типа, этого не замечаешь!

Уже давно молодящаяся и находящаяся в уважаемом возрасте Бакова, между тем, подчеркнула, что не держит особенного зла на её непутёвую мамашу. Просто она, Раиса Егоровна, лично, вот до сих пор не перестаёт удивляться тому, что рождает же сам Сатана таких людей на свет божий.

Поначалу Амелии пришлось выслушивать всё это, по сути, беспричинно. Она не по годам была понятлива и сообразила, что склочному человеку всегда надо дать высказаться, и тогда он, поверженный молчанием оппонента, заткнёт свой «фонтан красноречия».

Но, честно говоря, нелегко было на всё это спокойно реагировать. Надо обладать несгибаемой волей и выдержкой десяти калькуттских йогов, чтобы не замечать того, что тебя намерены унизить и, при первой же возможности, втоптать в грязь. Древцова уже не в первый раз выслушивала от Раисы Егоровны информацию о том, что покойная мать Амелии в своё время разрушила в Кедровой Выси несколько семей и некоторых мужиков в могилу загнала. Об этом и люди, и сам господь бог знает.

Предпринимательница Бакова не желала успокаиваться. Продолжала. Она постоянно приводила из жизни одни и те же примеры. Чего уж далеко за примерами ходить. Отец Амелии Игнат, славный зверовой охотник, ныне тоже покойник. Он испытал на себе немало унижений и подлостей от своей жёнушки. Натерпелся, как говорится с лихвой.

Когда он приходил после очередного сезона из тайги, так у Варвары непременно уже имелся новый ухажёр.

– Покойный твой папаня покладистым был, без разборок обходился, – Бакова ехидно и вызывающе посмотрела на Амалию. – Он просто вытаскивал из постели очередного мужичка, и на его место ложился. Мерзость какая!

– Как вам не стыдно, Раиса Егоровна! – возмутилась девушка. – Вы всякую напраслину на моих родителей наговариваете. А вы ещё и предприниматель, с высшим образованием.

– Так, и что же, что я предприниматель? Я ведь женщина. А вот увидела тебя и решила всё высказать и предостеречь. Если будешь вести себя в посёлке Кедровая Высь, как твоя мама, то так же и закончишь свою непутёвую жизнь. Замёрзнешь пьяная, в сугробе, как собака! Разве не так это было?

Местная предпринимательница хотела сказать ещё что-то, не очень доброе, но не успела. Амелия, ослеплённая яростью, быстро и ловко вылила воду одного из ведёр прямо на голову искательницы «правды». В какой-то момент очумевшая Раиса Егоровна не могла сообразить, что же произошло. Понятно, что дыхание у неё перехватило в момент от ярости и леденящего холода.

Но колодезная вода пусть в светлый, но зимний день под одеждой Раисы Егоровны начала давать о себе знать. По её холёному телу побежали десятки очень прохладных ручейков. Это обстоятельство заставило предпринимательницу завопить благим матом. Ведь она никак не ожидала такой подлости от молодой соседки. Потом Бакова, подняв с земли пустые вёдра, злобно прошипела, как огромная ядовитая змея:

– Я тебя посажу, сучёнка! Ты за такое хулиганство сегодня же на нары попадёшь!

– Это вам для профилактики, Раиса Егоровна, чтобы вы немножко поостыли, – относительно спокойно среагировала на её угрозы Амелия. – А на нары ты попадёшь, печальная старая лошадь! Есть, за что. Ты своего свёкра отравила. Тебе деньги нужны были, чтобы свой захудалый магазинчик открыть. Люди всё знают.

– Да у меня свои рубли имелись, накопленные! Я всю жизнь на разрезе «Косогорный» бухгалтером трудилась.

– И там не по-детски воровала. Факт! А теперь на тебя даже протухшая селёдка в твоём магазинчике с осуждением смотрит. Обрати внимание! Ей стыдно за тебя, гражданка Бакова!

Возмущённая и возбуждённая Раиса Егоровна больше спорить с Амелией не стала, а бросилась к своему не такому уж и слабому особняку, забыв о брошенных ей на землю пустых вёдрах.

Она, хлопнув калиткой, очень громко крикнула:

– Что бы ты подохла, как твоя мама, тварь стервозная! Оторванная и беспутная дура! Не в мать, не в отца, а в проезжего молодца! Сирота… безродная! Негде тебе даже приютиться, кроме твоего чумного деда!

Древцова, тяжело вздохнув, взяла подмышку коромысло, в левую руку – порожнее ведро, в правую – наполненное водой. Направилась к калитке дома, в котором жила с дедом Степаном. Он был отцом её покойной матери и, судя по не адекватным отзывам односельчан, очень распущенной женщины. Как выражаются, прямые по характеру люди, такие, как она, существенно слабые на «передок».

Амелия вошла в сени, оставила коромысло там же, прислонив его к стене. Отворила дверь и шагнула с вёдрами, одно из которых было не наполнено водой, в горницу. Низкорослый, сухощавый и седой Степан с жидкой седой бородёнкой бродил по дому в одних подштанниках-кальсонах и синей клетчатой рубахе. В обеих руках он держал большую алюминиевую кружку с густо заваренным горячим чаем.

В целом, обстановка в их маленьком доме была более чем скромной. На кухне, располагался деревянный топчан, на котором спал Степан Акимович Украшением всей обстановки являлся немецкий аккордеон, который стоял рядом, на широкой тумбочке.

В горнице – ничего лишнего. Два старых стола: обеденный и кухонный, внутри которого располагалась посуда. Огромный, наполовину стеклянный шкаф, стоящий перед входной дверью. Тут же и умывальник. В нём – кухонная утварь и мелкие инструменты, необходимые в хозяйстве. Молоток, стамеска, отвёртки… Печь совсем не большая.

Стоял здесь же и древний металлический сейф, закрытый, под ключ. В нём хранились охотничьи ружья и боезапас. Правда, Степан Акимович не числился профессиональным промысловиком, в отличие от своего непутёвого и уже покойного зятя Игната Петровича, который трудился в местном охотничьем кооперативном хозяйстве «Соболь и белка».

Зять его Древцов был классным специалистом по пушному зверю: соболь, колонок, ну и белка, которой прорва, тьма-тьмущая и какая не в особенной цене. Но и водочку обожал покойничек. Она его и сгубила.

А вот Степан Акимович Рудых просто любил иногда побродить с карабином или с ружьишком по местным урочищам тайги. На досуге. Браконьером не считался. Постреливал даже боровую дичь, гуся и утку строго по лицензии.

В общем, остановка в доме, почти в ветхой избушке, у деда Степана с внучкой, в целом, сложилась неплохая. Им, двоим-то, тепла и от маленькой печурки хватало вполне. Куда его много-то?

Во второй комнатке обитала Амелия. Там было всё относительно ухоженно, уютно. Платяной шкаф, трюмо. Телевизор, старый дисковый аудио-проигрыватель с мощными колонками. Имелся и компьютер с выходом в интернет.

На стеках висели портреты самых разных звёзд зарубежного и отечественного шоу-бизнеса и кино. Ещё здесь стоял, у самого окна, большой кованный дедовский сундук, на котором никогда не висел замок. Там лежала кое-какая новая одежда: её и деда. Да и находились, документы, деловые бумаги, давно утратившие своё значение и ценность, и старые фотографии. Амелия почти никогда не интересовалась его содержимым. Так, пару раз кое-какие фото рассматривала…

На столе стоял чёрно-белый портрет её матери, Варвары Степановны. Ничего, не скажешь, красивая женщина. За свою недолгую и бесшабашную жизнь умудрилась сменить несколько мест работы. Нигде не уживалась, что уж там говорить.

Да и отца Амелии тоже уже несколько лет в живых нет, в прошлом, тоже чернявого красавца. Спился папаня окончательно от… жизни такой, непутёвой. Теперь они оба там, и мать, и отец, за пределами земного бытия, то ли в аду кромешном, то ли, наоборот, в благоустроенном раю… Кто знает, что и как там Господь решает.

Амелия поставила ведро с водой на широкую скамью, рядом с умывальником, порожнее – на пол. Степан Акимович, стоящий перед ней с кружкой в руках, в кальсонах бледно-зелёного цвета, спросил:

– Ты чего, Амелка, пошла к колодцу с двумя пустыми вёдрами, а наполнила только одно? Случилось, никак, что?

– Ничего, – проворчала его внучка, и тут же пошутила. – Вода в колодце закончилась, дедушка Степан.

– Всё у тебя, Амелка, всегда и везде не шибко здорово получается. Опять с кем-то поцапалась? Надоело мне тебя от народа защищать. Ты молодая, а уже такая вздорная. Так и норовишь кому-нибудь нос откусить.

– Они все с жиру бесятся. Задиристые. А я тоже, дедушка, хочу быть счастливой.

– Счастье, Амелия, не песня жаворонка над цветочными лугами. Его строить надо. Тут терпение требуется и уважение, прежде всего, к самой себе.

Она ничего на это не ответила. Сняла полушубок, повесила его на гвоздь, вбитый среди других, рядом с входной дверью. Села за стол, рядом с дедом, по-старушечьи тяжело вздохнула. Дед Степан взял из початой пачки папиросу «Беломорканал», сунул её в рот. Тут же лежали и спички. Он не торопливо закурил.

Едкий дым дал о себе знать. Ирина закашлялась. Дед стал руками разгонять рукой синее облачко, образовавшееся над ним.

– Чего молчишь, Амелка? Опять кому-то по рубильнику съездила? – деда Рудых мучило не праздное любопытство. Он понимал, что случилось опять что-то не ординарное и не приятное. – Негоже так себя вести. Выкладывай, внучка, всё, как есть!

– Никому я по носу не съездила, – неохотно ответила Амелия. – Надоели все!

– Чего ты не в духе и одно ведро с водой из колодца принесла? Что у тебя руки бы отвалились, если бы их два было? Не выпила же ты ведро воды по дороге. Какие-то фокусы постоянно происходят.

– Потому, что второе я вылила за шиворот соседке из шикарного дома, нашей доброй Раисе Егоровне, – вздохнула девушка, обхватив голову руками. – Это был у меня единственный выход из… создавшегося положения. А ей холодный душ полезен.

– Я уверен, что она – не снежная баба, – возмутился старик, – чтобы её ледяной водой поливать!

– Нет, конечно. Бакова не снеговик, но очень смахивает на него.

– Что ты творишь! Остановись же, Амелия! Успокой свой строптивый нрав!

Степан Акимович, явно, был не доволен. Правда, гневаться он на внучку не мог, да и, пожалуй, ни на кого другого. По характеру считался в Кедровой Выси спокойным и рассудительным. Добрый человек.

Но сейчас он озабоченности своей не скрывал.

– Смекалистая ты у меня девка и рисковая, – тихо сказал он. – Я вот так, как ты, никогда не смог бы поступить. В любом положении, сначала бы подумал. А ты раз – и свою глупость напоказ. За что же ты Бакову так невзлюбила?

– Пускай про моих родителей всякую словесную дрянь по посёлку не разносит! – начала оправдываться Амелия. – Не живётся ей спокойно. Старая кочерга! Предпринимательница гнилая и спекулянтка. На ценнике залежалых бананов печатными буквами пишет «Сибирские». Наглая и чумная баба. А ещё с высшим образованием.

– Это ничего. Знавал я и докторов наук, которые в разговоре обычном двух слов связать не могли, а если и получалось, то не всегда здорово.

– Я лично такого понять не могу, дедушка.

– Конечно, в нашей тайге, да и ни в какой другой, бананы не растут. Тут я в курсе. Грамотный – знаю. Но не поливать же Бакову за её тупость водой из колодца.

– Причём здесь её тупость? Она обзывала моих покойных мать и отца, и меня заодно. Ты это можешь понять?

Конечно же, Степан Акимович в душе был на стороне внучки и понимал, что Бакова – вздорная и наглая тётка. Но Амелия тоже вела себя не подобающим образом. Дед Рудых понимал, что к чему, и не совсем даже не потому, что когда-то учился в институте культуры. Ему жизнь многое подсказала, а не мудрые и другого порядка преподаватели клавишных музыкальных инструментов и сольфеджио.

Он долгое время в Кедровой Выси музыкальные кружки в клубе вёл, был даже его директором. На аккордеоне нормально играл. Здорово играл, увлечённо и задорно, одним словом. Не пустой человек.

– Да, знаю я всё! В курсе того, что ты и охотник хороший, и очень… культурный дед, – сказала Ирина. – Зачем мне об этом напоминать? Это ты для того делаешь, дедушка, чтобы ещё раз подчеркнуть, что я такая вот… непутёвая. К чему ты уже собрался мне активно напоминать о своих заслугах?

– А к тому, дорогая внучка, что ты даже полного среднего образования не получила. Всего девять классов! – малость вскипел Рудых. – Ничего не хочешь знать. Не желаешь! У тебя не имеется ни профессии, никакой цели в жизни. Ничего!

– Неправда! У меня есть профессия!

– Вагоны с углём может и медведь считать. Не цирковой, а наш местный, рядовой и необученный, из тайги.

– Я ещё успею где-нибудь поучиться… на заочном отделении.

– Куда-нибудь и когда-нибудь… А я ведь не вечен. Что ж ты будешь делать без меня? Я уже не молод…

– Я тогда отсюда уеду, дедушка, – тихо ответила Амелия, со слезами в голосе. – Мне ничего тут не интересно.

– Было бы, куда ехать, дорогая. Да и речь сейчас не про твои поездки идёт. Надо думать нам с тобой о том, что назревает.

– А что назревает?

– То самое и назревает. Минут через пятнадцать, сюда заявится наш участковый Дима Ребров. Представительница мелкой буржуазии Раиса Бакова просто так этого дела не оставит, – рассудительно и озабоченно пояснил дед. – Ты её водой из ведра облила. Неопровержимый факт. Эта дама, Амелка, всё сделает, чтобы тебя определить чётко… на нары. Денежным штрафом тут не обойдёшься. Тётка вздорная, но её понять можно.

– Ты шутишь, дед?

Конечно же, Амелия уже тысячу раз пожалела о том, что сделала. Но вот сейчас держала марку, что называется, хорохорилась перед родным… стариком.

Но слезы вдруг потекли по её слезам, и у Степана Акимовича глаза увлажнились.

– Чего тут шутить? Это статья, – определённо заметил он. – Я не юрист, не правовед по образованию, но замечу определённо. На три года на специальную зону запросто можешь за хулиганство отправиться.

– Что же мне теперь делать? – она обняла деда за шею. – Ведь я права. Я защищалась от нападок этой змеи. А песни жаворонков мне до фонаря. Для меня, что лето, что зима… Известно, что Бакова мстительна.

– Не знаю. Штраф тут, как молодняк выражается, не прокатит. Да и устал я за твои штучки-дрючки штрафы платить. Я, Амелка, не фальшивомонетчик и не буржуй записной. У меня денег… не четыре мешка, а поменьше.

Кроме всего прочего, дед подчеркнул, что он честный и открытый человек. Взяток не берёт, потому что никто их ему не даёт и не даст. Сам тоже увесистых конвертов с «баблом» никому не протягивает. Нет особенных денег. Только вот накормить путника может гречневой кашей или ковш воды прохожему с водой за калитку вынести. Такова социально-экономическая обстановка в стране, в которой всё самое доброе и светлое произойдёт завтра или чуть позже.

Подобные объяснения Амелия от деда слышала тысячу раз. Она на них никак почти не реагировала. Сейчас о другом деле думала. Неуверенно сказала, вытирая рукавом шерстяной кофты слёзы:

– Никто меня не посадит. Успокойся! А шум, конечно, появится. Нервы у меня… расслабились. Ты, что, дедушка, понять, что ли такое не можешь?

– Расслабились, потому что с собственной головой не общаешься. Ясно, что сын её Максимка, за мамашу заступаться не придёт. Я в курсе. Он тебя, дурак, любит до умопомрачения. До службы в армии любил и сейчас продолжает так поступать.

– Он мне совсем не нравится.

– Если долго будешь выбирать, то какой-нибудь козёл начнёт тебе казаться принцем на коне или падишахом на верблюде.

– Не станет!

– А вот участковый наш, Ребров Дима, сейчас явится и будет тут права качать. Такой скверный лейтенант. Давно гордый ходит потому, что вся эта служба не милицией называется, а полицией. Молодой, а уже буквоед, язви твою мать!

– Мне просто в жизни не везёт, дедушка, – пригорюнилась Амелия. – Вся жизнь… с рождения наперекосяк идёт. Ничего мне не интересно. Да и люди кругом злые… какие-то. Непонятные… Чего они от меня хотят?

– А ты, прямо, паинька! Да, ты, Амелия Игнатьевна, злей каждого из них в тысячу раз. Ты мстишь им всем за то, что у тебя, родители, были непутёвыми… Да и не только за это. Побойся бога! Будь проще!

– Может быть, дед Степан, ты и прав. Я с ума сойду в этом посёлке. Дни и ночи здесь похожи друг на друга. И выхода нет, – с горечью сказала она. – Ты же очень взрослый и мудрый, вот и подскажи, как жить дальше. Только без приколов своих. Я не жаворонок, а уже взрослая девушка.

– Вот и веди себя подобающим образом. А с моей стороны, какие тут могут быть приколы. Переживаю за тебя, за твою судьбу.

– Я знаю. А что толку?

– Правда, толку нет. Смазливая ты у меня, Амелка. Вот в чём причина всех твоих бед. Такая сумасшедшая красота счастья никому не приносит.

– Что мне теперь маску на лицо надеть или хозяйственную сумку?

– Понятно, что ты не виновата, что бог создал тебя такой вот и, к тому же, и вредной. Какой-то, видно, имеется в этакой ситуации смысл. От бога. Знать бы только, какой. Красота ты моя… бесприютная! Ведь я долго не проживу.

– Брось ты причитать, дедушка! Полную бессмыслицу говоришь! Что будет, то пусть и будет, – Амелия встала из-за стола. – А я сейчас борщ поставлю варить. Скоро же наш молодой и красивый мент, можно сказать, коп заявится… Дима Ребров. Надо же лейтенанта, как следует, покормить.

Амелия направилась в сени. Нашла в одном из целлофановых пакетов, висящих на стенах, кусок кабаньего мяса. Дед, всё же, не напрасно с ружьишком по тайге ходил. Иногда возвращался домой и с добычей.

Конечно же, соседка Раиса Бакова, не могла просто так оставить этого дела. Она, уже давно переодевшись в сухую одежду, что называется, бомбила местное районное отделение полиции. Её терпеливо выслушивал рыжеусый капитан, что-то записывал, расспрашивал, уточнял.

Она совершенно не давала ему сосредоточиться, кричала, махала руками. Было ясно, что Бакова категорически ненавидит всю шайку-лейку, то есть молодую да раннюю Амелию Древцову и её вредного деда Степана Рудых. Да и мама с папой у этой смазливой и наглой дуры, недоучки Амелки, были, как говорят, не мёд с сахаром.

Капитан временами урезонивал Бакову и жестами, и голосом, несколько раз снимал телефонную трубку, куда-то звонил. Заверял, что они, полиция, разберутся, и если гражданка Древцова виновата, то ответит по полной программе… перед ней… Баковой и законом тоже. Он, хоть и суров, но для всех одинаков.

С большим трудом Раису Егоровну удалось выпроводить из помещения отделения РОВД на улицу двоим молодым и крепким полицейским. Они, явно, были не очень довольны её криками, но с другой… в тайне потешались над вздорной и основательно молодящейся поселковой предпринимательницей, сдерживая улыбки.

Бакова, вышла на улицу и злобно пнула сапогом пустую полиэтиленовую бутылку из-под пива, которая, взлетев вверх, потом не очень удачно спланировала прямо на голову какого-то проходящего мужика-работяги, в старой фуфайке и веткой шапчонке.

– Да вы, получается, Раиса Егоровна, бандитка, самым настоящим образом, – возмутился мужик. – А я ведь ещё у вас в магазине ливерную колбасу покупал… два раза. Очень обидно всё происходит.

– Сам ты рэкетир! – ответила она нервно, но одумалась и тихо произнесла. – Тут, понимаешь, Лёша, нигде правды не найдёшь. Спихивают очень серьёзные дела на каких-то молокососов… участковых, каких-то там… Ребровых.

– Кто-то вам опять не угодил. А я ведь мог бы на вас тоже бумажку… нацарапать за то, что вы мне летящей бутылкой хотели сотрясение головного мозга произвести.

– Мозга? Какого, Кляков, мозга? У тебя в голове никогда не наблюдалось никакого мозга! У тебя в голове навозная жижа! Ни одна томография мозг не обнаружит. Даже если ты поедешь в свой… Израиль!

Сказав это, она гордо зашагала в сторону своего дома. Но и тут её поджидала неудача. Бакова поскользнулась и с маху ударилась всем своим грузным телом о дорогу. Мужик, по фамилии Кляков, сделал вид, что ничего такого не заметил и, ехидно улыбнувшись, зашагал в другую сторону.

А на пороге дома Амелии и Степана Акимовича появился – не запылился местный участковый, молодой лейтенант полиции Дима Ребров. Он сначала для приличия постучал, довольно громко и уверенно, кулаком в дверь и деду, и внучке с порога сказал:

– Здравствуйте, Степан Акимович! Привет, Амелия, красавица наша особенная! Уже совсем взрослая и, как всегда, неотразимая! Я тебе скажу, Амелия Игнатьевна, срок ты свой отмотаешь. За долгие годы отсидки ещё краше сделаешься.

– Да, ты садись, Дима, – по-деловому и степенно предложил Степан Акимович, – в ногах правды нет. А вот есть другое – борщ свежий из мяса такого вот дикого кабана, как ты. Кроме всего прочего грибки солёные имеются и под неё, ну ты уже догадался, литр самогонки. Первач – ни так себе.

Ни для кого не было большим секретом в Кедровой Выси, что справедливый, но, как бы, всем родной и близкий в посёлке, лейтенант полиции Ребров почти никогда не отказывался от угощений в виде доброго стакана спиртного, и никто из начальства и земляков такое явление ему в упрёк не ставил. Потому что иногда позволял он себе расслабиться в конце дня.

А такое увлечение спиртным не бросается в глаза, да и был он парнем спокойным, уравновешенным и справедливым к окружающим. Объективным и неподкупным.

Ведь и алкоголиком его назвать ни в коей мере нельзя было. Нормальный человек, физически здоровый и умственно не отсталый. Но сейчас участковый уполномоченный сделал вид, что ему до фонаря предложения Рудых на тему – выпить и закусить.

– Скандальная баба Бакова всех уже в Кедровой Выси достала, – начала Амелия гнуть свою линию. – И чего я должна за неё в тюрьму садиться? Ни фига себе!

– Ну, если заслужила, то почему бы ни присесть годика на два-три, – то ли шутя, то ли серьёзно сказал лейтенант. – Перевоспитываться же, как-то, надо.

– А ничего, что она меня и мою покойную мать жаворонками назвала? – возмутилась Амелия. – Мы же люди, а не птицы.

– Жаворонок и его пение, вполне, симпатичная птаха, – заметил участковый Ребров. – Ворона со своим карканьем гораздо неприятней.

– А как я должна была её после этого ещё назвать, – сказала девушка. – Ворона – она и есть ворона.

– Жестоко ты поступила, – стояло на своём полицейский. – На уважаемую даму нашего посёлка вылила ведро ледяной воды.

Участковый Ребров положил форменную шапку на топчан. Снял и служебный полушубок, пристроил на вешалке. Потом снова сел.

Он справедливо и деловито заметил:

– Раиса Егоровна – женщина не совсем в молодом возрасте, но она не собиралась принимать ледяной душ. Причём, заметь, морозной зимой. А то, что она вредная, как-то, понять можно. Ты, Амелия, молодая, но давно не ребёнок уже. Красивая, но хулиганистая дамочка. Почему ты такая вся… бандитская? Когда же т остановишься? Ведь у тебя уже такой не первый случай.

– Первый, – возразила Амелия. – Больше случаев не имелось, Дмитрий Свиридович. Ничего больше не было.

– Если ты считаешь, что бутылку ты об голову шофёра Камолова разбила просто так, то, – пожал плечами Ребров, – и тот случай тоже не первый.

– Чего ты, Дима, говоришь такое! – старик Рудых откровенно возмутился. – Он хотел с ней, с Амелкой, то есть её… снасильничать. Выбрал момент и прижал возле забора. Молодец, Амелия, вовремя вырвала у него из лап бутылку с водкой и удачно его свалила, быка этого, непутёвого.

– Но тут ничего не доказано, – возразил полицейский. – Может быть, на него, пьяного, просто помутнение нашло.

– Этот Камолов – родной племянник одного из чинуш угольного разреза «Косогорный», – заметила Амелия. – Там давно уже частная лавочка. У кого – большие деньги, тот и прав.

– Вовку Камолова, мерзкого гада, как перед богом скажу тебе, товарищ участковый, – сказал Степан Акимович, – я замочил бы за свою внучку… с одного выстрела. Я не молод. Терять мне нечего, и стреляю я справно.

– Родственные связи здесь не причём, – заверил Степана Акимовича участковый полицейский. Получился спорный вопрос и недоказанный на счёт попытки насилия. Да и Амелии в полицию сразу надо было обратиться…

– К кому обратиться? К господу богу? – сказал Рудых. – Знаем мы эти обращения! Но меня другое удивляет. Почему в участковые у нас берут на службу вот таких неумных и ещё глухих.

– Ну, знаешь, Степан Акимович, за оскорбление власти можно… Сам понимаешь, – как ребёнок, обиделся Дима Ребров. – Почему ты считаешь, что я глупый и, к тому же, глухой? Ничего не вижу и не слышу.

– Глупый ты, Дима, потому, что таким на свет родился, – пояснил хозяин дома. – А глухой… Ты что, не слышал, что ли? Я тебе предложил самогонки выпить. Считай, только для запаха. А ты чего не вдумался, что ли? У тебя последние уши… ослепли?

– Слышал я про самогонку, Степан Акимович. Отчётливо слышал. Сижу вот и думаю маленько на эту тему потому, что я при исполнении. Но даже если я и соглашусь… на ваше горячее гостеприимство среагирую, – убеждённо и твёрдо дал им понять лейтенант полиции, – то, всё равно, от штрафа вы не отделаетесь. Так по-справедливости будет правильно, да и мне план надо выполнять… по оштрафованным гражданам. У нас ведь сейчас с этим строго.

– Будет тебе штраф. Мы не такие уж и бедные. Чай, не совсем уж без денег сижу. Амелия, накрывай на стол! – Рудых широко улыбнулся, понимая, что исход дела предположительно получится не таким уж и скверным. – Дорогой гость пришёл. Когда ещё он к нам заявится. А ты, Дима, на Амелку-то мою глаза не пяль! А то и не посмотрю, что ты в полицейском бушлате ходишь.

– Больно мне надо, – чистосердечно ответил Ребров. – Моя жена ничем не хуже твоей хулиганистой внучки.

– Верно, Марина у тебя замечательная. Самая настоящая сибирская кровь, – согласился с гостем при исполнении дед Степан. – Красивая у тебя жена. Это точно. За её здоровье обязательно надо выпить.

Улыбающаяся Амелия, не ожидая особого приказания от деда, пошла в сени за закуской. Она тоже, как и Рудых, сообразила, что дело принимает не такой уж и плохой оборот. Степан Акимович встал на ноги и подошёл к холодильнику. Открыл его дверцу и достал оттуда литровую бутылку с самогоном. Вынул из горлышка пробку и понюхал её.

На Кедровую Высь стремительно наплывала густая мгла. На Севере Восточной Сибири зимой темнеет рано. Люди возвращались по своим квартирам да избам: одни из контор и ремонтных мастерских, другие с рыбалки и охоты… с пешнями да зачехлёнными карабинами. Не только мужики, но и бабы. Как водиться, в тёплой одежде: в дублёных шубах, на ногах унты или ичиги, в редких случаях, пимы. Зима, прямо сказать, ощущается.

Из дома деда Рудых неслась музыка. Да не какая-нибудь там шлягерная, а самая настоящая. Человеческая. Степан Акимович с душой, очень азартно и вдохновенно играл на аккордеоне. Дима задумчиво сидел на топчане с расстегнутым воротом полицейской гимнастёрки и смотрел, куда-то, в потолок.

Такая мелодия и классная игра на мощном музыкальном инструменте любого трезвого человека до глубины души достанет, а вот о гражданине, выпившем спиртного, причём, изрядно, и говорить не приходиться. Молодой лейтенант настолько сжился с образом байкальского бродяги, о котором и звучала песня, что невольно у Реброва слёзы наворачивались на глаза.

Дед Степан сидел за столом в комнате у Амелии, в одиночестве, перебирал, хранящиеся в изодранной папке и пожелтевшие от времени, бумаги. Тут и старые фотографии, и письма, и копии каких-то давно уже никому не нужных документов… Разглядывал их, иногда вздыхал.

Он был в больших роговых очках. Зрение уже не то, что в молодости. Они-то и помогали уходить старику в прошлое, погружаться в натруженную память.

Его расторопная внучка заканчивала убирать со стола и мыть посуду. Потом она сполоснула руки под умывальником, вытерла их полотенцем и вошла в свою комнату. Ирина обняла за плечи деда и задала старику, мучавший её, вопрос:

– Почему мы, дедушка, с тобой такие вот несчастные?

Рудых оторвался от бумаг, отодвинул папку в сторону. Он внимательно и с грустью посмотрел на свою внучку-красавицу

– А где ты видела, Амелия, счастливых людей? В каком таком кино ты их наблюдала? В матушке природе их практически не существует. Так, временами, им нормальные дни и недели выпадают, а в основном… как обычно.

Она широко улыбнулась. Истинная красавица, таких, как она, днём с огнём не сыщешь, не встретишь ни каких самых крутых и продуманных подиумах.

Положив руку на плечо старика, она просто сказала:

– Не верю я тебе, дед Степан.  Есть люди, у которых всё в жизни идёт гладко и чётко, даже денег они не считают. Всё у них имеется.

– Они – такие же, как и мы. Только побогаче нас с тобой, а так же ведь и страдают, и болеют, и умирают… Хороший достаток, чего там лукавить, ни одному человеку не помешал бы. Но ведь большие деньги не делают ни одного человека счастливым. Как раз, наоборот. Они причина для основательной головной боли.

Она подсела рядом с дедом, старик погладил широкой ладонью внучку по чёрным густым локонам. Степан Акимович тихо сказал:

– В общем-то, доволен я тобой. С другими парнями и девицами тебя не сравнить. Ты у меня… положительная. В твои-то годы некоторые местные девчата и пьют, и курят, и чёрт знает, чем занимаются… непристойностями всякими.

– Может быть, и я такая была бы, как и они. Но мне, почему-то, с ними, оторванными, скучно находиться в одной компании, да и общаться я с ними не могу. Не интересно. Всё-таки мне ужа двадцать лет.

– Да, замуж, понятное дело, тебе пора.

– Ни за кого же попало. Тут полюбить надо. Так ты правду, дедушка, считаешь, что я вся такая… хорошая?

– Чего в тебе хорошего-то? Школу не закончила. Потом ещё и хулиганством занимаешься. Ни с кем не общаешься. Ничего такого особенно в тебе прекрасного не вижу. Но люблю. Ты ведь моя внучка. Как я хочу, чтобы ты была счастлива, чтобы кому-то стала по-настоящему нужной, необходимой.

– Страшные слова ты произносишь, но, наверное, правильные. Я, конечно, из своей жизни многое что помню. Пьяные лица, иногда и драки… Но ты скажи мне… Правда, что моя мама была очень плохой женщиной?

Вопрос был очень прямой, и уйти от него у Рудых не имелось никакой возможности. Промолчать нельзя, а сказать неправду он не мог.

Старик не умел лгать, да и не хотел. А если бы когда-нибудь в жизни и попытался бы соврать, то у него ничего бы не получилось.

– Ты мне вопрос задала прямо в лобешник, – Степан Акимович почесал подбородок. – Варвара, твоя мамка, ведь моя дочка, что ни говори. И в живых её нет. О покойнице не стоило бы нехорошие слова говорить. Но ты уже взрослая. Потому и скажу всё, как есть. Чего уж там финтить.

– Говори уж, вредный старик, – прошептала она. – Должна же и я кое-что знать, а не только люди добрые.

– Твоя мать, Амелия, была первой стервой в Кедровой Выси, ни одного мужика мимо себя не пропускала. И в последнее время пить стала крепко. Сама знаешь. Много от неё несчастий к другим перешло. Да и сама, как собака, в снегу замёрзла. Именно, как собака. Лучше и правильней не скажешь. Правда есть правда.

– Как ты можешь такое говорить о моей матери? – Амелия искренне возмутилась. – Да ведь она и дочь тебе! Сказал – и тут же забыл. Бессовестный и наглый ты, дед Степан!

– Говорю, что есть. А если точно выразиться, говорю о том, что было. Дочерью или не дочерью Варвара мне являлась, какая разница!

– Но ведь и отец мой, Игнат Древцов, попивал изрядно. Но охотник был… и, люди говорят, что человек хороший. Добрый к людям.

– Слишком добрый. Но был, да сплыл. После смерти Варвары у него совсем крыша поехала. Ты ведь хорошо помнишь, что сгорел он заживо в своём доме. Одни кости от него и остались. Всё твоё наследство – это пепелище. Хорошо, что ты со мной, у меня в избе тогда находилась, а то ведь и тебя огонь бы сожрал.

– Это даже страшно слушать. А ведь, считай, их беды и поныне рядом с нами.

– Так и есть. Непутёвые у тебя родители были. Принеси-ка мне, Амелка, самогонки! И не ругайся! Ничего страшного не происходит. Сама знаешь, я один раз в полгода напиваюсь. Иногда можно. Не смотри на меня так. Сегодня сам Бог велел. Мне хочется многое тебе сказать, внучка…

– Я готова выслушать всё, дедушка.

– Мало ли. Кажется, как на духу, что мне осталось совсем немного топтать сибирскую землю… Чувствую, меня не проведёшь.

Она посмотрела на него с нежностью и любовью. Наигранно строго сказала:

– Вредный старикашка! Ты что мелешь своим языком? Ты хочешь на этой неприветливой и не совсем доброй земле, в аду, оставить свою красивую внучку?

– Чушь городишь, Амелия! Земля у нас хорошая, и люди такие же. Сама будь добрей, и всё образуется. Земля как земля.

– Нет! Ты эгоист. Меня хочешь оставить? Самую пригожую! Самую прекрасную. Всегда помни обо мне! Ты не имеешь права умирать. Я тебе не разрешаю!

– Надо же, генерал какой. Она мне не разрешает! Вот ты меня ругаешь, Амелия, а мне приятно. Даже ведь и жить хочется. Неси-ка сюда и самогон, и ещё колбасу! Она в самом низу, в холодильнике! Я буду пить, а ты смотреть. Такова твоя доля, и моя на то воля! Неси самогон, не раздумывай!

Амелия с грустью посмотрела на Степана Акимовича и вышла из комнаты в кухню. Она любила своего деда. Да и как не любить-то. Только он один о ней и заботился всегда, понимал свою внучку. Родителям, как-то, всегда было не до неё.

А в доме у предпринимательницы Баковой не то, что бы было очень весело, но, однако тоже играла музыка. Куда без неё? Её сын Максим, помощник машинист а вскрышного экскаватора на угольном разрезе «Косогорный» , здоровый детина, немножечко заторможенный, в свободное от работы время слушал музыку. Врубил звук не на такую уж и полную громкость.

Он сидел с угрюмым выражением лица в соседней, точнее, в своей комнате. Там у него было довольно… нормально. По-современному. Само собой, и компьютер имелся, и прочая техника.

Из мощных и больших аудиоколонок звучала песня, кого-то из современных вокалистов. Что ж поделать, если молодёжь обожает несуразицу и бессмыслицу. Но за всех тут говорить трудно. Но в данном случае, как ни вспомнить, без преувеличения, крылатые некрасовские слова: «Этот стон у нас песней зовётся»?

В его комнату вошла Раиса Егоровна. Она находилась от такой музыки не в восторге и поэтому сурово поинтересовалась:

– Максим, тебе не надоело чьё-то унылое бормотание под музыку слушать? По большому счёту, не музыки, ни пения. Да и слова такие – записки сумасшедшего. Что это воют волки или учатся правильно произносить английские слова?

– Нормальная музыка, – возразил он. – Просто ты её не понимаешь.

– Чёрт с ней! Я тебе, как мать говорю, чтобы ты бросал свою работу экскаваторщика и поступал в университет. Слава богу, без денег не сидим.

– Всё успею. Мне моя работа нравится. Снимаем слой земли, а там – уголёк пластами лежит. А его загрузкой уже занимаются роторные экскаваторы.

– Что т мне рассказываешь и от разговора в сторону уходишь? Я на разрезе «Косогорный», считай, всю жизнь проработала. Я тебе про учёбу говорю.

– На будущий год в технический университет поступлю, на механический факультет, на заочное отделение. Сейчас некогда.

– Тебе нужно уже сейчас читать специальную литературу.

Максим выключил музыку.

Конечно же, он недоумевал, не понимал, почему его мать так далека от настоящего, истинного искусства.

– Я не понял, мама, о какой ты литературе говоришь,– он с тоской посмотрел в сторону окна. – Причем здесь музыка, которая тебе не нравится, и литература? Какая между ними связь? Не понимаю.

– О какой литературе я говорю? О такой! О дополнительной! Технической! – Бакову не трудно было завести. – Но я до сих пор не знаю, собираешься ты учиться или нет. Твои старшие братья давно уже большие начальники. Оба в Москве, и семьями обзавелись. Они – люди грамотные и денежные.

– Ну и флаг им в кулак!

– Я тоже им добра всегда желаю. А у тебя ни черта в голове нет, Максим! Ни черта, кроме этой бандитки и недоучки Амелии Древцовой. Она твою мать чуть не убила, а тебе – хоть бы что. Ты на это никак не реагируешь.

– Ничего страшного не произошло, – начал спорить с ней Максим. – Она только тебя, мама, холодной водой облила.

– Ты бы, хоть для приличия, пошёл бы и заступился за мать. Вон, какой здоровяк! А людям слова лишнего сказать боишься. Тюфяк!

– А чего мне им говорить? Ты уже всё сказала. Её оштрафовали и предупредили.

– Ты, Максим, оказывается, ещё и грубиян, каких свет не видывал. Ты не в отца-покойничка и не в братьев своих. Ничем в жизни не интересуешься, растёшь какой-то, неприемлемой размазнёй!

– Мама!

С недовольным видом Раиса Егоровна опустилась в кресло и, как бы, безутешно заплакала. Максим прекрасно понимал, что его мама – прекрасная актриса, но с вздорным характером. Ясно море, что слезу она пустила только для того, чтобы он, её сын, всегда делал только то, что желает она.

Таким образом, мать подавляла волю сына, стараясь слепить из него то, что часто рисовалось в её возбуждённом воображении. Порой это у неё получалось.

Но иногда Максим выражал яркий и активный протест, давая понять, что он тоже… человек, который уже очень скоро станет совершеннолетним. И тогда…

– Что «мама»? – всхлипывая, произнесла Раиса Егоровна. – Если не хочешь изучать дополнительную литературу, то пошёл бы на какую-нибудь вечеринку… с ребятами бы потусовался. Взял бы и какому-нибудь бичу лицо бы набил, и то бы я, в тайне, за тебя гордилось.

– Мне не понятно, что ты такое говоришь? Никак не соображу.

– Ты никогда не понимал собственную мать, – она внезапно перестала плакать. – А должен понимать. Я тебе никогда не желала зла.

Больше нравоучений Максим слушать не желал.

Он встал со стула и пошёл в горницу. Начал одеваться. Не торопливо, не спеша. Натянул на ноги зимние ботинки, как попало, напялил на себя полушубок, шапку нахлобучил на голову и доложил:

– Я пошёл к Борьке. Пообщаемся немного.

– Иди к своему Борьке! Он такой же тюня-матюня, как и ты! Два сапога – пара. И оба по этой смазливой бандитке сохните, по вашей красотке Амелке. Да из неё никогда жена не получится. У неё родители безумными были. А яблоко от яблони не далеко падает.

Сын с упрёком посмотрел на мать, но ничего не сказал, не стал с ней спорить. Вышел за дверь, тихо прикрыв её за собой.

Дед с внучкой сидели за столом, обнявшись. Амелия была в слезах, да и Степан Акимович угрюм. На какое-то время он легонько отстранил от себя её руку и выпил стаканчик самогона, закусив спиртное колбасой. Поведал Рудых ей, в общем-то, обычную, житейскую историю, похожую на тысячу других.

Всё, что он рассказал, могло бы показаться Амелии очень простой и незатейливой сказкой, если бы всё то, о чём говорил дед, никоим образом не касалось Амелии и её покойной матери.

А всё и, на самом деле, случилось просто. Около двадцати лет тому назад приехал на короткое время поработать сюда, в Кедровую Высь, на угольный разрез один инженер. Не старый, но уже ему тогда хорошо за тридцать лет было. Случилось так, что пути его и покойной Варвары Рудых пересеклись.

Встретились они, и встречи у них были жаркими и долгими. Варвара только его и обхаживала. Любила, такое всем понятно было. Но потом что-то у них не заладилось. Поссорились, может быть.

Мать Амелии гордой была. Забеременела от пришлого человека и ничего ему о сложившейся ситуации даже не сообщила. Может, сама толком и не поняла, что между ними произошло. Любовь или баловство одно: пылкая и активная страсть. Этот парень-мужик, по натуре добрый и не урод, даже и не ведал, что всё так получилось. Он посчитал, что Варвара нашла себе другого и, как-то, постарался забыть всё то, что их связывало.

Когда приезжий инженер, который несколько лет в Кедровой Выси отирался, всё же, уехал отсюда в областной центр, во многом и по причине своей несчастной любви, то Варвара почти сразу же вышла замуж за охотника-промысловика Игната Древцова. Тогда ещё не глотал водку, как пеликан. Принимал её вовнутрь только по большим праздникам, в пределах разумного и допустимого.

Любил очень Варвару, чего и не скрывал от неё и окружающих. По причине этой многие грехи ей смог, что называется, списать. Но их совместная жизнь заладилась только поначалу. Потом всё пошло наперекосяк.

– Вот такие-то дела, Амелия, красивый мой цветок, – как бы, подвёл итог сказанному дед Рудых. – Ты уже давно взрослая и теперь должна знать всё.

– Мне больно и страшно оттого, что я, получается, – тихо сказала девушка, что я – не родная дочь моему отцу Игнату Петровичу Древцову. Значит, люди всё говорили правильно. Это – совсем никакие не сплетни.

– А какая тебе-то разница, дурочка? Скорей всего, и твоего настоящего батяни в живых-то уже давно нет. Если ещё он на белом свете, то о твоём существовании и не ведает. Да и где он, никто не знает.

Амелия вытирала платком бегущие по щекам слёзы. Такая новость не очень-то её и радовала. За что же ей такое наказание? Всё у неё совсем не так, как у других людей.

– Так мой отец, настоящий, – она вытерла слёзы на щеках прямо передником, – который вырастил меня, знал, что я не его дочь? Он – мой настоящий отец!

– Ясно, что Игнат обо всём знал. Ведь он женился на Варваре, когда та была уже на четвёртом месяце беременности. Он любил тебя.

– Он настоящий человек и… мой отец. И никто другой! Но почему тогда такой вот… стала моя мама?

– Не могла она забыть залётного инженера. Он тоже её не забыл. Ведь долго ей письма писал. Варвара ему ни на одно послание не ответила.

Да, так ведь все и происходило. А подруги непутёвой Варвары Степановны, по её просьбе, конечно, большой грех совершили. Однажды написали этому человеку, что Варвара умерла. То ли от простуды, то ли ещё от чего… Решила она таким вот странным и весьма жестоким образом разрубить все узлы. Если сразу, получается, не полюбил он её, то такому… красавчику и, как говорится, от ворот поворот. Кроме того, она и замужем уже за Древцовым находилась.

Но не любила она Игната… чего уж там скрывать. Потому и пошла в загулы. А потом и он вслед за ней. Туда же… сначала в весёлую жизнь, а потом и в могилу.

– Страшны истории твои, дедушка, – Амелия облокотилась на спинку стула. – Почему же мы с тобой такие несчастливые?

– Ты заладила всё одно – «несчастливые», – сказал Степан Акимович. – Потому, видно, мы такие, как есть, что так нам богом дано. С одной стороны, а с другой – и самому надо думать, что и как делать, чтобы человеком остаться. Это важно. Вот и получается, что одна такая маленькая закавыка в существовании твоей матери Варвары не шибко приглядно смотрится. Пьянство и распутство.

– И ты туда же, вредный старик! Как флюгер. Куда ветер дует, туда и ты начинаешь поворачиваться. Стараешься быть таким, как все.

– Никакой я не флюгер, и подобным никакой двуногой вертушке мне уже не стать. Но надобно вещи и события своими именами называть. Варвара жизнь свою собственную, да и другим людям, изрядно подпортила. Иные, как бы, не напрямую, но во многом по этой причине на тот свет раньше времени ушли.

– Разве она виновата, что у неё всё так в жизни сложилась?

– Она и виновата. Не Пушкин же и ни министр обороны.

– Мамка была у тебя красивая и гордая. Вся в мою жену и свою матушку, Агафью Семёновну. Да ты её почти и не застала, младенцем была. Она рано умерла. А жениться я не стал. Зачем?

– Ты рассказывал. Она зоотехником была на молочной ферме. Теперь такого хозяйства в наших местах нет.

– Ни фермы нет, ни Агафьи. Очень красивая была. Но ты гораздо краше её. И такое обстоятельство не очень даже меня радует. Не здорово получается.

– Почему, дедушка?

– Да только потому, что слишком красивым бабам господь не даёт, почему-то, счастья. За какие такие грехи, спрашивается. Сиротинушка ты моя.

– Ах, дед! Я бы сейчас с тобой выпила! С горя! Да не могу я на спиртное даже и смотреть. Не нравится мне эта вонь… Да и всех пьяных ненавижу, всех, кроме тебя. Ты у меня… нормальный.

– Да ты, Амелка, пьяным-то меня в своей жизни раз пять-то и видела. Ну, ладно. Если уж я начал говорить, то и договорю.

Рассказал он внучке, что был друг у семьи Древцовых водитель «КамАЗа». Он на «Косогорском» года два или три проработал. Прикомандированный. Хороший человек… Малихов фамилия. Сейчас он на пенсии, живёт в Иркутске. Тот человек, наверняка, обо всём случившимся знает. Но про отца Амелии настоящего, то есть, как говорится, биологического, скорей всего, ничего не ведает.

Дед Рудых не сомневался, что работяга этот почти на сто процентов не в курсе, где настоящий отец Амелии, если жив. находится. Времени ведь уже много прошло. Всё быльём поросло.

Одним словом, Варвара Древцова, в девичестве Рудых, с Малиховым до самой смерти переписывалась. О чём весточки, Степан Акимович не знал. Не нашёл писем… Да и не искал особо. Скорей всего, если что-то и оставалось, то сгорело весте с домом, вместе с Игнатом Петровичем.

– Он, этот Малихов, её любовником тоже был, как и многие мужики? – спросила с какой-то настороженностью Амелия. – Впрочем, какая разница!

– Не надо бы тебе так злорадно говорить о собственной матушке, – сказал старик.– Меня упрекаешь, а ведь у самой язык, как помело. Тут вот ты, как раз, ошибаешься. Малихов очень в хорошей и крепкой дружбе состоял и с твоим, можно сказать, отцом Игнатом Древцовым. Вместе на охоту и рыбалку ходили. Всё там чисто и пристойно. Это я знаю точно.

– Я уже ничему не верю.

На какое-то мгновение Рудых замолчал, внимательно разглядывая совсем старую фотографию, на которой он был запечатлён совсем молодым. С двуствольным ружьём за плечами, улыбающийся, в руках держал охотничий трофей – большого застреленного глухаря.

Он отложил фотоснимок в сторону и сказал:

– А ты поверь мне, внучка. Антон был семейным человеком, и приехал в наши места с женой Катей. Весёлая такая. Работала продавцом в продуктовом магазине. У них уже дочери тогда минуло года три-четыре. Алиной звали. Потом и ты сразу появилась на свет. Его дочка, получается, лет на пять тебя старше. Не более.

– Я не понимаю, дед, почему ты мне о нём рассказываешь, об этом Малихове, – сказала девушка. – Не ясно.

– Тут и понимать нечего, Амелия. Надо смотреть жизни в глаза, да и смерти тоже. Слушай меня внимательно и не перебивай. Если со мной что-то случится, то он тебе… Антон Малихов поможет в жизни устроиться.

– Это твои постоянные сказки, дедушка.

– Не думаю. Конечно, вместо отца он тебе не стает. Но в трудную минуту в беде не бросит. Не такой он человек. Правда, люди с годами меняются. С таким фактом не поспоришь. Но будем с тобой надеяться на самое доброе.

Старик даже имел домашний адрес этого человека. Жил он не совсем на окраине Иркутска, а в частном секторе, который находился между одним из микрорайонов города и аэропортом. Так бывает. Строительство новых зданий зачастую идёт рядом со старыми домами, которые порой стоят нетронутыми по нескольку десятков лет.

Старик Рудых улыбнулся, сказав, что Амелия непременно сдружиться с дочкой Антона Малихова, с доброжелательной девушкой Полиной. Та, небось, уже очень взрослая стала и, скорей всего, замуж вышла. Житейское дело.

– Ты почему мне такие вещи говоришь, дедушка Архип? – настороженно спросила Ирина. – Ты что и, на самом деле, от меня под землю сбежать намылился?

– Под землёй никого нет. Человеческие души уходят в иные обители, которые могут находиться рядом с нами. А мы ничего не видим, не слышим, не ощущаем.

– Прости меня, дед, но ты несёшь полную околесицу.

– Я говорю то, что я знаю и чувствую. Я ведь пока не собираюсь идти туда… к верхним людям. Но если, что-то со мной случится, то нет у тебя тут, в Сибири, ни кого родных и особо близких. Безродные мы все, чёрт возьми! Да и часто иной чужой человек бывает ближе родного. Как ни крути, такое бывает.

– Страшно потерять тебя, дед. Ты единственный родной мне человек. Но если что… Так я проживу. Есть изба. Замуж выйду. Буду к вам… на могилки ходить.

Она уже не плакала, но находилась в угнетённом состоянии.

Говорила медленно, с горечью и монотонно.

– Это не изба, внученька, а лачуга. Рухнет она скоро. А замуж? За кого тут выходить замуж? За Максимку Бакова? Может быть, он парень и неплохой. Но его мамаша, которую ты в ледяной воде искупала, не даст вам житья. Сто процентов! Она и собственного мужа со света белого сжила. Некоторые люди утверждают, что отравила. Не сужу её, но люди редко говорят зря… В любой сплетне есть и правда.

– Разве ж один Максим в Кедровой Выси? Много ведь…

– Тебе учиться давно надо было бы. Но что есть, то есть. Но я не упрекаю, боже упаси. Просто, Амелия, на будущее…говорю.

Он снова начал доподлинно и основательно рассказывать, где находится в Иркутске улица Лётчиков, там старые коттеджи стоят. Может, уже Антон Малихов там уже и не живёт. Да и вместо домишек этих стоят многоэтажные здания.

Но, в крайнем случае, найти его будет не так сложно. В этом странном и не всем понятном городе частных домов много, и «натыканы» они даже в самом центре. Впрочем, за долгие годы, возможно, многое изменилось.

– Ты, дедушка, когда от него последнее письмо получил? – спросила Амелия. – Вчера или неделю назад?

– Нет же, – честно признался Рудых. – Последний раз он мне писал лет десять тому назад. Может, и больше времени прошло.

– Проще говоря, ищи ветра в поле! Получается, что твоя с ним связь давно оборвалась.

– Наверное, ты права, Амелия. Тогда, в любом случае, никуда не езжай. Честно сказать, если скромно и по-умному и здесь жить можно.

– Как это, по-умному?

– Ну, например, если никого не душить и не поливать водой из колодца, то, может, эти самые радость и счастье на пороге твоего дома стоять будут. С балалайками.

А в гости к себе Степана Акимовича вместе с внучкой Малихов приглашал уже больше десяти лет тому назад. Тогда Амелия школьницей была, а её родителей уже похоронили.

Что же поделаешь, если над миром земным царствует текучка и суета сует, в которых теряется очень многое, порой, самое важное и дорогое.

Дед Рудых объяснил Амелии, что все данные, письма и прочее, всякое и разное, в старой папке находиться будут. В сундуке. Там же и в красной тряпке и деньги лежат. Тут, как он выразился, достаточно, чтобы и его по-человечески зарыть, и ей, внучке, на первое время хватит. Не жирно, пару лет скромненько просуществовать можно.

Девушка после таких вот откровений деда упала перед ним на колени, обняла его ноги. А он гладил её по голове. Боже мой, как жестоки бывают взрослые к детям, не понимая, не ведая, что творят. Но ведь и жизнь, она, зачастую – не малина. Поэтому и взрослеет подрастающее поколение очень рано. А порой и – черствеет. Но, в принципе, Амелия уже довольно взрослая, двадцатилетняя девушка.

Рано утром проснулась Амелия от жуткого холода. Обычно дед её, полуночник, всегда топил печь, и в доме хватало тепла. А сейчас уснул. Ей не хотелось вставать с постели, но деваться некуда. Надо. Не замерзать же. Пусть трудно преодолеть себя, ощущая даже под толстым ватным одеялом жуткий неуют. Да ведь и на работу ей надо собраться в тепле, по-человечески.

Она быстро и решительно встала, оделась в теплый трикотажный костюм. Её очень удивило и даже, в какой-то мере, забавляло то, что впервые в жизни дед не растопил под утро печь. Но Амелия не обижалась на него. Вот она сейчас немного приведёт себя в порядок и огонь в печи разожжёт – и в доме будет тепло и уютно.

– Ну, дед, – сказала тихо она, – ты у меня совсем разбаловался. В избе такая холодина, как на улице. Зима же, в конце концов!

Она прислушалась на мгновение. Тишина.

– Спит мой дедуля. Пусть отдохнёт. В жизни и так пахать ему много приходилось. Сейчас, Степан Акимович, одну секунду! Я хоть на ногах, но пока ещё, считай, сплю. Сейчас проснусь, как следует, и будет у нас с тобой в избе и тепло, и уютно.

Амелия включила в комнате свет. Её взгляд упал на стол, где лежали документы, бумаги и фотографии. Она всё аккуратно собрала в папку, завязала её тесёмочки. Потом отрыла дедовский сундук, и положила её на самый верх лежащей в нём одежды.

Потом она вышла на кухню, включила и там свет. Степан Акимович лежал на своём топчане на боку, укрытый одеялом с головой. Амелия громко сказала:

– Ты же потом, дедушка, будешь сам ругаться, если я сейчас тебя не разбужу. Так, что вставай! А я сейчас печку растоплю. Да ты же у меня самый настоящий сибиряк, никакого холода не боишься.

Она резко сдёрнула с него одеяло. Собиралась растормошить старика.

Амелия наклонилась к нему и вдруг поняла, что Степан Акимович мёртв. Но она не хотела, не желала верить в то, что произошло. Судорожно схватила его руку, прижалась к ней щекой. В любую, самую тяжкую беду не сразу верится.

– Ну, вставай! – прошептала она. – Не пугай меня, дедушка!

Девушка поцеловала его в лоб.

– Да, ты у меня… мёртвый, – сказала Амелия. – Хитрец. Ты всё заранее чувствовал… Ты знал! Как же я теперь без тебя? Зачем ты меня бросил одну… среди этих сугробов? Как же мне теперь жить-то без тебя, дедушка Степан?

Амелия навалилась на деда всей грудью и горько зарыдала.

Потом она резко встала на ноги и прямо в тапочках выскочила на улицу. Древцова благим матом, по-бабьи, закричала на всю улицу:

– Люди добрые, помогите! Мой дедушка… умер! Его больше на свете нет!

Амелия упала грудью на сугроб, и заголосила, завыла, по-другому и не скажешь. Девушка в неуёмном горе царапала ногтями смёрзшийся снег.

К ней стали подходить люди, знакомые и незнакомые. Подняли её, поставили на ноги. Начали, утешать, успокаивать, повели в дом.

Но прошёл суетливый и страшный день, и наступила ночь. Амелия не спала. Да и как это сделать, если в доме покойник… Впрочем, он не был для неё мертвецом. Разве может родной, близкий и единственный, ни на кого не похожий, её дед умереть? А если это так, то земная жизнь устроена не справедливо.

Она сидела у себя в комнате при включённом свете, в тёплой одежде и в упор смотрела на фотографию своей матери. Амелия ей сказала отрешённым голосом:

– Вас там теперь, на том свете, много, мама. А я тут совсем одна.

На кухне, которая и была горницей, на двух табуретках стоял гроб. В нём смиренно лежал Степан Акимович. Выражение лица у него было скорбным, а вместе с тем, виноватым и обиженным. Он, как бы, хотел сказать: «Никто меня не понимает». А чего тут понимать? Если умер, значит уже ни «есть», а «был». Но это… спорно. Так люди говорят.

Правда, не о бессмертии души думала Амелия. Жалела себя и своего бедного деда, который в жизни не видел ничего хорошего, Она осталась в полном и страшном одиночестве в огромном многолюдном мире. Не то, что не на кого было опереться, но и поговорить не с кем.

Даже не заметила Амелия, как в дом, а потом и к ней в комнату вошёл участковый уполномоченный Дима Ребров.

– Ты тут, Амелия, в одной избе с покойником совсем свихнёшься, – сказал голосом, полным сочувствия и понимая ситуации. – Пойдём к нам! Поговоришь с Мариной. Всё тебе полегче станет.

– Почему он, умер? Почему? – Амелия подняла вверх заплаканные глаза. – Мы же с ним так… не договаривались.

– Ребёнок ты ещё… глупый, и люди в посёлке тебя жалеют и понимают. Все люди умирают. Он умер потому, что у него было очень больное сердце. И ты же об этом знала… И я ещё, дурак, согласился с ним выпить самогонки. Ведь тоже знал, что он почти не пьёт. Ведь он так хотел ещё чуть-чуть пожить, ради тебя… Амелия.

– Он, Дмитрий Свиридович, не от самогонки умер. От усталости. Ты совершенно зря себя казнишь. Дедушка, в последние дни еле двигался и часто хватался за сердце. А в больницу его силой не загонишь.

– Это правда, старик вред… с характером.

– Конечно, ты правильно хотел сказать, Дмитрий Свиридович. Он вредный был старик, но он мой… дедушка.

– Да какой там я тебе Дмитрий Свиридович! Старше тебя всего-то года на три-четыре. А я уважал твоего деда, Амелия, не меньше, чем очень и очень многие. Всё! Пошли к нам! Моя жена тоже не спит. Она с тобой посидит. Поговорите о том и о сём. Я подслушивать ваши секреты не буду.

– Нет у меня, Дима, никаких секретов. Нет у меня теперь… дедушки. Я бы пошла с тобой, но деду Степану здесь одному скучно будет и страшно.

Ребров вышел в горницу и тут же вернулся назад с одеждой для Амелии.

Он подал ей полушубок и сказал:

– Скучно твоему деду тут будет или нет, но я с собой беру только тебя. А побыть, посидеть с ним, есть кому. Ты уйдёшь, так бабка Поливанова сразу же сюда прибежит. Она ведь, люди говорят, всю жизнь его… любила.

– Ему теперь без разницы, кто и как его любил.

Амелия стала медленно надевать на себя полушубок и шапку.

Но вот уже через два дня состоялись похороны ветерана культуры и, вообще, хорошего человека Степана Рудых. На местное кладбище, большую часть пути, мужики несли гроб с покойником на руках. Музыканты из местного духового оркестра, презирая мороз, старались дуть в свои трубы во всю мощь лёгких. Они сыграли ни один реквием. Степана Рудых знали и уважали в Кедровой Выси почти все. Особенно, музыканты, смело, можно сказать, представители поселковой творческой интеллигенции.

Нескоро перегрузили гроб с его телом в машину. Дали ему возможность напоследок, как следует, «пройтись» в деревянном «прикиде» по улицам посёлка городского типа.

Амелия ехала в катафалке, в числе тех, кому выпало находиться рядом с покойником, отправившимся в самый последний путь в своей домовине. Лицо её было красным от слёз. Она, то и дело, поправляла лацкан пиджака, в которого был одет дед Рудых. Он, пусть и был работником культуры, но редко носил костюмы. А сейчас… пришлось. Сам бог велел. Его внучке е казалось, что её дедушке холодно.

Пусть и стояли в посёлке морозные дни, но весна, всё же, приближалась. Она как могла, отвоёвывала у холодного марта, свои позиции. В тоскливом настроении Амелия часто выходила за калитку собственного двора и молчаливо смотрела на дорогу, куда-то вдаль. Нет, конечно же, она не ждала принца на белом коне, который должен был вот-вот приехать сюда за ней, а потом увезти её отсюда в тёплую сказочную страну. Просто смотрела и думала о своей сиротской жизни.

К ней иногда подходили люди, о чём-то спрашивали, сочувственно кивали головами, некоторые клали девушке руку на плечо. С ней общался и сосед Максим Баков. Понятно, что он успокаивал девушку, что-то ей говорил, переминаясь с ноги на ногу. Амелия смотрела в сторону и, казалось, что абсолютно ничего не видела и не слышала.

Взгляд её был отсутствующим. Максим, конечно же, понимал, что Древцовой сейчас не до него. Но когда же, наконец, придёт то время, когда Амелия обратит на него внимание? Может быть, никогда. Нет, он, хоть и скромный увалень, но не согласен с этим, с такой постановкой вопроса.

Незаметно наступила в Кедровой Выси середина марта. Но и в это время всё ещё владычица на Севере Восточной Сибири зима, холодная и неторопливая… на уход. Это время и морозов, а к концу марта и долгих метелей. Но весна, всё же, весна была, где-то, рядом, дыхание её ощущалось. Да и дни стали длинней.

Немало здесь, в этом большом посёлке в своё время состоялось самых интересных, счастливых и «громких» судеб, но много и таких, которые сломала, искалечила сама жизнь. Не пожалела, уничтожила. Там, где живут люди, существуют и проблемы. Оно верно, нет человека – нет проблемы. Но он есть, этот человек.

Наверное, среди неудачников была и она, Амелия Древцова. Полная сирота, в общем-то, ни кому не нужная, по большому и по малому, счёту красавица, самая пригожая в окрестностях Кедровой Выси. Да и за его пределами.

По мартовскому холодному снегу брела она к маленькому автобусу, который довозил желающих улететь отсюда, из этого глухого угла, куда-нибудь – хоть на край света. Одна дорога из этих мест, которая ведёт к большому миру, существуют только через… аэропорт. Только самолётом убраться отсюда восвояси, быстрее, надёжнее будет. Амелия собралась лететь в Иркутск, туда, куда глаза глядят, или в то место, где тебя, может быть, ждут.

Но, чаще всего, в жизни получается так, что никто, никого и нигде не ждёт. Люди бывают настолько эгоистичны и черствы, что даже не подозревают об этом.

Молодая и красивая девушка Амелия улетала отсюда не от хорошей жизни. Её давило жуткое одиночество. Конечно, если рядом с ней был бы надёжный парень, который боготворил её… Возможно, такие и проживали в Кедровой Выси, но она пока никого не любила, как говорят, не встретила свою судьбу.

По сути, она бежала из глухого таёжного посёлка, веря, что там, за горизонтом её ждут самые светлые перемены. Да и дед Степан говорил ей, что есть на земле человек, который, может быть, поможет ей встать на ноги. А встать, ой, как надо. Но, правда, по большому счёту, надеяться не на кого. Только на себя.

Почти уверена была Древцова в том, что не найдёт в Иркутске Малихова. Да и, скорей всего, этих стареньких домишек по улице Лётчиков давно уже в природе не существует. Но если не удастся ей устроиться в городе, то ничего не поделаешь, вернётся она в Кедровую Высь. Не жить же на улице.

А в домишке своём она и окна даже досками не стала заколачивать. Кроме того, избушка её всегда будет находиться под постоянным присмотром, участковый полицейский Дмитрий Ребров клятвенно обещал за её жильём наблюдать. Дверь на замке, значит, всё нормально.

Она терпеливо ожидала на ближайшей остановке автобуса, следующего в аэропорт. С небольшим старым чемоданчиком, с маленькой сумочкой на плече, она то и дело, приплясывала на месте от холода. Да и не мудрено. На ногах поношенные сапоги, видавшая виды коричневая дублёнка, старая шаль.

Деньги имелись. Но она знала, что сейчас тратить их следует рачительно. Ведь совершенно неизвестно, что там… впереди. Может быть, и ничего страшного. Но, во всяком случае, манны небесной не предвидится.

Из-под шали глядели в этот холодный мир большие чёрные глаза, но заплаканные и очень грустные. Красавица, по всем статьям. Как раз из тех, которые смело и широко могут шагать на подиумы для показа всяких разных моделей одежды, да и демонстрировать свою молодость. Таких ловят сутенеры и те улыбчивые субъекты, которые, самым наглым образом, занимаются торговлей людей и поныне, но не так открыто, поставляют за рубеж, как сейчас многие выражаются, «свежее сексмясо».

Но у Древцовой планы были иные. Она хотела спокойно жить, работать и ждать своего женского счастья. Как водиться, придёт пора – и найдётся любимый, один единственный и неповторимый. Дай бог, что бы так происходило в жизни у всех.

Подошёл автобус, и она с другими, несколькими пассажирами вошла в салон полупустого автобуса, прощальным взглядом окинула улицу, где жила, и опустила вниз голову. Сняла старые шерстяные варежки, спрятав их в карман. Никто её в аэропорт не провожал. Добрые соседи, как могли, рано утром пожелали счастья и счастливого полёта. Вот и всё.

Автобус тронулся с места и, проходя юзом задними колёсами по укатанному снегу, медленно поплыл по дороге в сторону аэропорта. Амелия даже была рада тому, что её никто не провожал. Она не хотела этого, лишние разговоры, вздохи и причитания. К чему и зачем? Когда и так всё ясно и понятно. Для многих в Кедровой Выси точная дата её отлёта осталась тайной. Если бы это было бы не так, то, разумеется, обязательно пришли бы проводить её в аэропорт, к примеру, Дмитрий и Марина Ребровы. Да и другие не поленились бы, оторвали бы свои зады от мягких кресел и жестких табуреток.

Амелия понимала, что они сделали бы этого из-за уважения к памяти её деда. Ведь Степан Акимович Рудых был не только отличным аккордеонистом и работником культуры с высшим образованием, но и прекрасным человеком. А ведь это, по большому счёту, дар божий. По-настоящему хороших людей не так уж и мало. Просто не всегда они заметны. Добрые помыслы и действия чаще всего не бросаются в глаза потому, что они естественны.

Неторопливо автобус доехал до аэропорта, и пассажиры, не спеша, вышли из него на площадь перед сельским аэровокзалом. Без малой авиации людям всей Земли, как говорится, никуда – ни сейчас, ни потом. Ведь всё ещё летают между посёлками старые самолёты «Л-14», даже «Ил-18», пассажирские вертолёты, но большей частью, почти древние, но очень надёжные трудяги, «кукурузники» – «Ан-2». Придёт время, когда их заменят отечественные современные и комфортабельные авиалайнеры.

Направляясь с чемоданом в сторону аэровокзала, старого деревянного здания, Амелия машинально следила за тем, как на посадку заходил небольшой самолёт отечественной марки «Байкал». На таком вот точно и предстояло через полтора часа ей улетать в Иркутск.

Внутри здания аэровокзала её ожидал Максим Баков. Каким-то, очень не понятным образом, он узнал, что Амелия сегодня и навсегда, скорей всего, улетает из их глухого таёжного посёлка. Ясно, она бежит отсюда от тоски и не от сладкой жизни. Таковой у неё здесь не ожидается.

Во многом её покойные мама и папа постарались сделать всё для того, чтобы доброе имя дочери некоторые «доброхоты» начали очернить уже сейчас, когда она молода и не в каких грехах не замешана. Кстати, в отличие от многих других… условно положительных.

Баков вырвал из её рук чемоданчик и сказал:

– Амелия, не улетай никуда! Тебе нелегко будет в большом городе среди незнакомых людей, которые заняты своими делами. Им не до тебя, останься!. Я прошу тебя. В незнакомых местах всегда неуютно.

– А здесь что хорошего, Максим? – сказала она. – Мандариновые или апельсиновые рощи растут? Наивный ты… Тебе просто рассуждать.

– Я не смогу без тебя жить. Ты же знаешь, я люблю тебя.

– Тебе это только кажется, Максим. Тебе это чудится потому, что мы соседи и учились в одной школе… Ты на два года постарше меня. В общем, часто видим друг друга. Ты молод, силён и красив, и я не так страшна.

– Что ты говоришь, Амелия! Страшна? Да красивей и добрей тебя не существует никого в этом мире. Я очень…

– Не договаривай. Я знаю, что ты скажешь. Ты уже сообщил, что любишь меня. Ты ведь только что сказал мне об этом. Может быть, это так, а может, и нет. Но ты не держи на меня зла, потому что я не люблю тебя. Кроме того, я никому здесь не нужна. Я знаю точно.

– Мне нужна. Я двадцать раз это повторю.

– Не переживай, Максим. Может быть, помыкаюсь в чужой стороне и назад вернусь. По-разному случается.

– С одной стороны, я не хочу, чтобы ты мыкалась, но с другой – жду твоего скорого возвращения домой. Если через пару месяцев не вернёшься, то я тебя в Иркутске найду. По поздней весне или к началу лета за тобой приеду.

– Красивое время. Над полями жаворонки поют о своём личном счастье.

– Да плевать я на них хотел. Я днём и ночью думаю о тебе.

На какое-то время в их разговоре возникла пауза. Каждый из молодых людей думал о чём-то своём. Мыслей хватало. Но они были разные. Ирина думала и гадала, что её ждёт там, впереди, сможет ли она выжить без своего деда. Конечно, Максим думал и об этом тоже, о судьбе Амелии, но больше его заботило то, что теперь он не скоро увидит бесприютную и, по-своему, несчастную красавицу.

Может быть, даже никогда они не встретятся. Как же ему жить дальше?

– А там? Кому ты нужна там? – возбуждённо возразил Максим. – А здесь мы поженимся! Тебе тяжело будет одной в Иркутске. Там ведь нет меня.

– Там нет тебя. Но я надеюсь, что мир не без добрых людей.

– Я не спорю. Но часто ведь злобные субъекты надевают на свои лица улыбчивые маски. Не делай глупостей, Амелия! Остановись! Я ведь тебя…

– Я не так добра, Максим, как ты считаешь, – серьёзно ответила Древцова. – Ты заблуждаешься. У меня хватит силы и воли ещё раз сказать, что я не люблю тебя. Если честно, то я никого не люблю, кроме своего покойного деда. Но его нет… больше. Поэтому тут мне некого любить.

– Не говори так, Амелия. Ведь ты ничего пока о себе не знаешь. Горе твоё велико, я понимаю. Но пора утешиться. Но твой дедушка – одно, а я – совсем другое.

– Я не одна такая. Большинство людей не знают, кто они такие. Многие и не желают знать. Немало ведь бесприютных душ. А тебе, Максим, работать надо, а потом и учиться.

– Да, наверное, на заочное отделение буду поступать, может быть, в следующем году.

– Всё у тебя сложится нормально. Я знаю. Совсем скоро ты женишься на Таньке Рамаевой. Она, к тому времени, станет уже бухгалтером с высшим образованием. Пока учится, кажется, в Красноярске. Всё у вас рассчитано и продумано. За вас с Танькой ваши родители всё уже решили.

– Плевать я хотел на Рамаеву и на всякие там её университеты! Ты для меня всё! И я клянусь, Амелия, что найду тебя, где бы и с кем бы ты ни была!

– Давай, для начала, присядем, что ли. Мест свободных много.

Он кивнул головой, и они устроились на свободных местах. Рядом друг с другом. Со стороны можно было и на самом деле принять их за влюблённых. Но это было не так. Амелия не питала никаких чувств особых к своему соседу и бывшему школьному товарищу. Никаких!

Но они ещё долго разговаривали друг с другом, иногда кивая головами. Порой беседовали разгорячено, жестикулируя руками.

Время расставаний всегда летит стремительно. Так случилось и сейчас. С взлётно-посадочной полосы к аэровокзалу подрулил небольшой самолёт «Байкал». Они заспешили на посадку. Тут, вполне, провожающим можно было подходить прямо к трапу воздушного пассажирского судна.

Максим подал ей чемоданчик. Амелия, в знак благодарности, поцеловала его в щеку и вошла вовнутрь самолёта. Провожающие по просьбе техников отошли от самолёта на почтительное расстояние. Он видел, как из иллюминатора самолёта смотрело на него лицо заплаканной Амелии Древцовой. Девушка махала ему обеими руками.

В удручённом состоянии Баков вышел из здания аэровокзала с большой бутылкой, полторашкой, пива в руках. Он сосал, на морозе, прямо из горлышка этот хмельной напиток и взглядом провожал улетающий в дальнюю даль небольшой, но комфортабельный самолёт «Байкал». Возможно, он сейчас навсегда разлучал его с собственной судьбой и счастьем.

Понимал он, конечно, что никакое спиртное, даже выпитое просто так или для успокоения души, не помогает решать ни сложных, ни простых проблем, тех самых, от которых иные пытаются уйти традиционным способом. Выпил, как говорится, и всё до лампочки. Увы, так не бывает. Да и Максиму никогда не суждено было стать пьяницей или алкоголиком, он не понимал и не принимал вкуса алкоголя. Потому и оставил эту бутылку с пивом на скамейке, наполовину не допитой.

Самолётик был небольшой, но не только снаружи, но и внутри довольно комфортабельный. В его уютном салоне во время полёта большинство пассажиров дремало, относительно удобно расположившись в своих креслах.

Древцову тоже клонило в сон, и она, облокотившись на спинку кресла, тоже решила немного поспать. Но ей не дала этого сделать сидящая радом с ней пассажирка, девушка лет восемнадцати-девятнадцати, полнолицая блондинка. Она бесцеремонно толкнула Амелию кулаком в бок:

– Не спи! Мне же скучно так сидеть. Давай, поболтаем!

– Это твоё дело, – предупредила она соседку. – А если будешь тут своими окороками меня давить и костяшками размахивать, то получишь, конкретно, в лоб. Ты ведь этого хочешь? Я правильно понимаю?

– Классно!

– Что классно?

– В лоб сама можешь получить. Меня прикололо совсем другое. Ты такая, блин, красивая! Просто обалдеть.

– Ну и что? Я особо собой не любуюсь. Ты тоже… ничего. Что-то я тебя в нашем посёлке не видела.

– Я – иркутянка. К родной тётке Валентине в вашу деревню в гости прилетала, для разнообразия. Меня Люба звать. А как тебя?

– Амелия. Я спать буду. Между прочим, Кедровая Высь – не деревня, а посёлок городского типа.

– Да, всё у вас, как в Париже, только дома пониже и асфальт пожиже.

– Не мешай мне своим чумным бормотанием, Люба. Поговори сама с собой, у тебя получится. А мне дай отдохнуть!

– Ты так всю жизнь проспишь, красотка, с чудесным иностранным именем. Надо жить!

– А что я делаю?

– Летишь со мной в одном самолёте. Все дамочки твоего возраста отрываются по полной программе. Не сомневаюсь, что и у тебя точно так же и, может быть, круче. Ты ведь натуральная красотка. У тебя, наверняка, кавалеров, что мух на куске арбуза.

– Ты такая любознательная, как двести старушек из Интернета.

– Всё понятно. Предполагаю, что ты в сексе – полный ноль.

– Считай, Любаша, что это так.

– Ты что обалдела? Да как тебе не стыдно при такой смазливой наружности строить из себя недотрогу? Чушь какая-то!

– Поспешишь – людей насмешишь!

– Значит, считай, Амелия, что лично я рождена смешить этих самых… людей. Лично я от секса получаю удовольствие и мощную эмоциональную разгрузку. Снимаю стресс. Мама мне говорила, когда я ещё в восьмом классе училась, что с этим не надо тянуть, и секс полезен для здоровья.

– Я пока без эротических процедур не чахну от болезней, Люба.

– Ты меня удивляешь, Амелия! Ведь, кроме этого, ещё и немного заработать можно. Не всегда, правда. Я же, например, не проститутка. А подарки дарят, сувениры всякие. Моему постоянному любовнику за пятьдесят лет. Ничего старик, щедрый. Но он уже мне надоел. Моторный старикан, но очень ревнивый. А мне такое его поведение не нравится.

– Мне трудно тебя понять, Люба.

– Ты красивая, а что толку? В тебе нет никакой… романтики. А представь себе, что лежишь с молодым самцом в густой траве, и над вами поют свои приятные песни жаворонки. Класс!

Молодая и очень болтливая, энергичная попутчица, явная прожигательница жизни смолоду, стала рассказывать о том, сколько у неё было сексуальных партнёров и какие они. «Ведь это же интересно!». Все разные.

Она даже ведёт тайный дневник о том, что у неё происходит в этом плане, и для прикола даёт его читать самым близким подругам, иногда и парням. А что особенного? Некоторые из них ещё толком-то в этом плане не… тронулись, в полных непонятках и даже не в теме. Пусть учатся. Это полезно.

Тут же Люба рассказала и о том, как лишилась девственности. Практически, легла по первого попасшего гражданина. Для конспирации. Он старше её был раза в три, но это и неважно. Зато никто о нём и ничего не знает. Да и она сама, вряд ли, когда-нибудь вспомнит это прыщавое лицо и пьяные глаза.

– Люди говорят, – предположила Амелия, – что женщина всегда держит в памяти образ своего первого мужчины. Именно, того, кто лишил её девственности. А здесь-то что тебе помнить, Люба?

– Замутки это и болтовня! – засмеялась Любушка. – Я вот, например, только четвёртого своего мужика запомнила. Реактивный и… большой. Такое, Амелия, запоминается. Я даже за ним долго бегала, пока он мне полный отлуп не дал. Так что, врут всё бабы! Они не первого мужика помнят, а только того, кто им сделал очень… хорошо.

– А разве так бывает, Люба? – с грустью и удивлением спросила Древцова. – Ведь без любви нельзя с мужчиной сближаться.

– Много ты в жизни понимаешь! Только так сейчас и бывает. Многие девочки до двадцати пяти-шести находятся в активном творческом поиске. А потом… замуж выходят. Уже… подготовленные. Их двуногие вахлаки и тюфяки очень любят и считают самыми целомудренными в мире. Факт!

– Да, ну тебя! Страшно и не понятно всё это.

– Чего страшного? А презервативы на что? – Люба широко раскрыла глаза. – Амелия, ты же красивая, без всякого дешёвого базара. Так взяла бы тебя и задушила. Нет, не по злобе. От удовольствия. Такая красотка!

– Мне всё равно, красавица я или нет. Мой дедушка Степан говорил, что главное быть здоровой и счастливой, и немного… умной и разборчивой.

– Оно правильно. Это так. Но только ты не ври мне! Никогда не вешай лапшу на уши людям. Говорить неправду очень не хорошо. Тебе не всё равно. Ты просто нерешительная. Но когда жахнешь стакан водки или «пяточку» выкуришь, всё тебе до фонаря будет.

Навязчивая и бесцеремонная попутчица Амелии ещё что-то долго и взахлёб рассказывала о своей интересной и, как казалось ей, необычной жизни. Но Древцова уже почти её не слушала.

Она погружалась в сон. И виделось ей, что летит она над заснеженной землёй, как птица. А внизу стоит её дед Степан, держит в левой руке свою шапчонку, прижав её к груди, а правой машет своим головным убором снизу, с земли.

В Иркутском аэропорту Амелию, конечно же, никто не встречал. Не имелось у неё даже нормальных знакомых на белом свете. Одна. Неприкаянна. Зато её попутчицу Любу встретили сразу трое смуглых парней. Каждый из них норовил принародно прижать юную и пышную даму к своему телу.

Люба игриво помахала рукой Амелии. Парни обратили на Древцову внимание. Трудно было не сделать этого. Один из них жестом пригласил её в свою компанию. Но девушка демонстративно отвернулась от них.

Впервые в жизни Древцова удалялась на такие большие расстояния от Кедровой Выси. Ещё дед Степан ей рассказывал, что аэропорт Иркутска, по сути, сливается с городом, находится в трёх километрах от центра города. Впрочем, грешным делом, и других странностей здесь наблюдается предостаточно. Самобытный населённый пункт. Может быть, это и не так плохо.

Долгие годы большие чиновники заверяют всех любознательных граждан, что совсем скоро появится в этих краях новый, более безопасный для взлётов и посадок аэропорт, удалённый от города на приличное и безопасное для жителей Иркутска расстояние. Но, наверное, уже никто и никого ни в чём не заверяет. А если кто-то и пытается это делать, то вызывает дружные улыбки у тех, кто ценит и понимает тонкости «верхнего» юмора.

По крайней мере, такое расположение аэропорта удобно для пассажиров, прилетающих и улетающих в другие города и веси. На троллейбусе отсюда легко и просто добраться до любой точки этого сибирского мегаполиса. Всё рядом. А что касается безопасности горожан по причине большого скопления летательных аппаратов, находящихся фактически в черте города, то жить, вообще, опасно.

Прежде чем, отправляться на поиски улицы Лётчиков, она решила немного посидеть на одной из скамеек на небольшой площади перед зданием аэровокзала. Волновалась. Ведь она даже и представить себе не могла, как встретит её давний друг семьи Древцовых и деда Рудых, уже не существующего. Для Амелии он был совершенно незнакомым человеком, Антон Сергеевич Малихов, которого расхваливал дед Степан. Что ни говори, времени прошло много: целый воз и маленькая тележка.

Но она, в большей степени, почти предчувствовала, что встреча эта может и не произойти. Скорей всего, не встретится она с Малиховаым по целому ряду причин. Правда, надежды не теряла.

В Иркутске было уже относительно тепло. Ярко светило солнце, и чувствовалось, что весна, настоящая, с капелью, наступит здесь совсем скоро. Долго не заставит себя ждать.

Она прошла к одной из скамеек, в центр площади, которую по круговой дороге объёзжали троллейбусы. Здесь стояла и пожилая лотошница, которая торговала мороженным. Женщина средних лет, в белом фартуке, иногда доставала из огромного синего ящика на колёсах свой товар.

Всякий раз, после того, как с ней расплачивались, она подносила озябшие руки к губам, грела пальцы дыханием. Она, глянув на Ирину, доверительно сказала:

– Есть же чудаки, которые в такой холод едят мороженное. Но глупых мало. Если так плохо будут мороженное брать, то я в ледышку превращусь.

– Да, ведь тепло же! – искренне удивилась Древцова. – Мне порцию эскимо «Праздничное».

Амелия подала продавщице деньги. Та, ухмыльнувшись, подала ей сначала сдачи, потом и покупку.

– Конечно, – заметила не без иронии лотошница, – на Северном Полюсе ещё холодней. Мы здесь ещё, как в раю.

Древцова, ничего не ответив на реплику, отошла в сторону и присела на скамейку. Разорвала зубами пакет с мороженным. Она вдруг на какое-то мгновение глянула в сторону и увидела пожилого человека, очень похожего и походкой, и внешностью на её деда, Степана Акимовича Рудых.

Девушка машинально окликнула его, громко произнесла:

– Дедушка! Это ты?

Прохожий, неважнецки одетый человек, в старой шапчонке и поношенном зимнем пальто, оглянулся. Подошёл к ней и спросил:

– Что, внучка?

– Извините, я обозналась. Просто так… получилось.

– Я тоже прошу прощения за беспокойство. Не найдётся ли у вас пять рублей?

Она расстегнула сумочку и вынула оттуда десятирублёвую бумажку, подала её старику. Тот взял деньги и, раскланявшись, собрался уходить восвояси. Но Древцова жестом остановила неухоженного старика.

Бродяга остановился. Явно, рассчитывал то, что странная и красивая девушка решила подарить ему ещё «червонец» или даже немного больше. Явно, они нужны были ему не на хлеб, а на пиво.

– А вы не подскажете, – спросила она, – где здесь находится улица Лётчиков?

– Здесь, славная девушка, – пояснил бродяга. – шесть улиц с таким названием, с первой по шестой.

– Мне просто нужна улица Лётчиков, – Амелия назвала номер дома. – Это старые коттеджи на двух хозяев.

– То были не коттеджи, а развалюхи. А теперь их нет. На их месте стоят высокие здания. Одна из улиц, которую ты ищешь, находится рядом с нами, через дорогу. Но поверь мне, что нет здесь никаких частных домов и мелких избушек. Строительство идёт.

– Но, может быть, вы проводите меня на ту сторону. Я вам заплачу.

– Мне не трудно помочь тебе, даже задарма. Но поверь, красавица, что нет здесь того, что было когда-то давным-давно.

Она поняла, что старик не лжёт, но, всё же, для начала решила пройтись в поисках дома с нужным номером.

Пожав плечами, бродяга взял в руки её чемоданчик, и они неспешно направились на противоположную сторону дороги. Но Амелия вдруг остановилась, окончательно поняв, что нет никакого смысла шагать по улице Лётчиков, вдоль многоэтажных зданий. Здесь искать Антона Сергеевича Малихова не имело никакого смысла. Он явно давно переселился в один из новых микрорайонов Иркутску или, вообще, перебрался в другие места. Россия велика.

Можно было заняться его поисками через адресную службу, но Древцова даже и приблизительно не знала, сколько этому Малихову лет.

Она извлекла из кармана полушубка кошелёк, чтобы отблагодарить за пусть минимальное, но участие в его судьбе старого бродягу. Но тот жестом отказался от денег и присел рядом с ней, на скамейку.

– Ты меня не бойся, – сказал он, – я не бандит и не какой-нибудь бич или бомж. У меня в противоположной стороне города двухкомнатная квартира, на улице Маршала Конева.

– Тогда совсем не понятно, что вы делаете здесь? – Амелия выразила удивление. – Почему вам не сидится дома? Я понимаю, что денег не хватает…

– В принципе, всего хватает. Но тоскливо мне сидеть в четырёх стенах. Я чувствую себя один, в пустой квартире, как в клетке. Скворец в ней жить буде, а тот же воробей или жаворонок нет.

– У меня такое же состояние. Потому я и прилетела сюда из своего посёлка, в Иркутск. Хотела сменить обстановку.

– Понимаю. Многие люди стараются убежать от себя и заодно от одиночества. Но сделать это невозможно.

Он погрузился в молчание. Вероятно, задумался о своих житейских проблемах, о навалившейся на него старости.

Мимо проходил мужчина лет тридцати пяти – сорока, в тёплой куртке, в шапочке-вязанке. Явно, что шёл на работу, но приостановился. Он по-простецки ей сказал:

– Интересная компания. Никому не нужный бродячий старик и милая девушка. Непонятный тендем. Какое-то дежурное кино снимается?

– Вы бы шли своей дорогой, товарищ или гражданин, или, как вас там! – порекомендовала прохожему Древцова. – Или без приключений вам жить не интересно? Скучно.

– Да, всё верно, – сказал старик-бродяга. – Тебе, мужик, надо проходить мимо. На работе уже, наверное, потеряли, а ты тут приостановился.

– А вот грубить не надо! – попытался показать свой гонор прохожий. – Я где хочу, там и останавливаюсь. Всякий бомжара тут мне будет ещё вякать!

– Если ты тут будешь перед нами выгинаться, как юный тополь на обрывистом берегу, – предупредила его Амелия, встав на ноги, – то я тебя полицейским сдам! Но для начала твой портрет превращу в мозаику. У меня получится.

– Ни фига себе! – привязчивый мужик пока не торопился уходить. – Такого я ещё в своей жизни не наблюдал.

– Что-то не так? – Древцова села на скамейку. – Что-то вас не устраивает.

– Всё так! – пояснил мужик в шапочке-вязанке. – У меня самые добрые намерения. Это я просто сходу… выпал в осадок. До чего ж ты, девушка, красивая! Обалдеть и не встать! Просто невозможно в такое поверить!

– Вы преувеличиваете, гражданин, – сказала Амелия. – Вас, наверное, точно на работе потеряли. На дорогу начальники выходят с подзорной трубой и задают себе вопрос: «А где же наш славный передовик производства Вася?».

– Во-первых, я не Вася, а Петя, – уточнил надоедливый мужик. – А во-вторых, никто меня не потеряет. Я на городском рынке работаю, по-договорённости. Когда хочу, тогда там и появляюсь. А ты, конечно, красивая тётка, но вредная. За это я тебя жестоко накажу.

– Ты, Петя, кажется, уже наглеть начинаешь! – возмутилась Древцова. – Как же это ты меня накажешь, неведомый странник?

– Зверски накажу! – пояснил Петя-грузчик. – Я тебя в жёны не возьму, ни при каких обстоятельствах!

Сообщив эту «жуткую» новость, мужик махнул рукой и довольно гордой походкой пошёл своей дорогой.

Бродячий старик и Древцова засмеялись. Оказывается, не только сам Иркутск – середина Земли, по странным утверждениям местных, как бы, романтиков, но даже такого вот рода и вида граждане считают себя если не Наполеонами, то его двоюродными братьями. А как же иначе-то?

Впрочем, в России немало таких мест, особенно в её западной, безобразно перенаселённой, части, где некоторые господа и дамы убедили себя в том, что они особенные. Чащу всего это проявляется в своеобразных натурах тех, кто умудрился приобрести себе домишко в солнечной Италии или в извечно туманной Британии.

С некоторой грустью посмотрев на своего собеседника, старика, чем-то внешне похожего на покойного Степана Акимовича Рудых, Амелия сказала:

– Мне приятно было познакомиться с вами. Честно говорю. Пойду я в здание аэровокзала. Придётся лететь назад, в Кедровую Высь. Каждый сверчок должен знать свой шесток.

– Подожди, славная девушка! Можно ведь сделать по-другому. Живи у меня, сколько захочешь. Я в одной комнате, ты – в другой. Заодно, может, и приберёшься в моей квартире. Не так уж у меня плохо.

– Странный вы человек и добрый. Мне, всё-таки, многое не понятно в вашем поведении. Спасибо за приглашение, конечно. Но не хочу вас стеснять.

– Да не бойся ты меня! Вот приедем ко мне, чаю попьём – и я тебе кое-что о себе расскажу. Поехали! Ни мне и ни тебе не будет одиноко.

– Наверное, так.

Старик взял в правую руку её чемоданчик, и они направились на остановку троллейбуса. А там уже в центре города пересядут на автобус.

С интересом и даже с восторгом Амелия разглядывала дома и улицы большого сибирского города из окна автобуса. Проезжали они и по мосту и над бурной Ангарой, практически не замерзающей даже зимой. Ледовые забереги не в счёт.

Почти час они добирались из одного конца Иркутска в другой. Старик жил в одном из многочисленных девятиэтажных домов на улице Маршала Конева, которые внешне были очень похожи друг на друга.

Довольно неухоженная квартира постоянно блуждающего по городу деда Егора Ефимовича Завадова находилась на седьмом этаже. Но всё самое необходимое здесь имелось. Не новые, конечно, шкафы, столы, стулья, телевизор…

– Устраивайся, Амелия! – сказал он. – Будешь обитать в спальной комнате. Она большая и светлая, там и диван есть в наличии и стол, и стулья… А по ходу вместе приберёмся. У меня не имелось особого желания тут порядок наводить.

– Дня за два-три всё приведём в норму, – заверила Амелия хозяина. – Потом и ремонт сделаем. Ещё уютней в квартире будет.

– Вот и славно. На кухне хозяйничай сама. Там и чай, и кофе есть. У меня в холодильнике и пиво бутылок пива стоит. Иногда балуюсь.

В общем, не так всё было и скверно. Но, всё же, Древцова не понимала, почему старик бродит по городу и даже попрошайничает. У него ведь и пенсия не такая уж плохая. Почти всю жизнь проработал в литейном цехе Иркутского завода тяжёлого машиностроения. В давнее время, как опытный литейщик, как говорится, активно участвовал, в производстве башен для танков.

Потребуется, конечно же, Амелии время, чтобы понять Егора Ефимовича. Но если что-то у Древцовой что-то пойдёт не так в Иркутске, она вернётся в родной посёлок Кедровая Высь, по которому уже начала скучать.

Проще всего наблюдать за жизнью со стороны, например, в иллюминатор, с борта самолёта. Есть возможность увидеть, от горизонта до горизонта, высокие горы, обросшие высокими соснами и кедрами, поля, реки, моря… Всё прекрасно, если ничего внизу не горит или не взрывается. Красота!

Но стоит опуститься с небес на землю и просто поговорить с людьми, то перед вами откроется множество чужих забот, проблем и даже бед. Да ведь и своих, личных нерешённых задач не так уж и мало.

Они сидели в большой комнате, и Завадов рассказал Амелии, что несколько лет тому назад его жена Екатенина Семёновна умерла от тяжёлой, можно сказать, неизлечимой болезни. А там и сын Григорий, совсем в молодых летах, погиб во время службы в рядах Российской Армии, в одной из так называемых горячих точек планеты. Геройски погиб, ничего не скажешь, но на чужой земле, защищая интересы и безопасность Родины. Наверное, так и есть.

После того, как Егор Ефимович одного за другим похоронил самых близких для него людей, то почти сразу же впал в тоску и даже в панику. Он, по сути, остался без родственников и близких людей. Не сразу, но стала тревожить его навязчивая мысль о том, что его некому будет похоронить. Обращаться к соседям было глупо и, как-то, не совсем удобно. Скажут, что, вроде, старик крепкий, а торопиться, и по этой причине ерунду говорит.

Вот и решил он экономить деньги. Пенсию складывал в деревянную шкатулку, а продукты питания, грешным делом, добывал в городских бачках с мусором. Да и не гнушался просить у прохожих по пять или десять рублей. Одевался в старую и рваную одежду, чтобы основательно походить на бродягу. По этой причине терпел некоторые унижения со стороны людей и неудобства.

Но он был уверен в том, что если люди найдут в квартире его остывшее тело и большую сумму денег, то, непременно, похоронят его. Ведь там, в шкатулке, будет лежать записка: «Похороните меня, добрые люди! А что останется из денег, пусть будет вашим, в качестве подарка. С уважением к вам покойник Егор Завадов». И смех, и грех.

– Понимаешь, Амелия, – довольно мудро рассудил старик, – любые земные пути, даже самые длинные и счастливые, когда-нибудь, да кончаются.

– Понятно, люди же ведь – не птицы беззаботные, – заметила Древцова. – Мой дед покойный говорил, что счастье не в приятном птичьем пении, а человеку самому следует его терпеливо строить.

– Правильно он говорил. Но у птиц тоже забот хватает. А мне вот скоро уже и… уходить.

– Про птиц вы правильно сказали, Егор Ефимович. Но куда же вы торопитесь? Вам ещё жить и жить.

– Да не шибко-то и хочется. Тоскливо. Но с тобой повеселее будет. Это точно. У тебя, Амелия, какое-то, родное лицо.

Он тут же пояснил, что обращаться в какую-нибудь фирму по такому щекотливому делу просто побоялся. По телевизору часто показывают, что всякие проходимцы и квартиры у стариков отбирают, потом их убивают и зарывают их трупы в лесных оврагах, а то и, вообще, не закапывают. Так бросают по каким-нибудь деревом.

А ему, Завадову, хочется, чтобы всё произошло по-человечески. Егор Ефимович не хочет, чтобы его тело привязывали к верхушке какого-нибудь дерева. Он же, в конце концов, русский человек.

– Да ведь по телевизору почти все сериалы про это, – пояснил старик, – и книги художественные тоже часто про такие дела пишут. Сплошные трупы в реках, озёрах, в морях и в придорожных канавах.

– Случается и такое, – согласилась с ним Древцова, – но очень редко.

– Вот я и не хочу стать такой редкостью. Не обижайся, но я очень желаю, чтобы ты меня похоронила. Деньги у меня имеются.

– Если честно, то я не хочу никого хоронить. Я устала терять родных и близких. А вы, Егор Ефимович, хороший человек. Хочу, чтобы вы долго жили.

– Это я понимаю. Амелия. Но ведь жизнь такая. Одни рождаются, другие умирают. Так уж положено. У нас вечных товарищей нет. Сейчас я тебе докажу, что к этому серьёзно и ответственно подготовился.

Он встал со стула и подошёл к старому шкафу и достал оттуда большую деревянную шкатулку, поставил её на стол, открыл. Там лежали пятитысячные рублёвые ассигнации, аккуратно собранные в пачки и аккуратно перевязанные толстыми шнурками из-под ботинок. Всё аккуратно и надёжно.

При этом Завадов сообщил Амелии, что посторонних людей, практически, никого, кроме работников газовой службы, которых знает в лицо, он в свою квартиру не пускает. А проходимцы всякого рода заявлялись. Так он, держа входную дверь на цепочке, объяснял им, что ничего не нужно: никого резкого повышения пенсий, подарков от различных фирм и всего прочего.

– Правильно, Егор Ефимович, – одобрила такое поведение старика Амелия. – Сейчас аферистов всякого рода предостаточно. Но только вот…

– Что-то не так? – насторожился Завадов. – Скажи прямо!

– Извините, конечно. На эти деньги можно похоронить не одного, а человек пять-шесть., причём, на высоком уровне.

– Это же здорово! Я просто хочу, чтобы меня скромно закопали – и всё! А тебе оставшиеся деньги не помешают. Кроме того, я хочу тебе, Амелия, завещать и эту свою квартиру.

– Ничего себе!

– Больше некому её оставлять. У меня нет родственников. Так получилось. А если где и есть, то они не знают о моём существовании, да и я тоже их никогда в глаза не видел.

В общем, клятвенно пообещав Амелии больше не бродяжничать и не копаться в мусорных баках, Завадов начал убеждать девушку в том, что ничего страшного не произойдёт, если он поступит так, а не иначе. А ей, молодой и красивой, так проще будет строить свою личную жизнь в большом сибирском городе, в замечательном Иркутске.

Чуть больше недели ушло на то, чтобы прибраться в квартире и даже наклеить на стены новые обои, съездить на кладбище вместе со стариком Завадовым и привести в порядок могилы жены и сына Егора Ефимовича, который был очень доволен тем, что в его жизни наступили некоторые, положительные перемены.

Он настоял на том, чтобы, не откладывая дела в долгий ящик, Древцова прописалась в его квартире. По всем правилом был оформлен и юридический документ, в котором Завадов после своей смерти оставлял в наследство гражданке Древцовой А.И., принадлежащую ему приватизированную квартиру по улице Маршала Конева.

Но после этой проведения процедуры Амелия чувствовала себя не в своей тарелке. Ей было даже стыдно смотреть в глаза старику.

– У меня такое ощущение, Егор Ефимович, – честно призналась она, – будто я вас ограбила или самым бессовестным образом обокрала. Меня по ночам постоянно мучает бессонница и совесть.

– Я, Амелия, точно такой же, как ты, – сказал Завадов. – Но больно мы с тобой совестливые люди. Надо же быть проще!

– Мне, правда, очень трудно к этому привыкнуть.

– Ты пойми, Амелия, такую простую штуку. Я никакого подвига не совершил. Просто эту квартиру мне больше оставлять некому. А если имеются у меня какие-нибудь дальние родственники, то, уверен, что все они устроены и даже не ведают о моём существовании.

В принципе, Амелия всё это понимала. Может быть, на её месте другой человек был бы безмерно рад, а её мучила необъяснимая тоска. Со стороны могло показаться, что она явная аферистка, которая теперь будет с нетерпением ждать смерти наивного и благодушного старика.

По вечерам, за ужином, да и за вечерним чаем они беседовали про жизнь, как водится, старый с малым. Завадов иногда позволял себе выпить пару бутылок пива. Эта его привычка была отголоском его сумбурного и панического бродяжничества.

– А ты, Амелия, не торопись устраиваться на работу, – говорил он. – Осмотрись месяц-другой. Денег у нас на житьё пока предостаточно.

– У меня тоже есть, – напомнила старику Завадову девушка. – Вы же знаете, Егор Ефимович. Но, всё равно, долго без дела пока сидеть нет смысла. Я уже ходила кое-куда. Но специальности у меня нет, поэтому пока на работу не меня не берут, но обещают, при первой возможности.

– Всё ерунда. Закончишь какие-нибудь курсы и будешь работать на том же, к примеру, заводе тяжёлого машиностроения. Я ему всю свою жизнь отдал. Раньше он был… имени Куйбышева. А потом начались странные перемены, непонятные для меня, как и всё происходящее вокруг.

– Да. Можно поступить и на курсы. Но для начала надо будет пристроиться хоть куда-нибудь. Не ждать же у моря погоды.

– Всё устроиться. Молодая, крепкая, красивая. Замуж выйдешь. А я спокойно буду ждать своего часа.

– У вас одна тема для разговора, Егор Ефимович. Да вы здоровый мужчина.

– Не такой уж и здоровый. А тема у меня одна, конечно. Может быть, грех об этом мечтать. Но хочу побыстрей встретиться со своей женой Катей и сыном Гришей. Они меня уже заждались. Я чувствую.

Он налил в кружку пива, выпил, и в глазах деда заблестели слёзы.

Тоскливо было Амелии от того, что Егор Ефимович со дня на день ждал своей смерти, и от неё этого не скрывала. Порой даже утомлял Древцову разговорами о том, что вот-вот её, сердешного, господь приберёт. Что ж тут скажешь? Таковы не только старики, а наверное, почти все люди. У кого, что болит, тот об этом и говорит.

Егор Ефимович вспомнил, как не так уж и давно, кажется, он такой же молодой, как Амелия, был. Видным считался парнем, заметным, спортом занимался. Девушки на него внимание частенько обращали. После службы армии и женился он на своей Катерине. Она тоже, как и он, работала на заводе тяжёлого машиностроения. Чего только в те давние годы на этом предприятии ни производилось. К примеру, драги, огромные плавучие золотодобывающие фабрики. Екатерина крановщицей трудилась. Всё её уважали.

А вот сын их Григорий после окончания одного из общевойсковых училищ стал офицером. Погиб при исполнении воинского долга.

Искренне Амелия хотела, что бы все люди на белом свете долго и счастливо. Абсолютно все, даже те, которые ничего хорошего ей в жизни не сделали. К примеру, Раиса Егоровна Бакова. Пусть живёт триста лет. Может быть, когда-нибудь поймёт, что напрасно она обижала её, сироту. Да ведь она ещё и мать Максима, в принципе, нормального, работящего и доброго парня..

К нему Амелия хорошо относится. Пусть не любит. Неважно. Ведь по-настоящему, по-злому, она не научилась людей-то ненавидеть. Да и незачем такое.

– Не люблю, когда умирают люди. Зачем? – сказала она Завадову, – хочу, чтобы все жили счастливо и долго.

– Уже взрослая девушка, а рассуждаешь, как ребёнок, – сказал он. – Так не бывает. Да и зачем долго жить? Ведь даже металл устаёт. А человек ведь – не железный. Но почему люди умирают, я сам-то не ведаю. Никто толком не знает.

– А есть ли Бог, Егор Ефимович?

– Если сейчас не поняла, то с возрастом поймёшь, что он есть, и всё в его власти. Тут тебе даже в церковь ходить не надо будет. Всё ясно.

– Но я, всё-таки, не понимаю, почему люди умирают. Пусть они устают, но можно отдохнуть и дальше жить. Места ведь на Земле всем хватит.

– Ты у меня про такие штуки не спрашивай, а только у самого Господа Бога. Да и он не станет на это отвечать. Вот я, например, не боюсь смерти. Мне кажется, что её нет. Встречусь я в ином мире со своими родными, Катей и Гришей.

– Я читала про это. Но пишут в книгах, что обителей разных много, и никто не знает, с кем и когда встретится. Все предыдущие жизни забываются, и там всё заново начинается.

– Не хотелось бы мне с ними разминуться.

Тяжело вздохнув, он сменил тему разговора, сказал, что ей, Амелии, обязательно учиться надо. Сейчас без «бумажки» совсем человека нет. Одно название. Да и порой и дипломы то не спасают молодых от всяких жизненных неприятностей. Круто всё пошло. Никто и никому особо не нужен.

Он прав. Учиться обязательно надо. Наверное, даже необходимо. Ирине об этом и то же самое часто говорил её дед Степан. Надо будет потом этим заняться. Ведь она, Амелия, даже среднюю школу пока не закончила. Из десятого класса ушла. А теперь вот начинает понимать, что дурой была.

А время шло. Деревья в большой роще, над Иркутом, расположенной не так далеко от улицы Маршала Конева и бульвара Рябикова, уже начали пускать листву. Стояла середина мая, и тепло ощущалась, потому Амелия и была одета в лёгкую куртку и спортивную шапочку. Но сейчас она находилась совсем в другом месте, на городском кладбище, у небольшого столика.

Птицы пели, свистели и щебетали на все голоса, но Древцова их словно не слышала. Не в их пении заключается человеческое счастье, в чём-то важном, но пока ей до конца непостижимом. Правда, она понимала, что надо встретить свою любовь, настоящую, большую, неповторимую, замуж выйти, детей родить…

Она ела шоколадные конфеты, запивая их газированной водой. Рядом лежали бумажные пакеты с пирожками и пирожными.

Девушка со страданием смотрела на мраморный памятник, совсем недавно поставленный здесь, на ухоженном, утопающем в зелени, погосте. Точнее взгляд её был зафиксирован на изображение на металлической пластине. На Амелию, как будто, смотрело из… ниоткуда лицо Егора Ефимовича Завадова. Да, это он. Умер не по причине своей старости или болезни. Говорил о своей смерти, и она услышала его, явилась – не запылилась.

Перебегал дорогу, как будто, нарочно перед проходящим транспортом, и угодил под тяжёлую груженую фуру. Ведь в метрах ста, не дальше, имелся пешеходный переход. Куда спешил? Зачем? В какой из потусторонних миров попал дед Егор? Встретился ли он там со своими родными людьми?

Конечно же, она похоронила Завадова, как и обещала ему. Сделала это по высшему разряду, и на поминках в ближайшем кафе много было людей, наверняка, в основном, незнакомых, пришлых. Да какая разница! Главное люди помянули подобного себе и проводили его в последний путь. Много слёз за эти дни выплакала Древцова. Жаль ей было славного человека, который и стал-то бродягой только потому, что опасался быть не похороненным, не преданным земле.

Она развернула бумажный пакетик с пирожками, стряхнула ладонью со стола на землю муравьёв и жучков, тихо сказала:

– Вот и ты меня оставил, Егор Ефимович. Куда же ты поспешил, добрый старик? Посмотри, весна пришла. Совсем скоро наступит и лето. Почему вы все умираете? Зачем, когда ведь можно ещё и пожить?

Невдалеке слышался звук машины, надрывный женский плач. Да, туда привезли очередного усопшего и собирались хоронить. Отдалённый звуки голосов, а потом надрывная музыка, реквием, льющийся из динамиков.

Амелия вспоминала свою мать Варвару Степановну, красивую женщину , но всегда пьяную и с растрёпанными волосами. Потом ей представился образ отца. Стройный, худощавый, в штормовке защитного цвета, в серой фуражке, за спиной – карабин. И улыбка, и хитрый взгляд… с прищуром. Но это обман… Игнат Петрович всегда был бесхитростным и, во многом, доверчивым и беззлобным человеком.

Потом, откуда-то, из не давнего прошлого, как бы, пришёл к ней сюда, на большое городское кладбище, и её дед Степан Акимович. Старый работник культуры и аккордеонист, с морщинистым коричневым лицом, с большими руками, сутулый, но крепкий. Таким Амелия запомнила дорогого для неё человека.

На нём зелёная клетчатая рубашка и чёрные брюки, заправленные под старые хромовые сапоги. Смотрел он из девичьей памяти виновато, куда-то, в сторону.

– Всех я вас помню, – со слезами в голосе сказала Древцова, посмотрела на фотографию Завадова. – Разве же смогу вас забыть? И тебя, Егор Ефимович, всегда буду помнить, никогда не забуду за твою доброту. Ты очень хороший старик.

Если бы таких, как он, обитало побольше на белом свете, то всем на Земле жилось бы славно. Люди бы не разделяли друг друга на бедных и богатых. На всей планете, может быть, существовал бы рай.

– Впрочем, дедушка Егор, я не ведаю, что говорю, – честно призналась она перед недавно захороненным стариком. – Каким должен быть рай земной, я не представляю. Но знаю, что без тебя мне тоже будет очень тяжело. Очень быстро ты стал мне родным и близким. Так вот случилось. Нашла тебя и сразу же потеряла.

Тоска неуёмная, в которой и слёз хватает, и тягостных вздохов.

Она не заметила, как к ней подошёл длиннолицый и беловолосый парень, примерно лет на пять-семь старше Амелии. Только и сказал:

– С ними бесполезно разговаривать. Они не отвечают на вопросы. Молчат.

– Молчат, – согласилась с ним Амелия. – Но я, почему-то, слышу их голоса.

– Я матушку свою здесь месяц тому назад похоронил. Вот теперь езжу сюда почти каждый день. Привыкнут к беде не могу.

– Я вам сочувствую.

– А я вам.

– Я на машине. Если хотите, то довезу вас до самого дома. Я в отпуске пока. Вообще, на другое место работы собираюсь переходить. Умные люди говорят, что в тяжёлые минуты и дни надо что-то в жизни менять.

– Для чего?

– Для того, чтобы сознанием своим освободиться окончательно от того, что уже прошло, что не приятно вспоминать.

– Я почти поняла то, что вы хотели сказать. Сейчас поехала бы с вами, но живу отсюда далеко, на улице Маршала Конева.

– Это правда, я в старом центре города обитаю, теперь один в двухкомнатной квартире, на улице Степана Разина. Мать умерла. Сестра с мужем и детьми на похороны прилетала из Ростова-на-Дону. Они давно уже дома.

Амелия встала с места. Наполнила блюдце, рядом с памятником Завадова, шоколадными конфетами. На могилу положила пирожки и пирожные. Пусть вороны и другие птицы поедят. Совсем не важно, что они – не люди, но тоже живые существа и, понятно, разумные. Да ведь и бомжи и бичи сюда заглядывают. Здесь ведь можно и выпить, и закусить, и про жизнь поговорить.

Над кладбищем высоко в небе почти неподвижно висел жаворонок. Пел свою песню. Ничего удивительного. Весна – время гнёзд.

Парень, который решил довезти на своей японской «Каролле» Древцову до дома, оказался тоже разговорчивым. Но, всё равно, больше слушал, чем говорил. Ей, почему-то, хотелось выплеснуть перед ним, незнакомым человеком, свою душу. Рассказала о себе если не всё, то очень многое о себе. Он слушал Амелию, иногда вздыхал.

Но он первый выразил желание познакомиться. Назвал своё имя и фамилию – Олег Проточный, профессиональный автомеханик с высшим образованием. В Иркутске десятки всяких разных ремонтных и транспортных фирм, поэтому без работы он не останется.

– А я пока устроилась инструментальщицей в автомеханической мастерской, – сообщила она Проточному. – Не так далеко от дома, в трёх остановках. Гаечные ключи и другие железячки слесарям и механикам выдаю. Там начальником числиться Илья Митрофанович Раздобреев, нормальный мужик. Я совсем недавно начала там работать.

– Знаю такого, – сказал Проточный, следя за дорогой, – он, кстати, и владелец этого предприятия. Нормальный человек. А я в отпуске был, тоже ведь там работаю.

– Вроде бы, я вас уже видела. Там, в основном, мужской коллектив. Немного неуютно себя чувствую.

– Такой красивой девушке, как вы, Амелия, на самом деле, непросто среди компании молодых парней, дяденек среднего возраста и стариков.

– Ну, вы и скажете, Олег. Да я обычная, как все.

– Про всех я такого не могу сказать. Не имею морального права. У вас, Амелия, наверное, кавалеров много. Житья не дают.

– Нет никаких кавалеров. Правда, дружу с одним механиком. Совсем недавно стали общаться.

– Кто он? Если не секрет.

– Никакого секрета нет. Это Семён Хиндин.

Услышав эту фамилию, Проточный на мгновение зажмурил глаза. Амелия поняла, что с Хиндиным он тоже знаком и, наверное, не очень хорошего мнения о нём. Ну, что ж, сколько людей, столько и мнений.

От автобусной остановки «Сосновый бор», дорога резко пошла вниз, а там опять, до самой улицы Маршала Конева, будет подниматься вверх. Гористая местность, каких в Иркутске не так уж и мало.

– Я прошу вас, Амелия, будьте осторожны с этим… Сёмой Хиндиным. Понимаю, что вам это не очень приятно слышать, но таких негодяев на белом свете не так уж и много.

– Конечно, мне ваши такие отзывы о моём друге не очень нравятся. Остановитесь здесь, пожалуйста! Тут осталось не так далеко ехать. Автобусы один за одним идут.

– Почему вы возмущаетесь, Амелия? Я просто выразил своё мнение и всегда говорил Хиндину прямо всё, что я о нём думаю, в глаза, открыто. Потерпите! Нам ехать уже немного осталось.

– А вот мне Семён очень нравится.

– Что там может нравиться? Маленький, рыжий, кривоногий и очкастый алкоголик. Когда вы идёте с ним по городу, то, наверное, очень многим кажется, что вас, Амелия, в плен взял инопланетянин. Он почти каждому в хозяйстве Раздобреева должен деньги. Но это не самоё страшное… Ладно. Больше ничего не скажу. Думайте сами.

– Я думаю. Уже взрослая и самостоятельная. Мне уже скоро исполнится двадцать один год. Не могу же я всё время быть одна.

Лучше уж быть одной, чем иметь подобного друга. Но это моё мнение. Не обращайте внимания на него. Просто вы очень молоды, Амелия, и, мне кажется, не осмотрительно.

– Но и вы ведь далеко не старик, Олег, а читаете мне нравоучения. Семён – нормальный человек, такой же, как и вы, автомеханик.

– Если он – автомеханик, то я – балерина из Большого театра.

– Зря вы так плохо думаете о нём. Он очень умный и… заботливый.

– Поймите, Амелия, что я не смогу вас защитить. В первую очередь потому, что вы защищаете его. Я был случайным свидетелем того, что он в кругу почти себе подобных хвалился тем, что у него есть красивая «тёлка». Может быть, он не вас имел в виду. Он заверял эту шпану, что скоро будет делать с ней всё, что захочет.

– Ничего у нас с ним не было, – смущённо пояснила Амелия. – Но может быть, и будет… Мне он очень нравиться, поймите. Он…

– Всё! Приехали. Это, как будто, ваш дом. Всего вам доброго, Амелия!

– Спасибо вам, Олег!

Она вышла из машины и направилась к подъезду. Проточный с грустью посмотрел ей вслед. Его автомобиль тронулся с места.

По большому счёту, Амелия рада была тому, что она имела работу. Пусть трудилась не за большие деньги, но всё же. Быть инструментальщицей – тоже для начала не так уж и плохо. А дальше сама жизнь подскажет, что и как делать.

Очередной понедельник начался, как обычно. Она открыла свой небольшой склад в мастерской и почти сразу же начала выдавать работягам не только гаечные ключи, но заодно и спецодежду. Никто девчонку особо не обижал, хотя её, без преувеличения, сногсшибательная красота бросалась в глаза. Не просто бросалась, а доводила мужиков до отчаянных и тяжких глубоких вздохов. Красивая, что – правда, то – правда, но больно уж молодая.

Многих удерживало от проявления страстей и ухаживаний за Амелией то, что они понимали: при своём взрывном девушка слишком уж наивна и доверчива. Так только, со стороны полюбоваться… настоящей красотой. Такое не возбраняется. А подлости по отношению к людям с открытой душой не позволительны и чреваты последствиями для подлецов и негодяев. Это давно уже самой жизнью доказано.

Но ушлый и наглый Семён Хиндин корчил из себя при работягах супермена. Он не просто стучал ногой в дверь склада, но и орал во всю глотку:

– Открывай двери, Древцова! Буду тебя интенсивно тискать!

В основном, среднего возраста мужики и многие молодые парни, с осуждением смотрели на Хиндина. Но ему эти взгляды, мелкому, кривоногому дохляку, были все эти неодобрительные взоры до фонаря. Он, по какой-то странной причине, считал себя потомком Александра Невского. Да и всегда при разговоре напоминал, что его родной дядя очень олигарх и влиятельный господин не только в Иркутской области, но и во всей Восточной Сибири.

Так это было или не так, почти никто не вникал. Но особо конфликтовать с ним рабочие мастерской не желали. У них свои заботы. После трудового дня их ждали дома жёны и дети, или свидания с невестами. Но если честно признаться, то по физиономии от этих терпеливых мужиков Семён Аверьянович Хиндин, всё-таки, иногда получал. Не всякий же может постоянно терпеть хамское поведение к себе со стороны никчемного, мелкого парня.

Решил пока не увольняться с этого предприятия недавний знакомый Амелии, автомеханик Олег Проточный. Ему владелец этого большого предприятия и его генеральный директор Раздобрев предложил должность начальника станочного участка, практически, цеха, где налаживалось и уже действовало собственное производство запасных частей для механизмов и машин.

После завершения своего отпуска, новоиспечённый начальник Олег Дмитриевич Проточный вышел на работу в новом качестве. О его назначении почти никто пока ещё не знал, и для многих он по-прежнему был толковым и грамотным автомехаником. Он оказался в числе свидетелей безобразной сцены.

– У меня к тебе, недомерок, – сказал он Хиндину, – имеется пара вопросов. И я хочу тебе их задать.

– Задавай свои вопросы, Проточный, – Хиндин вёл себя довольно смело и вызывающе. – Но лапы от меня убери, а то… не очень тебе хорошо здесь придётся. Можешь, вслед за своей мамашей на тот свет отправиться. У меня в друганах крутые люди. Понял?

– Как же не понять, Сёма, – с большим трудом Олег сдерживал ярость. – Я почти всех твоих алкашей и наркоманов почти наперечёт. Не шибко-то страшные эти тошнотики.

– Там видно будет. Я сказал, не ломай мне плечи!

Проточный разжал руки.

Посмотрел на рыжего, страшненького мужичка.

– Кто тебе давал права вести себя так нагло с Амелией Древцовой? – сказал он. – Тебе, видать, не сообщили, что ты, всего лишь, мелкая гончая свинья, а не человек..

– Без оскорблений! Понял! – ответил Хиндин. – Я сам себе дал право делать то, что мне хочется! Понял? А какая она… там недотрога, посмотрим. А будешь хорохориться, то своё получишь. Ещё раз тебя предупреждаю, белобрысый!

– Ты знаешь, дружок-пирожок, мне угрожать не надо. Я прекрасно понимаю, что такие, как вот ты, липовые механики, пока ещё числятся таковыми, благодаря сомнительным связям. А теперь ты чётко и внятно пообещай мне подальше держаться от Амелии. И не дыши на меня перегаром!

– Ты многое хочешь, долговязый кузнечик!

– Я тебя предупредил, Хиндин! Надеюсь, что ты послушаешь моего совета. Чего ты торчишь перед дверями инструменталки? Это ведь ещё и склад. Здесь водкой не торгуют. Тебе заняться нечем?

– Не твое дело!

Злобно глянув на Проточного, он удалился. Направился в первый попавший из корпусов, где под металлическими навесами, на ремонтных ямах стояло несколько грузовых автомобилей.

Конечно же, Проточного задели за живое слова Хиндина, который пообещал отправить его на тот свет, следом за его «мамашей». Подобные штучки-дрючки прощать нельзя. Олег направился в административное здание, на второй этаж, прямиком к генеральному директору Раздобрееву, сорокалетнему, седовласому, слегка располневшему мужику.

– Можно войти, Илья Митрофанович?

– Конечно, Олег, – привстал с кресла Раздобреев. – Для тебя двери моего кабинета всегда открыты. Ну как? Ты уже познакомился на станочном участке с людьми: с токарями, фрезеровщиками, сварщиками?

– Нормально. Работать можно.

– Учти! В целях экономии средств ты там, Олег Дмитриевич, будешь не только в роли начальника, но, по сути, и старшим мастером.

– Это понятно. Но я пришёл к вам совсем по другому поводу.

– По какому же?

– Мне надоело любоваться рожей сволочного человека Семёна Хандина. Ведёт себя с людьми нагло, развязано, постоянно с похмелья.

– Это правда. Он многим не нравится. Но Хиндин ведь автомеханик, с высшим образованием… незаконченным.

– По-моему, даже с не начатым. Убеждён, что все его «корочки» и документы – абсолютная липа. От него толку как от козла молока, Илья Митрофанович,

– У нас их не так много. Специалисты ещё требуются. Сам понимаешь.

– Всё, что он может, это поменять на автомобиле колесо или зеркала обзора. Но он даже этого не делает, а молодыми пацанами руководит, а те пашут.

– У тебя сейчас, Олег Дмитриевич, совсем другие заботы. На твоих плечах лежит большая ответственность. Производство некоторых запасных частей – важное и для нас тяжкое, но нужное дело. Ты сейчас, можно сказать, с ремонтом и обслуживанием автомобилей и другого транспорта никак не связан. Пусть он себе работает, как может.

– Если он останется на нашем предприятии, то я уйду. В самые кратчайшие сроки. По-другому… никак.

– Ничего себе! Ты требуешь, чтобы я его уволил?

– Да. Или я, или он.

– А ты знаешь, что у него родной дядя фактически олигарх и очень влиятельный господин Пётр Петрович Рогожин. При желании он мне, не такому уж и великому предпринимателю, всегда может напакостить.

– Насчёт Рогожина, во-первых, это ложь. Но даже если это и так, то Хиндин здесь не нужен. Причин для его увольнения великое множество. Я могу начать их перечислять. Там не только прогулы, пьянство, жалобы…

– На днях я так и поступлю, Олег. Ты мне больше нужен, чем он. А сейчас иди и работай!

– Если вы не сделаете это сейчас, Илья Митрофанович, то к вечеру я этому гадёнышу произведу массаж лица. Причина имеется. Сегодня же и расстанусь с вами. У меня столько отгулов, что вы меня, думаю, отпустите без каких-либо отработок.

– Хорошо. Я его сегодня же уволю, но по собственному желанию. Ты для меня важней, чем он. Факт.

– Можете его уволить не только по собственному желанию, но даже с почётной грамотой. Мне всё равно.

– Вредный ты парнишка, Олег! Но… договорились. Иди и трудись на благо Родины. Мы не должны зависеть от ненадёжного импорта недружественных стран.

– Так точно, Илья Митрофанович.

Слегка поклонившись, Проточный вышел за двери кабинета начальника. Генеральный директор и владелец предприятие глубоко задумался.

Слово свое Раздобреев сдержал, но, Олег окончательно нажил пусть мелкого, но пакостного врага. Хиндин – сволочной мужичок, и от него можно было ожидать всё, что угодно. В этом Проточный не сомневался.

Но разговоры – разговорами, а, всё-таки, Хиндин умудрился сломить волю красавицы Амелии. Его наглость казалось ей каким-то ухарством, геройством, желанием любить и быть любимым. Может быть, она жалела его потому, что он такой, на вид неказистый, да ещё его вот уволили, как он утверждал, без всяких причин. Не стал скрывать, что тут «подсуетился» Проточный. Почему? Да потому что завидовал ему Хиндину, мастеру на все руки и уважаемому автомеханику.

Недели не прошло, как Древцова и Хиндин слишком часто стали появляться вместе на людях. Вот и сейчас они шли к дому Амелии. Семён держал в руке большую кожаную сумку, в которой лежали четыре бутылки дешёвого вина, конфеты, колбаса.

Ушлый рыжий карлик именно сегодня ночью намеревался устроить пир на весь мир и поразвлечься с Амелией на полную катушку. Но она, в принципе, уже была подсознательно готова к этому. Девушка первый раз в жизни полюбила. Но, может быть, это ей только казалось. Ведь, на самом деле, любовь зла, поэтому паршивый двуногий козёл может показаться принцем на белом коне.

Они шли по улице Конева в приподнятом настроении. Древцова смеялась, часто останавливалась, о чём-то расспрашивала Хиндина. Он деловито отвечал на вопросы, нахмурив свой узкий лоб. Он никак не выглядел на своих тридцать лет с хвостиком, а вот на сорок пять, пожалуй. Да и нельзя ведь, как считало подавляющее большинство рабочих автомеханической мастерской, определить по внешнему виду обезьяны несведущему в вопросах зоологии гражданам, сколько примату годочков.

Не так уж и мало проживает на белом свете представительниц женского пола, которые влюбляются или начинают обожать не физически крепких, красивых и порядочных мужчин, а неказистых и подловатых. Милые дамы сочувствуют своим избранникам-неудачникам. На таком вот странном сочувствии и основываются симпатии. Не так уж и редко случается подобное.

Да ведь, грешным делом, эмоциональная Древцова считала и себя человеком, которому везде и всюду не везёт. Как же ни утешить своим девичьим внимание того, кого не принимает общество, ни сделать единственным и неповторимым?

В квартире Амелии, за столом, Сёма Хиндин чувствовал себя вольготно и довольно расслаблено. Мерзкая категория двуногих существ, которая не просто лезет в чужой монастырь со своим уставом, но и беззастенчиво превращает его в вертеп.

– Пей, Амелия! – распорядился он. – Я приказываю! Никто нам и ничего не запретит. Мы вольные, как птицы.

– Как жаворонки.

– Да, будто они, и другие тоже.

– Я никогда в жизни не пила ничего спиртного, – призналась она. – И почему ты мне приказываешь? Я не понимаю этого. Я не люблю, когда мне приказывают.

– Да, я шучу, глупенькая. Я не приказываю, я просто прошу. Ты – самая прекрасная из всех красавиц в мире. Я понял, что мне без тебя жизни нет.

– Правда, Семён?

– Ещё какая, правда! Ты выпей, так легче будет расслабиться.

Он взял в руки стакан с вином и жестом показал ей, что она должна сделать то же самое. Семён выпил.

Зажмурив глаза, она выпила всё содержимое стакана.

– Ты знаешь, – пробормотала она , – у меня сразу же закружилась голова. Не понимаю, что со мной.

– А ты закусывай! – порекомендовал он. – Вон колбасу бери или конфеты.

Амелия протянула руку за конфетой и тут же потеряла сознание. Её тело завалилось набок. Хиндин взял её на руки и понёс в соседнюю комнату, положил на диван.

Потом налил себе вина не в стаканчик, а в стоящую рядом большую фарфоровую кружку вина и залпом выпил её содержимое. Ему не впервой.

– Вот и готова тёлка, – он громко и звонко, с азартом и восторгом хлопнул в ладоши. – Трахаться подано!

Хиндин разделся догола, бросил одежду прямо тут же, в большой комнате. Выключил свет и пошел в спальню, где Амелия так и не пришла в себя.

Ночь для неё казалась не только мучительной, но и прекрасной. Болела голова. Но она стала женщиной. Именно так выпало ей перешагнуть ту естественную грань и запомнить навсегда самого первого и неповторимого мужчину, пусть даже он рыжий, маленький, рябой, худой и сутулый. Он, так или иначе, самый лучший, даже если окончательный подонок и последний подлец. У них не сразу, но всё получилось под утро.

Когда она открыла глаза, то Хинди ещё спал. Амелия погладила его рукой по плечу:

– Теперь мы с тобой, Сёма, муж и жена.

Он открыл один глаз, недовольно, проворчал:

– Ну, ты, Амелия, и раскатала губу. Если перетолкнулись пару раз, то, что… женится, что ли сразу? Какая ретивая и быстрая.

– Но ведь ты говорил, что любишь?

– Я пошутил. Чего ты разволновалась? Может, я и женюсь на тебе. Посмотрим. А сейчас – не время даже об этом и думать. Я теперь безработный по милости твоего защитника и обожателя Проточного.

Она соскочила с кровати. Стала быстро одеваться, понимая, что уже стесняться этого подлого человека не стоит.

Да, он обманул её. Но, может быть, просто Семён такой, не очень понятный, человек, просто шутит так.

– Амелия, не мешай спать! Подумаешь, лишилась девственности! – сказал он грубо.– Да все через это проходят. А тебе уже давно было пора. Кроме того, ты красивая, чего уж там!. Такие дамочки уже в школьные годы начинают сексом заниматься. Это нормально. Тебя любой замуж возьмёт. Не переживай. А нам надо, понимаешь, пообщаться ещё с годик… А там уж посмотрим, что и как.

– Разве ты меня не любишь, Семён? – прошептала она. – Ведь ты же мне говорил, что…

– Причём здесь это? А говорить можно всё, что угодно.

– Но ты ведь поступил не честно. Ты налил мне вина, и я выпила, поэтому…

– Ты хочешь сказать, что я тебя изнасиловал, Амелия?

– Похоже на то, милый!

Древцова не удержалась и горько заплакала. Он соскочил с кровати. Подбежал к ней и стал нервно её душить. Она закрыла глаза, как бы, приготовилась к неминуемой смерти. Но инстинкт самосохранения сделал своё дело.

Амелия ударила его коленкой в пах. Он разжал руки и присел на стул.

– Извини, погорячился. Нервы сдали, – он сменил гнев на милость, попытался быть поласковей с ней. – Ну, ты тоже… со своими угрозами.

– Я не знала, что ты такой, – сказала она. – Но я, всё равно, тебя люблю.

Она упала перед ним на колени, обняла его ноги. Он для неё сейчас был всем – и отцом, и сыном, и мужем, и любовником.

– Успокойся. И предупреждаю, не болтай на людях глупости! – угрожающе заявил он. – И вот что. Мне надо денег. Я немного поиздержался. Предупреждаю сразу, что верну их не совсем скоро. Подождёшь! Уже взрослая…

Амелия поднялась на ноги. Грабов начал одеваться, старательно и не спеша, напяливая на свои худые ноги пошарканные джинсы.

– Сколько тебе надо, Семён?

– Ровно столько, сколько тебе не жалко для любимого человека.

– Мне для тебя ничего не жалко.

– Вот и славно. А сегодня мы с тобой гульнём на славу. Сегодня ведь воскресенье! Тебе не на работу. И не надо унывать. Годика через два, может быть, и поженимся. Правда, я, вообще, никогда такого не намечал. Ни с кем.

– Знаю. У тебя всё распланировано. Просто, я – дура. Ты живёшь ради себя. Тебе мама с папой давно уже подыскивают богатую невесту. Я для тебя так, просто поиграться… Что с меня взять? Ничего у меня нет и никого, кроме тебя. А тебе надо, горькому пьянице и непутёвому мужику прийти на всё готовенькое. Но найдёшь ты, Семён, горбатенькую старушку. Ибо ты очень даже… не красавец.

– Успокойся! Нет у меня никаких родителей. Он давно уже крякнули, то есть умерли. Обычные дела.

– Они, Семён, болели?

– Они пили всякую дрянь, Амелия, и, вообще, ничем не закусывали.

– Мне жаль тебя, Семён. Я ведь не знала…

– А зачем тебе это знать?

– Поэтому ты не любишь людей? Но они ведь не виноваты в твоих бедах.

– Мне без разницы. В основном, все они – сволочи! Друганы мои – совсем другое дело. Но и они – полное дерьмо.

– Разве тебе не страшно жить с такими мыслями? Люди говорят, что ты не совсем хороший человек. Я пока им не верю.

– Путь говорят. Мне плевать на всех людей! Разумеется, Амелия, на всех… кроме тебя. Запомни, что бабы любят не красавцев, а тех, кто ведёт себя с ними село и решительно. Впрочем, какая разница! Пойдём, присядем за стол! Там ещё у нас вино осталось. Это допьём. А потом ты, Амелия, в магазин сгоняешь. Прикупишь ещё винца, да и водочки надо бы, и побольше.

– Кто? Я?

– Ну, ни я же! Ты, Амелия, такая молодая, ну… наглая! Вообще, непутёвая бабёнка. И бегай быстро! Одна нога здесь, другая – там! А пока время и спиртное есть. Часок-другой посидим, пообщаемся. Не всё же эротикой заниматься.

На сей раз Амелию не надо было уговаривать. Она выпила пару стаканчиков вина. Повеселела. Молодой женщине стало казаться, что не всё так уж и плохо в её скомканной жизни. Конечно же, она понимала, что в это утро резко повзрослела и совсем не потому, что впервые открыла «ворота рая», как говорится, для первого встречного.

Древцова уже почти смирялась с тем, что начиналось её сексуальное, экономическое и моральное рабство. И она, человек, который не позволял никому помыкать собой, проявила полное безволие.

Она не сомневалось в том, что безоглядно полюбила этого уродца. Но, может быть по молодости своей, неопытности и наивности приняла желаемое за действительное. Об этом Древцова, беспричинно улыбаясь, тоже думала. Да какая, в конце концов, разница! Ведь жизнь почти что прекрасна.

Хитрый и коварный Хиндин, все же, проявил благородство. Решил потом и он отправиться вместе с ней в магазин за спиртным и кое-какой закуской. Ему тоже было полезно прогуляться.

Всё в этот майский день происходило именно так, как и решил Хиндин. Они пили и гуляли. Они, абсолютно пьяные, ещё один раз сходили в магазин за спиртным. Растрёпанная, улыбающаяся Амелия бросала неприятные реплики многим встречным, даже какие-то гадости говорила моложавой продавщице винного магазина.

Ясно, что Древцова радовалась тому, как сегодня отрывается по полной программе и как безмерно счастлива. Не на один день, а на всю жизнь. Так ей казалось.

Некоторые ехидно улыбались, кивая головами и даже показывали пальцем на странную парочку. У многих складывалось впечатление, что красивая молодая дама под шефе в какой-то выгребной яме нашла живую рыжую куклу и водила её по магазинам. Гармоничной эту странную пару никак нельзя было назвать.

В таком нелепом состоянии Амелию и ухажёра увидел Олег Проточный. Глянув на Хиндина, как на пустое место, он только и сказал Древцовой:

– Остановись, Амелия! Остановись!

– Да, ну тебя, господин Проточный! – отмахнулась она. – У меня выходной день, и я провожу его с любимым человеком.

– Ты у меня допрыгаешься, дешёвый фрайрок! – вставил и своё слово Хиндин.– Будешь громко вякать, очень быстро под кирпич попадёшь!

Разумный Олег не стал развивать конфликт. Понимал, что в данной ситуации ни словами, ни кулаками уже не в силах помочь Амелии. Да и нет у него такого права вмешиваться в личную жизнь Древцовой. Она давно уже совершеннолетняя.

Но быстро летит время. Лето уже подходило к закату, середина августа. Но дни были погожими, больше частью, солнечными. Древцова стала сожительницей безработного и беспутного Семёна Хиндина, который находился полностью на её содержании. Благо, что у неё ещё сохранилась часть денег, оставленных ей славным человеком Егором Ефимовичем Завадовым. Царство ему небесное!

Она терпела унижения и оскорбления от своего наглого сожителя. Всё ещё надеялась на то, что он образумится.

После окончания рабочей смены она решила просто пройтись пешком, посидеть на лавочке в городской сосновой роще. Пришло время многое обдумать. Что-то следовало менять. Но как? Её молодая и пока что неказистая жизнь никак не складывалась.

Издали она увидела Хиндина. Да не одного. Он, абсолютно, пьяный, обняв сразу двух неопределённого возраста женщин, любительниц оторваться и покутить за чужой счёт, шёл в поселковую рощу, вёл подальше от шоссейной дороги. Искал укромное место. Одна из его смеющихся попутчиц держала в руках загруженный целлофановый пакет. Весело они отдыхали в дальних кустах на деньги Древцовой.

Она чисто случайно оказалась свидетельницей безобразной сцены, которая тут же довела её до слёз. Смятенная, почти детская душа, с большим трудом могла перенести подлость и обман. Амелия уже не сомневалась в том, что искренне любила этого, условно сказать, человека, поэтому очень хотела понять всё происходящее. Но не могла. Пока в её голову не приходило и то, что в пьяном состоянии на со стороны, тоже смотрится не совсем здорово.

Её женское безрассудство требовало простить все грехи своего сожителя, списать их, что называется, как-то объяснить поведение своего, пока ещё любимого ей, Семёна Аверьяновича. Но, всё же, душа её протестовало против лжи и предательства.

Она села на небольшую скамеечку, она по-старушечьи подперла ладонью подбородок и опять беззвучно заплакала. Её слёзы падали на стебли высоких травинок, стекали по ним к земле, как роса.

Вдруг Амелия почувствовала резкую тошноту . Встала со скамейки и подошла с ближайшей сосне, обняла её ствол рукой… Срок – чуть больше трёх месяцев. Почти сразу же это и получилось, в мае. Не хотела, но вот и произошло… как-то.

На сей раз она громко разрыдалась, закрыв лицо руками. Редкие прохожие проходили мимо, не задавали ей никаких вопросов, не предлагали помощи, если она требуется.. Мало ли что могло расстроить молодую красивую женщину.

Минут через десять она успокоилась. Ей очень хотелось сохранить беременность, но Амелия понимала, что в данном случае ей опереться будет не на кого. Ах, если бы она была замужем за нормальным мужчиной, то можно было родить двоих, троих и даже больше… Что же делать? Может быть, уже и поздно прерывать беременность.

Понятно, что она давно уже сообщила об этом Хиндину, но прочитала в его мутных глазках не радость, а злость. Он прямо заявил Амелии, что она нагуляла его с кем-то, может быть, с тем же Проточным, и он, Хиндин, абсолютно не причём.

Назрела явная необходимость навсегда расстаться со своим нелепым сожителем. Но она жалела его. Как он будет без неё? Совсем опуститься. Но ведь он, никогда и не поднимался, влачил жалкое существование, пакостил людям и этим был доволен.

В то время, когда Ирине было очень плохо, её сожитель Хиндин прекрасно проводил время сразу с двумя подругами.

Точнее, именно сейчас он развлекался с одной покладистой и проблемной в житейском плане дамочкой в ольховых кустах. Само собой, занимался сексом. Если конечно в пьяном состоянии подобные соития можно так назвать. Происходило не слияние тел или душ, а неуклюжая попытка… отметиться, причислить себя к кругу сексапильных граждан и активных в половом плане.

Но вдруг, откуда не возьмись, появилась и вторая подруга. Она нарисовалась у куста, пьяно покачиваясь, в руках с откупоренной бутылкой с вином. Стала терпеливо ожидать своей очереди. Подумав немного, только что появившаяся, жаждущая, изрядно подвыпившая дама, села на пенёк и неторопливо, но решительно сняла с себя трусы, швырнув их в траву.

За одной из сосен стояла Амелия и наблюдала за безобразной картиной со стороны. Древцова понимала, что ребёнка от такого человека рожать никак нельзя. Сейчас над ней царствовала не ревность, а детская обида.

Неухоженная пьяная женщина приготовилась к… радости и счастью. Жаждала стремительного приближения сладкого мига. Она, сделав большой глоток вина из бутылки, поставила её в траву. Может быть, этой сейчас казалось, что она безумно сексапильна и даже обворожительна.

– Ну, что? Скоро вы там? – с недовольством пробормотала она. – Я тоже хочу.

– Подожди, Нютка! – сказала, кряхтя, её подруга. – Уже подплывает…

– Чего там ещё подплывает? Сема наш в данном направлении самый слабый мужик. Чего только в нём его молодая красотка нашла? Что там может подплывать? Только так… малость помусолиться. По верхам.

– Если будешь тарахтеть не по делу, – Семён тяжело дышал и никак не мог сосредоточиться на главном, – то тебе ничего не обломится. Стоишь тут над душой. Весь кайф нам ломаешь. Баловница!

У него, явно, что-то не получалось. Но он не очень-то на эту тему переживал. Хиндин давно уже для себя сделал определённый вывод: рождённый пить – половым гигантом быть не может. А сделать какую-нибудь женщину беременной – не такая уж и большая проблема. Да и дело случая.

Совсем неподалеку от происходящего совокуплялись две собаки. Чуть поодаль, на небольшой полянке, вошедшими в весьма условный раж, валялись пустые бутылки из-под водки, рыбьи головы, куски хлеба, смятая бумага. Ничего особенного. Сюда частенько захаживают искатели острых ощущений обоих полов.

Увидев из салона своей «Кароллы» Амелию, Проточный, остановил автомобиль и вышел из салона машины, направился в сторону Древцовой. Она поспешно шла навстречу ему. Начальнику станочного участка не обязательно знать, что происходит в ольховых кустах соснового бора.

– Вы, Олег Дмитриевич, как будто, следите за мной, – Амелия старалась казаться весёлой, но у неё ничего не получалось. – Слишком часто я вас встречаю в самых разных местах.

– Я слежу за тобой? – ответил он. – Нелепое предположение. Просто в свободные дни и часы обожаю погонять на своей старой, но пока ещё надёжной машине по городу. Скучно сидеть в одиночестве в пустой квартире. В неё только я да кошка.

– И у вас нет никакой подруги? Вы же симпатичный мужчина.

– Пока нет. Был я уже женат. Надо от этого немного отдохнуть. Благо, что очень быстро мы с ней поженились и стремительно разошлись. Славу богу, что детей не успели завести.

– Она ушла от вас, понимаю. Но почему?

– Ей подвернулся вариант получше. Толстый и старый крокодил, но зато богатый. Я о ней не жалею. Такого радости мне не надо. Иногда, правда, встречаюсь с женщинами, которые от меня ничего не требуют. Развлекаются.

– Вы, оказывается, тоже не ангел.

– Абсолютно верно. Но подлым человеком я никогда не был. У меня не получится, Амелия, стать негодяем. Всё просто и одновременно сложно.

– А я вот из-за той сосны наблюдала за тем, как мой любимый Семён в кустах кувыркается с двумя пьяными бичихами-бродяжками, – всё-таки, решила пожаловаться на жизнь она. – Такие вот дела.

– Сочувствую. Я, между прочим, часто вижу его здесь с разными дамами, иногда, с местными алкашами. Знаешь, я ничего не могу тебе посоветовать. Ты ведь взрослая женщина. Но мне жаль тебя.

– Я не какой-нибудь раздавленный муравей, чтобы меня жалеть. Ни в чьей жалости я не нуждаюсь, Олег Дмитриевич. Постараюсь справиться со своими бедами.

– Не обижайся. Если хочешь, я довезу тебя до улицы Маршала Конева, Амелия.

– Спасибо. Я пару остановок пройду пешком. А там – на автобусе доеду. Погода хорошая. Можно и прогуляться после рабочей смены.

Из кустов, покачиваясь, выбрел Хиндин, но уже один, без своих дам. Вероятно, они, получив эротическое удовольствие и приняв солидную дозу спиртного, так и остались лежать в свободных позах в густой траве.

Почти игриво и, возможно, и беззлобно, но предупредительно он погрозил пальцем в сторону Амелии и Олега. Возбуждённая и возмущённая Древцова с нескрываемой яростью смотрела на своего сожителя.

– Вот он твой сокол, Амелия! – с сарказмом заметил Проточный. – Безобразный пьяный инопланетянин. Чудовище мелкого формата.

– Ты уже тысячу раз оскорблял его, Олег, и называл по-всякому, – она решила перейти на «ты». – Другого мужика у меня нет.

– Не мужик он, а общественное привидение с жуткими, эгоцентричными помыслами. Боже мой! И ты, красивая и не такая уж и глупая, терпишь это чмо рядом с собой!

– Я с тобой согласна, Олег. Вероятно, я полная дура. С этим спорить не буду.

– Я не хотел тебя обидеть, Амелия. Просто сейчас я, как древний эскимосский сказитель, пою о том, что вижу. Извини, но ты, вместе с ним, тоже падаешь.

– Много ты понимаешь! Ладно! Я пошла. И у меня к тебе очень наставительная просьба – не трогай, пожалуйста, моего Хиндина. Мы сами с ним разберёмся. Ты вот жалеешь меня, а я – Хиндина. Так вот получается.

– Он-то тебя не жалеет. Да какой смысл мне его-то трогать, если ты тоже… накуролесила. Не хочу руки об него марать. Но если он будет напрашиваться, то…

– Успокойся, не будет. Он человек… нормальный.

– Сомневаюсь.

Больше Амелия не стала ни о чём говорить. Она торопливо пошла по пешеходной дорожке в сторону своего дома, до которого было не так и близко.

Под впечатлением увиденного Проточный сел на скамейку. Стоило, кое о чём поразмыслить, продумать. Возможно, он был к ней неравнодушен, но не признавался в этом себе. Во всяком случае, Олег хотел, чтобы жизнь несчастной и красавицы изменилась в лучшую сторону. Но он не в силах был что-либо доброе и полезное предпринять.

Да и не входила такая задача, что называется, в его компетенцию. Ни какой помощи от него Древцова не ждала и не просила. Кто он ей? Всего лишь, начальник потому, что инструментальный склад с недавнего времени генеральный директор Раздобреев решил сделать частью станочного участка.

Но только он собрался идти к своей «Каролле», как тут перед ним нарисовался Сёма Хиндин. Пьяному и наглому море по колено, поэтому сожитель Древцовой решил покачать права Проточному, показать удаль молодецкую.

Хиндин бесцеремонно схватил сидящего на скамейке Проточного обеими руками за ворот штормовки, что называется, брал на арапа, и угрожающе произнёс:

– Но ты, фраер вонючий! Ты чего к моей тёлке подкалываешься? Клеишься? Эта красотка – подстилка моя! А ты тут не при делах, начальник.

Олег отдёрнул его руки. Встал со скамейки и сказал серьёзно:

– Не хорошо отзываться так о девушке, которая по своей наивности уделила тебе больше внимания, чем другим.

– Она и тебе уделит… если я пожелаю. Понял? Если ты мне приплатишь… нормально, то… А так, без договорняка со мной, к ней не лезь! Зубы тебе, пацан белобрысый, выбью!

– Такой процесс, пожалуй, произведу я. Пойдём подальше от дороги, в рощу, тошнотик!

– Ты кого это тошнотиком назвал? Повтори?

– Пойдём в сосновый бор, тошнотик! Не при людях же мне тебя жизни учить, грязный карапуз. Могут ведь некоторые к тебе отнестись с сочувствием.

Он крепко схватил за руку Хиндина, настолько крепко, что тот, сделав попытку вырваться, понял, что влип, как кур в ощип.

Идя на «жёстком прицепе» за Олегом, Сёма вяло пробормотал:

– Ты что, шуток не понимаешь, Проточный?

– Будешь потом шутить. Мы живёт в разных местах города. Когда ещё встретимся, Сёма. А тут такой случай выпал, – Проточный был настроен решительно, не собирался терпеть оскорбления в адрес Амелии. – Потом уж ищи и свищи меня. Приходи отомстить, буду рад.

– Я так и сделаю. Проточный.

– Пробуй, Хиндин, если до этого момента доживёшь.

Таким образом, Проточный насильно увёл пьяного негодяя подальше от шоссейной дороги. Самое подходящее место для того, чтобы выяснить отношения. Там росло немало невысоких густых деревьев и кустарника.

Когда Олег отпустил его руку, частично протрезвевший Хиндин понял, что действовать надо решительно и наверняка. Он моментально вытащил из-за пазухи нож и бросился с ним на Проточного. Тот очень легко перехватил его запястье и от души врезал Семёну кулаком по носу. Обливаясь кровью, Хиндин упал на колени, оставив холодное оружие в руках Проточного, которое он спрятал в боковой карман пиджака.

Но упрямый Хиндин нашёл в себе силы подняться на ноги, но тут же получил такую быструю и мощную серию ударов кулаками, что о его сопротивлении не могло быть уже и речи. Олег плюнул в сторону негодяя.

Не спеша Проточный дошёл да своей «Кароллы», сел за руль и продолжил путешествие по городу.

С разбитой физиономией подходил к дому Амелии взбёшённый Хиндин. Добрался до квартиры Древцовой и в дверь принялся стучать ногами. Она впустила его в своё жильё. Войдя в прихожую, Сёма грубо потянул её за руку в большую комнату.

– Сейчас, грязная подстилка, я тебя крепко побью! – угрожающе, как обычно, сказал он. – Ты у меня заплатишь за всё! Развела тут хахалей!

На его удивление, Амелия была настроена решительно.

– Пошёл отсюда вон, мой любимый и неповторимый! Больше никогда ты не переступишь порог моего дома! Мотайся по чужим квартирам! Алкаши и шлюхи всегда тебя примут!

– Я сам решу, что мне делать!

– Если тронешь меня хоть пальцем, то очень плохо закончишь. Иди к своим старым и грязным вешалкам, проверяй их на сифилис!

– Вот уже как ты заговорила! И даже не умоляешь на коленях, чтобы я женился на тебе? Я хренею! Да мне ещё и проще!

– Тебе всегда проще. Ребёнка я рожу, и обойдусь без тебя, – терпение Амелии окончательно лопнуло. – Такое грязное существо, как ты, не может быть не только мужем, но и обычным сексуальным партнёром даже… на полчаса. Ты, скотина, изнасиловал меня!

– Что? Я скотина?

Амелия вытащила из кармана халата опасную бритву, раскрыла её:

– Быстро отошёл от меня в сторону на пару шагов!

Такого поворота событий Хиндин никак не ожидал. Он попятился назад.

Сёма вытаращил глаза, потом обидчиво отвернулся в сторону.

– Ладно, я уйду навсегда, если ты этого хочешь, – тихо сказал он. – Но ты мне дай денег тысячи три-четыре… Больше не надо.

– Денег? Тебе денег? Ты что-то попутал, любимый! Я даю тебе не денег, а три-четыре дня для того, чтобы ты расплатился, рассчитался со мной. Долги надо платить! А ты мне – никто. Ты мне очень много должен.

Он, нагло улыбнувшись, скривив расквашенные губы, пробормотал:

– Ты сдурела? Не давала ты мне никаких денег. А если где и водкой угощала, так получается… платила за удовольствие.

– Видишь, Семён, – сказала она, – как быстро наша любовь, которая оказалась мурой, переросла в ненависть. Я ещё раз повторяю! Если ты не расплатишься со мной до копейки в ближайшие дни, то…

– Как страшно! И что же будет?

– Мне плевать, что и когда произойдёт с тобой! Но ты ведь должен, олух пьяный, понять что они, деньги эти, не твои. Они понадобятся твоему же ребёнку. Его надо поднимать на ноги и сделать всё, чтобы он не стал таким вот негодяем, как его… папа.

– Успокойся! Он будет очень хорошим потому, что я лично не знаю, от кого он… С какой стати я должен дарить деньги какому-то спиногрызу? Он – не известно чей! Ну, хорошо. Допускаю, что мой. Ну, и что? Ты деньги не получишь! Гадина ползучая!

– Сам ты – подонок! Имей в виду, если ты не сделаешь так, как я сказала, то я быстро забуду, что при жизни твоя фамилия была Хиндин.

Сказав это, Амелия решительно вытолкнула его из квартиры, заперла за ним дверь. Беззвучно заплакала.

Оказавшись на лестничной площадке, Хиндин обратился практически уж не к Амелии, а самому себе:

– Где я тебе деньги возьму, дура? Перебьёшься! Я скоро в другой город уеду. Ищи – свищи. Там буду… работать. На хрен мне упал этот Иркутск!

Он направился к лифту, нажал пальцем на кнопку вызова.

Амелия сидела в большой комнате, перед зеркалом на сене, низко опустив голову. Слёзы катились по её щекам. В руках она сжимала опасную бритву. Конечно же, у неё сейчас основной была навязчивая мысль покончить со всем этим кошмаром единым разом. Стоит только с силой и точно провести лезвием по венам – и тогда она встретится там, за пределами этой жизни, со своими близкими и родными.

Перед её глазами стояли их лица. Но не улыбчивые, а безрадостные. Они оттуда, как бы, смотрели и на Амелию осуждающе. Но Древцова, всё же, поднесла лезвие к запястью, прижала острой стороной к коже. Почудилось ей, что услышала она голос своего покойного деда Степана Акимовича Рудых, который угрюмо и предупреждающе произнёс: «Остановись, Амелия! Не впадай в грех!».

Скорей всего, не мог он оттуда предостеречь свою внучку от рокового шага. Но, всё-таки, минуло опасное мгновение – и жизнь, кипучая, бурная, молодая, выразила протест против самоубийства. Амелии безумно захотелось жить.

Она встала со стула и швырнула бритву в сторону, на пол. Потом она подошла вплотную к зеркалу, вытерла платочком глаза и щёки, попыталась улыбнуться. Взяла с полки шкафа большой гребень и принялась расчёсывать свои густые чёрные волосы. «Всё наладится, – сказала она себе, – может быть… Я по-прежнему красивая и сильная духом».

Амелия включила смартфон. Нашла там, на одном из сайтов психологической разгрузки, пение жаворонка. Люди говорят, что оно успокаивает, настраивает на нужную волну. Правда, счастья не приносит.

Разумеется, жизнь продолжалась. Амелия утешала себя тем, что ни одна она попала в такую ситуацию. Ведь множество известных случаев, когда девушки оказывались не только в подобном и даже более критическом положении. Оказываются без работы, без средств элементарных к существованию, без крыши над головой.

Ведь, по большому счёту, им следовать посочувствовать, а не ей. А Древцова по своей доверчивости и неопытности просто совершила ошибку. Он досадных промахов в жизни никто не застрахован.

Сейчас она думала об этом, выдавая со склада автомеханической мастерской, под расписку запасные детали для машин и механизмов, рабочие инструменты…

Выкроив свободную минуту, она вышла из склада. Не хватало воздуха. Даже в чёрном, далеко не в новом халате, она была неотразима. Рядом стоял и молодой охранник из одного из частных охранных предприятий Зиновий Щукин. Стройный, симпатичный, тёмноволосый, кареглазый. В зелёной форме, с чёрным пятнами, с десятизарядным карабином «Сайга» за плечами.

Постоянно на территории укрупнённой автомеханической мастерской, которая, по сути, можно было назвать заводом по ремонту самых разных транспортных и других механизмов, присутствовало двое частных охранников. Материальных ценностей здесь было предостаточно, не только. Не только автомобили, но ещё склады готовой продукции, инструментальный и горюче-смазочных материалов.

– Как ты прекрасна, Амелия, – сказал Щукин. – Я готов часами только тупо смотреть на тебя. Большего мне и не надо. О том, что когда-нибудь я буду рядом с тобой, даже не смею и подумать. Но может быть…

– Спасибо тебе, Зиновий, за добрые слова, – ей, конечно, было не до комплементов. – Поверь, мне очень жаль, что я не имею к тебе никаких чувств. Но парень ты хороший.

– Я понимаю. Но, всё-таки, надеюсь на то, что сбудутся и мои мечты. Но я всегда буду повторять, что прекрасней тебя нет всей Земле.

– Мне приятно это слышать. Но ты преувеличиваешь. Я не считаю себя особенной. Скорее, наоборот, во многом, самой обычной женщиной и невезучей.

– Мне кажется тот человек, который причинил тебе зло, будет наказан.

Вдруг она почувствовала слабость в ногах и сильное головокружение.

Щукин увидел, как улыбающаяся Амелия начала терять сознание, держась левой ладонью за живот. Через мгновение она упала на землю, чем, явно, перепугала и озадачила работяг. Зиновий незамедлительно вызвал машину скорой медицинской помощи. Через пятнадцать минут Амелия Древцова была доставлена в ближайшую городскую больницу.

Что касается её сожителя Семёна Хиндина, то он пока никуда не уехал. Оставался здесь и последние дни коротал в неухоженной квартире. Обитал у сорокалетней, безработной и одинокой алкоголички Клавдии на бульваре Рябикова.

В этот день ей удалось выклянчить у родственников немного денег, поэтому они пили палёный спирт, под народным названием «шило». По этой причине Хиндин на следующее утро проснулся с больной головой на старом диване среди грязного и ветхого тряпья. Ткнул локтем в бок лежащую рядом, стонущую Клавдию, и сказал:

– Чего, мымра, весь спирт выжрала?

– Между прочим, я не мымра. А меня Клавдией Егоровной звать.

Пьяное существо, с большой натяжкой внешне напоминающее женщину, открыло глаза. Морщинистая, жёлтолицая, да ещё с физиономией, украшенной синяками, Клава не только в темноте, но и при ярком свете своим обликом могла запросто напугать даже самого бравого и крутого иркутского господина.

Возможно, и решительный, и всегда готовый совершить героический поступок омоновец тоже обошёл бы её стороной. Впрочем, это явное преувеличение. Если человек отважен и физически силён, то он, наверное, не испугается и самого чёрта.

– Тебе вопрос повторить, мымра, или в лоб закатать? – настойчиво поинтересовался Сёма. – Ты спирт допила ночью?

– А чего там было пить? – пробормотала она. – Глоток оставался. Если ты такой умный, то сбегал бы к своим тёлкам, добыл бы денег.

– Легко сказать. К Древцовой мне дорога заказана. А все остальные нищие, как я, или просто жадные, бережливые, так сказать. Не хотят со мной, вообще, контачить, и всё из-за тебя, старая вешалка! Ходила и по микрорайону и трепала, какая у нас тут с тобой… любовь.

Они оба встали с постели. Спали в одежде, как водится в таких злачных местах, закутках и блат-хатах. Там, где пьют, там и валятся с ног. Растрёпанные, ещё, практически, пьяные. Семён открыл на окне замызганные шторы. В квартире наблюдался полный бардак. На полу грязь, пустые бутылки, окурки, тряпки.

Клавдия подняла с полу недокуренную сигарету-чинарик. Нашла спички в рваном халате, в котором и спала. Закурила.

– Ты можешь валить отсюда, Хиндин, хоть сейчас, – заявила она. – Зачем ждать? Собрался из Иркутска уезжать, так и вали!

– И свалю! Через несколько дней. А пока потерпишь. Не под забором же мне жить. Ишь чего захотела! Вот денег добуду и свалю!

– Что-то медленно сваливаешь, как слоновая черепаха. Допился! Рожа, как кирзовый сапог. На неё даже муха побрезгует сесть.

– У тебя, Белоснежка, рыло тоже в гармошку.

– С тобой такой вот я и стала, Хиндин. И работу потеряла, и человеческий облик.

– Когда он был у тебя, этот самый облик?

– Ты – выродок! Был бы нормальным человеком, то жил бы себе спокойно у Древцовой Такую славную девку обидел. Скотина!

– Нашлась, заступница! На её деньги пила и жрала, а теперь вот критику на меня наводишь, бочку катишь.

– А ты в сторонке стоял, не участвовал. Бедный и несчастный Буратино!

– Всё! Заткнись!

– Но ты оказался ещё похлеще меня… опоек. Я от людей услышала, что твоя Амелия сейчас в больнице. Бабы с улицы Маршала Конева говорят, что чуть кони не двинула. Ещё немного бы – и крякнула… по женской линии. Чего-то у неё, выкидыш получился… и кровотечение. Такое дело. Тебе ни черта не понять в нашей… технологии.

– С какого такого рожна я к ней пойду? Побаловались – и будет. Сейчас наскребу на бутылку пива. Если не хватит-то, то по дороге перехвачу. А ты тут подсуетись, Клавка, спиртяшки добудь! Тебе и в долг дадут. Тебя здесь не то, что собака, каждая мышь знает.

– Надо бы поднапрячься! У самой репа раскалывается. Не обещаю, но всё возможное сделаю. А ты куда собираешься?

– Пива по дороге выпью и по грибы сбегаю, к Иркуту.. На часок, не больше. Прикинь, город, вроде, а лес рядом, и грибов, говорят, там полно. Пойду – и проверю!

– Иди! Только по дороге не упади.

– Не надейся! Не упаду. Тут под сопкой похожу, недалеко. Закуска-то нужна. Я знаю, что ты со мной не пойдёшь.

– Если ты меня на себе понесёшь, то могу и я грибы пособирать… очень даже запросто.

– То, что ты – дура отмотанная, я в курсе.

Он стал надевать на себя старую серую штормовку, копаться в карманах. Кое-какая мелочь, всё-таки, нашлась. Вышел на кухню, где бардак был полнейший. На столе – грязная посуда, и всё в таком же духе.

Надел на ноги туфли, которые совсем недавно выглядели не так уж и плохо. Взял в руки, первое попавшееся под руки, ведро и, открыв двери, шагнул за порог квартиры.

В городской больнице под номером «десять», в довольно уютной, двухместной палате, под капельницей, лежала Амелия. Она смотрела в потолок, стараясь ни о чём не думать. Её соседка по палате, белокурая девица, не старше Древцовой, лежала, отвернувшись лицом к стене. Тоже была не в очень весёлом настроении.

В палату вошла процедурная медсестра. Прижав тампоном то место на руке Амелии, куда совсем недавно в ослабленный организм Древцовой проникало лекарство, она быстро вынула иглу.

– Говорят, что когда у меня всё такое… несчастье получилось, произошло, – с горечью сказала Амелия, – ребёнок мой… шевелился.

– Какой там ребёнок? – сказала медсестра.– Скажи спасибо, что сама жива осталась. Ты даже не представляешь, что могло произойти.

– Его можно было спасти! – стояла на своём Амелия. – Можно! Я знаю! Я чувствую… Вы же медицинские работники!

– Его? Никак… при таком кровоизлиянии! Да и ты, Амелия, поздновато сюда была доставлена. На кровотечение не обращала никакого внимания. Мы делали всё, что возможно. Но дитя, всё равно бы, не выжило. Слишком уж недоношенное.

– Люди говорят, что моего ребёнка можно было спасти! Я буду жаловаться!

– Жалуйся! Только не мне, а главному врачу. Я всего лишь – процедурная сестра. Спасибо бы ты хоть сказала медикам за то, что они тебе жизнь сохранили…

– Зачем мне такая жизнь?

– Ты, извини меня, в сущности, самая большая, а не маленькая дура, если такое говоришь. Меньше надо было нервничать и не торопиться… совокупляться с кем попало. Всё должно быть по-человечески, а не так, как это случается у беспризорных собак.

Сказав это, медсестра взяла в левую руку стойку-капельницу, и вышла за дверь палаты. Амелия громко и надрывно зарыдала.

Её соседка соскочила на ноги и громко сказала:

– Прекрати ты выть! У меня всё то же самое получилось, но я же не вою!

– Не могу я просто… Как представлю всё это, то… Ведь он умер.

– Кто умер, Амелка? Разве может умереть тот, кто ещё не родился, кого ты ещё не выносила? Так что, не вой! У меня тоже точно так же всё произошло, прямо на работе. Кому-то было смешно, а мне, хоть волком вой или тигром рычи.

– Люди все разные, Наташа. Может быть, и я со временем зачерствею.

Соседка по палате встала со своей постели и подсела к Древцовой на кровать. Они обнялись и беззвучно заплакали в один голос.

Настроение у Хиндина было не таким уж и плохим. Он, всё-таки, наскрёб денег на двухлитровую бутылку с пивом и теперь, бродя в недалёком предгорье от бульвара Рябикова, неторопливо допивал её содержимое. Попадались и грибы. Хиндин изредка наклонялся, чтобы срезать их.

Издалека он увидел сразу несколько подосиновиков. С большим воодушевлением и радостью он пошёл к ним. Даже встал на колени, чтобы не пропустить ни одного подосиновика. Когда уже осталось срезать последний и бросить его в ведро, то он увидел рядом с грибом чьи-то ноги, обутые в кирзовые сапоги. Хиндин поднял глаза в вверх, и его зрачки расширились от ужаса.

Выронив бутылку с недопитым пивом, он выпрямился во весь рост. Начал пятиться назад. Но не успел сделать и двух-трёх шагов, как прогремел выстрел. Хиндин замертво упал в высокую лесную траву. Не придётся его подруге Клаве закусывать палёный спирт свежими грибами.

Развороченный картечью череп не оставлял сомнения в том, что Семён Аверьянович Хиндин нашёл свою смерть. Яркая зелёная трава вокруг его головы окрасилась кровью.

В больнице всё шло своим чередом. К Наталье в палату пришёл её школьный товарищ, одноклассник, с большой сумкой, в которой лежали и фрукты, и овощи, и конфеты, многое другое, вплоть до варёного мяса. Обычный молодой парень, белобрысый, высокорослый…

– Здравствуйте, девушки! Ну, как ты тут, Наташа? Как ты, Амелия? – он не наиграно, а самым натуральным образом, улыбался. – Чего нового?

– Здравствуй, Виктор! – поприветствовала его Древцова. – Всё нормально.

– Привет, Витя! – сказала и Наташа. – У нас и взаправду всё хорошо. Вы нас тут с Амелией продуктами питания завалили. Мои родители, твои ходят, ты ещё… Да к Амелии мужики регулярно, практически каждый день наведываются. Мы же здесь, с Амелией, не на полгода залегли.

Виктор выложил пакеты на тумбочку перед кроватью Наташи, наклонился, обнял и поцеловал свою любимую. Потом сел на стул и сказал мечтательно:

– Ничего, Наташа, у нас с тобой всё ещё будет. Скоро поженимся.

Наталья улыбнулась. Девушка, явно, была счастлива.

– А куда ты от меня денешься? – предупредительно произнесла она.– Совратил, попользовался, так что…

– Что ты такое говоришь, Наташа? – Виктор почти что обиделся. – Я тебя не совращал. Мы же вместе…

– Понятно. Так получилось, – рассмеялась Наталья, – шучу, Витя. Я очень рада, что ты у меня есть. И если бы не ты, то я сама бы тебя совратила. Не знаю, почему, но меня к тебе тянуло ещё в школе, с первого класса.

– Вот у вас обоих как всё замечательно, – сказала Амелия. – Я через пять дней выпишусь из больницы, но меня никто и нигде не ждёт.

Но тут Древцовой в два голоса возразили Виктор и Наталья. Ничего подобного! Её, Амелию, всегда и везде будут ждать. Красавица, умница и добрый и правильный человек.

Амелия пожала плечами и возразила, сказав, что это совсем не то. Ведь она имела в виду личное счастье и человека, парня или мужчину, который бы её ждал… всегда, везде и всюду. Но не реально и глупо кому-то ждать её «всегда, везде и всюду».

– Жизнь у тебя, Амелия, только начинается, – сказал Виктор. – Тем более, ты такая симпатичная, ну слов нет… У тебя всё будет хорошо. Поверь!

– Твоими устами да мёд бы пить. Пойду по коридору пройдусь, – Амелия встала с кровати на ноги, – с людьми поговорю. Может, и перекурю на лестничной клетке малость. С людьми пообщаюсь. Уже надоело здесь. Всё опротивело.

Она достала из тумбочки пачку сигарет и зажигалку, положила их в карман, и вышла из палаты. Не только спиртным начала баловаться, но и курить.

Не прошло и несколько часов, как несколько машин специального назначения с представителями правоохранительных органов Свердловского административного округа города оказались почти на месте убийства Хиндина.

Заместителю начальника окружного следственно-оперативного отдела УВД майору Алексею Лямдову, сотруднику следственного отдела прокуратуры капитану Зинаиде Черновой и другим, включая криминалиста Бориса Адяшева, пройти от машин до места происшествия оставалось совсем немного, метров сто.

Все они были, как говорится, одеты «по гражданке». В форме – только двое рядовых полицейских. С ними пришли сюда и два подростка, двенадцати-тринадцати лет, Леша и Гена. Они-то и обнаружили труп, сразу же о страшной находке сообщили в полицию. А теперь школьники наперебой рассказывали о том, как они наткнулись на бездыханное тело этого деденьки.

– Я первый увидел! – тот, что помладше, по имени Лёша, хотел, чтобы взрослые обратили на него внимание. – Я подбежал… Смотрю, дядька лежит. А недалеко от него валяется ведро с грибами. Думал, что он пьяный… отдыхает. А он мёртвый… по-настоящему! Кругом кровища. Я его увидел!

– Нет, это я его с самого сначала заметил, – возразил Гена. – Тебе ещё говорю: «Видишь, Лёшка, там мужик какой-то!». А ты…

– Не выдумывай, Генка! – обиделся Лёша. – Я ещё почти с дороги его обнаружил.

Майор полиции Лямдов посмотрел на детей и сказал осуждающе:

– Пацаны, я вижу, у вас такое праздничное настроение. Человека убили, а вы тут, вместо того, чтобы что-то нам дельное сообщить, решаете, кто вперёд его обнаружил. Лучше скажите, вот что. Вы тут случайно не видели кого-нибудь постороннего с карабином или, на худой конец, с ружьём?

– Почему, на худой конец, с ружьём, Алексей Петрович? – криминалист Адяшев сразу же поставил все точки над «и». – Видно же, что его из ружья и убили…картечью, крупной дробью. Ясно, что из гладкоствольного оружия. Шестнадцатый калибр. Но сейчас я кое-что тут сниму на фотокамеру, сделаю необходимые замеры… Через три часа всё определю не относительно, а точно.

– Спасибо вам, ребята, дорогие дети, – сказала Чернова. – Я поняла, что вы рассказали всё, что видели и знаете. Идите домой!

Мальчишкам, явно, не хотелось уходить отсюда. У них проявлялся нездоровый подростковый интерес к смерти. И это, вполне, нормально.

Они отбежали немного в сторону и принялись с любопытством наблюдать за тем, что там своей рулеткой промеряет криминалист Адяшев. Да и другие взрослые тоже были заняты, каждый – своим делом.

– Вам же русским языком сказали, ребята, что пора отсюда идти! – Лямдов не обожал долгое присутствия даже важных свидетелей и понятых на месте преступления. – Тут ведь не музей под названием «Эрмитаж». Если понадобитесь, то мы вас отыщем. А в целом, большое вам спасибо, господа юные грибники или просто… путешественники!

Он подошёл к Лёше и Гене, положил обе руки на плечи подростков и легонько подтолкнул их в сторону дороги. Ребята, нехотя, отправились домой. Подростки уходили неторопливо, то и дело останавливались и оглядывались.

На их медлительность уже никто не обращал внимания. Помогли – спасибо.

– Задача осложняется таким обстоятельством. В общем, я предполагаю, что на этого гражданина… очень многие имели зуб, – выразил не только своё мнение Лямдов, но всех присутствующих здесь. – А что думаешь ты, Зинаида? Тебе же вести это дело, как следователю прокуратуры. Раскроешь, глядишь и станешь майором… юстиции.

– Очередные звания от меня не уйдут, – Чернова внимательно осматривала место преступления, стараясь не наследить. – Всему свой черёд. Выясним, кто это, и тогда всё будет в норме. Тут версий может быть множество.

Криминалист выпрямился во весь рост и стал делиться своим мнением.

Из больничной палаты, где всё ещё находились Амелия и Наташа, уже собирался уходить её непосредственный начальник Олег Дмитриевич Проточный. Он, в числе других, тоже решил навестить неразумную красавицу Древцову. Наталья не вмешивалась в их разговор, только слушала. Он убеждённо сказал:

– Всё, Амелия, будет нормально. Только сейчас для тебя главное, как говорит молодёжь, не сорваться с катушек.

– Да я, вроде, пока не планирую куролесить, – сказала она. – Конечно, надо успокоиться.

– Наш генеральный директор и владелец автомеханического предприятия Илья Митрофанович Раздобреев решил отправить тебя на курсы токарей и фрезеровщиков, заодно, и штамповщиков. Нормальная профессия. Будешь непосредственно заниматься изготовлением запасных частей для машин и механизмов.

– Спасибо, Олег… Олег Дмитриевич. Я хочу получить рабочую специальность. Это недалеко от улицы Маршала Конева.

– Не далеко и не близко. Придётся ехать в Красноярск.

– А разве в Иркутске нет таких курсов?

– Есть и в Иркутске. Но в Красноярске, прямо скажу, условия для учёбы классные. Дело в том, что у Разобреева в Красноярке очень много друзей-предпринимателей. Некоторым из них он в своё время оказывал не только моральную и деловую поддержку, но и финансовую. Не сомневаюсь, что скора наша мощная автомеханическая мастерская заводом по ремонту и производству кое-какого оборудования.

– Точно таким же, как завод тяжёлого машиностроения?

– Нет. У Раздобреева задачи скромнее. Он лучше откроет ещё несколько небольших предприятий, чем займётся чем-то глобальным. Илья Митрофанович строго держит нос по ветру. Он знает, где можно заработать, а где – прогореть. Так ты согласна, Амелия?

– Да, конечно.

– Ну, я пойду. Старайся жить без слёз и уныния, Амелия!

– Вот-вот, – пожурила свою подругу по несчастью Наталья, – Амелия, чуть что, так сразу – плакать. Да мне бы её красоту…

– Ладно, девочки, выздоравливайте! – сказал, уходя, Проточный. – И слишком активно жить не торопитесь. Состариться всегда успеете!

Амелия и Наталья переглянулись. Настроение у обеих приподнялось. Добрые слова и пожелания для любого человека значат многое. Главное – их сказать или услышать.

Чуть позже в своём кабинете вела предварительный допрос подозреваемого в убийстве Хиндина следователь Чернова, довольно молодая и круглолицая капитан юстиции. Им оказался Олег Проточный. Он сидел напротив её, положив свои большие руки на стол. Если это преступник, то его выдержке позавидовал бы любой матерый рецидивист. Не реально.

Но многое говорило о том, что именно Проточный мог быть причастным к убийству Хиндина. Допрашивала его Зинаида Яковлевна скрупулёзно, всячески старалась поймать подозреваемого на противоречивых показаниях. Но Олег держался спокойно, уверенно и невозмутимо.

Всё записывалось на диктофон, кроме того, Чернова делала пометки на бумаге авторучкой. Она внимательно посмотрела на Проточного и тяжело вздохнула. Ей, по сути, молодой женщине, жаль было симпатичного, светловолосого парня, пусть и начальника, который, как говорится, играл с ней в прятки, что-то… темнил.

– Вы меня жалеете, Зинаида Яковлевна, – с иронией и грустью сказал он, – как будто, я преступник. Я ведь не отрицаю, что Хиндина категорически не переваривал, но убивать его не собирался. Не было у меня этого в планах.

– Вы не совсем добряк, Олег Дмитриевич, каким кажитесь. Не надо, не скромничайте. Именно вы его и убили. Да! Вы его не пожалел, Проточный. Одним выстрелом в голову… срубили. Вы напрасно надеетесь, что мы не найдём орудия убийства или других улик, которые бы вас уму-разуму научили.

– Вы, кажется, чуток перебираете, уважаемая. А не стоило бы этого делать.

– Вам необходимо чистосердечно признаться. Ваше активное сотрудничество со следствием смягчит приговор. Многие факты и факторы на суде будут учтены. Я не сомневаюсь в этом.

– В чём мне признаваться? Почему я должен, Зинаида Яковлевна, взять на себя чужую вину? Я не смог бы убить человека или даже его подобие. Я так воспитан.

– И не смогли бы его побить?

– Побить смог бы, что я и сделал с пьяным чучелом за день до его гибели.

– Плохо, что вы сами, Олег Дмитриевич, нам о вашем конфликте с Хиндиным раньше не рассказали. Пришлось кое-кого опрашивать. А вас видели, даже тот момент, когда вы с ним вдвоём входили в сосновую рощу.

– Всё верно. Так называется и автобусная остановка – Сосновый бор. Не отрицаю.

– После того, как вы жестоко избили гражданина Хиндина, минут десять спустя, вы спокойно сели в свой автомобиль и отправились в путешествие по городу. Вы не оказали ему необходимую медицинскую помощь.

– Необходимости в этом не имелось. Как выражаетесь вы, Зинаида Яковлевна, жестоко избитый Хиндин резво вскочил в автобус и без суеты и паники добрался до улицы Маршала Конева. Там я проследил, как он довольно спешно направился к одному из домов.

– Значит, вы утверждаете, что к убийству Семёна Аверьяновича Хиндина не имеете никакого отношения? Так?

– Я ведь вам сообщал оперуполномоченному УВД и вам лично, что, что в день и в час убийства находился на работе, большей частью, в станочном цехе. Меня в автомеханической мастерской в это время видели не десятки, а сотни людей. Предприятие у нас не такое уж и маленькое.

– Мы обязательно докопаемся до сути. Я попросила бы вас во время ведения следствия не выезжать за пределы города.

– Я уже дал подписку о не выезде сотруднику окружного уголовного розыска, кажется, его фамилия Лямдов. В ближайшие два года не планирую куда-либо ехать.

На этом разговоре и завершились контакты Олега Проточного с представителями правоохранительных органов Свердловского административного округа Иркутска. Он понимал, что никак доблестные оперуполномоченные и следователи пока не могут выйти на след преступника. Не получалось у них…

Решил навестить в больнице Амелию и молодой охранник из ЧОПа «Манул» Зиновий Щукин. Этого Древцова никак не ожидала. Он даже не работник их предприятия, а просто, как бы, прикомандированный человек к их автомеханической мастерской, в частности, к инструментальному складу. На договорных началах чоповцы занимаются охраной тех объектов, руководители которых идут с ними на сотрудничество.

А то, что Щукин одаривал очень симпатичную молодую женнщину комплементами и поражался её красотой, то Древцова к этому давно привыкла. Скорей всего, он делал это просто так. Буквально всех девушек и женщин многие представители мужского пола пытаются, при любом удобном случае, похвалить, приподнять им настроение. Так принято. Одна из самая дежурных фраз: «Вы сегодня так хорошо выглядите!».

Со смущением он вошёл в больничную палату с большим целлофановым пакетом, в котором были яблоки, мандарины, конфеты, печенье…

Лежащая на соседней койке Наталья игриво подмигнула Древцовой, давая понять, что парень классный. Ответила коротким «здрасте» на приветствие посетителя и, наверное, очередного обожателя Амелии.

– Вот, Амелия, я принёс тебе яблоки и кое-что другое, – он положил пакет на тумбочку. – Витамины всегда пригодятся.

– Спасибо, Зиновий! – ответила Амелия. – Но мне, правда, неловко, что ты решил меня навестить. Да и болезнь у меня чисто женская.

– Какая разница, – он устроился на стуле, перед сидящей на койке Амелии. – Главное, чтобы ты всегда была здоровой и весёлой.

– Через несколько дней меня уже выпишут из больницы. Скоро встретимся на работе.

– Может, и не встретимся. У нас, у охранников, работа такая. Запросто перебрасывают с одного места на другое. Но появится кто-нибудь другой. Какая разница. Не сомневаюсь, что и он будет восхищаться твоей красотой, Амелия.

– Да, брось ты, Зиновий! Мне совершенно безразлично, как я выгляжу. Пять-семь лет пройдёт – и начну стареть.

– Тебе стареть ещё рано. Да и мне тоже. Мне, как и тебе, двадцать два года.

– Я чуть-чуть помладше тебя, на один год. Но это и неважно.

– Извини, я ошибся. В общем, навестил я тебя. Теперь пойду.

– Я благодарна тебе, Зиновий, за внимание ко мне.

– Я рад, что тебя, Амелия, теперь не обидит твой знакомый Хиндин.

– В принципе, это личное моё дело. Но он для меня остался в прошлом. Навсегда! Так ьудет лучше.

– Он остался в прошлом не только для тебя, но и для всех людей планеты.

– Не понимаю тебя, Зиновий. Причём здесь планета и Семён?

– Извини, Амелия. Я думал, что ты в курсе того, что произошло.

– А что… что произошло?

– Хиндина уже несколько дней тому назад похоронили. Ваш добрый начальник Раздобреев устроил его погребение фактически за свой счёт. У этого негодяя Хиндина за душой не имелось ни гроша. Одни долги.

– Я понимаю, – прошептала Амелия, – что ты шутишь. Но это не очень красиво даже по отношению к нему.

– Я не шучу! – резко сказал Щукин. – Какой-то добрый человек пристрелил его в роще, недалеко от Иркута.

Зиновий вышел из больничной палаты. «Добрый человек… пристрелил, – рассеянно подумала она. – Разве убийца может быть добрым?».

Обратив внимание на то, что её соседка по больничной палате находится почти в шоковом состоянии, Наталья соскочила с койки и обняла её. Древцова упала на кровать. Обхватив голову руками, она громко зарыдала.

С большим трудом её успокоила дежурная медсестра. Благо, что множество медикаментов у неё всегда под рукой. Пусть, конечно же, Хиндин был отвратительным человеком, но Амелия не могла забыть его. Так довольно часто происходит с добрыми людьми. Такое их поведение не способна объяснить общепринятая формальная логика.

С заплаканными глазами сидела Амелия у окна своей палаты, смотрела в окно. Но она ничего там, в больничном дворе, не видела… Зрение и внимание молодой женщины, как бы, расфокусировалось. Она держала в руках фотографию своего недавнего своего сожителя Семёна Хиндина. Нелегко ведь так просто забыть то, что совсем недавно было для тебя самым дорогим и близким. Тем более, такая трагическая смерть. Убийство.

В палату вошла Наташа. Она, покачав головой, посмотрела на льющую слёзы соседку по палате. Постояла перед ней, хотела что-то сказать. Но передумала. Снова вышла в коридор. Дала возможность Амелии немного погоревать, погрустить в одиночестве. Было бы о ком жалеть и лить слёзы.

Но это её дело, Древцовой. Да ведь и не такая уж и короткая память у большинства людей, как принято считать, особенно, у женщин. Многие представительницы прекрасного пола умеют помнить и хорошее, и плохое. Даже заледеневшие души оттаивают и прощают своим палачам то, что не так легко простить и забыть.

На небольшой цветной фотографии Хиндин стоял в полный рост. Улыбающийся, с голым торсом, в чёрных джинсах, слегка под хмельком. А теперь его… не было на этом свете, пусть неказистого, маленького, тщедушного, пакостного и наглого по натуре, но пока единственного и ещё окончательно ей не позабытого.

Она поднесла фото к глазам, потом поцеловала снимок, нежно прижала к груди. Амелия тяжело вздохнула. Потом вдруг выражение её лица стало жестоким и даже злобным. Древцова решительно разорвала фото на мелкие части, сложила их в правую ладонь и вышвырнула в раскрытое окно.

Августовский ветер подхватил кусочки измельчённой фотобумаги и поднял их высоко в небо. Потом резко швырнул их далеко-далеко. Но, конечно же, не до того самого кладбища, покоился непутёвый и эгоистичный Хиндин. Она представила, как мелкие клочки разорванной фотографии посыпались на мраморный памятник Семёна.

Зажмурив глаза, Древцова будто бы даже увидела, как вслед за бумажками, пылью на его могилу падают капли дождя, который становился всё гуще и гуще. Густой и неотвратимый он шёл не только за окном больничной палаты, но и во всём городе. Амелия прямо сейчас пыталась на веки вечные забыть о недавнем прошлом.

Ветер с дождём трепал её волосы, увлажнил щёки и… подоконник. Амелия плотно затворила окно.

В автомеханической мастерской Амелию встретили хорошо, вернее, как обычно. Особо никто и ни о чём её не расспрашивал. Скорей всего, это было не столько проявлением деликатности со стороны рабочих и служащих автомеханической мастерской, сколько нежеланием людей лезть в чужую душу. Почти все и всё понимали. А тех, которые, всё-таки, на всякий случай остро желали что-то знать, не касающееся их, бесцеремонно осаживали.

Ведь не помощи же она и моральной поддержки она просила у них. Древцова считала, что всё самое неприятное и страшное уже позади. Но радоваться ей было особо нечему, потому и работала она, молча, выдавала инструменты мастерам и рабочим, не выражая особых эмоций.

– Смотри на мир веселей, Амелия! – посоветовал ей Олег Проточный. – На Земле не существует ни одного человека без проблем. Но, не взирая ни на что, люди поют и пляшут.

– Мне нравятся твои шутки, Олег Дмитриевич, – ответила она. – Пока что не до песен, но скоро я приду в себя. Обещаю, товарищ начальник.

– Вот и славно.

Поддержав её морально, пусть неуклюже, но так, как умел, Проточный отправился в станочный цех.

Конечно же, Древцова обратила внимания на то, что вместо охранника ЧОПа «Манул» Зиновия Щукина рядом с инструментальным и складом готовой продукции дежурил уже другой человек. Это был тучный мужчина пенсионного возраста в пятнистой форме, с десятизарядным карабином «Сайга» Владимир Александрович Манюков.

Она знала его имя, отчество и фамилию. Он тоже. Такой здесь был порядок. Ведь Древцова – материально-ответственное лицо.

– А куда, Владимир Александрович перевели Зиновия Щукина? – поинтересовалась она. – Может быть, он уволился из вашего охранного предприятия.

– Нет, Амелия, он не уволился, – ответил Манюков. – Его перевели.

– На другой объект?

– Если тюрьму можно считать объектом, то да. Большой срок ему грозит, если не пожизненный. Он сам сдался полиции.

Это новость ошарашила Древцову. За что же можно посадить такого доброго и весёлого парня? За какие дела его держат в камере предварительного заключения?

Но новый охранник Владимир Александрович коротко и обстоятельно объяснил, что Щукин из обреза, то есть из охотничьего ружья с отпиленными стволами застрелил Хиндина. За что и про что всё это получилось. В полиции и в следственном комитете он просто объяснил самым разным сыщикам, что ему не нравилась рожа этого хмыря.

– Вроде, этот Хиндин, не так давно трудился здесь автомехаником, – сказал Манюков. – Честно говоря, Амелия Игнатьевна, никто у нас и подумать не мог, что Зиновий пойдёт на такое убийство. Всё, что знаю, я тебе сообщил. Может быть, произошло из-за какой-нибудь дамы. Но не знаю. Врать не буду.

– Жалко Зиновия, – тяжело вздохнула Древцоваа. – Такой тяжкий грех на свою душу взял. Глупо.

– Ничего в этом умного нет, – Манюков посмотрел на циферблат ручных часов. – Настало время обходить территорию. А ты тут смори в оба. Вдруг кража или какой-нибудь налёт. Ты знаешь, где сигнальная кнопка.

– Знаю.

Она смотрела вслед Манюкову и беззвучно плакала. Амелия прекрасно понимала, что причиной этого несчастья является она. Один человек погиб, другой будет отправлен на зону особого режима. И ничего исправить нельзя.

А через полчаса её лично вызвал в кабинет лично Илья Митрофанович Раздобреев. С Амелией решила побеседовать следователь Зинаида Чернова. Он предоставил для их разговора свободную комнату. Его присутствие при этом было, по выражению Черновой, нежелательно. Но генеральный директор и владелец преприятия всё понимал и умел отличать «чёрное» от «белого».

Как положено она сообщила Амелии, кто она, и даже показала Древцовой своё служебное удостоверение и приступила к делу.

Можно сказать, Зинаида Яковлевна начала с места в карьер. Она сообщила Древцовой:

– У меня есть предположение, что вы, Амелия Игнатьева, являетесь непосредственным заказчиком убийства гражданина Хиндина.

– С какой стати? – возмутилась Амелия. – Вам об этом Щукин сказал?

– Он, конечно же, это категорически отрицает. Но, тем не менее, не стал скрывать того, что отомстил плохому человеку за ваши, скажем так, страдания.

– О чём вы говорите? Я любила Хиндина. А Щукина мне просто жалко.

– От любви до ненависти один шаг. Как раз, я убеждена в обратном. Если у вас есть совесть, то лучше уж признаться в содеянном.

– Вы предлагаете мне сознаться в том, чего я не совершала?

– Мы о вас навели кое-какие справки. Знаем, что вы непростой человек. Например, каким-то образом совершенно незнакомый вам человек, гражданин Завадов, оставил вам в наследство не только квартиру, но и определённую сумму денег. А потом вдруг попал под колёса автомобиля. Согласитесь, странное стечение обстоятельств.

– Вы нехороший человек, злой и необъективный.

Слёзы покатились по щекам Амелии.

Но тут же Чернова начала её успокаивать, говоря о том, что она ничего не утверждает, а лишь предполагает. И это не допрос, а просто беседа, не больше.

– Хорошо, пусть будет так, – сказала следователь. – Дело мы раскрыли, и можно обойтись без нюансов и тонкостей.

– Не вы дело раскрыли, – уточнила Древцова. – Просто Зиновий Щукин явился к вам с повинной. Так люди говорят. Другого варианта он не видел. Мне очень жаль его. Мне не понятен поступок Зиновия. Он не имел права убивать даже очень плохого человека.

– Мне тоже жаль, что вы не можете сообщить мне ничего важного. Я поняла, что напрасно потеряла время. Может быть, в вашей жалкой душонке, когда-нибудь, проснётся совесть. Ничего не хотите мне сказать?

– Я подумала и решила сообщить вам нечто важное, Зинаида, кажется, Яковлевна.

– Именно так. Я слушаю вас!

– На нашем предприятии срочно требуется рабочий по уборке территории, проще говоря, дворник или мусорщик.

– Пока не понимаю, как этот факт можно связать с делом по убийству гражданина Хиндина.

– Подойдите к нашему генеральному директору Илье Митрофановичу Раздобрееву. Может быть, он примет вас на эту должность. Но работать надо будет честно и без всяких там прогулов.

– По какому праву ты мне это говоришь, распущенная и невоспитанная девица?

– По праву человека, который не желает выслушивать оскорбления в свой адрес и ваши бредовые предположения! Вы – никчемный человек! Это мое мнение и предположение. Мне так кажется.

– Я – капитан юстиции, юрист первого класса! Заруби себе это на носу, гражданка Древцова.

– Видите себя прилично, Зинаида Яковлевна. Не обижайтесь на меня. Время довольно странное, и таких, как вы, не тысячи, а миллионы. А я – человек! Возможно, не такой удачливый и обогретый жизнью, как вы. Не птичка жаворонок. Я человек. Но проблемы свои я решу… У вас ещё имеются ко мне вопросы?

– Нет! Живите пока и дышите глубже.

Гордо подняв голову вверх, Чернова, находящаяся в нервозном, возбуждённом состоянии, вышла из кабинета.

Прошла ещё неделя – и Амелию вызвал в свой кабинет генеральный директор автомеханического предприяти Раздобреев, который объявил Древцовой, что через несколько дней ей предстоит отправляться в Красноярск на двухмесячные курсы токарей, фрезеровщиков и штамповщиков. За это время, вполне, можно освоить основы этих профессии. Один месяц – теории, другой – практики.

Руководитель и владелец предприятия тут же пояснил Амелии, что, в самой ближайшей перспективе их автомастерская станет ремонтно-механическим заводом, и поэтому ему потребуются станочники самых разных профилей.

– Я туда одна поеду, Илья Митрофанович? – спросила она у директора. – Или со мной будет ещё кто-нибудь?

– Наш начальник станочного цеха Проточный рекомендовал тебя, Амелия, то есть вас, Амелия Игнатьевна, и такого же молодого человека, как вы, слесаря-наладчика по ремонту автомобилей Василия Гребнова. Полетите вместе. Билеты уже приобретены. Ты не передумала получить нормальную рабочую специальность?

– Нет. Я с большим удовольствием буду учиться. Спасибо вам, Илья Митрофанович.

– Не меня благодари. Вас обоих рекомендовал Олег Дмитриевич Проточный. Сегодня же оформляйте командировочные. А пока я тебя познакомлю с кое-какими подробностями по делу.

Сначала планировалось сделать эти курсы сделать трёхмесячными, но решили сократить срок учёбы, уплотнить программу, то есть загрузить учебный день до предела. Буквально все теоретические и практические занятия, от правил техники безопасности до металловедения, будет вести кандидат технических наук Геннадий Лаврентьевич Костюков, прекрасный токарь и, вообще, станочник.

Занятия будут проходить в центре города Красноярска по улице Урицкого-61 на базе Красноярского краевого Дома науки и техники Российского союза научных и инициативных общественных объединений. При необходимости можно получать консультацию Центра по обучению охране труда, который находится в этом же здании.

– Проживать будешь в двухместном номере шикарной гостиницы Красноярск, – продолжил знакомить Амелию с необходимой информацией начальник. – Она тоже расположена на улице Урицкого, недалеко от места обучения. Полный комфорт.

– Очень удобно, – согласилась с ним Амелия. – Но это, наверное, слишком дорого.

– Проживание и трёхразовое питание с разнообразным меню уже оплачено. В здании гостиницы функционирует неплохой ресторан паназийской кухни «Бангкок». Но вам будут предлагать отечественные российские блюда, без всяких сюрпризов.

– Это фантастика какая-то, Илья Митрофанович! Всё бесплатно.

– Никакой фантастики. Подобные вещи практиковались даже в конце девяностых годов минувшего и в начале нынешнего веков. Во-первых, это специальная статья расходов, во-вторых, опираюсь на давние деловые и дружеские связи. А командировочных тебе и Гребнову на мороженое и конфеты хватит.

– Я буду стараться.

– Все мы стараемся, но не у каждого получается. Если не коммерческая тайна и ни какая-нибудь другая, Амелия, расскажи мне о себе, о том, как живёшь, что тебя беспокоит.

Как ни странно, но Древцова после этих слов прониклась ещё большим уважением к этому сорокалетнему, грузноватому человеку. Всё о своей жизни рассказала, как на духу.

Он тоже поделился некоторыми своими воспоминаниями и текущими проблемами. У кого их нет? Каждый смертный чем-то озабочен, и в радости существует, и в печалях.

– Нелегко тебе в жизни придётся, Амелия, – он погладил свой подбородок. – Не просто, скажу тебе прямо.

– Почему вы так считаете, Илья Митрофанович? – сказала она. – Это из-за моего вредного характера? Да?

– Частично из-за него. Но, в большой степени, по той причине, что ты безумно красивая девушка. К таким, как ты, всякая грязь и соблазны липнут.

– Что же делать?

– Надо стараться жить просто, по-человечески или, в крайнем случае, так, как можешь, как получается. Материться-то умеешь?

– Ну, знаю некоторые выражения и слова, – смутилась она. – Среди людей ведь нахожусь. Приходится кое-что слышать.

– Тогда я почти за тебя спокоен. Всех советчиков, критиков, завистников и прочих посылай подальше. А тем, кто начнёт возмущаться, посылай открытым текстом подальше в одно из двух конкретных мест. Но марку держи, старайся держать себя в руках и слишком уж не поддаваться собственным и посторонним эмоциям.

Впервые за пару последних лет она так искристо и открыто засмеялась. Амелии понравились слова и даже дидактические нравоучения Раздобреева. Он почти в два раза старше её и, конечно же, гораздо опытней, чем она.

Без суеты и приключений Древцова и Гребнев добрались до Красноярска. Они в салоне самолёта имели возможность и поговорить про жизнь, и обсудить свои планы на будущее, и разглядеть друг друга. Низкорослый и худощавый Василий, с жидкими светлыми волосами на голове и удлинённым лицом ни коем образом даже и близко не напоминал ни смазливого героя любовных киношных сериалов и так же крутого супермена. Самый обычный парень, каких немало встречается в городах и весях.

Но, наверное, был неплохим человеком, спокойным, добродушным и, по мере своих возможностей, отзывчивым. Вёл себя с Древцовой сдержано и не делал ей никаких комплиментов. Воспринимал существующий мир, как должное, не требующее его оценки.

Прибыв в Красноярск, они довольно быстро добрались до гостиницы. Там без лишних промедлений и слов им выдали ключи от их двуместных номеров, расположенных на третьем этаже.

Обстановка в номере понравилась Амелии. Всё необходимое в нём имелось: от телевизора до холодильника. Она заняла своими вещами одну половину большого шкафа. Обратила внимание на лист бумаги, лежащий на столе, на котором было напечатано расписание занятий, с указанием точного адреса и месторасположения завтрашних занятий. Здесь же было указано время завтрака, ужина и обеда в ресторане «Бангкок».

До обеда времени оставалось предостаточно, и Амелия решила немного отдохнуть на просторном диване, не раздеваясь.

На следующий день начались занятия. В одном из классов в Доме науки и техники собрались будущие токари, фрезеровщики и штамповщики – двенадцать парней и восемь девушек из городов Восточной Сибири.. Наглядной агитации здесь имелось с избытком. В основном, плакаты. Но у стенки стоял и большой токарный станок. Видимо не только для того, чтобы его можно было потрогать руками. Глаза слушателей курсов тоже должны привыкать к тому техническому устройству, с каким и подлобным ему молодым рабочим придётся иметь дело.

Собравшиеся в классе знакомились с обстановкой и друг с другом, вели беседы в ожидании преподавателя. В основном все говорили, но молчали, положив перед собой толстые общие тетради, Амелия и Василий.

Через несколько минут в класс в чёрном костюме, в белой рубаке, но без галстука, вошёл высокорослый, седовласый, примерно, пятидесятилетнего возраста мужчина. В правой руке он держал большой кейс, загруженный журналом для занятий, специальной литературой и так далее.

Все встали. Потом, по взмаху руки преподавателя , заняли свои места. Он громко назвал своё имя, отчество и фамилию: Геннадий Лаврентьевич Костюков. Сразу же сообщил, что все уроки, и теоретические, и практические, будет вести только он потому, что с техникой и, в целом, с производством знаком не понаслышке.

Костюков сел за большой и массивный стол, расположенный перед слушателями курсов, открыл свой кейс и выложил перед собой почти всё содержимое кейса, который тут же отодвинул далеко в сторону. Он, лукаво прищурив глаза, сказал:

– А поднимите руки все те, кто хоть раз в жизни видел настоящий токарный станок!

Абсолютно все, некоторые со смехом, подняли руки.

– Единогласно! – специалист по токарному делу, кажется, не скрывал своего хорошего настроения и желание поболтать ни о чём. – Тогда, объясните мне, старому идиоту, что я здесь делаю, если некоторые из вас втайне безоглядно верят в мудрость устоявшегося выражения: «Пришёл, как говорится, увидел и победил»! Я, как раз, и постараюсь вас убедить в том, что увидеть мало! Необходимо физически и духовно слиться со станком, и тогда не всё, но очень многое совершится, сбудется. Но и это только начало.

Преподаватель не призывал, но настойчиво советовал попытаться каждому из слушателей не сейчас, а в будущем, попытаться, образно сказать, духовно и физически слиться с токарным станком. Без всякого преувеличения настоящий специалист своего дела, истинный художник, мастер, способен творить чудеса не только из куска металла, но деревянного бруска.

Никакой пресловутый миллиард «особо избранных» двуногих субъектов не выживет без токаря, фрезеровщика, штамповщика и, вообще, без рабочего человека, который и является производителем истинных духовных и материальных ценностей.

– Я не берусь утверждать, что тот человек, который никогда в жизни не держал в руках, к примеру, лопату, – сказал Костюков, – не может стать эстрадным певцом или актёром театра. Но глубоко убеждён, что любой творец, не опирающийся на опыт и чаяния рабочего человека или крестьянина, обречён быть обычным мыльным пузырём. Невероятно, но факт.

Такой, как говорится, красивый шар полетал немного и.. лопнул. А рабочий человек – совсем другое дело, он – надёжная и твёрдая основа всех основ.

Конечно же, государство – это народ, а не кучка никчемных бездельников.

– Но давайте же, дорогие мои, – сказал Костюков, – навсегда оставим социальную, антропологическую, и, в большой степени, морально-этическую тему, и перейдём непосредственно к изучению нашего предмета.

– Давайте! – просто сказал кто-то из парней, слушателей курсов. – Чего о них-то говорить? С ними давно уже всё понятно.

Кивнув головой, преподаватель указал пальцем на Гребнова:

– Вот вы, встаньте, пожалуйста, молодой и красивый человек!

Василий, смутившись, приподнялся с места.

– Вот вас лично, что привело сюда? – поинтересовался Геннадий Лаврентьевич. – Почему вы решили стать, к примеру, не космонавтом, а токарем.

– Потому, что, сами понимаете… В космонавты, вряд ли, меня возьмут. Хочу освоить нормальную профессию. Мне уже двадцать два года.

– Садитесь! – сказал преподаватель. – Даже сейчас, в один из дней непонятных и глупейших закордонных санкций я щедро ставлю вам, в журнал, «пятёрку». За вашу откровенность. Как ваше имя и фамилия? Говорите!

– Василий Гребнов, – ответил парень.– Из Иркутска.

– Не слышал! – преподаватель состроил гримасу удивления и даже недоумения. – Абсолютно ничего не слышал.

– Наш город находится не так далеко от вашего, – пояснил Гребнов. – Но вы же знаете, Геннадий Лаврентьевич.

– Где и что находится, я прекрасно знаю, – пояснил Костюков. – Но не слышал главного! Вашего отчества. Вот чего я от вас, уважаемый друг, не услышал.

– А-а! Ну, ладно. Тогда, Василий Иванович… Гребнов.

– Садитесь! Надо же, Василий Иванович, как легендарный комдив Чапаев. Я горжусь вами! Вы честный человек. Таким должен быть настоящий российский токарь, – преподаватель не унимался и сыпал остротами направо и налево. – Кстати, это касается и всех остальных рабочих специальностей.

Улыбающийся Гребнов, в конце концов, сел. А преподаватель, поставив ему оценку в журнал, начал ходить по классной комнате, потирая руки. Настроение у слушателей курсов он поднял в течение нескольких минут на высокий уровень, нашёл с ними почти полный контакт.

После короткого диалога с Гребновым преподаватель и, понятно, руководитель курсов станочников конкретного профиля решил провести перекличку, познакомиться с каждым слушателем отдельно. Он задавал им житейские вопросы, каждого, как мог, мотивировал, заранее направлял в нужном направлении и ободрял.

Древцовой не преминул сказать:

– Вы, Амелия Игнатьевна, красавица. Такого чуда я практически в своей жизни не наблюдал. Уверен, что вас начальники сразу же поставят к самому современному станку. Но, разумеется, я шучу.

– Я это поняла, – просто ответила Древцова. – Но не всё так просто в жизни.

– Держитесь! – порекомендовал Костюков. – Вам ничего другого не остаётся делать.

Понятно, что ещё до начала занятий слушатели курсов обратили на неё внимание. По-разному посмотрели на неё, и каждый подумал о чём-то своём, сокровенном и тайном.

Казалось, что Костюков и не собирается переходить непосредственно к делу. Но это было совсем не так. Костюков тут же порекомендовал всем открыть тетради и блокноты и кратко записывать всё, что он говорит. Сегодняшний день, до шестнадцати часов вечера, с перерывом на обед, он намерен просто рассказывать о профессии токаря.

Должны же они познакомится с историей токарного дела, с его, к сожалению, медленным развитием. О сегодняшнем дне профессии тоже обязательно стоит поведать.

– Может показаться невероятным, – начал свой рассказ Геннадий Лаврентьевич, – Но машины для обработки металла с ножным приводом появились только к середине шестнадцатого века… Но признаки токарного дела наблюдались и в глубокой древности.

Неважно даже то, когда было изобретено колесо. Первые, как бы, токари довольно успешно кремниевым ножом вырезали на бивнях мамонтов изображения самых разных растений, животных и, разумеется, инопланетян, которые по каким-то странным и необъяснимым причинам в те времена посещали Землю. Но насчёт невероятной активности на нашей планете нездешних гуманоидов-космонавтов пусть ломают головы сторонники теории палеоконтакта.

Их же, молодых парней и девчат, интересовало сейчас всё то, что касается их будущей профессии. Условно лишние знания никогда не помешают.

Как будто, отойдя от темы, Костюков вдруг начал вспоминать мифы и легенды Древней Греции, которые, как многим казалось, не имели никакого отношения к их будущей профессии. Речь пошла о Герое древних преданий Геракле. Он рассказал о том, как накачивал свою мускулатуру всем известный, по тем же, анимационным фильмам, Геракл, он же – Геркулес.

Каждое утро прославленный «качок» древних времён обходил по периметру огромный стадион с телёнком на плечах. Время шло, и буквально через год Герою Эллады приходилось, прогуливаясь таким образом, носить на своём загривке на спине, не телёнка, а очень большого быка. Всё происходило именно так, поскольку представители крупного рогатого скота очень быстро растут и набирают вес.

Тут же Геннадий Лаврентьевич пояснил, что токарь, прежде всего, должен быть физически здоров, иметь крепкие руки и ноги. Всю смену в напряжении стоять у станка не так уж и просто. Правда, в некоторых случаях, можно работать и сидя. Но при этом нагрузка на позвоночник и на всё остальное почти никуда особо не исчезает. В любом случае рабочему этой профессии удобней и сподручней работать стоя.

– Но ведь Геракл не занимался токарным делом, – бросила реплику Надя Наумова из Ангарска, – ходил себе и занимался спортом.

– Это как сказать, – заметил Костюков. – Есть предположение, что этот мифический или, возможно, реальный герой частенько сидел за гончарным кругом. Геракл, с помощью специального крепления на нём камней, железным резцом обрабатывал булыжники. Самый настоящий токарь.

– Зачем он это делал? – спросил Степан Ежов из Читы. – Лучше бы горшки лепил.

– Я думаю, что он, таким образом, накачивал мышцы рук и ног, да и шеи,– предположил Костюков. – Может быть, заодно создавал и оригинальные произведения искусства. Впрочем, это, скорей всего, тоже легенда и предположение.

Первый день занятий был насыщенным, и слушатели курсов с непривычки устали. Ведь такое количество информации не так просто запомнить и осмыслить.

Вечерами слушатели курсов были свободны, и надо было, как-то, после ужина разгонять скуку, коротать время. Парни и девушки «отрывались», что называется, как могли. Многие из них сразу же не стали терять времени. В круговорот новых страстей и знакомств попала и Древцова, она не стала исключением из правил. Более того, не только окружающим, но самой Амелии временами казалось, что в неё вселился какой-то бес.

Вот и нынешним вечером она не собиралась сидеть в одиночестве в своём комфортабельном номере шикарной гостиницы «Красноярск». Вместе с ней в апартаментах обитала такая же молодая особа Вера Комова. Симпатичная, не перекрашенная, а самая натуральная блондинка.

Она сидела у трюмо и наводила… полный и основательный макияж, подкрашивала ресницы и губы.

– Верочка, ты опять собралась на ночь в гости к своему Жукову? – спросила Древцова. – Ты извини, но ты же рассказывала, что у тебя, в Братске, есть парень…Ты утверждала, что Жора Иванов тебя любит.

Комова на мгновение отвлеклась от своих занятий, внимательно посмотрела на Ирину и откровенно сказала:

– Мой Иванов симпатичный и в постели нормальный, и я тоже его люблю.

– Тогда чего ещё тебе надо? Этот местный… Жуков, к которому ты бегаешь, он же старик… сорокалетний. Зачем он тебе, Вера?

– Зачем? Да просто, оторваться. Пусть не по полной программе, а как получится. Когда и где я ещё это сделаю? Не в Братске же. Там, в нашем микрорайоне, всё на виду. Там быстренько моему Жоре все и сообщат… доброжелатели.

– Не подумай, Вера, что я тебя воспитываю.

– Говори, что хочешь, без разницы, Амелия. А мне, может быть, для разнообразия такое отвлечение необходимо. Для здоровья… Я очень редко своему Жоре изменяю. Увлечение такое. Работа и дом, больше ничего у меня нет.

– У тебя, Вера, есть… любовь. Тебя любят.

– Хорошо, что любят. А тут… В общем, Жуков, Максим Захарович, конечно, женат, но мне без разницы. Кроме того, кем-то работает в местной администрации, чем-то заведует. Он мне золотое кольцо с камнем подарил. Хочешь, покажу?

– Ты же мне вчера его демонстрировала. Забыла, что ли? Помню, фиолетовый. Если бы меня кто-нибудь так любил, как тебя твой Жора, то я никогда бы не стала изменять этому человеку.

– Только не надо «ля-ля»! Тебя многие мужики в тайне от жён и невест очень…хотят, да и, по-своему, любят. Да и не стоит из себя монашку строить, Амелия. Я же знаю, что по ночам, когда я ухожу из гостиницы, ты с учителем математики Погудаевым тут, в номере. Везде и всюду кто-нибудь и кого-нибудь знает. Мир тесный и не такой уж великий.

– Да, он заходил. Может быть, мы с ним просто беседовали.

– А ночью вы кроссворды разгадывали. У тебя получается, что ты – честная давалочка, а я – шалава. Так?

– Ни черта ты не поняла, Верка. Мне так хочется ударить тебя чем-нибудь тяжёлым по твоей дурной голове.

– Не успеешь! Я тебе так кулаком по носу заеду так, что он на бок свиснет, и не будешь ты народной красавицей. А, между прочим, то, что ты с Антоном Владимировичем Погудаевым снюхалась стремительно, за неделю, не только вся округа знает, но и его жена… Он ведь родился и вырос в центре Красноярка. С ним в этих местах каждая собака знакома.

– Я и не знала, что он женат.

– Мне донесли. Его супруга, вроде бы, как и он, педагог. Кажется, Нелли Максимовна. Средняя школа, где он учит всему доброму детей, где здесь, совсем рядом.

Неожиданное известие весьма шокировало Древцову. Антон женат, но почему-то не сказал ей об этом. Её тайна стало явной. Впрочем, чего она ещё хотела? Быть на виду и оставаться невидимкой? Не получится.

Амелия встала с кресла и подошла к подруге, положила ей руку на плечо:

– Что же мне делать, Вера? Я же просто хотела… отвлечься от прошлого. Я ведь не люблю этого Погудаева. Сегодня он придёт ко мне. Что я могу ему сказать? Мне совсем нечем его порадовать.

– Вот и скажи ему, что ты, пусть и красотка, но, по сути, распутная девка, как та сорока-белобока. Этому дала, этому дала, а вот этому – не дала. Не успела дать. Или я не права?

– Ты думаешь…

– Я не думаю, а знаю. Ты уже за этот короткий срок перепихнулась тут с одним шофёром. Про других не знаю. Не слышала. Врать не буду.

Комова встала, наконец-то с кресла, оторвала свой взгляд от трюмо.

– Посмотри, Амелия, – спросила она, – у меня юбка не помята!

– Не помята!

– А чего ты злишься? Ну, пошли со мной. У Максима много знакомых мужиков-сорокотов. Кстати, разведённых. А вот ты, связалась с женатым.

– Одевайся теплее. Уже сентябрь.

– Конечно. Куртку накину.

На глазах Древцовой появились слёзы. Вера развела руками:

– Какая-то ты, Амелка, эмоциональная. Вот за это ты мне не нравишься. Ну, дала не тому, подумаешь! Чего тут расстраиваться. Сейчас жизнь такая. У народа полная демократия в этом плане. В других вещах её почти не наблюдается.

– Мне надо остановиться, но могу. Сорвалась с катушек.

– Всё это есть. Просто, они, продуманные, если и дружат с кем-то организмами, то очень тихо, без рекламы. Ты не только симпатичная, но и простая и прямая, как новый веник. Ладно, не обижайся на мои слова, Амелия. Это я так. Никто ведь нас, баб, не понимает, даже некоторые… бабы.

Вера обняла за плечи Амелию и поцеловала в щеку. Глянув искоса в зеркало-трюмо и поправив причёску, надела ветровку, накинув на левое плечо сумочку. Игриво помахав Древцововй рукой, она вышла из номера.

Амелия села в кресло. Подперев голову руками, задумалась. Да, жизнь продолжалась, но ошибки повторялись. Ничего в личной жизни у неё ничего не клеилось. Ну, зачем ей было спешить с кем-то и зачем-то… сближаться? Кому и чего она хочет доказать? Но ведь нет же с ней рядом человека, который бы по-настоящему любил её.

К зданию гостиницы спешил с огромным букетом гладиолусов учитель математики одной из общеобразовательных школ Погудаев. Он торопился к своей возлюбленной Амелии. Пока ещё молодой педагог совершенно потерял от неё голову.

Высокорослый, но не богатырского телосложения, очкарик Антон Владимировч, может быть, в первый раз в жизни почувствовал себя мужчиной. Конечно, он всё понимал, даже то, что он женатый человек, связался с очень красивой иногородней девицей. Ведь закончит свою учёбу и уедет в свой Иркутск.

Скорей всего, она о нём и никогда не вспомнит. Или, возможно, останется в Красноярке, и будет он при ней в качестве бесплатного приложения. Но он был готов ко всему, лишь бы находиться рядом с Амелией.

Погудаев встал перед входом в гостиницу «Красноярск». Решил перекурить. Антон Владимирович всегда волновался перед встречей с Амелией. Возможно, понимал, что та не питает к нему особенных чувств. Но Погудаев очень надеялся на то, что всё обстоит иначе. Он был в числе многих сотен тысяч наивных глупцов матушки России, которые беспричинно рассчитывают на великие и неугасающие чувства к своей персоне тех, кого они с пятого раза выбрали.

Но ведь меняются не только времена, но и нравы. Впрочем, меркантильность в отношениях между мужчиной и женщиной всегда существовала. Погудаев из кармана пиджака пачку с сигаретами, закурил.

Из гостиницы вышел самый настоящий представитель крупного бизнеса, владелец многих предприятий Рудольф Прохорович Гаримаска. Он, разумеется, вышел не один, а с многочисленными телохранителями и местными начальниками разных уровней. Человек не очень молодого возраста, грузноватый, разбогатевший в конце минувшего века непонятным образом и при поддержке целого ряда важных чиновников государственного уровня. Кого-то, видимо, навещал здесь или проживал вместе со своими приближёнными в специальных апартаментах.

Охрана и телохранители грубо потеснили Погудаева в сторону, причём, так, что у него выпал из рук букет с цветами и по пёстрым гладиолусам бесцеремонно и важно прошагала вся процессия. Но добрый, справедливый и отзывчивый Гаримаска остановился и подошёл к растерянному учителю. Он сказал, подчёркнуто вежливо и несколько озадачено:

– Извините нас, товарищ, за наглость моего телохранителя. Он своё получит.

Рудольф Прохорович полез в карман пиджака за деньгами:

– Я хочу, извините, в десятикратном размере возместить стоимость ваших цветов. Думаю, вас это устроит.

Погудаев попытался отказаться от денег, но под упорным, настойчивым и проницательным взглядом, как бы, олигарха, вся же, взял их. Учитель ответил просто:

– Эти цветы стоят не так уж и дорого. Но они были для меня… бесценными. Разве в деньгах дело?

– Понимаю, – кивнул головой Нестеров. – Понимаю Вас. Дорога, как говорится, ложка к обеду. А тут вам всю обедню испортили.

Вся процессия остановилась.

Предпрениматель жестом подозвал к себе провинившегося телохранителя:

– Вот так, Азаров, чтобы через десять минут у этого замечательного товарища в руках был букет цветов и не хуже того, который ты только что выбил из его рук.

– Но ведь я должен был оберегать вас, Рудольф Прохорович, – невозмутимо ответил телохранитель. – У меня служба такая.

– Показуха, Азаров! – вскипел Гаримаска. – Принесёшь цветы, извинишься перед товарищем и отправляйся в гостиницу. Пакуй чемоданы! Поедешь домой! Утречком. Не волнуйся, расходы будут оплачены… В обиде не останешься.

– Но я обязан вас сопровождать, – телохранитель гнул свою линию. – Я надёжен. Вы же прекрасно об этом знаете.

– Ни хрена ты мне уже не должен и не надёжен! – Гаримаска, скорей всего, только изображал ярость и негодование. – Тут дармоедов достаточно. От кого меня тут охранять и беречь? Всё! Идите!

Уже, как бы, бывший телохранитель Азаров, относительно проклиная в душе всё на свете, отправился на поиск букета цветов. Надеялся, что ему повезёт. Правда, рядом цветочный бутик-магазинчик. В нём и по ночам идёт торговля.

Если не купит такие же гладиолусы, то приобретёт розы или тюльпаны.

– Зря вы так, – заступился за Азарова учитель математики. – Он ведь, ваш телохранитель, очень хотел… выслужиться, то есть отличиться перед вами.

– Вот и прекрасно, что вы это поняли, – улыбнулся Гаримаска. – Надо ведь, поймите, всем нам в жизни не выслуживаться, а служить по-настоящему России и народу её. И я здесь не причём, я просто – ответственное лицо. У каждого своя карма, да и дхарма. Желаю вам всего доброго!

Он пожал своими огромными, длинными и толстыми пальцами правой руки ладонь Погудаева. Демократия, как бы, налицо, а вместе с ней – и равенство, и братство, и, наверное, справедливость.

Свой разговор Гаримаска продолжал разговор с приближёнными, но уже находясь в отдалении от Погудаева. Он не мог, да и не хотел, слышать всё то, о чём они там говорили. Всё-таки, Антон Владимирович был огорчён тем, что остался без цветов, не взирая на то, что ему было солидно заплачено. Но, конечно же, потеря пышного букета гладиолусов – только повод для печали. Причина крылась в его сложных и почти неопределённых отношениях с Амелией.

Жизнь учителя Погудаева значительно усложнилась не так давно, после того, как он встретился с Древцовой. Он снова закурил, и было от чего. Антон Владимирович увидел, как к нему по ступеням гостиницы поднимается его жена Нелли Максимовна. Худенькая, маленькая, молодая женщина. Надо сказать, что не очень симпатичная и уже окончательно не любимая. Это он понял после того, как встретил Амелию. Теперь уже он не сомневался в том, что дорога и близка ему только она, капризная и взбалмошная девица.

Нелли подошла к нему, прикоснулась рукой к плечу мужа и, пристально глядя ему в глаза, тихо произнесла:

– Жаль, что всё так получилось, Антон.

– Разве я в этом виноват, Нелли? Ты должна понять…

– Я должна понять тебя и эту… развратницу Древцову? Что ты говоришь, Антон? А кто меня поймёт? Премьер министр? Но ведь не в его компетенции понимать такое… Я к тому, что мы с тобой так долго и упорно строили своё счастье, и ты его разрушил одним махом, совратитель молоденьких девиц. По лезвию ножа ходишь.

У него на глаза навернулись слёзы. Он попытался обнять Нелли, но молодая женщина оттолкнула его от себя.

– Вот видишь, – укорила она, практически, уже бывшего мужа. – Ты готов расплакаться, как женщина. А я вот держусь! И буду держаться. Пусть я любила тебя, но жизнь на тебе не заканчивается. И не собираюсь я с твоей Древцовой разборок утраивать.

– Конечно. Зачем они?

– Не достойна твоя развратница моего внимания! Кончена моя преподавательская карьера здесь, в этой школе. Слава богу, наконец-то, что-то в моей жизни определится. Пусть ищут нового учителя биологии!

– Ты, всё-таки, Нелли, решила уехать отсюда?

– Не уехать, а улететь. Завтра же, первым утренним рейсом, – Нелли подняла правую руку над головой, махнула ей, несуразно изображая воздушное пространство. – В школе с начальством я договорилась. Без отработки отпускают, представь себе! Вошли в положение.

– Куда ты, Нелли? Куда ты собралась?

– К своим родителям, в Благовещенск! Куда же мне ещё от тебя бежать? Только с мамой и с папой рядом мне и залечивать душевные раны. Но свято место пусто не бывает. Твоё место займёт другой. Запомни, что по-настоящему мужики любят не красивых, как твоя… тёлка! А таких страшненьких, как я! Мы, серые мышки, гораздо надёжнее… в силу обстоятельств. И ты не ищи меня нигде и никогда! Слышишь? Я никогда тебя не прощу!

– Я не буду тебя искать… нигде и никогда, Нелли! – угрюмо ответил Погудаев. – Ты прости, но я понял, что не любил тебя.

– Я тоже многое поняла! Я поняла, что ты уже никогда не станешь здесь директором школы. Ты убежишь отсюда через несколько дней. Потому, что ты, Антошка, не нужен ей. Эта девочка отходит от недавних душевных ран. Я многое о ней узнала. Пришлось. У неё будет ещё много мужчин, таких же губошлёпов, как ты.

– Она совсем не такая!

– Поверь мне, твоя Амелия… Да какая она, к чёрту, твоя! Чужая… для всех! Я понимаю, она несчастна. Но зачем же пакостить другим? Ей не к кому приткнуться, по большому счёту… А ты этим воспользовался… педагог липовый!

Ему было не очень-то приятно, что Нелли так возненавидела Амелию. Он почти не сомневался в том, что она накатала на неё жалобу в администрацию Центрального района Красноярска. В простушках Нелли никогда не числилась.

Но, всё-таки, он понимал свою жену. Она нервничала, она его… теряла навсегда. Ещё Нелли сказала, что у славного и эгоистичного Антоши Погудаева теперь дорога одна… в обычные работяги. Просто потому, что он не поднимется, не придёт в себя от удара, который очень скоро получит от… своей возлюбленной. Такой человек, как он, по-определению, не может быть педагогом.

– Ты знаешь, Нелли, похоже на то, что ты права. У меня осталась, пожалуй, единственная перспектива стать даже не охотником, а рядовым заготовителем лекарственного технического сырья, к примеру, – согласился с ней Погудаев. – Пусть она, Амелия Древцова, не будет со мной, но свершилось самое главное: я стал самим собой.

– Из тебя, Антон, получится плохой заготовитель трав, да и заводской работяга. Ты не приспособлен к физическому труду.

– Я буду стараться. Буду заниматься таёжным промыслом. Природа лечит все раны.

– Тайга не для тебя, а для крепких мужиков. А ты умрёшь под первым же мешком бадана, – она злорадно засмеялась, как умеют делать только униженные и оскорблённые женщины. – Ты ведь никогда не держал в руках ничего тяжелее… авторучки. А стрелять ты не умеешь. Слеп, как старый бурундук. Очкарик вечный! Бедный Антошка!

– Ты преуменьшаешь мои достоинства и возможности, Нелли. Так всегда было.

– Прошу прощения! Ты ведь и, на самом деле, стрелок…Правда, начал стрелять, но только глазами, причём, по смазливым бабам. Сегодня, перед отлётом на свою историческую родину, я ночую у подруги, Софьи Михайловны! Можешь приводить домой хоть весь цыганский табор! Не собираюсь с тобой делить квартиру. Детей мы не завели, а одна я нигде не пропаду. Прощай!

Она не выдержала и заплакала. Махнув рукой, Нелли быстро сошла со ступенек, и быстрым шагом направилась по центральной улице, потом завернула в проулок. Погудаев с печалью смотрел вслед своему навсегда уходящему, совсем не давнему счастью. Он посмотрел на циферблат ручных часов часы, и решил выкурить ещё одну сигарету… в ожидании букета цветов, в реальность которого он слабо верил.

В номере Древцовой, на диване, сидел её товарищ по курсам и земляк Василий Гребнов. Он держал в руках общую тетрадь, которую только что она ему дала.

– Спасибо, Амелия, – сказал он, – я за вечер всё перепишу. Запросто перекатаю.

– Да, Вася. Я думаю, что до начала завтрашних занятий успеешь. Но, мне кажется, тебе самому надо вести конспекты.

– Не успеваю я за Костюковым. Он быстро говорит, а я пишу медленно. Да и толком не понимаю, что в его лекциях важно, а что – нет.

– Всё, что касается нашей будущей специальности, то и записывай. Ведь скоро начнутся практические занятия, а потом придётся сдавать экзамены.

– Думаю, что как-нибудь их сдам. Правда, я не всё понимаю в токарном деле, – с огорчением сознался Василий. – Но кем-то же работать надо. Автослесарь из меня тоже не очень-то получился. В основном, на побегушках, что-то держу, ключи гаечные подаю. Получается, что я туповат.

– Не шути так над собой. Это не очень хорошо.

– Говорю, как есть.

– Ты станешь хорошим токарем и фрезеровщиком. Я не сомневаюсь.

– Родители у меня у меня были грамотными и умными. Я пошёл не в них.

– Ты извини меня, Вася, за вопрос. Почему ты говоришь, что они… были?

Он потёр правой рукой переносицу, а левой так смял тетрадь, что Амелии показалось – вот-вот на пол посыплется бумага.

Древцова обратила внимания, что Гребнов волнуется.

– Да вопрос, как вопрос, – пожал он плечами и на мгновение отвернулся в сторону. – Вполне, житейский. Родители у меня были геологами. Точнее, мама даже картографом. В общем, разбились они на вертолёте… три с половиной года назад. После этого мы со старшей сестрой перебрались к бабушке.

– Извини, Василий, – с сочувствием сказала она. – Я же не знала. Так ты не один, и это хорошо.

Он встал с дивана и, сжав зубы, проговорил:

– Нет, мы с бабушкой только вдвоём остались в трёхкомнатной квартире. Моя сестра Лена трагически погибла. Я пошёл! Надо переписывать конспекты.

– Я не хотела, Василий, причинить тебе душевную боль, – тихо произнесла Амелия.– Просто я глупая… Я понимаю, что задавала тебе вопросы, которые тебе не очень приятны. Я хотела сказать, что они совсем не приятные. Посиди немного. Я приготовлю кофе?

– Нет, не хочу никакого кофе!

– Ты держись. Ты же знаешь, что у меня, вообще, никого не осталось в живых. Да и личная жизнь пошла наперекосяк.

– Да у тебя, Амелия, вся жизнь впереди. В принципе, и у меня тоже.

Древцова подошла к нему. Халатик распахнулся, и обнажил интимные части её тела.

Она обняла руками его голову и сказала тихо:

– Бедный ты, мой бедный. Тебе на белом свете, наверное, ещё хуже, чем даже мне. Хочешь, я всегда буду твоей женщиной? Хочешь, я прямо сейчас отдамся тебе?

Он отстранил Амелию от себя:

– Ты жалеешь меня, а я тебя, – сказал он. – Это не совсем… нормально. Не обижайся, но я отношусь к тебе, как к своей сестре Лене, которой уже нет на этом свете. Ты, конечно, намного красивей, чем она. Но вы – похожи. И мне тебя… жалко.

Видно было, что он говорит то, что думает. Наверное, не умел, да и не желал лгать.

Древцова запахнула полы халата. Её самолюбие было задето. Она надула губы.

– Ты первый мужчина, который… отверг меня, – сказала она. – Я не понимаю, почему. Но плевать! Второго такого предложения тебе от меня не поступит. Но мы останемся друзьями. У нас почти одинаковые судьбы. Мы же с тобой будем друзьями, да?

– Я всегда со стороны любовался тобой, Амелия. Но думаю, что мы всегда будем друзьями. Но только не надо меня жалеть. На твоём пути встретится ещё много мужчин, которые просто… не заметят тебя. Каждый воспринимает красоту по-своему, да и не каждого она привлекает.

– Ты знаешь, я никогда я об этом не думала. Представляешь, я уже начинаю уставать от жизни. На полном серьёзе. Но по большому счёту она у меня пока и не началась, Василий.

– Не торопись от неё уставать, Амелия. Но, правда, ты… безумна красива. И это твоя самая большая беда. Старайся жить, как все. Сейчас у тебя появиться профессия. Это хорошо. А я, если честно, не хочу быть токарем. Но ведь надо в жизни кем-то быть. Но я ничего не хочу!

– Твоя меланхолия пройдёт. Всё наладится.

– Наверное, так и будет. Для тебя и для меня главное – найти свою вторую половину. Тогда всё и переменится в лучшую сторону. Но только бы не совершить ошибки… Ни тебе, ни мне.

Она отошла от него в сторону. Села за стол. Взяла сигарету из пачки на столе, закурила. Гребнов уже никуда не спешил, медлил, не уходил. Амелия в растроганных чувствах посмотрела на него и пожалела молодого человека, на долю которого выпало немало проблем и бед.

А ведь какой он славный, . Самоё страшное заключалось в том, что он прав. В жизни надо каждому найти своё место и свою… вторую половину. Не дай бог, ошибиться в своих чувствах, да и того, другого и неведомого человека. А красивой быть, на самом деле, страшно, но временами приятно.

Собственная неповторимость, хоть в чём-то, всегда тешит самолюбие человека, особенно, женщины. Но не всегда она себе в этом признается.

– Но, всё-таки, по-дружески скажу, – задумчиво произнёс Гребнов. – Только не обижайся. Ты, Амелия, штучка ещё та. Семью здешнего учителя Погудаева махом разрушила.

– Откуда ты знаешь? – вспылила Древцова. – Откуда вы все и всё обо мне знаете? Это же, в конце концов, не деревня, а большой город.

– Центр города, в котором многие другу друга знают. Люди рождаются и умирают, но при жизни знакомятся, обрастают связями. Это, Амелия, известно даже местным воронам Так всюду, даже в Москве.

– Я вот тебя жалею, Вася, а ты меня – нет. Ты бы мог мне об этом не говорить?

– Не мог. Мы ведь друзья. Ты можешь м в будущем натворить много бед для себя и для других. Какой-то у тебя взрывной характер. Мне кажется, тебе следует остановиться,

– Я начинаю это понимать, – Амелия издала тяжёлый вздох. – Но я, Василий, иногда не могу остановиться. На меня нападает какая-то злобная страсть. Мне хочется порой и водки выпить, и делать всё, что я пожелаю… с первым встречным, если он мне понравится на какой-то момент. Даже на мгновение.

– Плохо это. Ты береги себя, свой разум и красоту! Можно ведь и не усложнять собственную жизнь.

Сказав это, Гребнов вышел из её номера гостиницы, тихо затворив за собой дверь. Амелия упала грудью на диван, обхватив руками валик-подушку. Ей было безумно тоскливо. Сожалела она о том, что Гребнов оказался не таким уж и добродушным и скромным человеком. Ведь мог же об этом не говорить.

Учитель Погудаев, в душе которого горел пожар, уставший ждать у моря погоды, решил пойти в номер Древцовой без букета цветов и окончательно поставить точки над «и». Он направился к двери гостиницы, но вдруг ощутил резкий толчок в спину. Оглянулся.

Сзади него стоял подвыпивший мужик лет сорока, в фуфайке, с красной рожей и выпученными глазами.

– Ты это… сейчас от меня, конкретно, – угрожающе сказал он Погудаеву, – по рылу получишь, учитель, вырви тебе ногу!

– Не понимаю вас. По какой такой причине вы должны нанести мне телесные повреждения? Да и сможете ли, господин хороший? На ногах еле стоите.

– Я смогу и сделаю то, что обещал. И причина имеется. Ты, вот что, навсегда отстань от Древцовой. Озвучиваю на данную тему… первое и последнее своё предупреждение.

– Это ваше желание или кого-то другого?

– Какая тебе разница, очкастый крысёнок? Но скажу! С ней мой друган и шофёр Пашка Сирин раньше тебя дело имеет. А ты тут нарисовался, вклинился… Тебе нужны проблемы, я это понял.

– Кто там и что хочет, мне категорически… всё равно. Амелия сама всё решит и сделает выбор. Не тебе же за неё и за меня решать.

– Значит, не зря я тебя увидел и решил подойти… вот, – пьяный мужик приблизился к Погудаеву почти вплотную. – Слов ты не понимаешь. А я за Пашку Сирина любого на портянки порву.

Невесть откуда нарисовавшийся хулиган в фуфайке не шутил, он взял тщедушного, хотя и высокорослого, то есть долговязого, учителя за грудки и уже намеревался нанести Погудаеву удар по лицу своим грязным и немаленьким кулаком. Но не успел. Кто-то очень легко оторвал его от Антона Владимировича и врезал ребром ладони изрядно выпившему искателю приключений по физиономии.

Мужик в фуфайке рухнул, как подкошенный сноп, на выложенную декоративной плиткой площадку перед входом в отель «Красноярск». На какое-то мгновение он даже потерял сознание, отключился. Оказывается, вовремя на помощь Погудаеву пришёл телохранитель олигарха Гаримаски, вернувшийся сюда с огромным букетом роз. Он, молча, протянул цветы Антону Владимировичу.

Встав на корточки, медленно поднялся во весь рост мужик в фуфайке, держась рукой за кровоточащую бровь. Он удивлённо посмотрел на телохранителя магната и с укоризной произнёс:

– И ты, Лёха, заступаешься за этого… дохляка, который свою жену бросил ради… А Паша Сирин холостяк, и очень хотел…

– Мне активно нагадить на тебя, Стёпа, и твоего придурка Пашу, – телохранитель чётко и безапелляционно выражал свою точку зрения. – Если ты хоть пальцем зацепишь этого человека, то я тебя бить не стану, а просто затрясу. Всю жизнь тебе придётся дрожать, как маленькой осине… на кладбище.

– Я, конечно, всё понял, Алексей, – угрюмо ответил Стёпа. – Понятное дело – уйду. Чего я тут смогу против вас двоих… Но ты не шибко-то изображай здесь из себя крутого. Прежде, чем руками махать, надо было бы разобраться. Пашка полюбил Древцову, а этот… Погудаев, балуется. Жены ему мало.

– Успокойся, Степан. Вполне вероятно, что эта приезжая девушка, иркутянка тоже развлекается, – предположил Алексей. – Допускаю, что девица отрывается по полной программе. Потом, когда-нибудь, станет чьей-то верной женой, если, конечно, она не замужем. И ещё…

– Что ещё? – проворчал Степан. – Я слушаю!

– Вали отсюда! Даю минуту! Если наедете на этого человека своей компашкой, – предупредил Алексей, – то нас тут с Гаримаской не так и мало. Он тоже, как и я, из местных, отсюда родом.

– Я понимаю, что с буржуями связываться опасно,  – с досадой махнул рукой Стёпа. – Пускай Пашка сам свои проблемы решает. Всё у них куплено. Каждый знает… Не такой уж я и дурак.

– Хорошо, что вы хоть это понимаете, – сказал Погудаев. – А я вас узнал, Стёпан. Мы учились с вами в одиннадцатой общеобразовательной школе. Только вы на два класса младше меня были. Я там преподаю математику и физику.

– Ну, и что? Я давно знаю, что ты, хоть и учитель… грамотный, но ты – тот же Погудаев, ни рыба, ни мясо. – сказал Степан. – Что из этого, что мы учились в одной школе?

– А вы забыли, Стёпан, – напомнил мужику в фуфайке Антон Владимирович, – как я регулярно, почти каждую неделю, бил вас, как дворняжку, потому что мне уже тогда не нравилась ваша уголовная рожа… Но ты вот, скотина, подпил сейчас для храбрости и решил попробовать, отомстить за своё поруганное детство.

Степан, уже почти протрезвев, начал спускаться по ступенькам вниз. Он уходил от них почти гордо и с достоинством.

Не получилось у него и на сей раз поколотить вечного своего обидчика сухопарого, тщедушного, но, бляха-муха, ловкого Погудаева.

– Спасибо вам за цветы, Алексей, к сожалению, не знаю вашего отчества, – улыбнулся Погудаев. – Я вам что-то должен? Возьмите! Тем более, ваш шеф, мне подарил некоторую… сумму.

– Нет, вы ничего мне не должны. Да и отчество моё вам, Антон, ни к чему. Я человек тоже грамотный и наблюдательный, и всё понял.

– Я знаю, что Амелия мне изменяет. Но я не могу без не неё…

– Странный вы человек. Но бог с вами! Сможете! Сможете вы и без неё. Очень скоро. она уедет отсюда в Иркутск. С собой она вас не возьмёт. Мне так кажется.

– Может быть, тогда она останется в Красноярке. Я уже простил её за все измены и вредный характер.

– Она никому не изменяет. У неё, скорей всего, нервный срыв. Мне кажется, она, по сути, одна. Можно ведь и в толпе ощущать жуткое одиночество.

– Она не одна! Я ведь с ней.

– Бросьте, Антон! Впрочем, не берусь судить. Всё возможно.

– Но, честно сказать, я так и не понял, что ей в жизни надо, что она ищет. Даже так? Я порой ничего не понимаю! Я отказываюсь что-либо понимать!

– Спросите у неё сами о том, чего она ищет и чего желает.

– Да, сейчас же и поинтересуюсь. А перед вами мне неловко, Алексей. Из-за меня вы лишились работы у господина Гаримаски. Мне очень жаль.

Телохранитель широко улыбнулся:

– Слова Рудольфа Прохоровича не стоит воспринимать всерьёз. Он, как бы, «уволил» меня перед местными «боярами». Обычная игра в демократию и справедливость. Никуда и никогда он меня не выгонит. Глупость! Без таких, как я, ему не обойтись. Не получится. Кроме того…

Азаров на секунду задумался, решая, стоит ему говорить дальше или нет.

– Что «кроме того»? – поинтересовался Погудаев. – Что?

– Я его родной племянник, и воспитывался у него очень долгое время. Мои родители часто были в разъездах.

– Значит, и вы тоже… капиталист?

– Считайте, что почти так. А моя работа телохранителем и охранником – это… призвание. Не могу я без этого. Не знаю, почему. Бывайте! Пойду в гостиницу. Отдохну немного. Там и без меня Гаримаску есть, кому охранять.

Положив руку на плечо Антона Владимировича, Азаров направился к дверям гостиницы. Погудаев решил выкурить ещё одну сигарету, а потом уже идти на свидание с Амелией. Он чувствовал, что сегодня решится его судьба, точнее, в корне изменится его личная жизнь.

Неторопливо Погудаев поднимался на третий этаж гостиницы, как бы, затягивая время встречи с Амелией. Он почти не сомневался в том, что разрыв между ними произойдёт именно сейчас. Впрочем, учитель начал понимать, что не было никаких искренних чувств к нему со стороны капризной красотки. Но не в силах Погудаев был понять, почему сама жизнь швырнула Древцову на самое дно низменных страстей. Он её мысленно укорял, а себя считал глубоко порядочным человеком. Типичное заблуждение эгоцентриста.

Амелия без промедления среагировала на стук в дверь. Широко распахнула её. Значит, всё-таки, ожидала его прихода.

Улыбающийся Погудаев попытался её обнять и даже поцеловать, но она отстранилась от него. Цветы взяла, положила на стол. Пригласила его в номер, даже предложила ему сесть. Значит, не всё ещё потеряно. Но учителя математики и физики, всё-таки, грызли тревожные сомнения.

Во всяком случае, он не намеревался просто так сдавать свои позиции. Прошёл в номер и сел на диван. Антон Владимирович начал говорить о том, что любит её. Безумно обожает, несмотря ни на что, и не жалеет о том, что с женой окончательно расстался.

– Какой же ты мутный человек, Антон, и непорядочный, – сказала она. – Я ведь даже и не знала, что ты женат. Странно.

– Но я боялся тебе об этом сказать, Амелия, – начал оправдываться Погудаев. – С самого начала я не хотел тебя потерять.

– Ты опасался потерять то, что ещё не нашёл? За меня всё решил? Ты меня удивляешь.

– Но я, всё-таки, учитель, а ты, Амелия, извини меня, даже среднего специального образования не имеешь. Вот я подумал, что это тебя во мне, как-то, заинтересует. Ты очень красива, но этого мало.

– Дикость и невежество! Я только недавно от посторонних людей узнала, что ты учитель математики и физики в средней школе. А ты мне сказал, что инженер-строитель. Зачем врать?

– Но извини. Просто я тогда сказал, что мне на ум взбрело.

– Я понимаю, что ты не английский шпион. Но чему может научить детей такой учитель детей? Лжи и непорядочности? Наверное, так.

– Всё это не имеет никакого значения, Амелия!

Древцова спокойно и доходчиво начала объяснить ему, грамотному, ещё молодому, но, вместе с тем, и не совсем умному дядьке, что он не прав. Трудно понять таких субъектов, как он. Кроме того, она ведь просто продолжала жить своей жизнью, как могла, как хотела. Над ней нет надсмотрщиков. Случайные сексуальные связи просто были необходимы Древцовой для того, чтобы… забыть и забыться. Ведь о себе Амелия рассказала ему очень многое, и нигде не солгала.

Амелия присела рядом с ним, на диван, с грустью погладила учителя по плечу. Она сказала, что не любит его, поэтому не обязана перед ним отчитываться в своих поступках. А Погудаев эгоистичен и тоже ведь, не её любит, а себя. Ему просто очень хочется, чтобы она, Амелия, запросто стала, по сути, его собственностью. Но он… попутал кислое с пресным.

Антон Владимирович обиженно отвернулся от неё. Она встала с дивана, пересела в кресло и стала поглаживать пальцами левой руки тёмно-зелёные листья роз. Всё же, Амелия испытывала некоторое чувство вины перед ним, пусть даже негодяем по сути своей. Почему? Чем же она ему обязана?

Всё просто, она всегда, как говориться, даже при своей красоте всегда была везде и всюду, как говорится, на втором плане, не научилась уважать и ценить себя. А люди, которым всё подай и выложи, привыкли этим пользоваться.

Выслушав всё это, Погудаев встал с дивана, начал горячиться, размахивать руками. Он, конечно же, говорил о том, что из-за неё, беспутной девки, взбалмошной красотки потерял всё: и жену, и работу, и свой авторитет… Такой прыти и наглости от человека, в объятиях которого она была ещё вчера, она никак не ожидала. Он обвинял её. А ведь она ему ничего не обещала, не было и речи о любви и верности. Слёзы побежали из её глаз, и Амелия решительно указала ему рукой на дверь.

Он досадливо махнул рукой и направился к двери. Но потом резко остановился, оцепенел. В глазах его заблестели слёзы. Антон Владимирович упал перед ней на колени и обхватил руками её ноги, прижался к ним головой. Именно сейчас ей стало окончательно ясно, что к этому представителю мужского пола не следовало даже близко подходить, ибо не совсем ясно, чего ему остро пожелается завтра. И он всегда найдёт оправдание своим поступкам.

А ведь Амелия, как только Погудаев появился перед ней с цветами, на какой-то мгновение пожалела его и чуть было не сказала ему «да». И дело тут даже не в любви. Чего не было, того не было. Пожалела непутёвого гражданина.

Погудаев категорически не хотел уходить от неё, и она терпеливо ожидала, когда же он встанет на ноги и придёт в себя. Она смотрела в сторону окна, на стол, на шикарный букет роз. Цветы её не радовали, но и не раздражали.

Учитель резко встал на ноги, торопливо выскочил за дверь. Потом он внезапно вернулся, подошёл к столу, демонстративно взял в руки букет цветов и, окончательно и бесповоротно, ушёл из её жизни… вместе с розами. Нет, это было не ребячество. Древцова теперь уже окончательно поняла, что перед ней не мужчина и даже не совсем человек…а только, можно сказать, жалкое его подобие. Таких не так уж и часто, но встречаются.

Антон Владимирович стремительно сбежал по лестнице вниз. При выходе из гостиницы, он даже не заметил, что зацепил плечом несколько человек. Ему было всё равно потому, что по своему глубокому убеждению считал: в этом мире находится только он, Погудаев, со своими бедами и проблемами. Остальные – не в счёт. Эгоистичный взрослый мужик, требующий к себе внимания и, конечно же, уважения. Но с какой стати?

Он завернул в ближайший сквер, бросил букет цветов на землю и начал гневно топтать их ногами. Бедные розы. Они-то в чём виноваты? Потом он упал грудью на растерзанные им же колючие стебли, лепестки и соцветия, и долго так ещё лежал, обиженный и оскорблённый тем, что его отвергла какая-то… распутная девка. Оттолкнула от своего тела и души его, Погудаева, который мог бы совсем скоро стать директором школы номер «одиннадцать».

Как же, всё-таки, некоторые из нас порой зациклены на своей многозначимости, ничем не обоснованной и мнимой. Как раз, именно такие граждане и гражданки делят людей по сортам, навешивают на них ярлыки торопливо и необоснованно. Скверно. Вряд ли сам Господь позволяет подобным безумцам называть одних мыслящих двуногих «простыми», а других – «сложными» или «особенными».

Ночь в гостиничном номере Древцова провела одна. На столе, где осталось лежать несколько лепестков от недавних цветов, горела настольная лампа. Амелия долго не могла заснуть. Она несколько раз вставала, включала свет, брала в руки книгу, листала конспекты, но читать не могла. Пыталась смотреть телевизионные передачи. Но её рассеянное внимание не давало возможности понять ничего из сказанного и показанного на экране.

Она встала с постели и выключила телевизор, снова легла.

Немного полежав при свете с книгой в руках об умном и справедливом полицейском, она снова поднялась на ноги, прошла в сторону электрического выключателя, опустила его «язычок» вниз. Комната почти погрузилась во тьму. Почти, но не совсем. Оставался свет настольной лампы, который не мешал ей. Древцова задремала, и приснился Амелии её родной дед Степан Акимович.

Но сон был настолько ярким, что Амелия считала его явью, ни на секунду не сомневалась в этом. Старик Рудых сидел напротив неё, рядом с настольной лампой. С грустью смотрел на свою внучку. На нём было застиранное тёплое нижнее бельё серого цвета, Степан Акимович был бос. Так обычно, когда он был живой, вечерами он и ходил по своей избе-лачуге в посёлке Кедровая Высь.

Амелии привиделось, почудилось, что она открыла глаза и посмотрела на деда. Ничуть не испугавшись визита покойника, молодая женщина задала ему вопрос:

– Зачем ты, дедушка Степан, пришёл сюда? Ты же ведь мёртвый? Я помню… Чего тебе в могиле не лежится?

– Легко сказать «не лежится». А я вот за тебя беспокоюсь, Амелка. Давно уже там нахожусь, а всё о тебе беспокоюсь. Да и не в могиле я. То, что там, Амелия, – совсем не я, а мой можно сказать… костюм. Сейчас у меня своих новых забот полно, а вот вспомню о тебе – и жить не хочется.

– Ты всегда, дед, был чудаком и порой говорил ерунду. Ты ведь уже не живёшь.

– Много ты понимаешь в таком деле. Это ты вот, внучка, не живёшь. А я-то живу, ещё как живу. Но вот о тебе всё думаю.

– А чего думать? – почти бодро ответила она. – У меня всё нормально.

– Ни черта у тебя нормального пока в земной жизни нет. Я же знаю. Что ж тут нормального? А я ведь, когда рядом с тобой был, всё делал, чтобы ты не повторила судьбу своей мамки, моей непутёвой дочери Варвары. Не получилось.

– Всё получилось у тебя, – возразила Амелия. – Если ты, дед, говоришь о том, что у меня мужчины появились, то ведь многие так живут. Даже гораздо круче, чем я. Мне такое и не снилось, о чём мне мои подруги рассказывают. Да и солидные, как бы, порядочные дамы. Им что, можно это, а мне нельзя?

– Им можно. А тебе – не положено. Ты очень красивая, ты вся – на виду. К тебе мужики прилипают… Стыд один, да и начала ты выбирать тех, кто старше тебя и проблемных… каких-то. Всё это, Амелия, не мужики. Они – чёрт знает что! Шваль! Мне теперь… оттуда виднее. Не было у тебя пока ни одного стоящего парня.

– Может быть, ты и прав, дедушка. Выбирать не приходится. Да и как выбирать? А без них я… не могу. Сам же говоришь, гены у меня такие.

– Если не головой начала думать, а своим «передком», то это надолго, – Рудых извлёк откуда-то, прямо из пространства, пачку папирос, спички и закурил. – Гены генами, а если в башке, Амелия, ветер гуляет, то ничего не попишешь. И ведь защитить я тебя не смогу. Не имею права вмешиваться… Где же ты найдёшь свой приют, душа метущаяся? Как я страдаю, Амелия! Как мне больно и страшно за тебя. Притормозила бы ты немного свою прыть.

– Буду стараться.

– Жаворонок в небе тоже ведь не просто так поёт. Он себе пару ищет. Будут птенцы…

– Всё мне уже понятно, дед. Не терзай душу. Но разве я виновата, что у меня с личным счастьем ничего не клеится. Да ведь и никого я не люблю, кроме вас, родных, покойных…

Амелия пусть уже и пристрастилась к курению сигарет, но ощутила, почувствовала едкий запах дыма. Даже чихнула. Не обращая внимания на замечания и критику со стороны деда, она встала с постели, обула тапочки.

Но так и осталась сидеть на диване, с растрёпанными волосами, в белой хлопчатобумажной ночной рубашке. Решила послушать речи и нравоучения Степана Акимовича, подольше побыть рядом с ним, с родным дедом. Амелия с любовью смотрела на его осунувшееся лицо.

Настроение Амелии во время странной беседы менялось: то ей было грустно, то весело. Поглядывала она и в стоящее почти рядом с входной дверью в номер зеркало-трюмо. В нём Древцова видела своё отражение и была в восторге оттого, что даже сейчас, среди ночи, заспанная, она смотрелась классно. Красавица!

– Всё собой любуешься, Амелия, – укорил внучку Рудых. – Нехорошо это.

– А кто тебя просил умирать, дед Степан? Жил бы себе, и я никуда бы не уезжала, и не наделала бы глупостей.

– Что ж теперь и умереть нельзя, что ли?

– Не хорошо это, умирать, и оставлять на земле детей, которые никому не нужны, которых никто не может защитить и не хочет.

– Чего говоришь глупости? Ты уже взрослая. А если так разобраться, то мы уже друг другу и никто. Другая ситуация.

Вот тут-то Амелия и поймала родного деда на слове. Если она, получается, для него никто, то зачем тогда зачем он явился навестить её? Нелепица сплошная. Совершенно нереальный ночной бред.

Но старик Рудых нашёл, что сказать по этому поводу. Он пояснил, что навестил свою внучку по старой памяти, решил пообщаться, и что приходиться ему навещать многих людей. Работа сейчас у него… такая. Потом Степан Акимович докурил свою вонючую папиросу. Тут же улетучился дым, исчезла пачка «Беломорканала», спички… Их, как бы, поглотило пространство. Наверное, за ним имеется и ещё… какое-то другое. Бесконечное количество обителей.

– Ты, дед, и мамку мою с папкой видишь? – спросила Амелия. – Как они там?

– Нет их там, где я, – ответил дед. – Видать, в другом они мире. А может, и сразу вернулись в Земную Обитель. На новые муки. Ошибки недавней прошлой жизни надо ведь исправлять, а то ведь дальше и выше душа не поднимется.

– Ты что-то дикое рассказываешь…

Но Амелия договорить не успела. Дед Рудых исчез, словно испарился в воздухе. Она с плачем потянула руки к нему и… проснулась.

На столе по-прежнему горела настольная лампа, на полу валялась раскрытая книга. Амелия снова вернулась в привычный и не совсем уютный мир.

– Странно, – вслух сказала она, – это, оказывается, сон. Но до чего же он на реальную жизнь. К чему же такое видится? Совсем не понятно. Правда, хорошо, что с дедом встретилась.

Древцова встала с постели, включила свет. Посмотрела на настенные часы, висящие над входной дверью. Они показывали больше семи утра. Да и на улице уже светло, как днём. Пора было идти в ресторан «Бангкок» на завтрак, а потом собираться на занятия. Амелия отправилась в ванную комнату. У неё имелось, вполне, достаточно времени, чтобы привести себя в полный порядок.

Озадаченный и расстроенный Погудаев, всё же, приехал рано утром в аэропорт даже не с той целью, чтобы проводить свою, уже, по сути, бывшую жену, а постараться её удержать. Такова психология некоторых представителей «сильного» пола, которые настоящими, то есть истинными, мужчинами так и не стали… по каким-либо причинам. Впрочем, для кого-то ведь и луковица – душистое яблоко, а сладкий фруктовый плод кажется горьким.

Нашёл её почти сразу, без особого труда. Нелли Максимовна сидела в здании ожидания аэропорта. У ног её стоял только один чемодан, но очень большой. Вероятно, она взяла с собой только самое основное, необходимое. Дело времени – и всё наживётся.

– Нелли, ну, прости, – как нашкодивший мальчишка, просил он. – Так получилось. Оставайся! Всё забудется. Я всё сделал, чтобы развязаться с этой гнусной… девкой. На коленях передо мной стояла, но я был непреклонен.

– Опять врёшь! – сказала она. – Дала она тебя от ворот поворот, и правильно сделала. Не слишком уж ты и великая радость.

– Говорю так, как есть.

– Я ведь больше двух лет прожила с тобой, и кое-какие твои повадки мне знакомы, животное. Ты сейчас со спокойной совестью поливаешь грязью совсем молодую девушку, которая заблудилась и… вовремя одумалась. Я не ревную. Просто тебя, Антон, не перевариваю. Категорически! Иди домой!

– Да, я немного виноват, Нелли. Но может быть…

– Ничего не может быть и не должно. Пусть я не красавица, но довольно умна. Вот это именно тот случай, когда я смело могу сказать: «Всё что ни делается, делается к лучшему». Вот так-то, гражданин, немного виноватый! Дело даже и не в красотке Амелии. Назрел момент нашей вечной разлуки.

– Зачем ты так, Нелли. Я ведь знаю. Ты же меня любишь.

– Не тебя, оказывается, я люблю Антон, а глупую и смешную сказку о тебе.… Иди домой! Не позорь своим присутствием. Меня провожают надёжные люди, которые никогда не предадут и не продадут.

– Кто?

– Кому надо, тот и провожает.

К ним действительно подошёл представительный мужчина, незнакомый Погудаеву. Он бесцеремонно взял в руки чемодан Нелли Максимовны и, не обращая внимания на её бывшего мужа, направился с ней к выходу в зону взлёта и посадки авиалайнеров.

Оставшийся не у дел Антон Владимирович отошёл в сторону. Потом, досадливо махнув рукой, вышел из зала ожидания аэропорта на улицу. Закурил. Он сел на ближайшую скамейку. Никуда не спешил. Всё ждал и надеялся, что «его» дурнушка биологиня Нелли передумает улетать, вернётся назад и бросится к нему на грудь.

К Погудаеву подсела старая цыганка в цветистом платке, красной блузке и широкой чёрной юбке. Она очень просто сказала:

– Ты стремительно падаешь, молодой и красивый, чтобы никогда не подняться.

– Может быть, – сказал он. – А я в этом виноват?

– Только ты и виноват. Ты до сих пор считаешь, что все кругом тебе должны и обязаны… Не обижайся на меня. Я сама такая же. Дай мне закурить.

Антон Владимирович протянул ей сигарету.

Завершился сентябрь. Но погода стояла тёплая, самое настоящее бабье лето. Пёстрая листва на деревьях только кое-где падала на асфальт. Пока ещё тёплый ветер гонял по улицам опавшие листья. Но надо отдать должное дворникам, которые вели на них упорную и настойчивую охоту. Накрапывал дождь мелкий дождь, пока ещё не переходящий в снег. В середине октября он обязательно даст о себе знать.

А в том же классе, где недавно Геннадий Лаврентьевич Костюков обучал основам профессии токаря своих временных подопечных, шли экзамены слушателей курсов. Их принимал он сам, как руководитель и преподаватель учебного цикла. Кроме него было решено пригласить на экзамены шеф повар местного элитного ресторана «Забава»; представителей районной администрации сорокалетний, но ещё крепкий мужик Максим Захарович Жуков и Анна Павловна Захаровна. Очень правильная и серьёзная женщина примерно того же возраста, что и её коллега.

Одета она была, в отличие от мужчин-экзаменаторов, в строгий чёрный костюм с белой сорочкой. Несколько полноватая, но приятная на вид, черноволосая женщина.

Два парня, за задними столами, готовились к сдаче экзаменов, самым, можно сказать, наглым образом переписывали ответы на вопросы с заранее заготовленных шпаргалок.

– Следующий! – громко крикнул Костюков. – Время не тяните!

В кабинет вошла Вера Комова. Взяла билет, назвала его номер. Прочитала то, что в нём было написано и села готовится к сдаче экзамена.

Отвечала на последний вопрос Амелия Древцова. Довольно чётко, почти не путаясь. Она старалась донести до преподавателя всё, что знает. Видно было, что Костюков доволен ответом слушательнице курсов, но, всё же, задавал ей дополнительные вопросы.

– Резцы бывают такие, – сказала она задумчиво. – отрезной, подрезной, проходной упорный отогнутый, левый проходной отогнутый и ещё… резец расточный – для слепых отверстий.

– Слепых отверстий не существует, Амелия Игнатьевна, – поправил её Геннадий Лаврентьевич. – Немых тоже, но есть глухие. В целом, нормально отвечаете. Но хочу задать ещё один вопросик.

– Постараюсь ответить, Геннадий Лаврентьевич.

– Уж постарайся, красавица. Практически занятия у тебя на твёрдую четвёрку. А здесь можешь получить на бал и повыше. Из чего, в основном, состоит токарно-винторезный станок? Я думаю, что все вы такое дело давно запомнили.

Ну, конечно же, он состоит из станины, передней бабки, то есть, шпиндельной, суппорта и так далее.

С большим удовольствием Костюков поставил ей «пять». Основы его ученики освоили неплохо. Всё легче каждому из этих молодых ребят и девчат после получения теоретических и практических будет приступать к самостоятельной работе. Пусть начнут они карьеру токаря или фрезеровщика с первого ученического разряда, но там не за горами – и второй.

– А я задала бы этой… гражданке Древцовой ещё кучу вопросов, – с нескрываемой злобой произнесла Анна Павловна Захарова, – Как официальный представитель районной власти заявляю, что я лично никогда в жизни не выдала бы ей документов, диплома, то есть удостоверение токаря и, вообще, станочника.

– Ну, мне не понятно, почему вы так настроены, Анна Павловна, – развёл руками Костюков.– Мне ответы по специальности этой… красавицы понравились. Ответила коротко и ясно. Да и другие экзамены тоже у неё на уровне. А по практическим занятиям я решил её «четвёрку» переправить на «пять». Но мы готовы выслушать ваши претензии к славной девушке.

Жестом Костюков предложил Амелии присесть за один из столов.

Волнение охватило Древцову. Она совершенно не понимала, что нужно от неё этой чопорной и строгой даме. Геннадий Лаврентьевич предложил, предчувствуя, что разговор ожидается не очень приятный и, скорей всего, на морально-этическую тему, предложил парням на короткое время выйти в коридор. При этом Костюков им сообщил, чтобы не переживали. У них будет возможность взять другие экзаменационные билеты.

Выходили они из учебного класса в расстроенных чувствах. Старались ведь, успешно, как им казалось, пользовались шпаргалками, а тут вдруг возник какой-то секретный разговор. Но Веру Камову руководитель и преподаватель курсов Костюков решил оставить. Возможно, просто не обратил на неё внимания.

– В администрацию района на гражданку Древцову пришла серьёзная жалоба, – Захарова решила устроить здесь крутую разборку, которая никак не вписывалась в процесс экзаменов. – Не буду называть фамилию того, кто её написал.

– Что там ещё за жалоба? – спросил Костюков. – Почему я ничего не знаю?

– Сейчас узнаете, Геннадий Лаврентьевич, – Захарова закатила глаза вверх. – Из-за сексуальных развлечений Древцовой, из-за аморального баловства гражданки в средней школе номер одиннадцать нашего славного города коллектив педагогов лишились сразу двух преподавателей.

– Не понял, в чём дело, – пожал плечами Костюков. – Древцова их застрелила или отравила? Что произошло?

– Юмор здесь совершенно не уместен, господин Костюков, – Анна Павловна не унималась. – Там семья распалась, два учителя уволились с работы. Конечно, свято место пусто не бывает. Но, понимаете, семья распалась.

– Кое-что начинаю соображать, – сказал Костюков. – Но, в конце концов, все мы – взрослые люди. Подобного рода жалобы смешны и нелепы даже от несчастных и покинутых жён.

Захарова небрежно отмахнулась от преподавателя курсов, как от назойливой мухи и обратилась к Амелии:

По вашей… по твоей милости, Древцова, учитель математики и физики Погудаев сейчас находится в тайге – заготавливает кедровые орехи. С его-то здоровьем. Я го лично знаю и его славную жену, которая улетела в Благовещенск. А ты – шлюшка! Самая настоящая!

Слёзы нахлынули на глаза Амелии. Она среагировала на оскорбления однозначно и естественно. Обида, горечь, слёзы… и протест.

Да, конечно же, она, Древцова – не золото. Но зачем же вот так вести себя, на экзаменах… Ведь можно было поговорить совсем по-другому. Да и о чём говорить? Ведь этот прилипчивый и наглый Антон Владимирович постоянно от неё требовал и просил… ласки. Она же ведь не соблазняла и не совращала этого мужика.

– Никто тебе не давал права, старая дура, оскорблять меня! – Древцова резко встала с места. – А твой Погудаев – наглец! Ему надо ампутировать половой орган по самоё… горло! Себя любит и больше никого!

Амелия выбежала из класса и громко хлопнула дверью. Она, ни слова не говоря, на ходу застёгивая куртку, бросилась из школы прочь. В гостиницу! Древцову, уже на ступеньках, перед входом в отель, догнал её, теперь уже верный и прямолинейный друг Василий Гребнов. Но она вырвалась из его рук и заспешила в свой номер. Там уж Амелия даст волю своим слезам.

Как ни странно Жуков усиленно делал вид, что совершенно не знаком с Верой Комовой, на её присутствие в классе уже не обращали внимания и Костюков, и Захарова. После того, как Древцова покинула класс, первым нарушил молчание Костюков. Геннадий Лаврентьевич серьёзно сказал Захаровой:

– На каком основании, уважаемая, вы оскорбили Древцову? Если вы клерк, с особыми привилегиями, значит вам всё можно? Так? Зажрались!

– Ну, знаете! – завопила Захарова. – Наглость переходит все границы. Я этого дела так не оставлю! Что вы себе позволяете?

– На самом деле, – встал на её сторону Жуков, – Древцова оскорбила Анну Павловну. Что-то надо делать. Что-то надо… предпринимать.

– А теперь оба послушайте меня, – Костюков был суров, но справедлив. – Вы, Анна Павловна, простите, самым наглым образом, оскорбили девушку. Назвали её шлюшхой. Уверяю вас, при таком раскладе дел, вполне, можете попасть под суд. И если начнёте дёргаться, то я сделаю всё, чтобы вам жизнь малиной не казалась. Вы очень спокойно и замечательно живёте. Это надо, такое безбедное житьё, прекратить!

Принципиальный Жуков ещё раз повторил, что он тоже категорически против аморальных поступков разного рода.

Захарова со всего маху ударила кулаком по столу.

– Да это наглость, с вашей стороны! – она задыхалась от ярости. – Вы… Да ты, Геннадий Лаврентьевич, какой-то замызганный токарь, и будете тут мне… указывать! Наглость беспредельная!

– Прекратите и вы, Анна Павловна, – сказал Максим Захарович Жуков. – Не выходите из себя. Разберёмся! А ты, Костюков, на себя много не бери! Слишком уж мелкая сошка.

С большим трудом Геннадий Лаврентьевич, но взял себя в руки. Он встал из-за стола и пересел за ближайшую парту. Не было смысла объяснять этим людям, что он не только кандидат технических наук, но и один из ведущих специалистов страны в области металлообработки. Но даже если он был просто токарем, то ведь это совсем не значило бы, что он человек второго или третьего сорта.

Давно уже Вера Комова прекратила подготовку к сдаче экзамена. Явно, эта перепалка явно задела за живое и её. Выражение лица девушки сначала выражало недоумение, потом нахмурилось. Не взирая ни на что, ни на какие самые неприятные последствия, она поднялась на ноги и обратилась к Жукову:

– Так ты, Максим Захарович, оказывается борец за высокий моральный облик человечества? Молодец, Максик!

Принципиальная Захарова хотела тут же поставить наглую девицу на место, прямым текстом дать ей понять, что не следует так мерско себя вести с представителем пусть районной, но власти.

Но, обливаясь слезами, Комова не дала никому вставить и слова в свой монолог, наполненный гневом и возмущением. Вера напомнила Жукову, как он буквально преследовал её на улицах города, усиленно приглашал на съёмную квартиру. Ему очень хотелось показать свою девушке богатую коллекцию старинных монет. Он, видишь ли, нумизмат. К себе домой позвать Веру не имел возможности. Там обитала его строгая и любимая жена.

В конце концов, Комова согласилась. Ничего ведь страшного не случится, если она просто побеседует за чашкой кофе с представительным и культурным дядькой-сорокотом. Но Вера глубоко ошиблась в его порядочности и добрых намерениях. Самоуверенный и наглый Максим Захарович и не собирался показывать ей никаких коллекций и распивать с глупой и наивной девицей чаи.

Он поступил очень просто, без особых выдумок. Нашёл в шкафах соседней комнаты двуствольное ружьё и направил его ствол на Комову. При этом заявил испуганной девушке, что терять ему нечего. Если Вера откажется стать его любовницей, то он запросто пристрелит её и зароет её труп в каком-нибудь овраге.

После того, как продуманный чиновник добился своего таким вот способом, он, между прочим, сказал ей, что если она решит пожаловаться в полицию, то только опозорит себя потому, что поверят не ей, а ему, чиновнику. Кроме того, через третье лицо он сообщит на место работы Комовой, что она вела в Красноярске распутный образ жизни и, предположительно, принимала наркотические вещества.

Но потом, уже в процессе их сексуального сближения, Максим Захарович стал гораздо благосклоннее относиться к Вере, даже делал ей дорогие подарки, например, золотоё кольцо с фиолетовым камнем.

– Я тебя, девушка, вижу впервые в своей жизни! – Жуков старался держаться бодрячком. – Таким образом, ты можешь оговорить любого порядочного человека. Но такой номер у тебя не пройдёт!

– Очень даже пройдёт, – заверил его Костюков. – Здесь вы, господин огребёте по полной программе. Я постараюсь использовать свой авторитет, который покруче вашего. Просто вынужден вам об этом сообщить, чтобы вы не обольщались на счёт своей безнаказанности, гражданин Жуков.

– Посмотрим, Костюков! – сказал жуков. – Но я ещё раз повторяю, что впервые в жизни вижу эту плачущую девицу, которая пытается меня опорочить.

– Я тебя, опорочить, Максимка? – возмутилась Комова. – Я возвращаю тебе кольцо, насильник и проходимец, которое ты мне подарил.

– Не знаю никакого кольца! – выразил протест Жуков. – Мерзкая клевета.

Сняв с пальца кольцо с фиолетовым камнем, Вера швырнула его в сторону Максима Захаровича. Тот умудрился поймать его и положить на крышку своего стола.

Что-то начиная, в конце концов, соображать, Захарова впала в явную тоску. Подпёрла подбородок ладонь правой руки. На её глазах появились слёзы, и она даже не сказала, а надрывно прохрипела:

– Какая же ты, всё-таки, скотина, Макс! Мы уже три года знаем близко друг друга, а ты мне не подарил даже поганой медной брошки.

– Вы бы попросили об этом своего мужа, Анна Павловна, – дал ей дельный совет Костюков. – Заодно расскажите супругу, как наставляете ему рога с этим мерзавцем. Надеюсь, когда он требовал от вас нежностей и ласк, не наставлял на вас ружьё и не грозил ножом,

– Да как ты смеешь сыпать здесь свои грязные намёки, Костюков? – продолжал держать марку Жуков. – У меня с Анной Павловной только деловые отношения.

– Только деловые отношения, Максим? – прошептала Захарова. – Да я от тебя два аборта сделала.

– Мне тоже предстоит очень скоро освобождаться от нежелательной беременности хирургическим путём, – поделилась своими планами Комова. – Я сегодня же напишу заявление в полицию. Твоё отцовство, Жуков, доказать будет не трудно.

– Что и требовалось доказать, господа моралисты, – сказал Костюков. – Ты, Жуков, очень скоро отправишься на зону, на очень долгий срок. Я тебе это обещаю! А вы, дорогая и уважаемая Анна Павловна, вытрите слёзы и продолжайте действовать в том же духе. У вас очень хорошо получается.

Резко вскочив с места, Захарова выбежала за дверь.

Что касается Жукова, то он понял, что его основательно припёрли к стенке. Он тихо сказал, выйдя из-за стола:

– Я готов договориться с вами, с обоими. Вы будете довольны. Денег не пожалею.

– Я записала почти весь разговор, – Комова извлекла из кармана кофточки смартфон. – И эти последние слова тоже, и продолжаю записывать.

Отчаявшийся Жуков рванулся в сторону девушки, но Геннадий Лаврентьевич, не смотря на свой возраст, оказался значительно проворнее. Он успел левой рукой схватить Жукова за предплечье, а правой нанёс ему короткий и точный удар в челюсть. Жуков Рухнул на пол, как сноп.

– Ставлю тебе, Вера, за экзамен твёрдую «пятёрку», – сказал Костюков. – Молодец! Это чмо будет наказано. Но ты, дорогая моя, больше не совершай ошибок и Амелии скажи, чтобы вела себя по скромнее.

– А что делать с этим телом? – она указала пальцем на лежащего Жукова. – Он живой?

– Живой. Когда очухается, я выброшу эту гадость за дверь. А после завершения экзаменом мы с тобой пойдём в полицию. Я уверен, что ты у него не первая жертва. А пока скажи всем, что я объявляю получасовой перерыв.

Вытирая слёзы платочком, Комова в знак согласия кивнула головой и вышла из класса.

Взволнованный Костюков, схватившись правой рукой за сердце, подошёл к окну. Отворил его. В глазах Геннадия Лаврентьевича стояли слёзы. Так уж в жизни получилось, что он оказался в когорте добрых и порядочных людей, которые всегда готовы встать на сторону униженных и оскорблённых, обманутых и доверчивых.

Почти в углу зала фешенебельного ресторана «Бангкок» со всей молодой командой новоиспечённых токарей-станочников и одновременно фрезеровщиков и штамповщиков сидел за большим столом счастливый Геннадий Лаврентьевич Костюков. Он был доволен недавними слушателя курсов. Это был торжественный и прощальный банкет. Новоиспечённые молодые станочники заслужили его своими стараниями, желанием освоить важную и полезную профессию.

Музыканты играли медленный блюз. Никто еще не танцевал, потому что самая разношёрстная публика пока ещё вела за столиками беседы, люди пили понемногу и ели. Некоторые знакомились. Дамы, как водится, старались быть таинственными и загадочными, кавалеры – галантными и, почти что, Джемсами Бондами.

Прочно, в подсознание многих представителей мужского пола, засело острое желание подражать карикатурным киношным героям, этаким, суперменам. Вроде бы, и смешные киногерои, но в головы человеческие вбиты умело.

Закуска самого высокого уровня, да и спиртное тоже – не из последних. Добрые вина, коньяки, шампанское… Все были одеты по-праздничному, даже скромный Василий Гребнов. На нём красовался серый пиджак и чёрная рубаха без галстука. Рядом с ним сидела Амелия Древцова.

Для молодых рабочих, парней и девушек, конечно же, этот банкет был особенным, потому и выглядели они неплохо. Да и Костюков прилично смотрелся в своём новом чёрным костюме, да и белая рубаха и цветистый галстук – к месту. По его условному сигналу к их столу подошли два симпатичных, улыбчивых, любезных, но, в основном, неразговорчивых официанта. Они принялись аккуратно и очень галантно открывать бутылки с шампанским и разливать игристое вино по фужерам.

Когда официанты удалились. Костюков, взяв в руки свой бокал, и встал с места. Надо было сказать что-нибудь доброе и полезное.

– Прежде чем, дорогие мои молодые, новоиспечённые станочники, творцы будущих деталей для машин и механизмов, поздравить вас с приобретением специальности, – широко улыбаясь, сказал он, – хочу поинтересоваться, если, у кого-нибудь из вас вопросы, сообщения или пожелания!

С наполненным шампанским фужером в руке поднялась с места миниатюрная черноволосая и кареглазая девушка Ася Кулёмина, в сине-красном платье и ярким красивым ожерельем изумрудного цвета на короткой шее.

– Какой вы замечательный человек,  Генандий Лаврентьевич, – только и сказала она. – Мы вас все любим!

Костюков немного смутился. Но тост всем понравился, поэтому молодые станочники подняли бокалы с игристым вином. Выпили, стоя.

– В таком случае, – предложил Геннадий Лаврентьевич, – давайте вновь наполним бокалы, все встанем и выпьем за удачу!

Собравшиеся за общим столом так и поступили. Имелся же явный повод хорошо отдохнуть и порадоваться жизни.

В это время в горах, в тайге, у большого приземистого зимовья, перед горящим костром, сидел бывший учитель математики и физики Погудаев. Он пристально смотрел на играющие языки пламени и думал. С большим кулём за плечами, наполненным кедровыми шишками, появился долговязый мужик, в штормовке, в вязаной шапочке, на которой громоздилась обычная пластмассовая каска.

Точно такие носят во время работы строители, монтажники, лесозаготовители и представители других профессий, там, где это необходимо. В данном случае такой головной убор предохранял орехобоев от мощных и стремительных ударов по голове падающих с кедра шишек, летящих вниз со свистом. Конечно, он не смертелен, но чувствителен и неприятен.

Он высыпал содержимое мешка в общую кучу. Подсел к костру и сказал с обидой и даже с укоризной:

– Ты чего, Антон, дуру гонишь? Мы с Колькой и Антипом шишки колотом с кедров сбиваем, собираем, сюда таскаем, а ты огоньками любуешься, как маленький и беспечный гном. Славно устроился! Молодец!

– Олег, ну вы же сказали, что пока вы там остатки собираете, – начал оправдываться Погодаев, – я должен на машинке шишки перемолоть. А веять, шелуху отделять потом будем. Так ведь?

Пришедший криво ухмыльнулся, закурил:

– Мы подрядились в заготовительной конторе работать втроём. А тут что получается. Мы с Колькой пашем, а ты валенком прикидываешься. Так не пойдёт, мил человек. Мы так не договаривались. Ты же ведь не работаешь.

Недалеко от них стояла специальная машинка. Проще говоря, деревянная коробка с валиком и ручкой. Надо было в её жёлоб-горловину опускать кедровые шишки и крутить ручку – только и всего.

При такой нехитрой процедуре вся масса с шелухой от шишек и орехами сыплется бы на брезент. Старый и надёжный способ, проверенный сибиряками и дальневосточниками уже не одну сотню лет тому назад.

– Нужно прямо сейчас отвеивать… орех, – Олег в своих претензиях к Погодаеву был абсолютно прав. – Очищать, что называется, зёрна от плевел необходимо сразу. Тут медлить и размышлять не следует.

– Вы же, мужики, не показали мне, как это делать, – Антон Владимирович выразил некоторое возмущение. – Ведь орехобоями не рождаются…

– Велика мудрость! – сказал ему напарник. – Да очень просто! Сколько раз можно показывать? Ты, видать, спал, когда мы тут мантулили, за тебя пахали.

Олег, не вынимая сигарету изо рта, встал на ноги, зачерпнул совком часть раздроблённой и раздавленной валиком массы, недавно бывшей цельными кедровыми шишками. Он подошёл шагов на пять к растянутому между двух кедров к большому куску брезента. Швырнул на этот своеобразный «экран» содержимое совка.

Орехи потяжелее, чем шелуха, поэтому они упали на брезент, расстеленный на земле. А всё не нужное, лёгкое отлетело подальше, почти к ногам Олега.

– Вот и вся… военная тайна, – Олег сплюнул в сторону. – Тут не требуется никаких высших образований. Просто, работать надо, а не косить под академика. Кстати, я тоже не совсем балбес. У меня за плечами нормальный технический университет. Учился я по специальности «Силовые судовые установки».

– Не пробовал по специальности устроиться?

– Трудно с такой профессией место найти. Надо перебираться в какой-нибудь город, где имеется судостроительный завод … А ты работай, Антон. Это отвратительно, когда одни работают, а другие наблюдают и дают советы.

– Буду стараться. Но уже поздно. Вот-вот темнеть начнёт.

– Ещё нескоро стемнеет. Октябрь – самое время для добычи орехов. Всё хватит! Пошли работать! Мы ведь не просто напрягаемся. Мы работаем на себя…

Погодаев, нехотя встал, поправил на голове шапочку, надел на голову каску, валяющуюся у костра, застегнул суконную телогрейку, и пошёл вслед за Олегом.

Они поднимались вверх по тропе, в то место, где их товарищи сбивали специальными колотами орехи.

– Я понимаю, Антон, что ты в тоске и печали, – сменил гнев на милость Олег. – Ты рассказывал, я помню. Всё не можешь забыть ни Амелии, ни своей жены Нелли. Получается, что обе твои бабы бросили тебя через хрен… по-флотски.

– Получается так.

– Но ты, дурья голова, извини, конечно, зря с приезжей девицей связался. А ведь ещё учитель… Не хорошо так поступать. Сам понимаешь.

– Я сам знаю, что хорошо, а что – нет.

– Конечно, твоё дело. Ты один человек, а я – другой. Но если работать не будешь так, как мы с Николаем, то отправишься домой. Нам здесь нахлебники не нужны. Справедливое таёжное правило. Оно не мной придумано.

Спорить с напарником Погодаев не стал. Он уже и сам был не рад тому, что по собственной инициативе попал в тайгу, где надо не просто работать, а мантулить, пахать по-чёрному, что называется. Но шкурка, конечно, стоит выделки, если не сидеть, сложа руки. Можно неплохо заработать.

Они подошли к огромному двуручному колоту, к простейшему приспособлению. Обычный кусок толстого бревна, чуть больше метра длинной и диаметром – шестьдесят-семьдесят сантиметров. По бокам сделаны надрезы, в которые вставлены концы двух, примерно, двухметровых жердин, прибитых к самой «голове» большими гвоздями.

Такие колоты называют двуручными только потому, что у них в наличие две «руки», точнее «ноги», и удержать их могут только два крепких мужика. Одному не сподручно, даже если он физически крепкий.

Напарники Олег и Антон приставили колот не «ногами» вниз, а ударной частью к стволу кедра. Но не сразу у них такая процедура получилась. С Погодаева сошло семь потов, пока он помогал напарнику приставить чурку к стволу кедра. Потом они оттянули на себя чурку, как бы, большой молоток, и ударили им по дереву.

Наверху послышалось мощное шуршание хвои. Вниз летели кедровые шишки. Они ударялись о каски орехобоев, об колот, шлёпались в густые «мясистые» заросли бадана, в вязкую грязь. Вот и вся технология.

В ресторане «Бангкок» веселье находилось в самом разгаре. Звучала танцевальная музыка, что-то между танго и вышедшим уже из употребления шейком. В тесном кругу молодых станочников парни то и дело приглашали танцевать девушек. Иногда подходили к их столу и мужчины, сидящие за соседними столиками.

Люди, находящиеся под шефе, считают себя не только крутыми и культурными, но и неотразимыми, Но, в основном, недавние слушательницы курсов отдавали предпочтение своим парням.

Рядом сидели Костюков и Вася Гребнов. Они о чём-то спорили, то и дело обнимались, пожимали друг другу руки. Иногда поднимали и выпивали рюмки с коньяком.

Разумеется, огромным успехом у кавалеров пользовалась Амелия Древцова. Она раскраснелась не столько от выпитого спиртного, сколько от постоянного желание молодых парней и солидных мужчин танцевать, именно, с ней, а не с кем-нибудь другим. В эти мгновения жизнь ей казалась самой прекрасной и удивительной.

Наконец-то, время танца завершилось, и дамы вернулись на свои места. Им хотелось отдохнуть, возможно, некоторым немного выпить и закусить. Даже телодвижения под музыку и мужское внимание хороши в меру. Амелию на своё место проводил молодой и симпатичный брюнет. Он даже позволил самому себе поцеловать её. Весело и задорно смеялся, когда она усиленно сопротивлялась.

С места, как ужаленный, соскочил её друг и защитник Василий Гребнов. Встали из-за стола и несколько новоиспечённых токарей. Но Костюков красноречивым жестом дал им понять, чтобы они сидели, продолжали отдыхать.

Геннадий Лаврентьевич подошёл к наглому крепышу. Тот пьяно ухмылялся. Дескать, ну, что ты сделаешь со мной, толстенький сорокот. «Терпи и засунь себе язык в задницу, когда я отдыхаю». Возмущённый Костюков, не долго думая, резко ударил наглеца в подбородок. Всё произошло стремительно. Молодой и самоуверенный наглец даже не успел понять, что получил самый настоящий нокаут. Резкий короткий удар, часто приводящий к такому исходу.

Сидящие в отдалении два таких же бравых парня соскочили с мест, намереваясь прийти на помощь своему поверженному товарищу и, видать, авторитету. Но не успели этого сделать. Недавние слушатели курсов токарей довольно быстро и решительно их остановили. Конфликт был исчерпан.

Банкет подходил к концу. Василий Гребнов с нескрываемым уважением смотрел на истинного токаря и учителя, специалиста высокого уровня, кандидата технических наук и прекрасного человека Костюкова. Побольше бы таких.

– Здорово и чётко вы этого амбала срезали, Геннадий Лаврентьевич, – сказал он. – Честно говоря, я глазам своим не поверил. Как это у вас получилось? Не понимаю.

– Обычно, Василий, – просто ответил Костюков. – Я в далёкой молодости занимался боксом. Кое-что ещё помню и умею.

– Это чувствуется по удару.

– Ничего особенного. Средний уровень. Меня сейчас только одно и радует. Я доволен, что на наших курсах собрались парни и девушки смышлёные и старательные. Не всегда так происходит, попадают и разгильдяи.

– Спасибо вам за то, Геннадий Лаврентьевич, что многому нас научили.

– Я старался, Василий, – Костюков посмотрел на циферблат своих ручных часов. – Был очень рад с вами познакомиться. Прекрасные парни и девушки. Но эти курсы – только малая часть жизненного пути каждого из вас.

– Мы тоже старались.

– Последние в моей жизни курсы удались на славу.

– Почему они «последние» Геннадий Лаврентьевич?

– Да так получилось. Давно, ещё в молодости, приходилось мне находиться в зоне повышенной радиации. А теперь вот всё аукнулось.

– Такие болезни, Геннадий Лаврентьевич, сейчас пусть не запросто, но лечатся.

– Моя не лечится. Всё на сердце отразилось. Оно уже не операбельно. Врачи сообщили мне прямо и открыто, что больше месяца я не протяну. Такие вот пироги с котятами, Вася. Но я прожил не такую уж и плохую жизнь.

– Я протестую!

– Представь себя, я тоже, – глаза Костюкова увлажнились. – А что толку? Ну, в общем, посидели немного в ресторане – пора нам и честь знать.

Большинство участников торжественного и прощального банкета уже разошлись по своим гостиничным номерам. Устали от впечатлений и долгих бесед…

Погода в Красноярке ухудшилась: облачность, дождь со снегом. Пасмурная и довольно холодная осень. По этой причине на следующий день, в пятницу, Древцова и Гребнов решили добираться до Иркутска на поезде. Не так долго и ехать, в среднем от семнадцати до двадцати часов. Всё зависит от скорости поезда и количества его остановок в пути следования.

Впереди их ожидали суббота и воскресенье, поэтому Амелия решила пригласить к себе в гости Комову, с которой они не только проживали в одном номере гостиницы Красноярск, но и, по сути, стали подругами.

– А в понедельник, Вера, или во вторник улетишь в свой Братск, – сказала ей Древцова. – Я уверена, что никто тебя на работе не потеряет. У нас курсы, по сути, должны были завершиться только в следующую пятницу.

– Не потеряет, – согласилась с ней Комова. – Я в этом даже не сомневаюсь.

– Так что, на пару дней остановишься в Иркутске?

– Да что тут раздумывать? Побуду у тебя немного.

В конце концов, всё получилось, как нельзя лучше, Древцова, Гребнев и Комоваа заняли всё купе. Четвёртым в их компании стал Валерий Бадмаев, тоже слушатель и такой же, как они, выпускник курсов токарей из Улан-Удэ. Смуглый, худощавый черноволосый парень, с раскосыми глазами.

Следующим утром все четверо оказались в поезде. В своей компании всегда есть, о чём поговорить. Тем более, Василий и Валерий захватили с собой по бутылке с хорошим красным вином. Заранее позаботились, оно всегда может пригодиться.

Поначалу они, большей частью, молчали, смотрели в окно и думали. Каждый о своём. Проблем у них, молодых, хватало. Впрочем, без решаемых задач нет человека, да и жизни, как таковой. Правда, не всё и не всегда можно, как говориться, упорядочить.

Гладкое скольжение по катку жизни – нонсенс, и нереальная фантастика. Вот именно потому всегда в чужых руках морковка всегда слаще и крупнее. И такая точка зрения порой становится общенародной и приводит некоторых к самому страшному греху – к зависти. Именно, она является истоком жестких преступлений и неблаговидных поступков.

Тот, кто позавидовал кому-то, «чёрной», да и «белой» завистью способен и на убийство, и на предательство, и на лжесвидетельство… Нет смысла перечислять всего того, что не должен делать порядочный и честный человек.

Достав из большой дорожной сумки бутылку с вином, штопор и кое какую закуску, первым нарушил молчание Гребнов.

– Чего нам просто так сидеть? – сказал он. – Сделаем по глотку вина и поговорим о чём-нибудь. Можно просто о погоде.

– Да, погода стоит сырая и холодная, – Бадмаев тоже достал бутылку с вином и проставил на стол. – Если этого нам не хватит, то можно потом сбегать в вагон-ресторан.

– Какой ещё ресторан? – запротестовала Комова. – Вы что, очумели? Можно просто попить чаю.

– Его много не выпьешь, – пошутила Древцова. – Это ведь не вино или водка. Надеюсь, что мимо Иркутска не проедем.

В общем, решили немного расслабиться. Не скучать же в дороге.

Самый первый тост, конечно же, был предельно простым, но, по их общему мнению, обязательным и главным: «За здоровье Геннадия Лаврентьевича Костюкова!».

– Самый своевременный тост, – Василий поставил опорожненный стакан на стол. – Ему сейчас оно очень необходимо.

Очень коротко поведал Гребнов о том, что ему рассказал на банкете Костюков. Что ж поделать, если на земном отрезке Вечной Жизни все дороги имеют и начало и конец.

За окном поезда мелькали люди, автомобили, дома. Но большой частью – сосны и кое-где с пожелтевшей листвой берёзы. Железная дорога то поднималась вверх, то опускалась вниз. Почти самый настоящий горный серпантин. В таёжных урочищах, уже можно сказать, царила поздняя осень. Конец октября. А для Восточной Сибири это уже самое настоящее предзимье.

Но тайга, назло наступающим холодам, в основном зелена потому, что кедры, сосны и ели не сбрасывают на зиму своих одеяний. А тут, в основном, они. Безмолвное и торжественное царство хвойных деревьев.

– Я очень благодарна, Геннадию Лаврентьевичу, – с грустью сказала Амелия. – Лично для меня он много доброго сделал.

– И для меня тоже, – призналась Вера. – Справедливость восторжествовала. Так получилось, что я в своей жизни много накуролесила.

Она обняла за плечи Древцовы, обе заплакали.

– Девочки, давайте не думать о плохом! – сказал Валерий. – У нас ещё осталось ещё много вина.

– Ничего, – выразил надежду Василий. – Может быть, Геннадия Лаврентьевича вылечат. Врачи часто говорят то одно, то другое.

Ирина, Вера и Анатолий поочередно пили пиво из двухлитровой бутылки. Каждый делал из неё несколько глотков и передавал другому. Хрустели чипсами. Пассажирский поезд начал спускаться в низину, к небольшой станции, осторожно притормаживая.

Обычная высокогорная «петля», каких в азиатской части России великое множество.

Через несколько часов поезд остановился в Тайшете, здесь уже начиналась Иркутская область. Разливая вино по стаканам, Бадмаев сообщил, что недалеко от этого города проходил службу в Российской армии. Потом уехал домой, в Улан-Удэ, а здесь осталась его бывшая невеста Зина.

– Почему, Валера, ты назвал её бывшей? – спросила Вера. – Что-то с ней не произошло?

– Ничего не произошло, – ответил он. – Гуляла со мной, а замуж вышла за другого. До сих пор не могу понять, почему так произошло. Но я любил её, и до сих пор не могу забыть, свою певчую птичку. Нет, не мою, конечно, а чужую. Я ведь не знал, что она чужая.

– Никто и ничего в этой жизни не может понять, – философски заметил Гребнов. – Кто-то невидимый и великий за каждого из нас всё решает и заставляет нас думать, что это мы сами совершаем дикие поступки или… нормальные.

– Ясно, кто это, – задумчиво произнесла Вера. – Конечно же, Господь Бог. Так старые люди говорят.

– Это жизнь, Вася, – заметила Амелия. – Кому – рай, а кому – горе через край. Не очень справедливо, но факт.

– У меня возникло предложение! – сказал Гребнов. – Давайте завалимся спать! Лично мне надоело таращить глаза в окно, честно сказать.

Никто не стал ему возражать. Девушки устроились на нижних полках, парни заняли верхние. Засыпая, Амелия, почему-то вспомнила начальника станочного участка или почти цеха Олега Проточного и внезапно ощутила, осознала, что любит она только его, причём, давно, почти с самой первой встречи на городском кладбище.

Но тут же она приструнила, одёрнула себя и вслух пробормотала: «Ерунда какая-то! Всякий бред в голову лезет. Как же я устала. Надо немного отдохнуть».

С огромным рюкзаком-понягой, наполненным банками с тушёным мясом, оставшимися от таёжного пайка, и кедровыми орехами, вернулся домой Антон Погудаев. Особо великих денег он не заработал, но приобрёл очень важную часть жизненного опыта. Теперь надо было думать о том, как и куда устраиваться на постоянную работу. Может, ему следовало получить новую, совсем иную специальность.

Он извлек из верхнего кармана штормовки ключ, заснул его в замочную скважину, но повернуть его не смог. Понятно, дверь квартиры была заперта изнутри. Антон резво сбросил с плеч тяжёлую ношу, соображая, что бы предпринять. Скорей всего, следовало вызвать полицию. Но свой сотовый телефон он потерял в листве бадана там, в высокогорье, где занимался добычей кедровых орехов.

Вдруг перед ним медленно растворилась дверь, и он увидел перед собой в халатике и в тапочках свою жену, с которой был пока не разведён.

– Это ты, Нелли? – выразил он удивление. – Ты что-то забыла из своих вещей?

– Нет, Антон, – ответила она, – я решила вернуться. Но если ты возражаешь, то я опять готова улететь в Благовещенск.

– Почему же? Я рад.

– Я случайно оставила у себя ключ от квартиры.

Он обнял её, как мог, не выражая особых страстей и чувств.

Довольно быстро Нелли Максимовна собрала на стол и украсила его большой бутылкой французского коньяка «Наполеон». Ждала его и, конечно же, примерно знала, когда он вернётся домой, созвонилась, с кем надо.

После двух выпитых рюмок спиртного она сказала:

– Давай, Антон Владимирович, попробуем всё сначала. Я не о любви нашей говорю, а о привычке быть вместе.

– Но почему же? – как бы, возразил Погудаев. – У меня к тебе, Нелли, остались… чувства. Начнём всё заново, и всё получится.

– Только ты больше не бегай за молодыми красотками. Хорошо? Ведь Древцова, эта красотка, похожая на юркую птичку, у тебя не первая и не пятая, и даже не шестая. Я же знаю.

– Ладно. Забудем, Нелли. Обещаю, что больше такого не повторится.

– Я тебе, почему-то, верю, Антоша, – она положила руку на плечо мужа. – Мне кажется, что ты уже остепенился. А работу нам с тобой я уже нашла, правда, в другой школе. Пришлось объяснить директору, что с нами произошло, в общем, нормальному мужику, и он всё понял.

– Правильно. Она чёрно-белая и полосатая.

Учитель математики и физики Погудаев прекрасно осознавал, что жить ему придётся с постоянным чувством вины. Изобретательная и хитроумная Нелли сделает всё, чтобы всё происходило именно так, а не иначе.

Но если бы только Антон Владимирович помнил расхожее изречение условно мудрых людей, что каждая женщина – это неведомый мир, загадка, имеющая пусть маленькую, но тайну, то в жизни своей был бы внимательней, давал бы верную оценку всему происходящему. Даже скромная в своих суждениях приличная дама может иметь от мужа не только маленькую, но большую и даже огромную тайну. В этом плане Нелли Максимовна не была исключением.

Правда, буквально всех женщин не стоит подводить под это мудрое изречение. Жизнь ведь довольно многообразна, потому и встречаются в ней и плачущие Ярославны и терпеливые Сольвейг.

А поговорить им было о ком. Конечно же об Амелии. На два голоса, перебивая друг друга, они говорили о том, какая Древцова мерзкая и коварная девица, Не такая она уж красавица, эта распущенная соблазнительница. В общем, по всем статьям, никчемная девица из Иркутска – самая настоящая мерзкая тварь, которых не так уж мало на планете. Да никакой мужик не устоит, если, в какой-то степени, привлекательная, но наглая молодая баба будет вешаться ему на шею.

В общем, практически и не распадаясь, семья педагогов Погудаевых воссоединилась. Но кто-то ведь может сказать, что двадцать первый век – время неадекватных решений, действий и поступков. Граждане многих стран мгновенно превратились в обывателей и потребителей. Но ведь так происходило и сто, и двести, и тысячу лет тому назад. Так что шампанское пьёт не самый удачливый и рискующий, а тот, кто оправдал себя за все свои деяния, которые сотворил.

Вере в квартире Древцовой очень понравилось. Обычная обстановка, но большего нормальному человеку и не надо. Пусть простенько, но с вкусом. Одним словом, жить можно, когда есть крыша над головой.

– Ты знаешь, Амелия, после того, что со мной произошло в Красноярске, я больше не хочу и не могу видеть своего жениха Жору Иванова.

– Почему? – удивилась Амелия. – Тебе стыдно перед ним? Но ты можешь ему обо всём рассказать. Может быть, он поймёт.

– Он всё поймёт и простит. Но не желаю я не перед кем оправдываться. Как получилось, так и получилось. Плевать. Мне уже приятно то, что Жуков получит по заслугам. Когда будет суд, меня вызовут туда в качестве пострадавшей. А всё, что надо было сообщить, я сообщила следователям.

– Я понимаю, Вера, что всё это неприятно, но зло должно быть наказано.

– Обязательно. Я поняла после это переделки, что совсем не люблю своего Иванова. Просто, как говорится, он был под рукой, и оба мы не смогли сдержать своих страстей. А любовь это что-то большее.

– Может быть, ты ошибаешься, Вера?

– Нет, Амелия. Я не ошибаюсь. Я это поняла. Просто мне немного будет неудобно перед Жорой. Ведь он у меня прост и прям, как штакетина. Но ничего я объяснять ему не намерена. Обойдётся! А я хочу начать новую жизнь.

– Наши судьбы с тобой чем-то похожи, и я понимаю тебя. Придёт время, и ты обязательно кого-нибудь полюбишь.

– Мне кажется, что оно уже пришло, Амелия. Но только от меня ничего не зависит.

Махнув рукой, Вера решила поведать своей подруге о своих внезапно возникших душевных чувствах к простому и немногословному парню Василию Гребнову. Что-то непонятное, необъяснимое притягивало Комову к нему. Что это? Трудно объяснить. Скорей всего, любовь и есть.

Проницательная Древцова особо ничему не удивилась. Она давно обратила внимание на то, как Вера и Василий смотрят друг на друга и вздыхают. Но не предала этому значения, а вот сейчас вспомнила… Ведь однажды Василий, всё же сказал, что ему очень нравится Вера. Сейчас Амелия начала заверять раскрасневшуюся от волнения подругу в том, что и Гребнов к ней тоже неравнодушен. Теперь Древцовой многое стало понятно.

Решила и она излить перед Комовой свою душу. Амелия окончательно поняла, что безумно влюблена в своёго начальника Олега Дмитриевича Проточного. Ничего ей от него не надо, а только видеть его, как можно чаще, и внимательно слушать всё то, что он говорит. Невероятно, но этого ей было, вполне, достаточно.

В своих откровениях обе расчувствовались, и дали волю слезам. Они не питали особых иллюзий, особо не верили тому, что их избранники сердца когда-нибудь обратят на них своё внимание.

– Если всё так, Вера, как ты говоришь, то перебирайся к нам, в Иркутск, – предложила ей Амелия. – Я уверена, что наше начальство всегда сможет договориться с вашим. Наша автомеханическая мастерская очень скоро станет заводом по ремонту техники и оборудования.

– Спасибо, конечно. Но где я буду обитать, Амелия? – задала, вполне, резонный вопрос Комова. – В общежитии – это не жизнь, а дикая и затянувшаяся коллективная прогулка или погружение в иной, непривычный для меня мир. Снимать квартиру? Это очень накладно. Никакой зарплаты не хватит. Да и нужна я вашему начальству, как горькая редька.

– Я точно знаю, что нам понадобятся рабочие самых разных профессий, особенно токари и фрезеровщики, и, вообще, станочники. Уже сейчас они требуются. Наш генеральный директор и владелец предприятия Илья Митрофанович Раздобреев – нормальный человек, без всяких там яхт и дворцов. Даже питается в рабочей столовой, как все.

– Допустим. А что дальше? Где мне жить?

– Какие разговоры, Верочка, и странные вопросы. Будешь жить у меня. Я в одной комнате, ты – в другой. Всё предельно просто.

– Я подумаю и, может быть, соглашусь снимать у тебя угол, Амелия, но за разумную плату. Сама понимаешь. Думаю, что мои мама и папа позволят мне стать немного самостоятельней.

– Неужели ты думаешь, что я собираюсь брать с тебя деньги? Глупости! А уж коммунальные услуги мы уж с тобой как-нибудь оплатим. Вот и всё.

– Славная ты девчонка, Амелия. Конечно же, я почти что согласна. Но мне надо появиться на работе. А во вторник или в среду я тебе позвоню. Ты узнаешь, нужна я тут или нет. Может наш с тобой разговор, всего лишь, беседа двух озабоченных дурачков.

– Поэтому надо решать надо всё и прямо сейчас. Жаль только, что сегодня суббота, Вера. Но я попробую. Позвоню Олегу Дмитриевичу.

– И что?

– Я приглашу его к нам на чай. Прямо сейчас. Мне трудно будет это сделать. Немного неудобно, ведь я его… Но ты меня понимаешь. Минут через двадцать наберусь смелости и решительности, и позвоню ему. Может быть, он и приедет.

Преодолев своё смущение, Амелия, всё-таки, Амелия, в срочном порядке, пригласила Проточного на чай. Он не стал особо ни о чём расспрашивать и просто ответил: «Через час буду! Не раньше».

Что ж, за это время она, вполне, успеет купить в магазине к чаю конфет, пряников, печенья и, на всякий случай, банку растворимого кофе. Вера вызвалась немного прибраться в квартире и заодно вскипятить воду в двух чайниках. Древцова успеет ещё встретить Олега Дмитриевича, и они вместе отправятся в её квартиру. Так получится проще и быстрее.

Довольно быстро она приобрела всё необходимое, загрузила два пакета и стала ожидать приезда «Кароллу» Олега в том месте, во дворе дома, где уже несколько раз останавливался, когда довозил Амелию до улицы Маршала Конева.

К ней подъехала новенькая иномарка, похожая на «Лексус». Амелия решила, что, наконец-то, Проточный сменил свою старую машину на новую. Но ошиблась. Из её салона медленно не вышел, а вылез довольно тучный брюнет в чёрных очках, в светло-синем костюме из лёгкой ткани, украшенной широкими бардовыми полосками, и с белой кепкой на лохматой голове, в зелёную клетку. Самый настоящий клоун. Ещё бы разрисовать красной краской его крупный и широкий нос, можно было бы выпускать этого чудилу на арену цирка.

Увидев такое грузное и коротконогое чудо, Амелия невольно улыбнулась.

– Чего лыбишься, красотка? – он подошёл к ней вплотную. – Мне нужна на пару месяцев, как раз, такая тёлка как ты. Может быть, и подольше будем дружить организмами. Да не упирайся, тебе со мной понравится.

– Ты очень много хочешь, но мало получишь! – она вырвалась из его пухлых рук, уронила пакеты с покупками на землю. – Чего наглеешь?

– Я же пока по-хорошему с тобой говорю, – он снова схватил её за руки. – Сама пойдёшь в мою тачку или тебя тащить? Будешь сопротивляться?

– Буду!

– Тогда я просто тебя вырублю и погружу в машину, как мешок с дерьмом.

– Сам ты гавно противотанковое! Отпусти, выродок!

На сей раз Древцовой вырваться не удалось. Она хотела закричать, но от страха и возмущения не могла произнести ни звука. Молодой битюг с обликом и практически в наряде ковёрного упорно и успешно тащил её к своей машине.

Всё-таки, она успела позвать людей на помощь. Но проходящие мимо редкие прохожие усиленно делали вид, что ничего не видят и не слышат.

Но вдруг чьи-то жилистые и сильные руки оттащили преступника в сторону. Это был Проточный, который не стал медлить и произвёл два точных удара по широкой скуле наглеца. Тот пытался оказать сопротивление, полез в карман то ли за ножом, то ли за кастетом. Пришлось Олегу ударить его в солнечное сплетение.

Увалень упал рядом с задними колёсами своего «Лексуса». Но бандит и в лежачем положении, пытался продемонстрировать, какой он крутой и особенный.

– Ты не знаешь, с кем связался, пацан! – пробормотал он. – Я – Гера Змей!

– Да мне нагадить на твою рыхлую рожу, серая жаба! Пока я жив, ты к ней не подойдёшь! Понял?

– Так это не проблема, – заползая за руль свой иномарки, пробормотал Гера. – Я тебя найду! Сегодня ты живой, а завтра мёртвый.

Проточный рванулся в сторону того, кто вольготно гулял по Иркутску, и, конечно же, никого не боялся и не считал за человека. Мерзкая личность Гера Змей, человек с такой вот «погремухой» или «погонялом», моментально дал по газам. Его автомобиль довольно быстро исчез за углом многоэтажного дома.

С чувством благодарности она прильнула к груди Проточного . Он погладил ее по волосам и легонько оттолкнул от себя.

– Вокруг меня, Олег Дмитриевич, всегда сплошные неприятности и опасности, – голос Амелии дрожал. – А я, то есть, мы с подругой просто хотели пригласить вас… тебя, Олег, на чай или кофе.

– Что ж, немного посижу с вами, поговорим, – сказал он. – Мне одиночество начинает надоедать. Сама понимаешь.

– Да, конечно. Теперь я буду переживать за тебя, Олег. Этот гад, уезжая, угрожал тебе.

– Ничего. Не переживай, Амелия.

– Ты хоть его знаешь?

– Вроде бы, это парнишка-мажор, разнузданный сынок таких же наглых родителей, как и он сам, Герман Змеевой.

– Он опасен?

– Может быть, чуть больше, чем остальной сброд. Разберёмся! Ну, веди меня в свои апартаменты! Вижу, что ты подготовилась к встрече со мной. Значит, разговор будет деловой. Я чувствую.

Он поднял с земли пакеты со сладостями и направился следом за Древцовой.

Сразу же за чаем Вера без особого смущения выразила желание жить и работать в Иркутске, именно, на станочном участке или в цехе, которым руководил Проточный.

– Токари нам нужны уже сейчас, – сообщил он. – Почти уверен, что особых проблем не возникнет. Наш генеральный директор сумеет договориться с твоим начальством, Вера. Он способен убедить самого чёрта, что он прав и всем на свете желает только добра.

– Я не стала бы вас просит об этом, Олег Дмитриевич, – сказала она. – Но у меня имеется причина жить не в Братске, а в Иркутске.

– Не обижайтесь, девушки, – честно признался Проточный, – но я немного в курсе ваших некоторых неприятностей в Красноярке. В частности, я имею в виду, Древцову. Чисто случайно и ты, Вера, попала в поле зрения нашего начальника Ильи Митрофановича. Но не переживайте. Этот человек не ханжа и всё понимает.

– Но я не думала, Олег Дмитриевич, что всё так получится, – растеряно произнесла Древцова. – Чёрт меня угораздил!

– И меня тоже, – опустила вниз голову Вера. – Но я не виновата, что так всё произошло. Но неужели Геннадий Лаврентьевич вам сообщил свежие новости?

– Нет, не он, конечно, – заверил их Олег. – Не такой он человек, да и ему и не до этого. Проще сказать, он сегодня ночью умер. Завтра я лечу на его похороны, на несколько дней. У него только дочка Диана. Надо помочь с организацией погребения. Раздобреев тоже туда летит. Вместо себя кого-нибудь оставит.

– Ты точно говоришь о Костюкове, Олег? – Амелия широко открыла глаза. – Не может быть, чтобы Геннадий Лаврентьевич умер.

– Очень сожалею, но его больше нет, – тихо произнёс Проточный. – В нашей жизни умереть не ново.

– Зачем вы такое сказали, – слёзы побежали из глаз Комовой. – Зачем?

– Это не я сказал, – пояснил Олег Дмитриевич, – а прекрасный русский поэт Сергей Александрович Есенин. Я разделяю вашу печаль, девушки. Это был прекрасный человек. Я тоже хорошо знал Геннадия Лаврентьевича. Он не только, в прошлом, работяга, но и преподаватель технического университета, учёный, автор более десяти очень полезных изобретений. Но это не самое главное. Он был человеком. Вот это главное!

Слёзы катились и по щекам Древцовой. Не стал их успокаивать Олег Дмитриевич, но заверил Комову, что все вопросы с её переводом в Иркутск решит уже завтра. Посоветовал Вере не тянуть время и завтра же лететь в Братск. Надо проведать родителей, пообщаться с ними. Ведь целых три месяца их не видела.

– Да, конечно, – тихо произнесла Комова, – завтра же улечу. Погода, вроде, неплохая. Наверное, самолёты летают.

– Отдохните после учёбы, – порекомендовал им Проточный. – Выходите на работу в среду или в четверг. Успеете ещё наработаться. Учёба – это одно, а самостоятельная работа за токарным станком – совсем другое.

Уходя, Проточный сказал, что для него и Амелия, и Вера всегда будут добрыми друзьями. Да и, вообще, он с хорошими людьми привык к общению на «ты».

Но Древцова не хотела быть, всего лишь, другом для Олега Дмитриевича. Но с сожалением заметила, что на большее рассчитывать после её приключений в Красноярке неререально даже смешно.

– У меня точно такая же ситуация, Амелия, – напомнила ей Комова. – Но я буду верить и надеяться на то, что Вася Гребнов обратит на меня внимания.

Они решили выпить водки. Ведь надо же было по русскому обычаю помянуть славного и доброго человека Геннадия Лаврентьевича. Наговорились и наплакались вдоволь. А на следующий день, в первой её половине, Комова улетела в Братск.

Начался снежный и довольно ветреный ноябрь. Большинство людей надели на себя шапки, тёплую обувь, шубы, полушубки и зимние куртки.

Помаленьку практически осваивали токарное дело Амелия, Вера и Василий. Их поставили за старые станки, видавшие виды. Под непосредственным руководством Проточного им было пока доверено производить самые простейшие операции. Как говорится, от простого – к сложному. Иначе и не бывает. Пройдёт время, и они освоят более сложную работу.

После окончания смены домой Амелия возвращалась одна – в тёплом полушубке зелёного цвета, вязаной шапочке, в зимних сапогах. Её подруга Вера сказала, что у неё дела, поэтому она вернётся домой только поздно вечером, заодно сообщит нечто интересное и важное. Такая вот Комова, не всегда открытая, но с сюрпризами. Слишком долго в тайне последние новости личного порядка в себе носить долго не могла.

«Лишь бы только она, – подумала Амелия, – каких-нибудь глупостей не натворила».

От автобусной остановки Амелия направилась к своему дому. Настроение у Древцовой было не очень-то радужным. Совсем не потому, что немного устала. Не выработалась ещё привычка долго стоять у станка. Думала она о личной жизни, которая пока никак не складывалась. Но, всё же, с наивной верой в добрые перемены ждала она возле подъезда многоэтажного дома по улице Маршала Конева, в котором проживала.

Принц в её представлении был не фантастическим, не эфемерным. В такой роли она теперь видела только Проточного. Да и конь здесь абсолютно не причём. Пусть приедет к ней Олег Дмитриевич на своей старой «Каролле», выйдет из неё и скажет: «Ну, вот я оказался там, где и должен быть, рядом с тобой, Амелия».

Она почти подошла к своему дому, но не обнаружила рядом со своим подъездом того, кого уже долго, теперь уже всегда, наивно ждала. Но к ней подошли два худосочных парня, изображающих из себя крутых. Вели себя относительно скромно. Просто они передали ей привет от Геры Змея и всучили номер его сотового телефона.

При этом эти дрыгающие ногами субъекты сообщили Древцовой, что Змей – нормальный пацан. Ему знакомые юристы категорически не рекомендовали, кого-то похищать или преследовать. Она сама должна позвонить ему, и они со Змеем договорятся, где и когда будут встречаться. Короче говоря, всё будет происходить на нормальной хате и даже с цветами.

– А если я не позвоню вашему Змею? – спросила она. – Что тогда произойдёт?

– Будет, как обычно, – сказал один из них, – Просто дешёвый фрайер Проточный перестанет быть начальничком в вашей шарашмонтажконторе.

– Короче, если ты не поняла, – расплывчато пояснил второй, – то тебе этого паренька всегда можно буде навещать, и днём, и ночью. При этом он даже не в состоянии будет заглотить и полстакана водки. Но иногда он будет тебе мерещиться по ночам и говорить: «Что ж ты, ржавая фанера, не подружилась с Герой Змеем? Если бы не ты, то я никогда бы здесь ни прилёг».

– Пошли оба на самый дальний и мощный конец,– довольно смело сказала Амелия. – Шестёрки поганые! Там и оставайтесь, но только ножки вниз опустите, для полного кайфа!

Может быть, они однозначно среагировали бы на слова Древцовой. Но из подъезда вышел довольно крепкий мужик лет сорока пяти, вероятно, её сосед. Он остановился рядом с двумя явными тошнотиками-наркоманами и Амелией и выразительно посмотрел на двух характерных представителей мелкой шпаны или дежурной шушары, и те поспешно удалились.

Вероятно, кроме того, им были даны чёткие указания в перепалки не вступать. Можор и тунеядец Герман Борисович Змеевой решил действовать, как бы, по закону, то есть с помощью бытового шантажа в виде чётких и определённых предложений по конкретному адресу. Относительно надёжный способ время от времени напоминать о себе.

Войдя в свою квартиру, Амелия сразу же поставила в известность Проточного. Он успокоил её и заверил девушку, что с ним ничего плохого не случится. Но номер телефона, который всучили Древцовой, на всякий случай, записал. Обещал пока по нему не звонить, чтобы не ставить её под удар. Разумеется, он будет осторожен и осмотрителен.

Потом она разделась. Наспех перекусила – чай и несколько пирожков с яблочным повидлом. Потом уже часа через два они поужинают с подругой, побеседуют, как обычно, и лягут спать.

Часа через полтора появилась, наконец-то, Вера Комова. Но она была не одна. С ней приехал и Гребнов.

– Наконец-то, Вася, ты явился к нам в гости, – искренне обрадовалась Амелия. – Посмотришь, как мы с Верой живём, а потом и кофе выпьем. Можно, чего-нибудь и покрепче. Особый случай.

– Извини, Амелия, – сказал Гребнов. – Времени нет. Внизу ждёт такси.

– Получается, как в том анекдоте, – попыталась пошутить Амелия. – Так ты даже чаю не попьёшь? Приехал на десять минут.

– Я тоже уезжаю, – пояснила Комова. – Приехала за вещами. Вот… перебираюсь на постоянное место жительства к Васе. Надеюсь, если не навсегда, то надолго.

– Навсегда! – заверил ей Гребнов. – Без тебя у меня жизни никакой не будет, Вера. Я же тебе говорил.

– А если так, – сказала Вера,– то мы месяца через полтора приглашаем, Амелия, тебя и всех наших друзей на свадьбу.

Удивлённая неожиданной новостью она поочерёдно обняла Веру и Василия. Надо же. А ведь ей всё это время казалось, что между Комовой и Гребновым ничего такого не происходит. Оказывается, они уже успели поведать друг другу о своих чувствах. Наверняка уже и встречались на улице Байкальской, где в трёхкомнатной квартире проживали Василий и его бабушка.

Буквально через десять минут она осталась одна в своей квартире. От волнения начала ходить из угла в угол. Потом упала грудью на диван и залилась горькими слезами. Чувство одиночества угнетало и страшило Амелию. А тот самый, теперь уже единственный, неповторимый и любимый, Проточный не выражал по отношению к ней никаких особенных чувств. Он был хорошим, надёжным другом. Но это ведь так мало!

Холодная и неуютная зима тянулась медленно. Давно уже сыграли весёлую свадьбу Комова и Гребнов и стали мужем и женой. Факт, что они любили друг друга. Это было видно невооружённым глазом. Они, как раз, и скрашивали одиночество Амелии, иногда заезжали к ней в гости. Даже она несколько раз была у них в гостях, познакомилась с бабушкой Василия, старой и доброй Ефросиньей Свиридовной.

– Придёт и к тебе счастья, Амелия, – говорила она Древцовой. – Ты терпеливо жди его и постарайся не пропустить. Красота твоя – и радость великая, и беда немалая. Не обижайся, что я так говорю.

– Я уже поняла это, Ефросинья Свиридовна, – честно призналась Амелия. – Всё ясно, как день. Одиноко мне в этом мире.

– Но хандрить не следует. В пустых переживаниях ничего доброго нет. Живи просто.

– Куда уж проще. Я давно в монашку превратилась. Да и никто мне не нужен, по большому счёту, кроме одного человека.

– Так ты сама дай ему понять, что о нём всегда думаешь. Ведь поймёт он. Никуда не денется. А там всё прояснится.

– Ничего он не понимает.

Такой вот разговор однажды вела она с Ефросиньей Свиридовной. И не показался он мудрым и полезным Амелии. Прописные истины, размышления ни о чём. А жизнь её, пусть пока молодая, но летит вперёд.

Одно только радовало Амелию, что, в конце концов, отстали от неё посыльные от Геры Змея. Он тоже ей не звонил. Наверное, забыл о ней напрочь, что очень хорошо. Самоуверенный наглец и разбалованный мажор-тунеядец без женского внимания не останется.

Так вот и летели зимние дни, Они похожие один на другой. Работа, дом, редкие чаепития с друзьями… Конечно же, её окружали своим вниманием парни и взрослые мужчины. Но не было у неё желания головой опускаться в омут. Пусть всё идёт так, как есть, как получается.

Всё своё свободное время она тратила на чтения книг, общалась в интернете со странными и немного диковатыми людьми самых разных возрастов, требующими к своим персонам внимания. Иногда смотрела по телевизору отечественные сериалы о доблестных полицейских… Чем-то ведь надо было заполнять пустоту, безрадостное, кромешное и долгое одиночество.

Пусть не так скоро, но наступила весна, с ручьями и птичьими играми. Назревало время гнёзд зимующих, а там и перёлётных птиц. Прекрасные птицы жаворонки украсят собой синие небо и порадуют людские сердца и души своим пением. Но у Древцовой ничего не назревало. Олег Проточный постоянно строил из себя занятого человека. В принципе он всегда бы таким. Но ведь тоже жил в одиночестве. Впрочем, Амелия могла только это преполагать. Может быть, он давно уже женат, и в доме его полным полно детей.

Но природа пробуждалась ото сна, а вместе с ней и люди стали веселей и приветливей. Так, по крайней мере, казалось Амелии.

Она уже десятки раз приглашала к себе в гости Проточного, но он всегда находил причину, чтобы отказаться: то какой-нибудь технический семинар, то собирался на зимнюю рыбалку на выходные…

Вот и сегодня Древцова набралась смелости и предложила ему:

– Может быть, Олег, у тебя завтра вечером свободное время появится? Я была бы рада, если бы ты зашёл ко мне на чашку кофе.

– Не знаю, Амелия, – задумчиво ответил он. – Мне постоянно кажется, что у тебя каждый день в квартире множество гостей мужского пола. Боюсь оказаться лишним.

– Ты меня обижаешь. Не бывает у меня никаких гостей, кроме Веры и Василия. Да и они очень редко появляются.

– Но у меня на этот счёт разные мысли. Когда представлю, что кто-то рядом с тобой, то прихожу в бешенство.

– С одной стороны, мне приятно это слышать, но с другой – не совсем. Меня постоянное одиночество почти в старуху превратило.

– Ты смеёшься надо мной? В какую старуху? С каждым днём ты всё прекрасней и прекрасней. Наверное, по большому счёту, тебе не до меня.

– Ну, тогда приходи послезавтра или в субботу.

– Не знаю. Там видно будет.

Вот и поговорили, как всегда, как обычно.

Возможно, она и на самом деле стала ещё краше. Ведь очень многие представители мужского пола говорили ей об этом. Но она привыкла к комплиментам в свой адрес и чаще всего считала их дежурными, расхожими фразами. Не больше.

Но, всё-таки, она обращала внимание на то, как, завидев её, старухи во дворе что-то говорил ей вслед, обсуждали, предполагали… Но сказать-то им было нечего. Никто не видел её пьяной и в обнимку с каким-нибудь мужиком. Наверное, любовь заставила её остепениться и остановиться, возможно, перед бездонной пропастью житейских соблазнов. Скорей всего, так ибо ничем другим она не могла объяснить своё реальное, затянувшееся затворничество.

Часто ей снился родной дед Степан Акимович, мать с отцом. Они что-то ей говорили. Но, просыпаясь, она не помнила то, о чём вела с ними беседы. Ей помнилось только то, что они настроены к ней были благодушно.

Конечно, ей надо будет во время отпуска слетать в Кедровую Высь и побывать на их могилах. Да и не помешает встретиться с давними знакомыми, с тем же полицейским участковым полицейским Димой Ребровым и его славной женой Мариной. Наверное, и Максим Баков давно уже нашёл своё счастье и женился на какой-нибудь славной девушке или уехал за своим счастьем в далёкие края. Хороший парень. Но она его не любила. Да и он ведь её не искал. Забыл? Так нередко случается.

Приснился ей однажды и добрый старик Егор Ефимович Завадов, который оставил ей не только квартиру на улице Маршала Конева, но и определённую сумму денег. Добрый дед, который опасался того, что его некому будет хоронить. Тот Древцовой во время её сновидения просто сказал: «Посылай, Амелия, всех к чертям собачим!».

Больше ничего она не помнила из сказанного им. К нему на могилу она приходила часто. Каждый человек обязан помнить, чтить и уважать до гроба чужую доброту. Этому её учил дед Рудых, и слова его не были трафаретным плакатным призывом или пошловатой, нелепой и наглой телевизионной рекламой. Они, ни в коем случае, не руководство к действию для здравомыслящих людей.

Но исток непреложных истин всесилен и вечен. Он и далеко, и близко от нас – в глубинах истории России, в фундаментальных ценностях её народа. Но есть, к сожалению, умники, которые запросто готовы обвинить бабочку в том, что летает она невысоко и недалеко, не учитывая её возможностей и определённой миссии.

Часто летят красивые и крылатые создания на свет коварного ночного костра не потому, что рождены считать себе безгрешными и неповторимыми. Они обжигают крылья и порой безвременно прекращают своё существование лишь по той причине, что губительное пламя принимает за солнечные блики завтрашнего дня. Безрассудное заблуждение неокрепших душ далеко не всегда можно считать грехом и падением.

Разнузданный Дьявол уже не просит, а требует от человечества, чтобы оно познало вкус не яблока познания, а мерзкий плод уродливых метаморфоз.

В один из майских воскресных дней Древцова шла по обочине Култукского тракта из дальнего продовольственного магазина к улице Маршала Конева, к себе домой. Здесь дорога поднималась в гору, потому она, держащая в руках две тяжёлые сумки с покупками, иногда останавливалась. Не грешно немного передохнуть, тем более, тогда, когда особо спешить некуда. Ведь Амелию по большому счёту никто и нигде не ждал.

На своей «Каролле» её догнал Проточный. Остановил машину, жестом пригласил Амелию в её салон. Она села рядом с собой, сумки поставила у ног. Автомобиль тронулся с места и почти сразу же пошёл на поворот, вправо.

– Да мне тут до дома дойти, – сказала она, – всего-то сто шагов осталось, Олег. Сам видишь. Я уже почти до места добралась.

– Но ты же, Амелия, меня часто приглашала в гости, – немного обиделся Проточный. – А теперь вот передумала?

– Почему же, Олег? Я всегда рада тебе. Но ты не приходишь, поэтому я уже и перестала на это надеяться.

– Получается, что я к тебе в гости навязался.

– Я и не знала, что ты такой капризный и нерешительный. Пошли!

– А можно?

– Не говори глупостей! Я всегда тебя жду.

– А я постоянно собираюсь к тебе в гости. Но в последний момент мне начинает казаться, что у тебя совсем другие планы на жизнь.

– Какие ещё планы? Останавливай свою крутую иномарку! Мы уже приехали.

Кивнув головой, Проточный пристроил свою «Кароллу» почти с самого краю дворовой стоянки, стихийно организованной.

Чаепитие они организовали быстро. Имелись и шоколадные конфеты, и свежие пряники, и брусничное варенье… Олег был в квартире Древцовой уже второй раз за долгое время их знакомства, поэтому любоваться дешёвыми эстампами китайского производства не стал. В основном, цветочки, кошечки, собачки.

– Почему ты ни заведёшь у себя в квартире, хотя бы, кошку? – спросил он, осторожно отхлёбывая из фарфоровой кружки чай. – Вдвоём-то веселей.

– Ей будет тоскливо со мной, Олег, – вполне, серьёзно ответила она.– А у тебя есть кошка?

– Нет ни кошки, ни собаки. Я не хочу и не могу брать на себя такую ответственность.

– Почему?

– Вдруг я умру. Никому не будет нужна моя кошка или собака. Квартиру мою, за неимением у меня наследников, приватизирует государство или группа мелких преступников. Другого варианта не вижу. А вот кошку или собаку просто выбросят на улицу.

– Значит, тебе, Олег, надо жениться, – она протянула Проточному конфету. – Тогда можно завести в доме даже заморского павлина или целую стаю черепашек.

– Ну, тогда выходи за меня замуж, Амелия! – он широко открыл глаза. – У нас будет возможность приютить какого-нибудь бездомного котёнка.

От неожиданности она чуть ни уронила на стол фарфоровую кружку с горячим чаем. С одной стороны её порадовало такое предложение, но с другой… Возможно, это со стороны Проточного была, всего лишь, странноватая шутка.

В данной ситуации Амелия не знала, как реагировать на такое вот предложение. Но выразила своё мнение на этот счёт:

– Радостно, когда семьи создаются если не на взаимной любви, то, хотя бы, на симпатии. В противном случае… Человеческая забота пока ещё о несуществующих собачках или кошечках похвальна, но это не повод, чтобы связывать свою молодую и перспективную жизнь с нелюбимой женщиной. Ну, ты меня понимаешь, Олег.

– Ни черта я тебя, Амелия, не понимаю! – вспылил Проточный. – Кошка, которую мы бы могли с тобой завести, абсолютно не причём. Я же ведь не кошке делаю предложение, а тебе, живому человеку, прекрасной доброй девушке необыкновенной красоты.

– Ты это говоришь серьёзно?

– Абсолютно серьёзно. Так ты согласна или нет?

– Пойми, Олег! Не замужества я ищу, а любви.

– Неужели ты не видишь и не чувствуешь, что я люблю тебя? Только тебя одну! А ты, как говорится, ни в одном глазу.

– Ты красивый и умный, но, всё-таки, до чего же… глупый, – прошептала она. – Я люблю тебя больше жизни своей. Я никогда не ощущала себя такой счастливой, как сейчас.

Они потянули через стол друг к другу руки и чуть не повалили его вместе с посудой и сладостями на пол.

Но догадались встать на ноги и шагнуть навстречу своему возможному счастью. Нет, они в безумных страстях не срывали с себя одежду, как это происходит в дешёвых голливудских, да и отечественных, фильмах. Просто обнялись. Они любили друг друга. А великая страсть от них не уйдёт, никуда не денется.

– Я давно уже не ангел, Олег, – тихо сказала она. – Ты подумай.

– Не говори ерунды! – засмеялся он. – Тебе до меня в этом плане очень далеко. Но всё происходило от одиночества.

– Больше не будет происходить ни у меня, ни у меня.

– Само собой.

Он нежно поцеловал Амелию, она обняла Олега за шею, потом прильнула головой к его груди.

Не чай, конечно же, счастливые люди в такие часы своей жизни пьют за столом. Тем более, завтрашний день был не рабочим, воскресным. А «Кароллу» его, стоящую, в основном, в окружении крутых иномарок не угонит даже самый не обычный и начинающий проходимец. Кому она нужна? Пусть этот старый, почти древний автомобиль – надёжен в эксплуатации, но уже история.

Стол бы украшен несколькими бутылками с игристым вином и шампанским. Было и чем закусить. Впереди их ждала страстная и незабываемая ночь, которая, по утверждению Вильяма Шекспира, для любви и предназначена.

Их бурное и долгое застолье, украшенное эмоциями и восторгами, завершилось к вечеру. За ним наступило и бурное время страстных поцелуев… Инициативу проявила Амелия. Она решительно встала из-за стола, взяла Олега за руку и потянула за собой, в спальную комнату.

Через несколько дней Амелия окончательно перебралась в квартиру Проточного, на улицу Степана Разина. Жильё Древцовой решено было продать сразу же после намеченной свадьбы. Деньги не помешают, да и пора уже было Олегу приобрести вместо его «Кароллы» нормальный внедорожник японского производства, к примеру «Лексус». Да и на покупку гаража хватит.

Кроме того, у двух недавних «одиночеств» имелись кое-какие сбережения. Семейная жизнь молодой и, без преувеличения, красивой пары складывалась и начиналась неплохо.

После свадьбы, которую сразу же после регистрации законного брака молодожёны Проточные устроили в самом ближайшем кафе, они отправились в очередной законный отпуск. Сбылась мечта Амелии. Наконец-то, она вместе с законным и любимым мужем могла на недельку-другую слетать на свою малую родину, в посёлок Кедровую Высь, о существовании которого далеко не каждый житель России знает и ведает.

– Возможно, Олег, тебе не очень понравится наша глушь, – сказала она. – Но я там родилась. Там живут многие мои знакомые, там похоронены мои родные и близкие.

– Мне он понравится, Амелия, – Олег поцеловал её. – Да и в раннее летнее время самый лучший отдых в тайге.

– Да, рыбалка и охота там нормальные, и воздух чистый. Вокруг ведь кедры и сосны, реки с чистой водой и озёра. У нас там не только горы есть, но и поля. Над ними, как раз, сейчас так красиво поют жаворонки.

– Вот и замечательно. Мы их прослушаем. Возьму с собой пару спиннингов и удочки, и всё, что надо для рыбной ловли.

– Зачем? Всё это имеется в моей ветхой избушке. Надеюсь, что никто её не занял. В Кедровую Высь редко кто приезжает на постоянное место жительства. Чаще всего люди оттуда уезжают в города, особенно, молодёжь.

В конце концов, решили они не лететь самолётом, а ехать на новеньком «Лексусе» на малую родину Амелии. Пусть добираться придётся больше суток, может быть, с отдыхом, в дороге почти двое, но Олег – опытный водитель. Да и будет, чем полюбоваться по пути следования. Таёжные дороги, глухие места.

Они добрались до Кедровой Выси без особых приключений и сразу же подъехали к дому участкового Дмитрия Реброва. Застали его и всю его большую семью дома. Раздари взрослым и детям подарки, коих захватили с собой множество. Приняли Проточных радушно, сразу, без долгих проволочек, накрыли на стол. Марина сообщила:

– Мы, Амелия, твой дом содержим в полном порядке. Всё ждём, когда ты вернёшься назад. Может быть, и твоему Олегу тут понравится.

– У вас прекрасные места, – сказал Проточный. – Но у нас с Амелией в Иркутске работа. Она широкопрофильная и перспективная.

– Да, здесь особо не разгонишься, – согласился с ним Дмитрий Ребров, которому не так давно было присвоено звание капитана. – У нас скоро совсем свернут добычу угля открытым способом. Запасы здешнего месторождения приходят к концу. Но что-нибудь государство придумает, чтобы народ работу имел.

– В крайнем случае, – предположила Амелия, – построят какую-нибудь фабрику.

– Может быть, такое и случится, но, может, и нет, – сказал Дмитрий. – Да вы пейте без всяких там тостов! Самогон высшего сорта. Салом, копчёной рыбой и грибами закусывайте. Так спиртного больше войдёт.

Новостей, конечно, было немало. Это и понятно, одни умирают, другие рождаются. Давний воздыхатель Амелии и практически сосед Максим Баков, наверное, окончательно понял, что не нужен Древцовой в качестве мужа. Он уже давно уехал в Москву, к своим процветающим братьям. Вроде, даже удачно женился. Откровенно Амелия была рада за него. Определился в жизни, успокоился. Наверное, учиться в каком-нибудь из столичных вузов. Ну, и слава богу.

Про его сварливую и вечно недовольную матушку Амелия у Ребровых ничего не спрашивала. Уже видела её издалека. Ходит себе по сельской дороге и портит себе и прохожим настроение своим видом и скрипучим голосом. Пусть себе ходит. Такая уж у неё планида или, как говорят индусы, дхарма. То, что ей предназначено Свыше творить на Земле, то и делает, не пытаясь стать доброжелательней к односельчанам.

Но кто знает, может быть, Раиса Егоровна изменилась в лучшую сторону. С возрастом на некоторых людей находит, всё же, просветление, наступает определённая переоценка ценностей и совершённых поступков. Правда, чаще всего до гробовой доски люди не меняются, внутренне остаются такими, какими и были в молодости. Только тело человеческое подвергается деформации, стареет…

Обустроились супруги Проточные в доме Амелии, в лачуге, которая сейчас для Древцовой казалась краше любого дворца с мраморными колоннами. Ведь и сейчас ей казалось, что, негромко покашливая, занимается в сенях своими текущими трудами её дедушка Степан Акимович.

– Нет, моя родная, – успокоил её Олег. – Это в двери избы стучится тёплый летний ветер. Но мы его в дом не пустим.

– Мы никого сейчас не ждём, – она обняла мужа. – Я не хочу, чтобы свидетелем нашей любви стал даже ветер.

– А завтра…

– Да, завтра, Олег, мы сходим на кладбище. Навесим и помянем моих родных. Пусть он посмотрят на меня и порадуются моему счастью.

Ранним утром Проточные навестили усопших.

Все остальные дни они проводили время в ближней тайге, которая кольцом окружала Кедровую Высь. Но большей частью отдыхали на берегу местной реки, да и озера, ловили рыбу.

Уезжая из прекрасного посёлка городского типа, они окончательно решили проводить свой отпуск только здесь. Олегу понравились эти места, да и Кедровая Высь и, прежде всего, люди, которые проживают в таёжных урочищах, не задумываясь о судьбе Северной Америки и других неведомых и непонятных стран. У жителей затерянного таёжного селения ведь своя Родина, и другой быть не может и не должно. Точно сказать: «В России родился, в ней и пригодился. А кто умчался за бугор, тот впал в бесстыдство и позор».

Их отпуск продолжался. В просторной двухкомнатной квартире старой планировки, расположенной в центре Иркутска, по улице Степана Разина, Проточные продолжали проводить свой медовый месяц. Они почти и не выходили на улицу. Что там делать, если мир их любви не имел предела, находясь в замкнутом пространстве, пусть даже в четырёх стенах? Влюблённые восторгались друг другом. Иногда пили лёгкое сухое вино.

– Мне кажется, Амелия, что я скучный человек, – сказал ей Проточный. – Но ты прости. Таким уж я родился на свет.

– Ничего подобного, Олег, – возразила она. – Я никогда не была так счастлива, как сейчас. Я раньше даже представить себе не могла, что такое может быть.

– Знаешь, что я решил? Конечно, не знаешь. Сейчас скажу. Только не спорь со мной.

– Я не хочу спорить с тобой.

– До осени поработаешь токарем на нашем предприятии и достаточно. Хватит!

– Почему до осени? Почему я должна увольняться с работы?

– Ты должна учиться, Амелия. Пойдёшь в техникум или колледж. Дам получишь не только специальное образование, но и среднее, общеобразовательное.

– А что потом?

– Потом, если хочешь, то можешь работать токарем или по той специальности, которую получишь в техникуме. Но учёбу продолжишь в любом высшем учебном заведении. Денег у нас на это хватит. У меня неплохая заработная плата.

Это предложение обидело Амелию. Оказывается, Олегу стыдно, что его жена обычная рабочая. Она никогда бы ни подумала, что он этот прекрасный и добрый человек делит людей по сортам.

Выслушав свою молодую жену, Проточный сказал:

– Я не хотел тебя обидеть. Поступай, как хочешь. Ты меня совсем не правильно поняла. Для меня абсолютно всё равно, кто мой друг. Пусть он будет академиком или дворником. Просто я хочу, чтобы ты поставила перед собой цель и получила образование.

– Зачем?

– Для того, чтобы знать и уметь больше.

– Моя основная цель – родить для тебя ребёнка и даже двоих или троих. Разве ты этого не хочешь?

– Очень хочу, моя красавица. Если тебе не нравится моё предложение, то поступай так, как считаешь нужным.

– Не обижайся, Олег. Возможно, я тебя до конца не поняла. Но сам подумай. Как же я буду учиться, если, всё равно, когда-нибудь мне придётся вынашивать и рожать ребёнка.

– А как другие учатся, Амелия? При необходимости делают перерывы в учёбе. Но учиться надо. Разве тебе не интересно.

– Я серьёзно никогда не думала. Но, пожалуй, я сделаю так, как ты скажешь. Ведь я люблю тебя и понимаю, что тебе нужна грамотная жена.

– Мне нужна ты, Амелия! Ты – самое главное и единственное в жизни из того, что у меня есть. Какую ерунду ты говоришь. Мне абсолютно всё равно, хочешь ты учится или нет. Просто я поделился с тобой своим мнением.

Олег страстно целовал её руки.

Амелия обняла своего мужа и прошептала:

– Наверное, ты прав. Надо стремиться к тому, чтобы знать и уметь больше. Но ты скажи. Ты всё ещё меня любишь?

– Я всегда буду любить только тебя, пока живу на свете. Это я знаю точно.

– Я тоже, Олег.

– Ты самая красивая и умная в мире.

– Ты шутишь, а мне, всё равно, приятно.

– Даже тогда, когда я закрываю глаза, то, странным образом, вижу…

– Что ты видишь?

– Не «что», а «кого». Я вижу тебя, моя любимая. Если ты разлюбишь меня, то и я разлюблю, но тебя, а свою жизнь.

– Не говори так, Олег. Мне страшно.

– Представь себе, я ревную тебя ко всем и ко всему, даже к вещам, к которым прикасаются твою пальцы. Но я стараюсь делать так, чтобы ты этого не замечала. Но не получается, Амелия.

– Я такая же, как и ты, Олег. Я страшная эгоистка. Ты мой и больше ничей!

Он взял её на руки и понёс в спальную комнату.

Утром следующего дня Проточный вышел из дому, чтобы сделать кое-какие покупки. Прежде всего, надо было запастись продуктами. Ведь до окончания их отпуска оставалось, всего-то, три дня. Пора было выходить на работу и привыкать к повседневной, но уже семейной жизни, прекрасной и неповторимой.

Погружённый в свои мысли и заботы Олег не обратил внимания на то, как почти рядом с его домом из «Лексуса» вышел пьяный мажор Гера Змеевой по кличке «Змей» и направился навстречу Проточному. Внезапно и неожиданно он нанёс удар ножом в область груди Олега.

Довольно резво для пьяного человека Змей бросился в сторону свое иномарки. Но тут же был схвачен двумя полицейскими на месте им совершённого преступления. Они тут же вызвали не только оперативную группу, но, прежде всего, скорую помощь.

Потеряв сознания Проточный лежал в луже собственной крови. Вокруг Олега собрались не только оперативники, но и сочувствующие и просто любознательные прохожие. Быстро приехала и бригада скорой помощи. Санитары осторожно положили Проточного на носилки.

– Какой-то ухарь человека замочил., – сказал один из прохожих с сигаретой в фиксатых зубах. – Есть же люди… Но вот был мужик, и нет его.

Один из оперативников, оттесняющих в сторону любознательных, осуждающе посмотрела на того, кто произнёс эти слова. Не так много, но есть граждане, что чужим бедам безумно радуются.

– Он, гражданин праздно шатающийся, ещё тебя переживёт, – резко осадил его оперативник. – Не стоит слюной захлёбываться от восторга. Просто человек ранен… серьёзно. Не надо радоваться.

– Да, я это с сочувствием говорю, – оправдывался мужик с сигаретой.– Врачи у нас нормальные. Заштопают, если что.

– Лучше расскажите дознавателю всё то, что видели, – сказал оперативник. – Подойдите вот к тому мужчине в плаще.

– Ничего я не видел. Я появился здесь уже тогда, когда он лежал… в крови.

Машина скорой помощи, по сути, реанимационная, старый американский «Форд», довольно стремительно умчалась с места происшествия. Благо, что ехать до ближайшей больницы было не так далеко.

Почти сразу же по сотовому телефону кто-то из врачей догадался позвонить Амелии. Мужской голос сначала уточнил, кем она является пострадавшему, потом сообщил ей о случившемся. Успел это вовремя сделать потому, что полицейских-оперативников обязательно заинтересует телефон пострадавшего. Впрочем, всё было понятно и так. Змей был задержан на месте преступления.

Предчувствия о надвигающейся беде не обманули Амелию. Как только её муж вышел за дверь, отправился за покупками, она впала в тревогу и даже в панику. Ей начало казаться, что Олег попал в беду. Великое чувство тревоги необъяснимо и всесильно.

Когда Амелии сообщили о том, что произошло, она потеряла сознание. Потом пришла в себя, постаралась взять себя в руки, вызвала такси.

– Если ты покинешь меня, мой любимый, – сказала она вслух, – то и мне незачем жить. Я пойду за тобой.

Смахнув платочком с лица набежавшие слёзы, она вышла из дома.

О том, что произошло, Амелия рассказала по пути в больницу таксисту, мужчине солидного возраста. Она не могла молчать. Водитель старался успокоить её, как мог.

– Не паникуйте заранее. Надо верить в то, что всё обойдётся.

– Мне больше ничего не остаётся делать, – прошептала она, глотая слёзы. – Почему же так всё произошло?

– Ни один человек не ведает, что может с ним случится не через несколько дней, а пару минут. Никто. Но верить в благополучный исход дела обязательно нужно. Мы уже приехали, милая девушка.

– Сколько я вам должна?

– Нисколько. Удачи вам и… держитесь. Я думаю, что всё будет нормально.

Забыв поблагодарить водителя такси за его добрые слова, Амелия торопливо вышла из салона такси. Бросилась бегом к приёмному покою больницы.

Но там её успокоили, сообщили, что операция прошла нормально. Жизни её мужа, пострадавшего ничего не угрожает, Можно будет навестить его даже уже послезавтра, во второй половине дня. Десять минут общения с Олегом ей гарантировали. Амелия немного успокоилась. Слава богу, жив её любимый.

Не только часы, но и минуты ожидания были томительными для Амелии. Она не находила себе места, ходила по квартире из угла в угол. Не один раз звонила в больницу. Её там терпеливо успокаивали, но постоянно говорили ей, чтобы больше не звонила, не беспокоила по пустякам.

Но вот, наконец-то она дождалась встречи с мужем. Не сразу её впустили в палату к мужу. Заведующий хирургическим отделением, очень серьёзный мужчина средних лет, с непроницаемым взглядом, в роговых очках назидательно предупредил её:

– Никаких слёз перед больным не ронять! Разрешаю беседовать с ним не больше десяти минут. Успеете наговориться.

Положив ей руку на плечо, он просто сказал:

– У меня тоже жена красивая. Но ей далеко до вас. Всё будет нормально. Случай рядовой, как говорится.

Кивнув головой, он направился в сторону процедурного кабинета.

Амелия волновалась. В нерешительности остановилась перед палатой, в которой находился её муж.

– Он сейчас там один, – сообщила ей лечащий врач, совсем молодая женщина. – Его сосед уже практически здоров.

– И рядом с Олегом никого нет? – спросила её Амелия. – А если вдруг…

– Никаких «вдруг». Дежурные медицинские сёстры всегда начеку. Да и он постоянно проходит процедуры. Очень относительное одиночество.

– Может быть, моему мужу надо принести мягкую подушку?

– Или сразу – диван-кровать, – пошутила врач и уже серьёзно предупредила.– Перед больным старайтесь не паниковать. Ваш муж пока слаб, но жив и выздоравливает. Он находится в нормальном состоянии. К счастью, жизненно-важные органы не повреждены. Через две недели будет прыгать, как молодой воробей. Я даю гарантию.

– Спасибо вам, – на глазах Амелии появились слёзы. – Может быть, ему срочно нужны какие-то лекарства?

– Ничего не требуется. В нашей больнице имеется всё необходимое и хорошего качества. Времена меняются в лучшую сторону.

– Главное, чтобы мой муж быстрее выздоравливал.

Амелия с благодарностью пожала руку лечащего врача и с замиранием сердца вошла в палату. Проточный лежал на спине и уныло смотрел в потолок. Конечно же, он тоже с нетерпением ожидал встречи со своей женой.

Она тихонько подошла к Олегу и прикоснулась губами к его лбу. Присела на стул, рядом с его больничной койкой.

– Боже мой, Олег, угораздило же тебя, – произнесла Амелия.– Я уже всё передумала… Чуть с ума не сошла. Я мгновенно поняла, что люблю тебя ещё больше, чем думала.

– Нормально всё, Амелия. Рана глубокая, но, врачи, говорят, что не смертельная. Этот грязный подонок торопился и, к счастью, был пьян.

– Я всё сделаю, чтобы он получил сполна, Олег. Мне жаль, что я стала причиной этой беды, мой родной.

– Нет уже никакой беды, моя славная. Просто мне немного не повезло. Как говорят юмористы: «Неудачно сходил за хлебушком». А ты здесь не причём, Амелия. Дьявольская грязь заключена в мажоре Змеевом. На моём месте мог быть любой другой человек, тот, кто ему бы не понравился.

– Что тебе принести, Олег? Что бы ты с удовольствие поел?

– Пока ничего не надо. Дня через два-три принеси чего-нибудь. Может быть, какие-нибудь фрукты или печенье. Неважно. Кормят здесь хорошо. Пока я не встаю. Кормёжку сюда приносят…

– Потерпи, Олежек. Всё будет нормальное. Завтра я принесу тебе всё самое нужное, необходимое, кроме продуктов. Сегодня забыла обо всём. Летела к тебе с пустыми руками. Мне важно было лично убедиться в том, что с тобой всё нормально.

– Конечно, моя любимая женщина. Я ждал тебя. Вот увидел, и настроение у меня поднялось.

– Мне звонил Илья Митрофанович Раздобреев, – сообщила мужу Амелия. – Он обещал со своей стороны сделать всё, чтобы наказать обнаглевшего мажора и заодно его папу, не предпринимателя, а пожизненного бандита, по сути, и «чёрного лесоруба» Бориса Абрамовича.

– Он тоже мне звонил, – сказал Проточный, – и предупредил, чтобы я ни на какие обещания и угрозы не поддавался. Это ещё та компания. Я тоже считаю, что преступников жалеют и выгораживают только преступники.

– Дня через два тебя придут навестить многие, и, в первую очередь, Раздобреев, Гребновы и твои станочники.

– Конечно, придут. Я знаю.

– Ты, Олег, особенный человек.

Проточный нашёл в себе силы взять жену за руку. Глаза его наполнилась слезами. В эти минуты Олег был бескрайне счастлив, понимал, что не только он безумно любит эту красивую и добрую, совсем молодую женщину. Но и ведь и она тоже обожает его. Этого не скроешь…

Даже малейших сомнений у него не имелось на этот счёт. Что человеку надо, кроме воздуха, воды и пищи? Конечно же, любить и быть любимым.

– Ты у меня лучше всех, – наверное, в тысячный раз повторил он. – Я хочу, чтобы ты всегда была рядом со мной.

– А ты со мной, – сказала она. – Я большая эгоистка, и вышла за тебя замуж с большой выгодой, Олег.

– Как это?

– Очень просто. По большой любви к тебе. Огромная выгода.

Он слегка кивнул головой и улыбнулся.

В палату заглянула дежурная медицинская сестра.

– Всё, молодые и красивые, – не строго, но предупредительно сказала она, – время встречи пролетело. Уже совсем скоро обговорите свои дела в домашней обстановке.

Амелия поцеловала мужа, поднялась с места и вышла за двери палаты. Сейчас они оба были счастливы, возможно, как никогда раньше. Беда сблизила их, заставила многое понять и почувствовать. Не всегда и не со всеми происходит именно так. Иные, казалось бы, очень неразлучные и крепкие пары малейшая неприятность разъединяет запросто, крошит их зыбкое счастье, как острый нож кочан капусты.

Не всем дано оставаться любимыми и любящими людьми в экстремальных ситуациях. Но подобное случается лишь тогда, когда простая сексуальная привязанность и привычка кажется любовью. В таких альянсах не может вестись речи о какой-то там… преданности и уважении друг к другу. Там царствует блеф и ничего больше.

Многое сближало Амелию и Олега, не только чувство любви и нежной привязанности, но похожие, довольно суровые судьбы и постоянное ощущения одиночества. На нём отныне и навсегда ими был поставлен крест.

Недалеко от дома по улице Степана Разина Амелия увидела маленького серого котёнка, который жалобно мяукал. Всё просто. Кто-то вышвырнул его на улицу потому, что кот ему надоел. Тот, как бы, человек обрёк сиюминутным желанием своим на одиночество и, может быть, на смерть не так давно появившееся на свет существо.

Осторожно Амелия взяла его на руки, погладила. Котёнок замурлыкал.

– Скоро ты с Олегом познакомишься, – сообщила она ему Амелия. – Тебе мой муж понравиться. Даже не сомневайся. Потерпи немного, и я тебя накормлю. У нас тебе будет хорошо.

Она направилась к подъезду своего дома.