Kitobni o'qish: «Акимка непутёвый»

Макарка Клад

Жил на реке Иркут, может, двести, может, триста лет тому назад сирота Макарка. Крепкое хозяйство после смерти родителей ему осталось – дом справный да живность всякая и разная. Тут, как говорится, живи – не тужи. Мало старайся – и то сыт будешь, А уж если в полную силушку начнёшь трудиться – достаток в доме полный будет.

Но к труду у него душа не лежала, хоть и крепок был. Отец с матерью своим потом хлебушек добывали, пока не умерли. А сынка всё берегли от трудов и тягот. Пускай, мол, подрастёт. Остался он один-одинёшенек. Но трудолюбивым и старательным его это сделало. Так Макарушка и обленился, что даже муху с собственного лба ему порой согнать неохота было. «Коли надоест сидеть, то сама улетит».

Ясное дело, корова не выдержала голодной жизни и в поле убежала. Свиньи так отощали, что иная беспризорная собачонка справней их, вместе взятых, смотрелась. Куры и прочая птица на подножный корм перешли, сами о себе стали заботиться и даже летать от голода научились. Не так высоко, правда, но макушки берёз и сосен запросто взлетали. Огород травой-лебедой зарос и мокрецом.

Сам же Макарушка оборванцем сделался, исхудал, почернел от грязи. Тем кормился, что соседи добрые давали.

Благо, жила по соседству ещё и добрая старушка Акулина. Она и подкармливала Макарку, поддерживала, чем могла.

– Забери у меня, бабушка, живность, какая осталась, а то всё одно – передохнет. Да и землёй моей пользуйся.

– А может, Макарушка, одумаешься, – охала старая соседка, – может, в твоих руках бодрость какая-нибудь появится?

– Не появится. Да и ни к чему мне всё это. Клад я буду несметный искать. Авось, найду. А там, почитай, вся жизнь и наладится.

– Попытай хоть тут себя. Кормить я тебя буду, как и дочь свою родную. Уж больно ты тихий и славный.

А дочь у старушки, Дуняша, не то, что бы красавица писаная, но приметная девушка была, а главное – умная. Ей Макарка нравился. Пуще всего боялась она, что за леностью своей Макарка совсем пропадёт. Вот и думала, как парня-то мужиком сделать самым настоящим, хозяйственным да работящим.

Лежит, как-то, на завалинке Макарка, мечтает. Подходит к нему Дуняша и говорит:

– Не стыдно тебе, молодец, воробьёв в небе считать? Делом бы занялся бы, а то люди вокруг смеются.

– Вот клад найду ценный, Дуняша, – зажмурив глаза, отвечает он, мы с тобой и обженимся. Али не люб я тебе и не пойдёшь за меня?

– Коли клад найдёшь, то, может, и пойду. Но ведь не во дворе же он у тебя зарыт.

– А вот сейчас возьму заступ и в тайгу отправлюсь, – повеселел Макарка от таких слов девушки, – каждый день буду рыть-копать.

«Пусть уж походит, – подумала Дуняша,– заступом-лопатой поработает. Всё расшевелится, к труду привыкнет». А он ведь и, на самом деле, пошёл. Как говорится, блажная думка и мёртвого подымет.

Так он неделю ходил и по ночам, и по утренней заре, и в полуденное время. Силушки не жалел, свято верил, что выпадет ему удача. Народ уж и посмеиваться стал: «Вон Макарка Клад идёт! Сума от золотишка аж трещит. Больно богатый сделался». Вот и стали его звать – Макарка Клад.

В один вечер стал он жаловаться на свою судьбу Дуняше:

– Обутки уже сбил вконец, а всё без толку. Нет, видать, в наших местах кладов-то несметных.

– Может, и есть, – раззадоривает его Дуняша, – только надобно места заветные знать.

– Вот то-то и оно. Но, однако же, похожу ещё с заступом, авось, что и добуду.

– Надо, Макарка, к старику-ведуну Пантелею тебе сходить. Он много пожил, немало и знает. Вот вместе и отправимся к деду за добрым советом.

А Пантелей про Макаркины причуды уже слышал. Вот и решил старик вместе с Дуняшей на путь истинный парня поставить. Может, что и выйдет из такой затеи.

Пришёл Макарка к деду всезнающему и просит:

– Помоги, Христа ради, Пантелей Антонович. Клад отыскать хочу. Поделюсь с тобой опосля, как могу.

– Уж помоги Макарушке, дедушка, – вторит белолицая Дуняша, – а он, как-нибудь, и тебе добро сделает.

– Чего ж не помочь в славном деле. Подскажу, как знаю.

И начал Пантелей чёрной сажей из печи на бересте сушёной всякие знаки и каракули выводить. Что-то ещё при этом и бормотал.

Потом сжёг всё это под шептания и заклинания. Глаза прикрыл и говорит:

– Вижу, в межгорье у родника, что в версте от Иркутска, под кедром поваленным, в зарослях травянистых. Тут и копай по разрыв-траве.

В пояс поклонился Макарушка Пантелею, и пошли они с Дуняшей теперь уже вместе клад искать. Место указанное быстро нашли, и стал парень землю поднимать. Невдомёк ему было, что копает уже по копанному.

Что ж тут скажешь. Ведь парень труда истинного никогда не ведал. И рыл-то меньше четверти часа, а уж и наткнулся лопатой-заступом на какую-то твердину.

– Есть что-то, Дуняша! – возликовал он и вытянул из земли соху железную, совсем такую же, как у покойного тятьки была. Закручинился совсем Макарушка.

– Зря унываешь, – сказала Дуняша. – Может, соха эта какая-то особая, в силе волшебной. Да и клад-то у каждого свой.

– Оно, может, и так. Но ведь не это я искал, а злато-серебро. В нём наше счастье с тобой и жизнь широкая.

Ничего не сказала Дуняша, только вздохнула протяжно. И опять пошли они на следующий день к Пантелею.

Макарушка про соху и рассказал ведуну.

– А разве ж это не клад? – произнёс дед. – В мужицких руках состояние великое. Да и не соха, какая-нибудь, деревянная, а самый настоящий плуг железный. Надёжный и вечный. Вечно служить будет.

– Оно понятно. Да не то я искал.

– Ладно, попытаем сызнова счастья, – и опять Пантелей начал с берестой чудеса самые разные творить.

Снова пошли в указанное место Макарушка и Дуняша и откопали, на сей раз, молот тяжеленный, точно такой, как у отца Макарушкиного в кузне имелся.

И опять они вернулись к Пантелею. Макарушка Клад совсем уж недоволен:

– Этак мы столько железа найдём, что девать его некуда станет.

– Эх, – махнул рукой Пантелей, – ещё раз спробуем!

Снова в потаённое место отправились. Ходить да копать – дело не особо хитрое.

В третий раз нашли они в земле топор острёхонький и ладный. Такой же Макарушка в былое время в руках у своего отца видел. Совсем в расстроенные чувства пришёл.

– Не пойду я больше к ведуну, – сказал парень, – невезучий он, как и я, получается. А ты, Дуняша, ищи себе сокола с удачей-фартом. Мне ж пропадать не мешай!

Заплакала девица и домой побежала от Макарки Клада. Пожаловалась она своей мамке-бабке Акулине на своё злосчастье. А той и сказать нечего, вздыхает да причитает: «Непутёвый он, в голове ветер гуляет – до пяток пробирает».

Тут уж и зима подкрадываться стала осень торопить с уходом. Другие-то её ожидали, а Макарушку-клада она врасплох застала. Стал он зябнуть в своей избе. К Акулине с Дуняшкой из принципа на житьё не пошёл. Гордость имел. Одно только и спросил у Акулины:

– А лошадушка моя, Рыжка, покуда не издохла у вас?

– Что ты, Макарушка, сыта она стоит и ухожена. И вся другая животина в порядке, да ещё и с приплодом есть.

Взял он лошадь, запряг в сани, найденный топор за пояс заткнул и в тайгу за дровами подался.

Рубить начал, сразу же дело ладно пошло. «Оно и впрямь, – подумал Макарушка, – топор-то волшебный, силы потаённой». А топор-то самый обычный был и на самом деле отцовский. Заранее Дуняшей в земле запрятанный, как и соха, и молот. Просто силушка от природы у Макара имелась, да и сноровка от рождения. Господь ведь всех людей талантами одаривает, но только большинство не ведает об этом.

Когда уж воз он почти весь хворостиной завалил и домой собрался, тут вышел на него из тайги медведь-шатун, злой и голодный. Не испугался Макарка.

– Мне с таким топором, – громко сказал он, – и сам чёрт не страшен!

Одним ударом повалил бурого разбойника, и туда же, на сани положил. Вот тебе к дровам да ещё мясо и шкура звериная.

Порадовалась за Макарку Дуняша. Акулина от перемен таких помолодела, словно десять годков сбросила. И начал он каждый день, почитай, по дрова-сушняк ездить – себе и хуторянам про запас. Появились в доме и мука, и другая снедь.

– Молодец ты, Макарушка, дело своё нашёл, – радовалась Дуняша. – Теперь все тебя уважают и почитают.

– А я не причём. Это топор такой. Сам рубит, как надо. Надо ещё и молот-кувалду в деле попробовать.

Вот так и в кузне у него работа пошла. Подковы ковал, гвозди тяжёлые да скобы прочные. Совсем хорошо зажил. Достаток на порог дома шагнул, взашей гони – не пойдёт. И опять же Макарка радуется: «Не молот нашёл, а клад настоящий! По берегам Иркута ни одного такого нет».

Скоро и весна подоспела. Время пришло и соху найденную пробовать, точнее, плуг железный. Как снег сошёл, и землица солнышком прогрелась, начал он вспашку. Да так скоро и ладно, что народ со стороны только диву давался: «Где же Макарка Клад? Не иначе это не он, а кто-то совсем другой».

Вот год и минул, и решил Макар Тимофеевич жениться. Тут около него всякие богатые-пребогатые невесты увиваются, даже дочери бояр да купцов иркутских, а он сердцем к Дуняше тянется. А та и рада, и согласна, потому как всегда ему товарищем верным была и сестрой названной. Вскоре и свадьбу сыграли, весёлую и людную.

Новый дом молодые отстроили с горницей широкой да светёлками. Взяли они к себе Акулину, сказки будущим внукам рассказывать и кота Ваську по шёрстке поглаживать. С остальными делами женскими Дуняша сама справлялась. От мужа не отставала – везде поспевала. Хозяйственная и трудолюбивая.

Однажды она сказала с укором Макарушке:

– Клад несметный нашёл, а ведуну и чародею Пантелею и слова доброго не сказал. Не хорошо такое.

– Дела и заботы завертели, – признался Макар и хитро улыбнулся. – А что это за клад, я уже потом смекнул. После тятьки да мамки инструмента много всякого пооставалось. Но Пантелея щедро отблагодарю. Добро завсегда не забываю.

О Пантелее Антоновиче всегда помнил. Уважал. Да ведь и было за что.

Пошли молодые на завтрашний день по новой весне-то целину близ огородов поднимать, да наткнулся плуг на что-то твёрдое. Стал Макарушка дальше рыть и вытащил из земли на свет кувшин огромный с росписью затейной. Разбил его – и посыпались на землю золотые и серебряные монеты, каменья драгоценные да жемчуга светлые.

– Радость к радости, злато к злату, – сказала Дуняша. – Вот и нашёл ты свой клад несметный, Макарушка.

– Я его, Дуняша, раньше нашёл. Это дружба твоя и любовь, советы добрые. К тому же, и силушка, что во мне спала. Отдадим все сокровища Пантелею Антоновичу!

Так и порешили.

Пришли они к старцу седому, в ноги поклонились. Увидел ведун Пантелей богатства несметные, слёзы на глаза навернулись.

– Отродясь такого не видывал, – признался он. – Но ни полушки не возьму. На кой оно мне, богатство-то?

– А нам что делать со всем этим, с кольцами да ожерельями всякими? – сказал Макарушка.– У нас в доме и так всякого вдосталь. Лишнего не надобно. Мы же не разбойники какие-нибудь.

– Подели клад, Макар Тимофеевич, на всех хуторян, – посоветовал ему ведун Пантелей. – Поселение немалое, и у каждого какая-то радость будет. Да и земля-то, по сути, общая, казаками хоженая.

Так они с Дуняшей и поступили. А Макарушка на всю жизнь запомнил, детям, внукам и правнукам передал, что клад в самом человеке спрятан. Это сердце доброе и руки, что труда не боятся.

Акимка непутёвый

В ту пору, как Иркутский острог только городом стали звать-величать, стоял у самой Ангары крепкий казацкий дом сотника Невзгядова. Жена его Евдокия славной хозяйкой была, да и сам Матвей Пахомыч никакой чёрной работы не гнушался. Оттого и жили безбедно на вольных землях.

Но вот сын их Акимка, хоть и с коломенскую версту вымахал ростом, а во всем – непутёвый. Вроде, так парень старательный, к делу охочий, но за что ни возьмётся, ничего у него не получается. Один смех и слёзы выходят.

Пойдёт по весне землю пахать, непременно лемех у плуга сломает или лошадь загонит. На охоту поднимется по рани, так не ровен час, бойся, что не в косулю попадёт из пищали, а в кого из казаков. Сети плавучие по Ангаре раскинет, так обязательно вместе с лодкой перевернётся или так снасти запутает, что дешевле новые вязать.

Но отец его бодрости духа не терял, решил, всё же, сына помаленьку научить уму-разуму.

– Силушкой ты, Акимушка, не обижен, – сетовал Матвей Пахомыч, – а вот смекалки в тебе, что у воробья. И не придумаю, куда послать тебя, на какое дело направить.

– А ты, отец, часто уж не попрекай сына, – защищала Акимку Евдокия.– Дитятко ещё малое, пусть и восемнадцать годков ему. Каждый ведь в свою пору зреет.

Оно, конечно, правильно. Комар тот же сразу в своей комариной силе рождается, зато и век его не долог. А пока медвежонок пестуном станет, год пройдёт, а то и другой.

Но про Акимку, всё одно, народ говорил, что таким он до седой бороды останется по известному добродушию своему и уму слабому.

– Иди, Аким, – говорит сотник сыну, – коровёнок, что ли, попаси. Хоть половина живых вернётся, и то хорошо. Да смотри не попадись на глаза разбойнику Антону Весёлому и народу его. Если встретишь бородатых людей с хмурыми рожами, то старайся от них укрыться, уйти незамеченным.

– А что мне, тятя, бежать от разбойника, коли я ему ничего дурного не сделал? Это уж вы, казаки городские, по его следу рыщите. Мне всё одно – человек.

Надо же сказать, что Антон Весёлый со своей шайкой дурными делами занимался, причуды разные над людьми творил. Грабил и надсмехался над теми, с кого было что взять. Изловить его казаки много раз брались, да пустое дело. Хитрым был разбойник, да и свора его такая же.

Вот Акимка повёл быков да коровушек на дальний луг, широкий и зелёный. Удачно животину пригнал к месту, ни одна корова ногу не сломала, в реку не ухнула. На траву-мураву прилёг парнишка да насвистывает себе, а стадо сотниково траву щиплет. Заприметили его из соснового бора разбойники и говорят атаману:

– А что, отец родной, коли мы стадо о семи головах, жирное да гладкое, на себя возьмём? Паренька же разденем для потехи и к тятьке с мамкой так и отправим.

– Однако же, хоть вы и сотоварищи мои, – возразил им Антон Весёлый, – а всё же, бараньи головы. Это же Акимка, со всех сторон непутёвый. Мы с ним и так запросто столкуемся. Цельный день после такого представления смеяться будем. А сотник Невзглядов, враг мой вечный, усы себе от злости выщиплет.

Разбойные люди поддержали своего главаря. Верно ведь. Почему бы и не потешится, когда возможность имеется?

Привязал на свою папку лохматую разбойный атаман лист лопуха, в одежду берёзовых и сосновых веточек натыкал и вышел на лужок, к Акимке, на палку суковатую опираясь.

– Здорово, – говорит, – славный человек! Стадо пасёшь?

– Так оно и есть, – ответил Акимка, – тятино и мамино.

– А я – лесной царь здешних мест. По своим владениям топаю.

– Вот это диво для меня и случай особенный! – возликовал Акимка. – У нас, из иркутских, тебя ещё никто не видывал. Мне, получается, повезло.

– За ум твой крепкий и понятливость, – хитро говорит Антон Весёлый, – награжу тебя по-царски. Пускай твоё стадо в моих владениях погостит недельку-другую, жиру накопит. Каждая тёлка со слона вырастет. А там придёшь, гикнешь лесного царя, я тебе все семь голов и выведу.

– Спасибо тебе, господин лесной! – кланяется Акимка в ноги разбойнику.– За что же мне такая благодать?

– Я же сообщаю, за ум небесный, – сказал атаман и повёл стадо в сосновый бор.

Долго разбойники смеялись вслед непутёвому Акимке, радуясь такому богатому провианту. Одних-то шкур от коровёнок на сумму немалую потянет. Про другое и говорит не надо. Выгодный обман получился. А довольный таким счастьем неслыханным, Акимка шёл себе до дому и песни распевал.

Сделался мрачнее тучи грозовой сотник от Акимкиной новости. Понял, что это проделки Антона Весёлого. Схватил дрын тяжёлый и переломил его о сыновьи плечи. А тому хоть бы что, улыбается и одно твердит:

– Разве ж лесной царь обманывать станет?

– Да, тьфу на тебя! – выругался отец. – Видать, дурачком так и останешься.

А время-то шло. Забылось всё это. Невзглядовы новых коровушек завели. Благо, достаток имелся.

Во второй раз посылает отец Акимку вниз по Ангаре сплавить на дальний хутор пять лодок со скарбом и провиантом разным. Дело нехитрое – из рук в руки казакам всё нужное и полезное передать. Вот Акимка поплыл, да так удачно, что ни одна лодка носом в воду не клюнула.

Уж и близко к назначенному месту подобрался, да увидал, что ему какой-то мужик машет с берега. «Ан, – думает, – видать, казаки близко подошли, навстречу мне двинулись». Причалил к берегу и с интересом спрашивает у мужика:

– В чём дело заключается? Кто такой будешь?

Антон Весёлый в Ангаре перед этим окунулся.

Мокрый весь, вода по рукавам кафтана стекает.

– Я, славный человек, – говорит разбойник, – не простой прохожий, а речной царь. Казаки меня послали за лодчонками и скарбом. Уговор у них со мной. Сразу же обратно лодки я тебе отошлю со слугами своими, в каждой будет по куче рыбы разной.

– Доходное это дело, немалой выгоды! – возрадовался Акимка. – Но вот однажды меня уже обманул лесной царь. Стадо на откорм взял, а не вернул. Ведь кликал я его много раз, а всё без толку. И больно уж он на тебя смахивает.

– Оно и должно так быть. Брат он мой меньшой. А обману тут никого не имеется. Коровёнки такими огромными стали, что все слуги леса-тайги их гонят. Не быстро получается. Но на той неделе и добредут.

– Коли так, благодарный я тебе и брату твоему, – сказал Акимка. – За доброту вашу Господь отблагодарит.

Вышел Аким на сушу, помог разбойнику лодки на берег вытянуть, а сам по берегу домой направился.

Когда сотник про такое дело от сына узнал, то дар речи потерял. Слово хочет вымолвить, но одно рычание получается. Велел казакам Акимку бичами сыромятными исхлестать. Мать-то, Евдокия, вопит, сына жалко. А тому хоть бы что, на спине ни единой царапины, а бичи лопнули, в негодность пришли. Акимушка с лавки встаёт, улыбается:

– Да разве ж речной царь обманывать станет? Ни в жизнь такого не должно быть.

– Ты меня, куриная голова, под арест подведешь! – закричал сотник Невзглядов. – Посмешище из тебя только и вышло.

А времечко опять пробежало. Всё недоброе почти и забылось.

В третий раз посылает отец Акимку на горы высокие, в кедрачи дальние, к охотникам шкуры собольи да всякие-другие привезти в Иркутск. Всё, как надо, Аким сделал, удачно до зимовий дошёл. Загрузил телегу полнёхонько и назад пошагал, с лошадью под уздцы.

Тут смотрит, с дерева мужик спускается, похожий на лесного и речного царей одновременно. К возу уверенно направляется.

– Не подходи близко, – кричит Акимка, – не то переломлю тебя, что ветку сухую!

– Нечто так можно на царя небесного кричать? – говорит Антон Весёлый. – Видом славный человек, а вопишь, как торговка базарная.

– Меня, – говорит Аким, – твои братья обманули, и ты с подвохом.

– Не могли они такого сделать, – засмеялся разбойник и свистнул четыре раза.

Выскочил из леса бородатый мужик, спрашивает:

– Чего угодно такого и особенного вашему небесному величеству?

– Послание от моих брательников подавай, а сам проваливай! Не пугай парня своей звериной рожей!

Взял атаман свиток из руки сотоварища-разбойника и зачитал громко, чтобы вся шайка за кустами посмеялась: «Пишем мы тебе, братец, оба, значит, лесной и речной цари. Коли где встретишь Акима Матвеича Невзглядова, скажи, пущай не волнуется. Коровы сделались гораздо более слонов и через неделю будут на месте. Лодки с рыбой все ещё гоним супротив течения, стараемся. Тут тоже всё в порядке. Кляняемся, Акиму Матвеичу, ежели что».

Задумался на какой-то миг Акимка. Странно и всё слишком уж чудесно получается. Но разбойник тут же говорить складно начал.

– Коли писаному не веришь, – сказал атаман, – то сам и ознакомься с… документом.

– Рад бы прочитать, да не умею пока. Но коли так написано, то, получается, верю свято.

– Вот и ладно. Я-то в курсе, что на возу у тебя меха разные, – сказал Антон Весёлый, – ещё с зимы хранимые. Да вот не мешает их на небесах просушить.

– Благодарен, конечно, – отвечает Акимка. – Но как же ты это всё мне вернёшь?

– На следующей пятнице все шкуры звериные, всё равно, что дождь или снег выпадут прямо у дома тятьки твоего. Для удобства полного в ограду и перед окошками. Главное дело, что они все просушенными будут. Без всякой моли.

– А лошадь с телегой как же?

– И клячу тебе вернём. Даже не эту, а какую-нибудь небесную, крылатую. Вместе с каретой моей личной. Пользуйтесь, господа хорошие. Мы ни сколько не жадные.

– Славное дело предлагаешь, небесное величество. Вот радости в дому-то будет!

– А то как же! Без неё никак невозможно. И послание вот возьми с печатью, чтоб всё без обмана. Бумага – она и есть документ.

Счастливый Акимка вернулся домой, всё отцу-то взахлёб рассказывает и бумагу ту подаёт. Невзглядову худо сделалось. Упал прямо на землю – и плачет, и смеётся.

Успокоившись частично, взял он в руки писанину разбойничью и зачитал перед домашними и служилыми. А там чёрным по белому написано: «Хоть ты и сотник, а такой же дуралей, как и твой сынок Акимка-блаженный. Грабил я и буду далее спокойно своё дело вести, харя ты свиная! С поклоном к вам, Антон Весёлый».

После этого случая сотника Невзглядова самый главный воевода вызвал к себе, обругал всячески, все его доходы да имущество в казну царскую списал и сказал ответственно:

– Ежели за неделю мне Антона Весёлого не словишь, в кандалах далее на восток пойдёшь – арестантом обычным.

Крепко досталось Акимке, но выдержало его богатырское тело побои всяческие.

Выгнал Невзглядов сына в дремучий лес-тайгу, с глаз подальше. Как Евдокия ни корила, ни молила мужа, всё впустую. Одно только сотник и сказал жене:

– Один превеликий дурак был в Иркутске, да ещё в моём доме. Через него я гол, как сокол, стал. К тому же всяческое уважение к себе со стороны людей потерял.

И начал сотник самочинно с отрядом специальным Антона Весёлого искать. Чуть было даже не поймал, да удалось тому скрыться. Взяли однако одного разбойника, который и выболтал, где и в какой яме потайной богатства награбленные таятся. Так бы, бандит, понятное дело, может быть, и не стал про то рассказывать, но казаки его очень об этом попросили. А он уж отказать им никак не мог.

Но главные командиры разбойничьей шайки такую разговорчивость своего бывшего сотоварища предвидели и решили, пока суд да дело, вывезти золото и серебро, камни драгоценные, украшенья и утварь богатую и прочее в другое место. Об этом своему атаману Весёлому вознамерились потом рассказать, при встрече. Потому, как пока он где-то скрывался от казаков.

Так уж случилось, что Акимка, по тайге странствующий, увидел, как три телеги с разбойным добром и казной молодцы лесные в глухой бор доставляли. И среди других лошадей узнал свою, домашнюю – Груньку.

«Никак это они и есть, разбойники, – подумалось Акимке. – Никто другой так скрытно не действует». Сам за деревом притаился, подождал, пока те в сторону отойдут выбирать, где яму потайную копать для награбленного добра.

Когда они ушли, подмял под себя Акимка разбойника-сторожа. Привязал его к днищу одной из телег крепкими путами и рот ему мхом заткнул, чтобы тот по дороге не ругался. Ведь всяко бывает. Может, бандюга очень разговорчивый попался.

Акимка все три повозки меж собой крепкой верёвкой соединил. А коренной сделал телегу, где его лошадь Грунька впряжена. Потайной дорогой, неведомой разбойникам, и повёл он такой вот караван до дома отца с матерью. Наверх гружённых возов сушняка набросал, дескать, дрова они и есть дрова.

А разбойники куда ни рыскали, а в то место и не сунулись, где Акимка с телегами тихонька из чащи уходил. Да и в панику впали. Померещилось им, что казаки, где-то, рядом. Так что, в основном, бросились свои шкуры, то есть жизни жалкие спасать. Главное – себя сберечь, а потом и награбить ещё больше можно.

Да и в нынешние времена разбойники такие же. Если где жареным запахнет, то с добром награбленным за кордон бандиты и бегут, в чужие царства и королевства. Может, так бы и не происходило, если бы большие чиновники хоть какой-то разум имели и о благе народа и государства заботились. Так они о своём благополучии мечтали в сговоре с миром разбойным. Кроме того, по уму-разуму, Акимка, по сравнению с ними, настоящий мудрец, с ними никак несравнимый.

Как только с возвышенностей Акимка спустился, увидел уже давно знакомого бородатого мужика, который из себя всяких царей изображал. Злой, в одежде изодранной, но с пищалью в руках и с ножом за поясом. Оружие на Акимку наставляет. Но на сей раз парень основательно смекнул, с кем дело имеет.

– Никак прямо сейчас вижу перед собой самого подземного царя?! – вскричал Акимка.– Вот удача-то!

Теперь парень, ясно море, притворялся, как мог.

«Дурак он и есть дурак, – подумал довольный разбойник. – Акимка всегда мне к удаче встречается».

– Дивлюсь я твоей догадливости, славный человек, – сказал Антон Весёлый. – Я всех царей тех четвёртый брат. А что везёшь? Да ещё и на трёх повозках.

– Дрова домой и не только себе, но и соседи попросили, потому и на трёх возах. Чуть и подзаработать надо. Ведь бедны мы совсем стали. Тятя разбойников каких-то ловит, мать на заработки в тайгу подалась. Вот и неизвестно, сколько мне одному находиться в пустой избе, в холоде и голоде.

– А что, если я к тебе домой поеду, благо всякое сотворю. Может и волшебное.

Так вот лукаво сказал атаман.

Но сам подумал: «Наверняка, в доме у Невзглядова какое-никакое золотишко имеется. Всё хорошо пройдёт, так к своим с добычей вернусь. А ежели нет, то малость над дурачком потешусь».

– Счастье-то какое! – на всю тайгу заорал Акимка. – Радость-то превеликая наплыла!

– А вроде бы, эта лошадь, что впереди, мне знакома, – осторожно приметил разбойник, – где-то я видел такую.

– Дак, она же сестра родная той самой, что на небесах нынче пасётся.

– А-а! – протянул Антон Весёлый. – Как же. Сказывал мне братан, небесный царь. Уж опосля и эту туда же надо отправить для откорму.

– Хорошо бы и эту, – мечтательно произнёс Акимка. – Нам хоть сено на неё не потребуется заготавливать.

Вскоре, выехали телеги и на равнину, и город издали деревянными избами показался.. Остановил Акимка лошадь, слез с воза и крепко ударил кулачищем по лбу Антона Весёлого, который гордо восседал на второй телеге. Да так крепко приложился, что пока у него парень пищаль изымал, пояс с ножом и вязал верёвками злодея, что очнуться разбойнику и не пришлось.

А уж потом вскоре и во двор въехали. Сдал он главного разбойника прямо отцу в руки и про того, что к днищу телеги привязанный. Тоже не позабыл

Восьмую часть добра разбойничьего главный воевода Невзглядовым отписал. По-справедливости, да крепко поиздержались они. Акимку саблей дорогой наградили, в казаки зачислили и тоже, как его тятю, сотником сделали. Что касается Антона Весёлого – одно можно сказать, дуракам закон не писан. Умным себя посчитал, да промахнулся.

Если кто-то считает, что атамана разбойничьего в острожью тюрьму посадили, так он ошибается. Не дело это всяких бандитов на харчах народных держать. Всё ладно да просто получилось. Повесили его принародно. Да и не только его, а многих из тех, которых после и поймали. Иначе ведь нигде и никогда не было. Да и не будет. В России никак живём. Не за себя, так за потомков своих постоим.

Один – два раза дашь себя в обиду, так недруги и посчитают, что над тобой зло всегда творить можно. Причём, безнаказанно. Но такого быть не может. На Руси ведь живём, а не где-нибудь.

Несравненная Кая

В давние времена, когда ещё звери и птицы понимали человеческую речь, жил на берегу Иркута в небольшом бурятском улусе-селении старый тофалар по имени Чочу. Имя это значит «точило». А носил его карагас (так давным-давно называли людей этой национальности) с тех лет, как помнил себя. Получается, что почти с рождения.

День-деньской он тем и занимался, что точил ножи, топоры, косы и наконечники стрел. Дело своё исполнял исправно. Довольны были его работой в улусе. Нож, что заточил мастер, легко расщеплял чурку, а стрела пробивала семь бычьих шкур. А любым топором после стараний мастера можно было бриться. Тем и кормился Чочу. И всегда на завтрак у него был свежий кумыс – кобылье молоко, на обед – похлёбка с мясом, на ужин – сдобная лепёшка.

Всё это старик делил с внучкой. Была она самой красивой в улусе. И почти всё, что зарабатывал своим нелёгким трудом Чочу, уходило на её наряды и украшения. Они делали её ещё краше. Имя Кая, что с тюркского языка переводится на русский, как «скала», как нельзя подходило к ней. Холодной была её красота, и сердце твёрдое, что камень. На всех она смотрела свысока.

Несравненная Кая. Так её называли в улусе. Тонкие брови, подобные двум бурятским лукам, ресницы – густая кедровая хвоя, глаза – большие ягодины-черничины, а губы, будто крылья бабочки-крапивницы…

– Почему ты при встрече, Кая, никогда не поклонишься нам? – спрашивали её старики. – Только киваешь. Или старость и мудрость не уважаешь?

Ничего не отвечает Кая, лишь плечами округлыми поводит, хмурится. Никому кланяться не желает.

Не радовало старого Чочу такое поведение внучки. Людям стыдно в глаза смотреть.

– За что гневишь, уважаемых? – вздыхал Чочу. – Они ведь ничего плохого нам не сделали. С людьми по-людски надо.

– Каждый волен жить так, как ему хочется, дедушка, – отвечала Кая.– Они ведь мне тоже никогда не кланяются.

– Ох, не ладно это, Кая, – обижался карагас. – Я ведь знаю, что сердце у тебя доброе, внучка. Зачем ты от людей скрываешь это? Твоя красота сделал тебя холодной и неприветливой.

Только для одного человека находилось место в сердце у Каи, для Чочу. Он был для неё и матерю и отцом, и другом.

Она хотела бы во всём угождать старику, но ничего не могла поделать с собой, со своим тяжёлым нравом.

– Вижу, что злые духи околдовали девушку, – наигранно причитал богатый житель улуса Тулам, что переводится с бурятского на русский язык «мешок». – Но беду всегда при желании можно исправить.

– Как это сделать? – спросил Чочу. – Что надо предпринять?

– Выдай её замуж за моего сына Балхана, – лукаво подмигнул Чочу богач. – Сердце у Каи и потеплеет, все чары и сойдут.

– Нет-нет, – замахал руками старик, – не согласится она! А перечить ей не могу.

– Как знаешь, – с гневом сказал Тулам. – Только не буду я больше точить у тебя ножи и стрелы, и другие не станут. Я позабочусь об этом. Не забывай, что ты не бурят, а карагас. Не наш человек.

Так и получилось, как сказал Тулам. Меньше стало работы у Чочу. Не заходят к нему люди, другого точильщика нашли. Одни бояться прогневить богача, другие – злых духов.

Но Балхан Кае совсем не нравился. Не потому, что имя его означает «пухлый», и такой он на самом деле. Совсем не признавала девушка чванливых людей. Что они из себя строят, непонятно. Ну, она-то, совсем другое дело. Красива, умна, старательна в делах.

Плохо зажили старик и внучка. Бедно.

– Глаза совсем слепые стали, – оправдывался Чочу. – На охоту ходить не смогу. Да и руки слабы.

– Я буду ходить на охоту, – твёрдо решила Кая. – Сделай мне лук и наточи стрелы! А по вечерам вышивать стану.

Что мог на это ответить Чочу? Ничего не сказал. Если бедность в дом пришла, то никуда теперь от неё не денешься. Не убежишь. Везде настигнет.

Первый год охота у девушки складывалась неудачно – стрелы в цель не попадали, в травах таёжных терялись. Вышивать садилась – иголка не слушалась её, пальцы колола. Нет бы спросить у сверстниц улуса, как узоры на ткань накладывать, но гордость мешала. Парни подходили к ней, предлагали из лука научить стрелять. Отказывалась от помощи Кая. «Сама знаю, – говорила она, – без вас обойдёмся!».

Украдкой брал Чочу для Каи и для себя еду у добрых людей. Делился с ними своим скудным скарбом и безродных пастух Бадма, весельчак и балагур. Имя его переводится, как «лотос». На самом деле, красивый, как нежный цветок, юноша и скромный. Но не заметен, потому что беден и человек без роду – без племени.

Чужой ведь скот пасёт, своего не имеется. Но Чочу и сам таким был с молодости, потому и любил Бадму, как сына.

– Эта лепёшка на меня с неба упала, – говорил он, – когда я отару овец к Иркуту гнал.

– Как упала? – удивлялась Кая. – Прямо с неба?

– Очень просто, – отвечал Бадма. – Видно, плохо её прибили к небесной тверди гвоздями.

Смеялась его шуткам Кая. Кто бы видел в эти минуты Каю, не узнал бы её. «Не она, – сказал бы, – а просто похожая на неё обличием».

Девушки завидовали несравненной Кае. Многие парни в улусе в тайне любили её. Но больше всех, конечно же, чудак Бадма, но тщательно скрывал это. Старался вести себя так, чтобы красавица не подозревала о его чувствах и желаниях.

Год миновал – и пришла удача в дом Чочу. С богатыми охотничьими трофеями возвращалась внучка из тайги. Стрела, выпущенная Каей из лука, селезня налету догоняла. А вышивки, рукоделия её, лучшими в улусе считались. Настырной она была, упорной в достижении цели. Далеко не каждому такое дано. С достатком и конь у неё добрый появился. Наездницей стала, каких окрест и за сто вёрст не сыщешь.

Ещё краше расцвела несравненная Кая. К точильщику Чочу пошли люди – работы стало невпроворот. Красота Каи заставила их позабыть об угрозах и предостережениях Тулама о кровожадных злых духах.

Повеселел старик. Иной раз принесёт кто-нибудь из парней и без того острый палаш или нож, Чочу, всё одно, точит, виду не подаёт, чтобы человека не обидеть. Знает, что всё дело в Кае, в её красоте. Она-то теперь и притягивала к его дому и старого, и малого. Только улыбнётся иной раз карагас и скажет бывало:

– Больно уж часто тупится твой топор, друг. Видно, шибко стар я стал. Вот заново и перетачиваю.

– Хочу, чтобы он ещё острее был, – смущался юнец. – Но нет ничего острее взгляда и колкого языка несравненной Каи!

Не унимался и богач Тулам:

– Не может быть так, Чочу. Девушка совсем взрослая. Должна же она кому-то принадлежать.

– Разве человек – это вещь, – возражал точильщик, – которая принадлежит кому-то?

Однако старик задумался. Ведь и на самом деле время пришло. Пора уже Кае и замуж выходить. Чего ждать-то?

Внучке, когда та возвратилась с охоты с богатой добычей, Чочу сказал:

– Надо сделать выбор, Кая. Время твоё пришло.

– Хорошо, – ответила она, сбросив с плеч подстреленную косулю, – на ближайшие праздники всё и решится. Кто трижды стрелой из лука собьёт мою, то и станет моим избранником. Может, и полюблю такого богатыря.

– Это не под силу простому смертному, – тихо возразил карагас.– Но пусть будет так, как ты решила.

Всё же, чрезмерная гордость и уверенность Каи в себе не радовала Чочу. Ведь можно же быть проще. Никак у внучки не получается быть просто милой девушкой.

Наконец-то наступил великий летний бурятский праздник Сур-Харбан, где юноши всегда устраивали состязания по стрельбе, конным скачкам, борьбе… Много интересного происходит на таких праздниках. Уместно здесь, конечно, и соперничество в ловкости и силе женихов.

Народу забава. Несравненная Кая решила осчастливить самого достойного и людей потешить. Ведь и вправду нелёгкое дело – сшибить в полёте стрелой стрелу. Многие попытались. Но где там. Некоторые даже и пробовать не стали. «Мало разве хороших девушек, кроме неё, – успокаивали себя одни». «Жестокая Кая! Холодная скала! – в гневе кричали другие, переламывая лук об колено».

Тут и выехал на своей клячонке и Бадма. В истрёпанной одежде, со старым луком, доставшемуся ему в наследство от такого же нищего пастуха, как и он сам. Направила Кая в его сторону коня.

– Брат мой названный, – сказал она, друг мо Бадма, откажись от состязания! Нелёгкое это дело. Не хочу я видеть позора твоего.

– Я люблю тебя, Кая, – просто ответил Бадма, – поэтому позор мне не страшен. Теперь ты будешь знать об этом.

Сжалось сердце Каи. Теперь нашлось в нём место и для Бадмы, но только, как для брата. Пустила она на полном скаку стрелу в даль степную. Полетела вслед за ней стрела, пущенная Бадмой, но не догнала. На полдороге упала. Тяжело вздохнул молодой пастух.

Пустила Кая стрелу в высокое небо. Но пока прицеливался Бадма, вернулась стрела назад. Ловко девушка поймала её у самой земли. В третий раз в воды Иркута полетела стрела внучки Чочу. Но и на сей раз Бадма промахнулся. Только всплыл на поверхность реки огромный раненый таймень.

– Такова судьба моя, – смирился Бадма, – не суждено быть с тобой.

– Дорог ты мне, – ответила Кая, – но не люб. Я всегда рада твоему приходу в наш дом.

– Долго я не приду. Ухожу с отарой в дальнюю степь.

Отвернулась от него Кая.

И уже было собрался один из родовых князей Онхон завершить состязание женихов и продолжить Сур-Харбан, как на площадь на гнедом коне выехал никому не известный юноша в прекрасном воинском снаряжении.

– Я хочу попытать счастья, старейшина! – крикнул он.

Взглянула на него Кая и сразу же полюбила статного красивого юношу всем сердцем. И уже пожалела о том, что устроила нелёгкое состязание.

Ведь трудно человеку сделать почти невозможное.

– Кто ты? Какого ты племени? – поинтересовался Онхон.

– Зовут меня Бабагай! А род мой живёт в далёкой тайге.

– Что ж, Бабагай, попытай и ты судьбу! – сказал ему один из устроителей праздника.– Может быть, что-то и получится. Но таких метких и расторопных стрелков мало на земле. Хотя и встречаются.

Алым румянцем покрылись щёки Каи. Даже имя юноши ей понравилось. Ведь в переводе на русский язык бабагай – «медведь». Доброе имя, говорящее о силе и ловкости человека. Правда, не всегда происходит именно так.

Крепко девушка сжала в руках лук, и полетела стрела в широкое поле. Но упала, сражённая стрелой Бабагая. Ночными звёздами засияли глаза девушки. Вот уже в синем небе и вторая стрела Каи, но и здесь не промахнулся юноша. Метко сразил её батыр (богатырь) и над водой Иркута.

Дотронулся он на скаку до плеча смущённой Каи. Пришпорил коня и крикнул:

– Я приеду за тобой через неделю, несравненная Кая!

С этими словами потерялся всадник из виду в широкой степи, скрылся за высокими травами.

– Вот и будет теперь твоя внучка женой медведя, Чочу. – злобно ухмыльнулся Тулам. – Ведь, кто он, неведомо никому. Да и среди бурят его никто и никогда не видел.

– Слышит моё сердце, что полюбил он Каю, – возразил старик. – Долго она ждала своего счастья.

А ровно через семь дней глубокой ночью кто-то постучал во входную дверь дома Чочу.

Отворил её старик и обомлел. Перед ним стоял огромный бурый медведь.

– Не пугайся, отец! – сказал зверь Чочу. – Я тот самый юноша Бабагай. Пришёл за невестой своей Каей.

Горькими слезами заплакал Чочу. Где же это видано, чтобы девушку замуж за медведя выдавали? Однако впустил в дом ночного гостя.

Увидев зверя, проворно схватила Кая лук и стрелу, но тут же опустились её руки. Узнала она сердцем любимого в образе медведя. По светлому и умному взгляду узнала.

– Вот за тобой пришёл, – пояснил Бабагай, – как и обещал. Ровно неделя прошла. Кони ждут. Собирайся и ты, отец! Свадьбу играть будем.

– Дорог ты мне и таким, – смутилась Кая. – Но скажи, кто превратил тебя в медведя.

– Злой Боо, – ответил медведь.– Как только станешь ты моей женой, Кая, чары спадут. Так он предрёк. Завидовал он моей молодости и силе, удаче на охоте.

Имя Боо переводится с бурятского языка просто – «шаман». Ничего в нём плохого нет.

Но этот человек, носящий его, был не столько шаманом, сколько злым колдуном. Много вреда людям приносил.

– Ты и вправду любишь меня, – нахмурилась Кая, – или просто хочешь стать человеком?

– Я всю жизнь готов медвежью шкуру, – взревел Бабагай, – только бы ты была со мной! Это единственное моё желание, Кая.

Ярким румянцем вспыхнули щёки девушки. Приятны ей были слова эти. Но не хотела она выдавать своих чувств перед женихом.

Гордость или, скорей всего, гордыня затмила её разум.

– Послушай же моё условие, Бабагай! – сказала она. – Я в доме буду делать мужские дела, а ты – женские. Я на охоту стану ходить, а ты – пищу готовить. Если согласен, то пойду за тебя замуж, Бабагай.

– Такого же не может быть! – запричитал старый карагас. – Усмири свою гордыню, Кая!

– Выполнить твоё условие, Кая, не в моих силах. Ведь я был, есть и буду мужчиной, – с печалью ответил Бабагай. – Видно, не судьба быть нам вместе. Прощай!

Глухо хлопнула дверь. Хотела она окликнуть уходящего жениха, да не смогла преодолеть себя. В густой тьме растворилась фигура медведя.

Отпущенные на волю кони Бабагая с лёгким ржанием разбежались по равнине.

– Трижды счастлив тот, – сказал Чочу, – кто не потерял коня, друга и любовь свою!

– Ты прав, дедушка, – ответила Кая и выбежала на улицу.

Сердце приказало девушке вернуть уходящее счастье.

Долго искала она медведя. Шла, босая, по острым камням и колючим травам и кричала: «Бабагай! Ба-ба-гай!!!». Но никто не отвечал ей, только глухо причитало эхо: «…ай! …ай!!!».

Остановилась она от усталости на самом краю глухого соснового бора, села на поваленное дерево, и шумным потоком полились слёзы из глаз Каи, превращаясь в реку. Так оплакивала она великую потерю – любимого. Через мгновение потеряла она образ человеческий, стала огромной скалой.

Уже ни одно столетие минуло. Но поныне стоит в Иркутске этот холодный памятник несчастной любви. Старожилы рассказывают, что очень давно видели у Кайской скалы огромного бурого медведя, древнего, как этот мир. Потом уже зверь никому не встречался.

А Чочу дожил свой век в горе. Последние два года перед смертью он носил к подножию Кайской скалы и к водам реки Каи ярко-оранжевые жарки. До сих пор дальние потомки тех цветов-купальниц по весне появляются здесь. А весёлый Бадма так и остался одиноким. Честно прожил он жизнь на этой земле.

До сих пор ранним утром или среди вечерних сумерек люди слышат над речкой Каей пронзительный крик: «Бабагай! Ба-ба-гай!!!». Некоторые говорят, что это шум ветра. Но разве у него такой голос? С ними спорят другие, утверждая, что это зовёт Бабагая несравненная Кая.

Кто знает. Ведь и в холодных камнях порой просыпаются сердца. Потому многие часто слышат в безлюдных местах чьи-то речи, стоны, плачи и задорный смех. Жизнь повсюду, и она не останавливается даже на краткий миг.

Отважный Ухэр

Родился в одной бурятской семье не сын, ни дочь, а… бычок. Долго горевали отец с матерью, да ничего не поделаешь. Надо его растить, имя ему давать. Да так и назвали его Ухэр, что на русском языке значит «бык».

Сначала иные люди в улусе-селении смеялись над бедами родителей. А потом, даже не самые лучшие из мыслящих двуногих существ, жалеть их стали, а вскоре и привыкли к происходящему.

Стал Ухэр для всех своим. Никто уже и не обращал внимания на то, что он совсем не похож на отца с матерью. Понимал Ухэр человеческую речь. Не сразу, но и сам разговаривать научился, не хуже односельчан. А рос он очень быстро.

– Совсем взрослый я стал, – сказал однажды отцу и матери, – могу и поле вспахать, и стадо пасти…

Так и пошло с тех пор. Всему улусу помогал Ухэр. Никакой работой не гнушался. Да разве только за это уважал быка народ. Умён он был и добросердечен. Горестями и радостями делились с ним люди. У кого-то ребёнок хворает, подскажет, из какой травы отвар делать и когда её собирать… Одним словом, многим он и советом и делом помогал.

Особенно любил Ухэра добрый шаман Эжен, что на русском языке означает «владыка», и его маленькая дочь Одегон – «кудесница, волшебница». Нравился он им за весёлый задор свой, за сердце чистое, разум ясный.

– Ах, стать бы ему человеком, – вздыхала мать Ухэра, – счастливей меня не было бы никого на свете.

– Помоги нам, великий Эжен! – просил шамана отец Ухэра. – Всю жизнь буду рабом твоим и должником.

– Подрастёт моя дочь, она, верно, сможет помочь беде, – успокаивал их Эжен. – Она большой кудесницей становится. Мне далеко до неё.

А тринадцатилетняя Одегон и на самом деле многому научилась у Эжена. Но ни только у него, у матери-природы училась, всё старалась примечать и запоминать. Могла дождь на землю вызывать, болезни тяжкие и злые лечить, коня на полном скаку взглядом останавливать. Ей многое дано было.

Однажды возвращалась Одегон с Ухэром с пахоты, и пришлось проходить им через дремучий сосновый бор. Вдруг из-за кустов выскочила стая волков.

– Садись на меня верхом, Одегон! – крикнул Ухэр. – Крепче держись!

Дочь шамана ловко вскочила на спину быку. Выставив вперёд тяжёлые рога, он приготовился к бою. Серые разбойники мгновенно окружили их. Упорно сражался Ухэр. Через какие-то мгновения на земле уже лежало несколько поверженных волков. Стая отступила.

Но через некоторое время волки вновь начали окружать Ухэра и Одегон.

– Отдай нам девчонку, – сказал вожак стаи Ухэру, – и мы не тронем тебя!

– Можете взять её сами, когда я погибну, – ответил бык.– А пока я жив, и раны мои неглубоки.

– Спасибо тебе, Ухэр! – поблагодарила быка юная красавица. – Я понимаю язык животных и птиц. Я знаю, как ты ему ответил.

– Я не мог ответить по-другому, – сказал Ухэр и приготовился к новому бою.

– Нас здесь много, – вожак отошёл к стае, – поэтому мы не отступимся. А ты бы мог спасти свою шкуру, бык!

– Довольно шуток! – засмеялась Одегон. – Как вы мне надоели, волки! Ступайте прочь, ничтожные. В тайгу уходите, за семь гор отсюда!

Она выставила вперёд правую руку, пронзила острым взглядом всю стаю.

Волки, поджав хосты и взвизгивая, будто щенки, попятились в чащу

– Быстрей, если хотите жить! – повысила голос шаманка-волшебница. – Я долго ждать не желаю!

Она топнула ногой, да так, что земля задрожала.

Серые разбойники бросились врассыпную.

– Ах, Одегон, – подивился силе её волшебства бык, – как я рад за твоего будущего жениха! Ведь ему достанется бесценное сокровище.

– Зачем же, дорогой Ухэр, радоваться за самого себя. Не хорошо это. Когда я стану совсем взрослой, ты будешь моим мужем. Я ведь знаю, что ты любишь меня.

– Да, – угрюмо ответил Ухэр. – Но я бык, а ты – человек.

– Затем я живу на свете, Ухэр, чтобы сделать тебя таким, как все люди. Ведь ты должен был родиться человеком.

Она поочередно прикоснулась рукой к его ранам, и они тут же престали кровоточить, зарубцевались, словно их и не было.

Незаметно летит время. Вот и несколько лет прошло. Совсем взрослой стала красавица Одегон. Таких, как она в улусе мало было. Но парни, которым и нравилась кудесница, робели перед ней. Да и она только Ухэра одного и признавала. Единственной мечтой его оставалось желание превратить его в человека.

И вот однажды оседлала она коня, привязала к седлу лук и колчан со стрелами, взяла с собой в дорогу немного еды. В путь далёкий надо было отправляться.

– Отец, – сказала она Эжену, – поскачу я в дальние края к злому Боо. Так надо.

– Если надо, то, значит, скачи, Одегон. Но подумай, – стал отговаривал он дочь – Но это и в самом деде нехороший человек. Ведь Боо превратил прекрасного Бабагая в медведя. И много другого зла лежит на его чёрной душе.

– Только Боо знает, как превратить быка в человека. Три года буду служить ему за эту тайну. Никому не говори, где я. Если не вернусь через положенный срок, тогда скажешь Ухэру. Он вызволит меня из плена. Я знаю.

Получается, что бесполезно было отговаривать Одегон от дальней и опасной дороги.

Покручинился Эжен, да делать нечего. Отпустил дочь. Разве остановишь молодость?

– Иди,– сказал он, – и напомни Боо, если погибнешь ты от его чар, то умрёт и он. Такое я сумею сделать. Он об этом хорошо знает.

В утренней роще раздался стук копыт, и всё стихло. Лишь редкие птичьи голоса оживляли своими тревожными криками долину и сонную тайгу.

Уже к полудню заметили люди исчезновение Одегон. На все их вопросы Эжен только вздохом отвечал, и все понимали, что тяжело отцу. «Не знаю, где она, – говорил он. – Да ведь и вправду не знал, на каких путях-дорогах находится дочь его Одегон».

Ухэру же сказал, чтобы тот и не думал искать девушку:

– Слышал я, что утонула Одегон в Иркуте. Может быть, и совсем не так. Никто не знает. Нечем горю помочь. Забудь её! Такова судьба.

– Нет сил таких у меня, чтобы забыть. Я пойду к речному князю. Пусть возьмёт мою жизнь и вернёт Одегон людям!

– Волны говорят мне на реке, – сказал Эжен, – что нет Одегон в водах Иркута. Князь реки не сможет вернуть тебе то, чем не владеет сам.

Но отправился Ухэр к бурным водам Иркута.

Бросился Ухэр в шумные волны Иркута, но они бережно вынесли быка на берег. Всё слышал речной князь. Он понял и простил ложь старого шамана. Нельзя было говорить правду никому. О ней мог узнать отважный Ухэр, невзначай натворить бед и навсегда остаться быком.

– Что же делать мне?! – будто зверь, зарычал Ухэр.– Я не хочу видеть солнце над собой!

– Ждать! Время всё решает, – тихо ответил Эжен. – Но верится мне, что жива Одегон. Я почти спокоен, потому и ты, Ухэр, успокойся.

Как же это сделать? Как перестать думать о прекрасной юной волшебнице и шаманке, о своём друге единственном и любимой?

Недели ни прошло, как осунулся, похудел Ухэр, перестал понимать человеческую речь и говорить уже не умел. Молодой по годам, а на вид совсем стариком стал. Даже слепней не отгоняет от себя. Глаза слезятся.

– Убить его надо, – говорили одни. – Зачем ему мучиться? Да и пользы от такого мало.

– Зачем же убивать? – возражали другие. – Он ведь сын человеческий.

– Что с тобой, сынок? – спрашивали его родители. Скажи что-нибудь.

Но он молчал, лежал на подстилке во дворе. И соломы-то не жевал.

Очень опасался Эжен, что не выдержит сердце Ухэра такого горя, но молчал. Свято помнил, что нельзя было открывать тайну до поры-до времени. Но время-то бежит, подобно ручейку. Вот и прошло три года, но Одегон не вернулась.

В один из дней подошёл Эжен к Ухэру и обратился к нему на языке животных:

– Сынок, жива Одегон. Только в плену у злого колдуна Боо. Если ты ещё можешь, то спаси её!

– Я спасу! – ответил он человеческим языком.– Я чувству это! Я уверен в этом!

– Вот тебе трава, – сказал Эжен. – Съешь её – сил прибавится. Помогает она стать сильным духом и телом. Называется она встань-трава. Раньше я не мог тебе помочь. О судьбе твоей мы думали, Ухэр.

За эти слова был Ухэр благодарен шаману.

В то время за семью горами, реками, лесами и полями коварный и жестокий Боо похвалялся перед Одегон своим могуществом:

– Захочу – и всех в камни превращу! Я самый могущественный колдун на земле! Ты должна стать моей женой!

– Стар ты, Боо, и не люб мне, – ответила она. – А тот, кто люб, найдёт меня на краю света. Не желаю этого скрывать.

– Хочешь, Одегон, я молодым сделаюсь? Секрет знаю. От меня, всё равно, ты не горлицей не улетишь, ни лисицей не ускользнёшь.

– Прошло уже три года, Боо, – сказала Одегон. – Открой мне тайну, как сделать быка человеком. Я тебе верой и правдой служила. Многому у тебя научилась, да и ты немало полезного узнал и от меня.

– Всё правда. Довольно и того, что ты умеешь превращать человека в животное. Но к чему тебе эта тайна, если я уничтожу Ухэра? Зеркало шайтан-пруда сообщило мне, что он движется сюда.

Тревожно забило сердце Одегон, но она скрыла своё волнение.

Но она предупредила колдуна:

– Не одолеть тебе, Боо, любящей души и крепкого тела. Погибнешь сам – никого не вини!

– Мне не одолеть? Да я и сделал так, чтобы он родился быком. По Священной Степной книге последователей Будды ты должна была стать его женой. Думал, что не полюбишь ты его в образе быка. Но всё одно – путь твой ко мне лежал. А ждал я долго.

– Силой ты взять меня не сможешь, – усмехнулась Одегон, – и убить тоже. Знаешь ведь заклинание моего отца – погибнешь сам за свершённое зло. За то, что ты к Священной книге посмел обратиться, будешь наказан Великими Силами.

– Проклятый Эжен! Я совсем забыл, что ты его дочь! – закричал он. – Ты хотела знать правду превращения? Так слушай!

И в сердцах он поведал её.

Звучала она так: «Если какая-нибудь девушка полюбит быка, рождённого человеком, и ради него бросится в священные воды Иркута, то станет бык, кем и должен быть».

– Но ведь тебе собственная жизнь дорога, – захохотал Боо, – поэтому я и дарю тебе страшную тайну! Пользуйся! Может, кто-нибудь другой, вместо тебя, решится стать жертвой? Однако Ухэр уже близко – пришёл ему конец. Не придётся никому жертвовать из-за него отдавать свою жизнь.

Тут Одегон услышала топот и рёв разъярённого Ухэра.

Она закрыла ладонями глаза.

– Эй, лучники! – приказал из юрты своим воинам Боо. – Убейте это животное, а шкуру принесите моей невесте Одегон!

Сотни стрел и копий полетели в сторону Ухэра. Но только несколько попали в цель и переломились о мощную голову быка, подобно пересохшим соломинкам.

Встань-трава сделала Ухэра неуязвимым. В панике бросились воины прочь от разъярённого быка, спасая свои жизни. Но не у всех такое получилось.

– Но острые зубы и когти пробьют бычью шкуру, – уверенно сказал Боо. – Есть звери, с которыми Ухэру не справиться.

Он тут же выпустил из клетки, что стояла во дворе, прямо у юрты, трёх свирепых бабров. Надо сказать, что бабры – это небольшие тигры, которые водились в те времена в Восточной Сибири.

Храбро сражался с ними Ухэр. Когти и зубы почти не приносили ему вреда. Через некоторое время грозные и опасные звери были повержены. Разъярённый бык уже стоял почти у самого входа богатой юрты колдуна.

– Это всё проделки хитрого Эжена! – вскричал Боо. – Но со мной-то Ухэру не справиться. Ничего у него не получится!

Прошептал колдун заклинание и превратился в огромного быка. Почти у самой юрты сошлись враги. Долго бились они. Крепок был Боо, но силён и молод Ухэр.

Он изловчился и рогами повалил на траву злого волшебника, прижал его к земле.

– Не убивай, – взмолился Боо, – оставь мне жизнь!

– Пусть живёт, – сказала Одегон, – но только в образе быка.

Она трижды перебросила через Боо сосновую ветку и прошептала: «Оставайся таким, знай лишь язык животных, отдай свой разум людям! А зло твоё пусть исчезнет навсегда!».

Все слуги и воины Боо тут же превратились в высокую траву и мелкий кустарник. Кем были раньше, тем и стали. А злой колдун до конца жизни своей навсегда остался быком. Встал на ноги и отправился в степь. Он теперь даже не помнил недавнего боя с Ухэром.

– Боо уже никогда не станет человеком, – пояснила Одегон Ухэру. – Такова плата за зло, и это справедливо. А тайну обратного превращения только я.

– Я рад, что вижу тебя, Одегон, – произнёс Ухэр, – что ты цела и невредима. Садись ко мне на спину и поехали домой, в родной улус!

Три дня и три ночи мчались они по лесам и долинам, пока ни оказались на берегу Иркута.

Сошла Одегон на землю и спросила быка:

– Почему ты не хочешь знать, со мной ли тайна твоего превращения в человека, Ухэр?

– Ты жива и здорова, и это для меня счастье, Одегон.

– Живи, любимый Ухэр! – и она бросилась в воду.

Раздался тихий всплеск.

Тут же бык превратился в красивого юношу, сильного и стройного. Но он этого даже не заметил, и счастье не читалось в его глазах.

– Что же ты наделала, Одегон?! – застонал он.– Прими и меня, князь Иркута! Мне не нужна такая жизнь!

Он уже собирался броситься с крутого обрыва в самую быстрину реки.

Но князь Иркута пожалел их и сам вынес на руках Одегон на светлый берег реки.

– Любите друг друга, как и любили, – сказал князь. – Но ты, Одегон, больше не будешь волшебницей и шаманкой. Такова моя воля! Знай же счастье своё, и этого довольно. Нет большего богатства, чем любовь.

Сказал и удалился в свои владения.

Поженились Ухэр и Одегон, и эта была самая счастливая пара на берегу реки. Ушли они потом от людей на севере от Иркута, чтобы видеть только друг друга. Счастливо жили до самой старости. От них и пошёл бурятский род Ухэров.

Есть даже посёлок, который называется Укыр. А живут потомки Ухэра и Одегон в Боханском районе Иркутской области. Скот пасут, хлеб растят и детей. Это добрые и гостеприимные люди.

Три брата

Это очень давно было. Уже, наверное, никто и не помнит, когда. В те времена в Восточной Сибири стояла сильная жара. Солнце так обжигало своими лучами, что камни трескались, в песок превращались. Мучились от жажды люди, падал скот. Голод и болезни хозяйничали в улусах.

Люди просили у неба дождя. Но оно было глухо даже к мольбам и заклинаниям шаманов. Так и шло годами: лето – без дождя, зима – без снега. Когда человека мучает жажда, ему кажется, что он готов почти океан выпить. Поэтому люди, находясь в отчаянном положении, от Всевышнего ожидали очень много воды.

Однажды над улусом проплывала небольшая грозовая тучка. Едва она закрыла собой краешек солнца, как вышли из своих юрт и стали просить у неба живительной влаги. Самый богатый и жадный крикнул:

– Половину стада отдам князю неба, если он пошлёт на землю ливень для меня и моей семьи. Да ещё и торговать водой хочу!

– Пусть берёт мою жизнь, – сказал самый отважный и добрый, – но пошлёт сюда дождь, чтобы всем было хорошо.

– Хотя бы три капли,– тихо попросил самый мудрый старик Ядаа, что на бурятском языке означает «бедный, немощный». – Всего три капли. Я хочу посмотреть, как выглядит вода.

Как только он произнёс эти слова, на землю тотчас упали три капли и тут же превратились в красивых юношей.

Подивился народ чуду. Некоторые горько усмехнулись: «От князя неба воды ждали, а он людей на землю послал. Их ведь тоже кормить и поить надо».

– Здравствуй, отец! – сказал самый рослый из юношей, обращаясь к Ядаа. – Мы – дети твои. Меня зовут Аха – «старший», его Эрху – «капризный». С трудом его уговорил князь неба прийти на землю. И третий – Ииэ, что означает «младший». Но ты и сам понимаешь смысл наших имён.

Бросились старший и младший обнимать старика.

Но только средний и капризный стоит в стороне, с ноги на ногу переминается.

– Что же ты, сынок, не подходишь ко мне, – закручинился старик, – или тебе не по нраву седой и сгорбленный старик?

– В небо хочу! – ответил Эрху. – Там я родился, и дом мой там.

С гневом посмотрел на него Аха, с осуждением глянул Ииэ.

Подошёл тогда к старцу Эрху и тихо сказал:

– Прости, отец. Таким уж я родился, капризным, избалованным. Каждому дано своё. Старший из нас слишком строг, суров и серьёзен, младший – мягок и добр. Во мне же смешалось и то, и другое.

– Я не сержусь на тебя, Эрху, – улыбка оживила лицо Ядаа. – Нет в мире одинаковых людей, как и капель воды.

Что ж, с истиной не поспоришь. Так оно и есть.

Посмотрели братья вокруг. Увидели поля и леса, обожженные солнцем, больных и понурых овец, измождённые жаждой лица людей.

Сорвал Аха с головы своей шапку-малахай и бросил её в сторону. Вмиг в этом месте появилось небольшое озеро с чистой водой. Повеселели жители улуса. Многие сразу же к водоёму побежали, поспешили жажду утолить.

А Эрху насупился, отвернулся от людей, словно не знал, как поступить. Не стал ждать Ииэ, когда средний и капризный брат перестанет куражиться. Ударил он пяткой перед собою и отскочил в сторону. Появился на этом месте глубокий колодец. Стали громко смеяться и радоваться люди, и к этой воде поспешили. Одни посмотреть на чудо, другие – наполнить вёдра и кувшины холодной и свежей водой.

Не стали они ждать от капризного среднего брата подарка.

– Постойте! – обратился к людям Эрху. – Камни ведь тоже пить хотят. Всем, рядом с нашим улусом, воды хватит. Может быть, камни, травы и деревья были когда-то людьми и ещё… будут.

Махнул он правой рукой в сторону ближайшей скалы – и синей, извилистой лентой побежал по её склонам бурный ключ-ручей. Он то терялся среди каменных гряд, то вновь появлялся. Семью цветами радуги отражал солнечные лучи. Заплясали от радости люди, овцы заблеяли, земля пожухлыми травами встрепенулась. Жизнь на эти земли пришла!

Так и стали жить три брата в доме Ядаа. Работали исправно – от утренней зари до вечерней. Появился достаток в доме старика. Полное согласие было между всеми в семье. Только иногда Эрху капризничал:

– Назад, в небо хочу! Тоска гложет, как облако увижу.

– Мы рождены не только небом, но и землёй, – возразил Аха, – как любая капля воды.

– На небо вернёшься, – говорил Ииэ, – потом на землю захочется.

– Как я жил без вас, дети мои, столько лет? – удивлялся Ядаа. – Теперь мне кажется, что знаю и люблю вас давно. Будет, кому бросить на мою могилу горсть земли степной.

Ничего не отвечали на это братья. Лишь глаза от старика отводили, все трое сурово молчали. Добрый Ядаа и не замечал перемен в их настроении. Он был самым счастливым не только в своём улусе, но и, пожалуй, на всей земле. Так и шёл день за днём, ночь за ночью.

Всем был доволен Ядаа. Только одно его не радовало. Когда на праздниках молодёжь веселилась, хмурились братья. А у среднего и капризного Эрху даже слёзы блестели в глазах. В эти минуты он мог сказать грубое слово и старому, и малому. «Женить надо их, – размышлял старик, – сразу повеселеют. Да и время уже давно пришло».

– Самые лучшие девушки улуса на вас смотрят, – говорил Ядаа. – Должны же вы кого-то сделать счастливыми.

– Должны, – отвечал за всех старший, – но совсем не так, как другие люди.

– Что же вас тревожит, дети мои? – спросил стрик.– Откройтесь!

– Крепко мы полюбили тебя, отец, – ответил младший, – и нам было бы жаль расстаться с тобой, но…

– Не печальтесь, – по-своему понял их Ядаа, – с вами я ещё дольше поживу. Вы дали силы мне на много лет.

– Как надели мне эти пустые разговоры, отец! – вспылил средний брат. – Каждому выпадает своя доля! Даже самый великий и мудрый не в силах спорить с судьбой.

Опустил Ядаа голову на колени. Мелко затряслись его сутулые плечи.

Болью отозвались эти слова в его сердце.

– Прости, отец, – тихо сказал Эрху, – погорячился я. Ты же знаешь, как ты дорог нам.

Радостно засветились глаза Ядаа, и вновь он стал самым счастливым человеком на всём белом свете.

Быстро пролетела осень, за ней зима, а потом и весна. Наступило знойное лето, такое засушливое, каким никогда не было. Высохло озеро, что сотворил Аха. Выпило солнце воду влагу живительного ключа-ручья Эрху. Ушла под землю и вода в колодце Ииэ. Однажды утром весь народ собрался у юрты Ядаа.

– Скажи своим сыновьям, – обратились они к старику, – чтобы они снова дали людям воду! Неужели не видят твои дети мук и терзаний людских?

– Придёт время, – ответил вместо отца Аха, – и будет вода. А сейчас мы бессильны вам помочь. Огромное солнце сильнее малых капель.

Не поверил народ его словам, зароптал. Горе тебе, единожды сотворивший чудо! Ты заставил людей поверить в себя, и ничто уже не разрушит эту веру, даже если ты больше не чародей.

Связали они по рукам и ногам трёх братьев и бросили в степи, под палящие лучи солнца. Напрасно Ядаа и сочувствующие братьям просили пощадить их. Но люди решили по-иному. Пока небесные чародеи не дадут воду людям, будут лежать среди обожженной солнцем равнины. Если умрут, значит, восторжествует справедливость. Так решило большинство.

Даже ночью не пустили Ядаа повидаться с сыновьями. Так он и просидел до утренней зари у входа в юрту. С первыми утренними лучами услышал он чьи-то лёгкие шаги. Не сразу в полутьме разглядел Ядаа седобородого человека с большим посохом в руках.

– Слышал я о горе твоём, Ядаа, – сказал он. – Но будь спокоен. Трём твои удальцам не повредит солнце. Сильны они и полны жизни.

– Пусть так, – ответил Ядаа. – Но откуда в людях столько зла?

– Ты ошибаешься, – возразил незнакомец, – не зло это, а людское отчаяние. Родила же его вера людей в возможности и способности твоих сыновей. Принеси же мне немного воды!

– Входи же в юрту, добрый человек. Вот всё, что у меня есть.

Он подал седобородому большой кувшин, на донышке которого было совсем немного живительной влаги.

Взял в руки гость кувшин и нечаянно уронил его. Воду поглотили циновки. Ни капли не осталось в посудине.

– Жаль, что ты остался без воды странник, – вздохнул Ядаа, – а больше у меня её нет.

– Знаю. Доброе у тебя сердце. Посмотри же в кувшин!

Только гость промолвил эти слова, как сосуд доверху наполнился водой.

– Он всегда будет полон, – заверил седобородый. – Пей же!

Прильнул Ядаа потрескавшимися губами к краю кувшина, и силы вернулись к нему.

Сразу попросил он путника с седой бородой:

– Дай же воду всем, великий гость! Пусть они освободят моих сыновей! Возьми мою жизнь, если она на что-то годится.

– Я князь неба и пришёл помочь людям. Но что толку в одном кувшине, даже если в нём никогда не исчезает вода! Им нужно много воды.

– Так сотвори же чудо, ныне не подвластное моим детям!

– Сыновья твои, старик, не люди, а реки в образе человеческом. Пришло время каждому из них стать самим собой.

– Значит, я нашёл их для того, чтобы потерять?! – воскликнул, ужасаясь, Ядаа. – Что же станет со мной?

– Успокойся! Вскоре ты всё забудешь. Память об этих днях уйдёт в прошлое.

– Жесток же ты, князь неба! Подобен кровожадному тигру.

– Считай, как хочешь, но по-иному быть не может.

Сказав это, князь неба исчез, как будто его никогда и не было.

«Что за странный сон привиделся мне?– подумал Ядаа». Но увидев до краёв наполненный водой кувшин, побледнел. Ветер приподнял полог юрты. В неё вошли все трое сыновей Ядаа.

– Нет таких арканов и цепей, чтобы сломить нашу силу, – сказал Аха. – А поддались мы вчера людям, чтобы немного успокоить их.

– Это правда, что вы не люди, а реки? – осторожно спросил Ядаа.

– Правда, – ответил Эрху. – Как жаль, что я – не человек.

– Ты дорог нам, отец, – сказал Ииэ. – Но люди ждут от нас добра. За этим и явились мы на землю.

Ничего не мог им возразить Ядаа, только тяжело вздохнул.

Вскоре вновь народ собрался у юрты Ядаа. Поняли люди, что жестоко поступили с братьями. Подивились их силе.

– Один из нас должен остаться здесь, – сказал Аха, – я готов так и поступить.

– Можно это буду я? – робко спросил Ииэ. – Мне так дорог Ядаа и наш улус.

– Останусь я! – топнул ногой Эрху и уже тише сказал.– Не хочу быть вдалеке от отца. Не смогу.

– Пусть будет так, – не стал спорить старший, – людям везде нужна вода. Мы же с тобой, Ииэ, пойдём к Восточным Саянам, на север. Там давно люди ждут нас.

Обняли Ииэ и Аха отца и брата, поклонились людям и отправились в дорогу. Скоро их фигуры затерялись вдали.

Почернело от горя и тоски лицо Ядаа, но взгляд сиял радостью и гордостью. Ведь тот истинный герой, кто живёт не ради себя, а с пользой для людей.

– Обними же и ты меня, отец, – тихо сказал Эрху и потом, оттолкнув Ядаа в сторону, крикнул. – Люди не стойте за моей спиной и впереди меня!

И в тот же миг он превратился в большую полноводную реку Эрху – Иркут. Людям вода не принесла вреда.

Улус, вместе с людьми и скотом, волшебные и добрые силы перенесли в другое место.

– Вот и пришла к нам вода, – засмеялся Ядаа, – наконец-то!

И все поняли, что он лишился памяти, и никто не осудил старика за это. Разве виноват человек в том, что произошло с ним? Нет. Так поступил с ним князь неба. Познавший радость и горе, обрёл Ядаа в жизни покой.

В то время, когда Ииэ и Аха шли в сторону Саянский гор, встретились им на пути больные, измождённые от жажды люди. Когда они узнали, что идут братья-реки на север, то попросили одного из них остаться здесь.

– Что ж, прощай, брат, – сказал младший, – останусь я! Ты сильный, тебе и легче идти дальше.

И тут же побежала по равнине и среди гор светлая река Ииэ – Ия. А брат его, пройдя много вёрст, стал могучей и полноводной рекой Аха – Ока.

Как же теперь живут братья? Обычно. Добро творят. Но когда вспоминают, что раньше были людьми, и вширь разливаются, и вверх тянутся. Особенно беснуется Иркут – всё сметает на своём пути. Но потом внезапно успокаивается. Капризный, одно слово.

Все, кто бывал на Ие, Иркуте и Оке, слышали, как чайки на водой кричат: «Я-да-аа! Я-да-аа!». Видать поведали им реки свою тайну. Вот птицы старика и окликают. А где же он? Кто знает. Может быть, и по сей день жив. Доброта ведь не умирает.

Посох Бадмы

Долго не мог утешиться Бадма, когда Каю навек потерял. Уходил с хозяйскими овцами далеко от глаза людского. Со своим горем-тоской оставался. Так многие годы и шли. Но, видно, время и, на самом деле, как старые люди говорят, лучший травник и знахарь.

Нет, забыть-то он не забыл несравненную Каю, но печаль его под старость ещё светлей стала. Вернулось к нему желание и умение не унывать. Добрые шутки в его жизни были. Многое, что в юности не потерял, вернулось. Осталась только бедность. Судьбою стала.

Как-то за Кайскую гору ушёл Бадма с отарой. Ведь день там пробыл. А когда солнце отправилось на ночлег, решил и он домой собираться. Напоил овец из реки да с песнями заспешил в обратный путь.

Но вдруг увидел он стаю голодных поджарых волков. «Если нападут, так разве ж я посохом отобьюсь, – продумал он. – Скотины не досчитаюсь – тоже беда будет. Шибко хозяин станет ругаться». Увидал, как серые двух молодых овечек порезали и в чаще скрылись.

Сел он на мшистый камень и загоревал. Всю жизнь его лучшим пастухом считали на Иркуте. А что теперь? Ведь люди засмеют, как узнают. Сплоховал Бадма, невезучий Бадма, бедняк Бадма… Тяжело вздохнул, глядя на то, как овечки жмутся друг к другу. Но делать нечего, надо собираться в улус.

Но не успел встать на ноги, как перед ним появился огромный волк. Схватил было Бадма посох, хотел оборону держать. Да не стал, решил, что дело это бесполезное. Разве с таким зверем запросто справишься? Может быть, и обойдётся. Ведь волки на человека редко нападают.

– Напрасно ты так убиваешься, – сказал человеческим языком волк. – Никогда бы мы не тронули овец, которых пасёшь ты, добрый человек, но голод заставил нас так поступить.

– Благодарю за слова утешения, – ответил пастух, – но ведь от них не прибавится в отаре овец.

– Ты и не ведаешь, как богат твой хозяин. Он и не заметит пропажи. Я вместо тебя живность отгоню. А ты жди меня здесь. Погостишь у нас.

– Хорошо говоришь. Только невдомёк мне, старому, как сумеешь ты отвести стадо и предстать в своём обличии перед людьми.

Встал волк на задние лапы и тут же превратился в человека. Да и какого – вылитый Бадма. Всё такое же – лицо, халат в заплатах, только глаза звериные. Их никакое колдовство не изменит, ведь они – отражение души.

Надо ли говорить, что такое превращение волка в него самого очень удивило Бадму. Правда, в молодости своей приходилось ему видеть подобное. Одна история с Каей и Бабагаем чего стоит. Но ведь это так давно было.

– Уж ни я ли это? – испугался пастух, увидев своего двойника. – Диво-то невиданное.

– Я вожак стаи Вампил, что значит «умножающий могущество». Да и, может быть, ведом тебе смысл моего имени.

– Да. Знаю и слушаю тебя дальше, Вампил.

– Превращаться в человека меня научил ещё мой дед. Но редко я так поступаю. Просто решил послужить тебе добром, Бадма.

Сказав это, погнал Вампил отару в улус.

Быстро бежали овцы, но и оборотень от них не отставал. Так за короткое время и пришёл он вместе со стадом к хозяину Бадмы. А тот уже на дворе поджидал пастуха.

– Ты так поздно вернулся, старый дурак?! – закричал он. – Уже скоро овечкам опять идти на пастбище! Да все ли целы?

– Всё! Разве сам не видишь? – отозвался Вампил. – И приплод большой ожидается.

– Вижу, что много, – довольно запыхтел хозяин. – А прибыль – это хорошо, Бадма. Войди в дом! Что-то осталось от бараньей похлёбки, поешь. Ты её заслужил за радостные новости.

– Недосуг мне, – сказал волк, – ухожу я на месяц на заработки. За работу свою у тебя много не возьму – пять баранов.

– Какие такие заработки? Какие такие бараны? Ступай, прочь, нищий дурак!

Сверкнул глазами волк, крепко схватил хозяина за запястье. У того от боли слёзы на глаза навернулись. Ужас объял богача. «Страшен, оказывается, в гневе Бадма. Придётся согласиться. Да и где такого пастуха, как он, найдёшь?».

Когда богачей, жирующих за чужой, крепко в оборот берут, то сговорчивей они становятся. Надо только почаще это делать.

– Так бы сразу и сказал, – пробормотал хозяин. – Бери вот этих трёх, что с краю, и ступай на свои заработки. Жду тебя, дорогой Бадма, назад. Ведь никакой пастух тебя не заменит.

– Пять! – зарычал волк. – Или ты до пяти считать не умеешь?

– До пяти-то умею, – развёл руками скряга, – да больно жаль их отдавать. Сам понимаешь.

Но, подняв взгляд на волка-Бадму, прошептал:

– Разве же против. Пусть будет пять. Хотя куда они тебе?

Впрочем, не стал больше богач пускаться в споры. Понимал, что это очень выгодная сделка. Что такое для него пять баранов, когда он толком и не знает, сколько их у него, в отарах. Ведь потом за пять баранов скряга всегда сможет с пастуха пять шкур содрать. Сообразит, как это сделать.

Всего несколько часов прошло, как вернулся Вампил к Бадме, которого в сон клонить начало.

– Волки тоже умеют ценить и понимать доброту сердца, – сказал вожак стаи Вампил. – Таким оно бывает только у смелого и мудрого человека. Хозяин дал тебе за работу этих пять баранов. Они твои, Бадма!

– Куда же они мне? Оставьте себе.

– Тебе решать. Согласен ли ты пожить в моей стае тридцать лун?

– Да. Неизмеримо твоё звериное добро и непонятно мне, человеку.

Вампил, который снова превратился в волка, и Бадма пришли в стаю. Как увидел пастух голодных детёнышей, то возрадовался, что отдал своих баранов волкам. На душе легче стало. «Разве они виноваты в том, что родились волками? – подумал Бадма».

Так и стал бедняк жить среди зверей, и всё ему в диковинку казалось. Удивила его дружная жизнь волков. Сильные, молодые уходили на охоту и если возвращались с добычей, то она делилась поровну со всеми. Старые, немощные хищники воспитывали волчат, ухаживали за ними, кропотливо обучали их навыкам охоты, законам стаи. Никто здесь не делил детёнышей на своих и чужих.

– Иным людям не помешало бы у вас проучиться, – говорил Бадма, – уважению и любви друг к другу.

– Так решила природа, – ответил Вампил. – Всё меньше нас остаётся, потому волк и бережёт волка.

«Сама природа подсказывает, как жить человеку, – подумал Бадма. – Но не слышит её добрых советов».

Однажды один из молодых волков скрыл от стаи часть добычи, припрятал её далеко от этих мест.

В тайне от всех по ночам он набивал свой желудок. Но тайное стало явным через несколько дней. Всё открылось.

– Как вы решите поступить с ним? – обратился к волкам Вампил. – Решайте сами!

– Прости, вожак, – начал оправдываться провинившийся, – голод заставил меня поступить так.

– Ты вдвойне виноват, – возразил ему Вампил, – потому, что совершил зло в тяжёлое для стаи время. Ей и предстоит решать твою судьбу.

Половина волков считала, что этого волка надо убить, другая была против таких мер.

Так получилось, что тех и других оказалось поровну.

– Значит, тебе, Вампил, и решать, – подал голос один из родовых волчьих князей. – Ведь ты ещё ничего не сказал.

– Став мёртвым, он не успеет осознать своей вины, – ответил Вампил.– Но оставить зло безнаказанным нельзя, чтобы его дурному примеру не последовали другие. Пусть уходит из стаи!

– Могу я взять с собой сына своего? – спросил нарушитель закона волчьей стаи.

– Нет, – ответил вожак, – ты не сможешь этого сделать. О нём позаботится мать его, старые волки и вся стая. Среди нас нет своих и чужих, особенно, среди малых детей.

Никто из стаи даже взглядом не проводил навсегда от них уходящего волка.

«Получил то, что заслужил, – подумал Бадма. – Но, может быть, стоило его простить, как люди прощают палачей своих, бандитов и разбойников».

– Что скажешь ты, добрый человек Бадма, отдавший нам своих баранов? – спросил Вампил. – Правильно ли мы поступили?

– Что я скажу? – пожал плечами пастух.– Жестокое решение, но справедливое.

Понятно, все, кто настроен безбедно существовать за счёт большинства, должны жить своей особой общиной. Иначе ведь и быть не должно.

А через несколько дней стая нашла изгнанника у подножья Шаман-скалы. Оголодавший волк, охотясь на бурундука, сорвался с вершины крутой горы вниз и теперь истекал кровью. Ждал своих последних минут.

– Одному жить тяжело, – закрывая глаза, прохрипел волк, – умирать легче.

– Небесная стая примет тебя, сказал Вампил.– Ты искупил свою вину на земле.

Не всё у зверей и людей так просто. Мир должен быть справедливым, но не всегда у него это получается.

Быстро пролетели дни жизни Бадмы у волков. Привык к ним добрый пастух, но и по человеческому взгляду истосковался. Да и время истекло. Погостил – и пора честь знать.

– Рад буду тому, – сказал ему Вампил, – если время, поведённое тобой в стае, прошло для тебя с пользой. Вижу, что понял ты главное: добро всегда и повсюду со злом граничит. Порой сразу и постичь трудно, где истинное золото, а где – только яркий блеск меди.

– Мудры твои слова, Вампил, – изрёк Бадма. – Теперь я знаю, что иной человек гораздо злее волка бывает. Даже самый лютый зверь мягче сердцем, чем мой хозяин. К нему больше служить не стану.

– Иди с миром, и пусть посох твой несёт добро по улусам, – промолвил Вампил. – Прикоснись им к любому из смертных – и станет злой человек добрым, а глупый – умным.

Сказав это, вожак повёл стаю в дальнюю тайгу. Протяжные и заунывные волчьи голоса стали едва слышны в сосновом бору. Опёрся Бадма на старый посох и отправился в родной улус.

Первым встретил его бранными словами хозяин:

– Где же так долго шатался, старый дурак?! – завизжал он. – Я проучу тебя, чтобы и впредь неповадно было тебе отходить от моих овец. Люди, накажите его! А я, может быть, вам за это заплачу.

– Но ведь ты сам отпустил меня на заработки, человек, – возразил Бадма. – А теперь забыл об этом.

– Желаю – помню, а хочу – нет! – заорал богач. – Люди, накажите нищего пастуха!

Несколько преданных слуг бросились на Бадму с палками, но сразу же наткнулись на его посох.

Тут же они остановились в недоумении.

– Нам ничего плохого не сделал Бадма, да и тебе тоже, хозяин, – сказали они.– Ведь каждый человек должен жить по-справедливости.

Выхватил богач из-за пояса плеть и начал стегать им слуг.

Но не дали бить себя – связали верёвками злого и жестокого скрягу. А когда он присмирел, успокоился, то люди пожалели его, освободили. Страх овладел богачом. Подошёл он к Бадме и спросил:

– В чём сила твоя, пастух?

– В добре, – ответил Бадма и прикоснулся к груди своего бывшего хозяина волшебным посохом. – Только в добре.

Вмиг просветлело лицо богача.

– Братья мои,– сказал он, – неправильно я жил все эти годы! Заходите в мой дом! Всё, что имею, – теперь ваше!

С тех пор в улусе, где жил Бадма, не было ни бедных, ни богатых. Общими стали отары и земли. Если где-то, иначе, то это не правильно, не справедливо. Когда же не стало на белом свете пастуха, кто-то из добрых людей воткнул в землю его посох и зазеленел он. Стал высокой и стройной сосной.

Где растёт это дерево, никто не знает. Времени-то много прошло. Одно известно, что стоит оно в поныне и вечно зеленеть и расти будет. Счастливым станет тот, кто прикоснётся к его стволу или пышной хвойной ветке. Тому многое будет дано.

А если кому-то вдруг показалось, что он лучше всех остальных людей и что они должны быть его безропотными рабами, то пусть ищет это волшебное дерево. Пока есть время, пока не поздно.

Тришкина ящерка

Пас корову да телёнка близ Ангары Тришка, сын пашенных людей Иркутского острога Пахомовых. На сочную и густую траву их привёл. А когда корма вдоволь вокруг, ходить-то никуда не надо. Смотри себе да полёживай.

От нечего делать стал Трифон ромашки глазастые считать-пересчитывать, кузнечиков малых по травам гонять. Поразмявшись вдоволь, собрался уж было снова прилечь, про житьё-бытьё своё помечтать. Но вдруг увидел на камне зелёную ящерку. Она на солнце грелась. Поймал её Трифон от любопытства да спрятал за пазухой. А тут уж к вечеру время подошло, домой пора собираться.

Пригнал корову да телёнка Тришка в хлев и к отцу, что у крыльца телегу ладил:

– Тятя, вот у меня ящерка за пазухой. На пастьбе поймал.

– Баловство одно, – сказал отец. – Тебе уж и жениться пора пришла, а ты, как дитя неразумное.

– Грех это, Трифонча, ящерку мучить, – всплеснула руками мать. – А коли задавишь её ненароком. Бурёнка молоко давать не будет. Примета верная.

– Я её в коробку посажу, – ответил Трифон, – травки положу, корму дам. А утром выпущу на свободушку. Но больно уж красивая. Вроде как, даже полюбилась мне ящерка.

Пожали родителями плечами, засмеялись враз. Двадцать годов детинушке, а всё ещё с причудами.

Поужинал Триша за троих да на сеновал отправился спать-ночевать и коробку с ящеркой взял с собой. Открыл её, чтобы ещё раз взглянуть на ящерку свою. А та возьми да на волю выскочи. Юркнула в сено и затаилась. Понял Трифон, что теперь днём с огнём он её здесь не отыщет.

Пригорюнился. Пропадёт ведь ящерка в сене-то. Это же ей не по свободе полевой бегать. Темнотища на сеновале, хоть глаз выколи. Какие уж тут поиски ящерки и без того бесполезные? Но вдруг светло вокруг стало, словно днём. Предстала перед Трифоном девица красная. Голубоглаза, белолица, с косой русо до самых пят почти.

– Кто ты, девушка? – испугался Трифон. – Как в такой поздний ночной час тут оказалась?

– Я эта самая ящерка и есть, – рассмеялась она.– А зовут меня Аксинья, Акулины-знахарки дочь, что на Кайской горе проживает. Неужто не признал?

– Теперь узнаю, – растерялся Тришка. – Подойти-то к тебе опасался завсегда. Про вас с Акулиной говорят, что народ вы темный, с самим чёртом связанный. Но люба ты мне, Аксиньюшка. Уж давно такое со мной случилось-стряслось.

– Ведаю про то, Трифонча. И ты мне дорог простотой, красотой и силушкой своей молодецкой. А что говорят про нас люди неразумные, ты не слушай. Людей мы лечим, доброте служим.

– Я, Аксинья, к тебе сватов зашлю, – сообщил ей Трифон. – Тятя с мамой давно меня с женитьбой торопят. А лучше тебя для меня никого нет.

– Согласна я. Только прими условие моё – сделай три добрых дела для людей. Всем на радость, а нам с тобой на жизнь.

С этими словами оборотилась она голубкой, вылетела в чердачное окно. Закручинился Трифон, совсем в мыслях потерялся. Никак не может в толк взять, какие такие добрые дела и как они творятся.

Утром, как обычно, собрался он пасти корову да телёнка, но отец остановил:

– Погодь, сынок! Скотину нашу соседский мальчонка Ерёма пасти взялся. Тебе уже за серьёзные дела держаться надо. Помоги, Триша, дядьке своему Савелию избу новую поставить. Во мне уже не та крепость.

– А чего мне? – ответил Трифон. – Я завсегда подсобить человеку готов, тем паче дядьке родному.

Отец Трифона остался довольным, головой, в знак одобрения, кивнул.

Много ли мало ли дней строили, однако терем отгрохали в два этажа, с резьбой узорной, со ставнями в завитушках и петухом деревянным на шпиле. Ударил Трифон от удовольствия от увиденного и содеянного в ладони, что от работы были в ссадинах да мозолях. А дядька Савелий на радостях всю свою мошну достаёт:

– Сколь тебе заплатить за помощь добрую, племяш?

– Дак, ничегошеньки не надобно, – просто отмахнулся Тришка. – Красота эта и есть плата мне.

– Оно спасибо, конечно, – возразил Савелий, – но из «спасибо» штанов не сошьёшь.

– Брось ты, дядька! Нужды в нашем доме не было никогда. Народ мы – все работящий. А коль прижмёт, то по-соседски и по-родственному выручишь.

– Верно. Не берусь спорить, – сказал Савелий. – Так давай, Трифонча, весь народ на мое новое селение собирать, радость данную праздником венчать.

Пир получился славный, каждому, кто явился, по нраву. Люди дом нахваливали высокий, рубленный да трудолюбие и бескорыстие Трифона.

Тут ему главный артельщик лесорубов Пафнутий Козырев и предложил:

– А ни пойдёшь ли ты, паря, ко мне плоты на Ангаре до города Иркутска гнать? Деньги за то немалые получаются, коли на совесть дело ладить.

– Согласный я, – ответил Трифон.– В работе крепкой, видно, моя доля.

Так вот и стал он брёвна в плоты вязать и по реке сплавлять. В ту пору острог уже как полгода, как городом стал. Впрочем, и так его называли, и этак.

Однажды вёл Трифон с товарищами плот да в мыслях размышлял о житье-бытье своём, об Аксинье ненаглядной. Горевал, между тем, потому как не ведал, как дела-то добрые творятся. Но вдруг лопнула меж брёвен канат-верёвка, разомкнулись на мгновение они. Но успела Ангара поглотить подсобного паренька Ивашку.

Побежал Трифон к рулевому, вырвал из рук его шест и резко направил плот к берегу. А когда показалась на холодной волне голова Ивашки, кинулся Трифон в студёную пучину. Устал, померз до костей, но парня спас, к плотам заякоренным вытянул. Сотоварищи тоже помогли.

– Вот чудо-то, – сказали они.– Удаль и смекалка твоя, Трифон, нашего Ивашку от смерти избавили. В ноги тебе всем миром кланяемся.

– Живой же человек Ивашка, хоть и малый, – смутился Трифон. – И зверь-то зверя спасает, а мы же никак – люди. Да и вместе мы старались.

– Так оно, – согласились все, – однако сердце у тебя доброе и душа смелая.

Не стал с ними спорить Тришка. Ежели считают, что у него сердце доброе, пускай так оно и будет.

Когда он домой от плотогонов возвращался, мимо того луга, где ящерку нашёл, проходил. Снова вспомнил Аксинью-красавицу. Вздохнул тяжко, да и только.

– Чего, дядя Трифон, не весел? – поинтересовался пастушок Ерёма. – Аль чего случилось?

– Так оно всё ничего, кабы…

Но осёкся Трифон, увидел, как из перелеска вышел медведь. Встал лохматый на задние лапы и двинулся к первой же корове. Схватил Трифон увесистый камень и бросился навстречу зверю. Пошли они друг на друга.

Медведь чёрную пасть открыл, а Трифон камнем ему в голову целит. Пастушок от страха громко закричал, бросилась корова в чистое поле. Заревел обиженный зверь и в чащу леса на четырёх лапах убежал. Видно, не так голоден был или храбрости человеческой испугался.

– Вот так-то получше будет, – сказал Трифон и бросил на землю камень.

С тех пор вернулся Трифон в родной хутор. Стал охотником-промысловиком. А добра-то всякого и разного много встречным людям делал, но не замечал того. Кого – от разбойников лесных спасёт, кого – накормит, напоит и у жаркого костра обогреет, кому – совет умный даст…

Но совсем его кручинушка одолела. Когда с промысла приходил на время, садился в угол горницы, на лавку, да вздыхал только.

– Уж ни захворал ли ты, сынок? – сокрушалась мать. – Может, травки какой тебе надобно отворить и попить?

– Хворь его ясна и понятна каждому, – говорил отец, – жениться парню время пришло. От одиночества душа сохнет, словно ветка надломленная.

– Твоя правда, тятя, – согласился Трифон. – Да вот одна мне в душу только и запала. Аксинья, что на Кайской горе живёт.

– Тёмные люди они, – всплеснула руками матушка, – с лешаками хороводятся и тебя, Трифонча, в лешака превратят.

– Это уж зря ты, супружница моя славная, народ-то слушаешь, – возразил отец. – Обычны они люди, только помудрее нас с тобой и многих других. Аксинья девка справная и скромная. Хоть сейчас сватов отправляй.

– Не настала пока моя пора, – ответил Трифон и вышел во двор.

Взял он удилище-махалище и пошёл на речку ленков да хариусов ловить.

Только собрался снасть в оду забросить, как выпрыгнула из глубины речной серебряная рыбка и превратилась она в Аксинью. Села девушка на поваленное дерево и закручинилась.

– Что ж ты не весела, моя чаровница-чародейница? – спросил Трифон. – Или так задумалась? Про моё житья явилась узнать? Так тоска – теперь подруга и невеста, кажись, и женой будет.

– Зачем же на неё, Трифон, меня торопишься променять, – тихо сказала Аксинья,– или она получше будет?

– Не лучше, но ни добрых ни злых дел с меня не требует.

– Значит, не забыл меня и любишь! – засмеялась Аксинья.– Да столько ж ты, Триша, добра людям сделал, что и не перечесть. Я давно со счёта сбилась.

– Ничего и ни про какое добро не ведаю. А если, что и было, то по-обычному, без всяких задумок и затей. Само собой происходило.

– Я долго тебя ждала. Да уж и то, что такой на свете белом есть – великое добро для меня. Прости уж, что тебя испытывала. В крови твоей и в натуре хорошие дела и добрые помыслы.

Взяли они друг дружку за руки и пошли к отчему дому. А дальше всё, как у многих счастливых людей и произошло.

Гора Синюшина

Кто гостевал в славном городе Иркутске, тот, конечно, или бывал в микрорайоне «Синюшина гора», или слышал о нём. Здесь жилой массив многоэтажными зданиями упирается в густой сосновый бор. А внизу, у подножья горы, Иркут своими быстрыми водами играет, что дитя малое. Красивое место. Есть, на что полюбоваться и где отдых свой провести.

Почему так называется это место, давно ставшее частью города? Народ всяко говорит. Одни утверждают, что жила здесь давным-давно знахарка и кудесница Авдотья Синюшева. Она, дескать, доброй была, людей от сглаза и от всяких недугов лечила. Дожди, когда надо, на землю вызывала. Тогдашний народ иркутский с уважением говаривал: «Пришли, стало быть, Авдотьи синогнотьи». Дожди, значит.

Другие возражают, не так, мол. На богатого купца ссылаются Синюхина. Он де товару разного много имел и прибыли хватало. Тут, на горе, склады его, вроде, стояли Третьи смеются: «Сказки всё! Никакого торговца и в помине не существовало. А вот красильщик Митроха Синюшин жил. Да и какой славный! Рогожицу и ту охрой покрывал, хочешь – дари кому или сам носи, щеголяй».

Все самое разное говорят и правыми себя считают. Что здесь выдумки, а что чистая правда, никто до их пор толком не знает, не ведает. Но иные люди Земли Иркутской и по сей день носят эти фамилии.

Но вот послушайте, что я скажу. Больше трёх сотен лет тому назад, когда Иркутск ещё не городом, а острогом назывался, жил здесь, на малом хуторе, казак Фрол Синюша с дочкой совей единственной Марьей.

Люд здесь овощ всякий растил, скот держал да заставой этот острог от возможных врагов оборонял. Но поскольку недругов особых и в помине не было, казаки синюшенские в пашенных людей превратились. Порой только зверя кое-какого промышляли да рыбу разную ловили.

Справное хозяйство у Синюши имелось. Дочка славная помощница – радуйся. Чего ещё надо? Но, всё-таки, горевал казак. Дочь Марьюшка, что горлица, гладка и красива, а женихов-то и за семь вёрст не сыщешь. Не в острог же от такой вольной жизни перебираться. От добра, как говорится, добра не ищут.

Но однажды к хуторному Синюше прискакал на добром коне казак с подорожной запиской от самого воеводы. Спешился – под яловыми сапогами земля дрогнула, глазами синими повёл – ойкнули бабы да девки, а кудри русые расправил – так и птицы замолчали, щебетать перестали.

– Кто такой и откуда? – строго спросил Фрол. – Что за дело стряслось?

– О том, батюшка атаман хуторной, в писании сказано, – протянул бравый молодец Синюше пакет. – Да сам я не шибко их благородия каракули разбираю.

– Подай-ка сюда! – сказал Фрол. – Сейчас вот пакет и вскрою.

Так он и сделал. Потом повертел перед глазами важное послание, поглядел в него пристально, для приличия и передал дочери своей.

Всем присутствующим пояснил:

– Мне однако же здесь всё понятно. Но от нашего народа секретов не держу. Пусть Марьюшка звонко для всех и прочитает, что здесь изложено.

А надо сказать, что дочка его в грамоте хорошо знала и завсегда в таких историях отца выручала.

Научилась же она считать и писать, книжки разные читать от покойной матушки. Та ещё в далёкой Московии от домашних учителей-наставников всяким премудростям обучалась, пока не убежала за Казань с Фролом своим. Большая любовь лишь большому сердцу и ведома. Она-то всех богатств дороже.

Взяла Марьюшка лист гербовый и принялась читать: «Прими, Фрол, в заставу свою казака справного. Степаном Малышем звать, дела он ратного в курсе. На довольствие поставь, пущай служит…». Но дальше и произнесла, как и написано было.

– Ишь ты, – подивился Степан, – какая умная да и красивая-то!

– Оно по-другому и быть не должно, – с гордостью сказал Фрол. – Это ведь дочерь моя.

В знак согласия Степан склонил голову и ничего больше не промолвил.

Одним словом, устроили казака. Нашли ему до времени отстройки своего дома избушку заброшенную. А наутро Степан к Фролу заспешил. Выждал, когда Марьюшка по воду-то пойдёт, и выложил хуторному думы свои:

– Отдай, Фрол Игнатьевич, за меня Марью. Любить и беречь до веку буду.

– А чего ко мне-то обращаешься? – довольно засмеялся атаман хуторной. – С ней сговариваться и надо.

– С ней-то на такую тему общаться страшусь. Вдруг да откажет. А слово отца родного, что слово дочери.

– Ты мне глянулся. Чего ж скрывать. Ежели она согласная, так и я по рукам с тобой ударю. Марьюшка ведь свободная казачка, а не чернь. Но одно скажу – перечить мне она не должна.

Посветлел Степан лицом, и на душе тепло стало: «Главное дело-то сделано, – думает,– отец решает за чадо. Я-то молодец хоть куда. Если не сейчас, то потом она меня полюбит».

А ей сказал, когда она вернулась с полными вёдрами в дом:

– Вместе нам судьбы выпала быть, Марья Фроловна. На то ведь и люди, чтобы жизни свои соединять. Женой будешь верной, сестрой ласковой и другом преданным.

– Не хвались, сокол, добычей, – просто ответила Марья, – пока не взлетел!

– Да это же решение хуторного, отца твоего, Фрола Игнатьевича, – смутился Степан. – Ему моя вера во всём.

– Моего слова дождись. Степан Ефимович, – сказала Марья. – А не будет его, стало быть, живи с миром и зла не таи.

Всё это слышал Фрол и только руками развёл. Дескать, ничего не попишешь, казак.

Дочери своей он сказал:

– Обещанием я за тебя никаких не давал. Тут что-то казак напутал. Да больно уж он прыткий. Сразу своим желает быть. Всегда можно укоротить.

А Степан постоял немного у порога, да в сердцах и ударил рукой дверь. Да так, что сени дрогнули. Вышел из горницы с тем, чем и пришёл.

Намерения своего Степан не оставил. Всё возле Марьюшки в свободное от службы время старался находиться. То браслетку какую подарит, то соболёнка, прямо живьём. И вроде бы, стало мягче сердце девушки.

Но в ту пору, в один из дней, из байкальского улуса юный бурятский князь Ханьян к родным своим на Иркут да заглянул к хуторному. Решил его поприветствовать.

– Первый раз я у тебя, хозяин, – сказал Ханьян, – но вижу, добр ты и щедр, как человеку и подобает.

– Так оно по-другому как же, – ответил Фрол, – гостям завсегда рады.

Скромно сидел за столом родовой бурятский князь и лаз не поднимал. А когда в путь собрался, то разглядел, кто кушанья и питьё на стол подаёт. От удивления поначалу и с места сдвинуться не смог.

Взгляд Марьиных глаз, что живой родник, в душу его потёк. Разглядела она юношу, и выпало из рук её блюдо с омулем, вдребезги разбилось.

Чёрные глаза Ханьяна, как две большие ягодины-черёмушины, утонули в её взоре. Не зря ведь мудрые, старые люди говорят, что только так любовь и приходит, словно нежданный дождь с высоты,

– Слова здесь без надобности, – вздохнул Фрол, – понял я всё.

Молча, подошли друг к другу Ханьян и Марья и взялись за руки.

Есть ведь молчание такое, что дороже любой красной речи.

– Коли уж так, живите в моём дому, – предложил им Фрол, – боюсь один остаться. Старость моя под окном.

– Я на всё согласен! – воскликнул Ханьян. – Род мой сюда переберётся. Они поймут меня! Всегда понимали.

– Так оно лучше будет, – засмеялся хуторной, – в дружбе крепкой и на земле одной. Скачи, Ханьян, к своим, зови на свадьбу! Чего тут с вами поделать.

Вынул из колчана стрелу Ханьян и разломил на две половинки. С наконечником – себе оставил, с оперением – невесте. Схватил шапку-малахай, выбежал во двор и вскочил на своего резвого коня.

Вслед за ним выбежала Марья – проводить друга сердечного в путь. Но никто из них и не заметил вошедшего в дом хуторного Степана, словно его и не было тут. Мрачен он был, словно туча великая, грозовая. Таким и вошёл в горницу.

– Как же так, Фрол Игнатьевич? – тихо спросил он. – Грешно выходит для них, для обоих, если люди двух разных народностей соединятся.

– Нет, Стёпа. В любви греха не вижу. Один он для Марьи и есть на свете. Порадуйся за них! Большое дело.

– Я порадуюсь, конечно, – прошептал он и вышел за порог. – Как же без радости.

Незаметно явился и так же ушёл.

Но сразу же вслед за Ханьяном на резвом коне поскакал и Степан, горечь и обида мучили его. Очень себя он любил и многих ниже себя ставил. Что ж поделаешь, коли есть на Земле такие люди. Да и немало их.

Злоба разум казацкий затмила. «Убить бурятского князька, а там уж Машка поплачет, поплачет, да ко мне лицом поворотится. А уж я полный барин буду. Ещё и покуражусь над девой». Повеселел от этих рассуждений Степан, представил, как свадьбу свою с Марьей справляет.

Не скоро догнал он Ханьяна, уже почти перед самым улусом, на излучине Иркута. Поднял над головой острый палаш и невзначай хотел напасть на юного князя.

Да конь Ханьяна заржал, предупреждая хозяина об опасности. Успел и Ханьян и свою саблю-полумесяц из-за пояса выдернуть. На мгновение застыли оба противника, готовясь к кровавой битве.

– Что случилось, брат? – спросил князь. – Что мы делим? Небо над головой или землю под ногами?

– Был бы ты мне братом, – зарычал Степан, – коли бы не Марья! Вот её и делим. Сильному и счастливому повезёт.

– Ну, что ж, ради одного её взгляда и умереть не жалко. Быть же тебе битым, казак!

И двинулся он навстречу преследователю

– Нечего тут до срока долдонить! – ответил Степан.

Зазвенела калёная сталь клинков.

А тем временем Марья хлев скотский чистила да почувствовала, ощутила сердцем недоброе. Бросилась она в избу, а там половинка Ханьяновой стрелы под потолком кружит, в двери и окна тычется. А как вырвалась на волю, в тайгу, к Иркуту полетела.

Заспешила за ней вдогон Марьюшка. Лицо от хлёстких веток прикрывает, торопится. Да где там! Еле ноженьки за половинкой стрелы поспевают. От быстрого бега превратилась она в птицу лесную – горлицу. Полтела к месту битвы смертной.

С высоты увидела, как ведут страшный бой всадники. Ударилась о землю и предстала перед ними в образе своём. Подивились они чуду такому, но клинков из рук не выпустили. На раны глубокие внимания не обращают.

– Что ж вы бойню-то затеяли?! – закричала она и стала между всадниками. – А ты, Степан, сразись сначала со мной! Мне ведь и жить-то без Ханьяна незачем!

– Спасибо тебе, Марья, – сказал, остановившись, Ханьян. – Много счастья и радости дали мне слова твои.

Устыдился своего коварства и бессильной злобы Степан, бросил на землю палаш. Смерть приготовился принять.

Но увидел Ханьян безоружного противника, спрятал саблю в ножны. Как и должно было быть.

– Мне уж теперь всё едино, – сказал Степан.– Не ведал я, что такой любовь бывает, гадать-то не гадал.

– Иди с миром! – тихо ответил Ханьян. – Не было вражды между нами. Это сон приснился нехороший. Ты не злой человек, просто разум твой помутился.

– Нет. Так вам расставаться не гоже, – сказала Марья. – Не хочу, чтобы на свадьбе моей и после неё вы друг на друга волками смотрели. Обнимитесь – и станьте братьями!

Сошли с коней юноши, обнялись. Чего ведь только в жизни не случается.

Она тут же их раны ключевой водой омыла и травами подорожными успокоила.

– А вы не гневайтесь, друзья мои случайные, – тихо сказал Степан, – затмение на меня нашло. Пойду я с зарёй ранней на реку Киренгу, к Ерофею Павловичу. Нужны Хабарову люди крепкие для походов дальних.

– Воля на это твоя, – только и ответила Марья. – Иди с верой и любовью, как и подобает казаку и человеку!

Ничего не ответил Степан. Поднял свой палаш с земли, вскочил на коня да из виду исчез. Где он корни пустил, судьбу свою нашёл, неведомо.

А Марья с Ханьяном до глубокой старости прожили, и детей у них была полная изба. Поныне их потомки живут и здравствуют да край свой делами славными украшают. Иначе-то ведь и нельзя.

Нерпичий остров

Однажды семерым казакам из Иркутского острога воевода сказал:

– Идите, ребятушки, на славное море Байкал. Обживайтесь. Становитесь малость пашенными. Земле души добрые и хозяева надобны. А коли славно обживётесь, то погостить меня зовите. Рад буду.

Выехал малый лошадный отряд с первым петухом в дорогу неблизкую, к земле неведомой. За старших у них статный молодец был. Гаврилой звали. Вёл он своих казачков к воде большой, к берегам крутым.

Много ли, мало ли привалов сделали, троп по безлюдью проторили, но вскоре выехали к Озеру Великому.

– Тут, в межгорье, и обоснуемся, – решил Гаврила. – Может, у кого иные задумки имеются?

– Глушь здесь бескрайняя, – возразил рыжебородый казак Степанча, – зверьё нами кормиться будет.

– Да и вблизи ни стойбища тебе эвенкийского, ни улуса бурятского, – поддержал товарища Ермил. – Это, выходит, ни женщин у нас не будет, ни другов новых.

Остальные же промолчали, с Гаврилой согласились. Решили, что глушь казаку не помеха. Да и селиться рядом с местами обжитыми, что на печи спать. Степан и Ермил, понятное дело, от товарищей отрываться не стали. Куда все, туда и они.

Задумали они семь домов больших поставить, со ставнями резными да петухами деревянными на крышах. Целый год топорами стучали, но не зря. Тут тебе и пристройки всякие, земли немало после корчёвки лесин под луг, пашню, огороды.

– Вот теперь каждый из нас, – сказал весёлый казачок Тишка.– Но радости в них нет без женского глаза, писка ребячьего.

– Всё оно будет, – успокоил Гаврила. – Придёт время – найдём себе и невест дорогих. Земля большая.

Так они жили ещё несколько лет – землю пахали, зверя добывали да омуля-рыбу промышляли.

Однажды Тишка поплыл на лодчонке-долблёнке ближнюю сеть проверить, малость белорыбицы сотоварищам подвести, пока те в других делах и заботах.

Один край снасти приподнял – рваная и запутанная сеть, почти вся. Второй край ещё хуже прежнего. До середины её на лодчонке добрался – а там в ячеях чудо-юдо какое-то, ни рыба, ни зверь, ни человек.

Втащил он существо это в лодчонку, не испугался. Глазищи у этого божьего создания были большие, шеи не видать, вместо рук и ног – рыбьи плавники.

– Ты, значит, мне сеть-то попортила, чума окаянная? – строго спросил он. – Уж я накажу тебя за это.

– Не гневайся, – отвечает казаку неведомое создание, – ненароком я в сеть твою угодила. За омулем погналась, да опасности не заметила. Ты бы меня спас, а то бы задохнулась здесь.

– Нежели рыба-то в воде погибнуть может? Удивился Тишка. – Чудно говоришь.

– Не рыба я, а нерпа байкальская.

– Живи уж, кто бы ты ни была, – решил казак, отпуская нерпу в воду.– Мне, видать, без рыбы к товарищам возвращаться придётся.

– А не заглянешь ли ты к нам погостить, на житьё-бытьё нерпичье посмотреть? Гость такой нам в радость, да и тебе наш уклад будет в диковинку.

Подумал казак и согласился. «Авось за день-то други верные меня не потеряют, – подумал он. – А там вернусь к вечеру и расскажу им, где бывал и что видел».

Ни много, ни мало плыл он на своей лодчонке за нерпой, но, всё же, прибыл на остров большой. Увидел Тишка на нём много домов добротных и людей множество.

Вышел он на берег и хотел было спросить у своей проводницы и попутчицы: «А где нерпы-то? Людей я на своём веку немало видел».

Привязал верёвкой к надёжному колышку лодку, на берег неведомый свой взор бросил. И тут глазам своим не поверил. Перед ним, рядом, стоит раскрасавица-девица, с косой до колен, с глазами большими да ясными. Вся в дорогих нарядах.

– Не признал меня, казак? – смеется она. – Я ведь та самая и есть, кого из беды ты вызволил!

– Чудеса, да и только! – широченно раскрыл глаза Тишка. – Я ведь таких девиц, как ты, никогда не видывал. По сердцу ты мне пришлась в образе человеческом.

– И ты мне люб, казак, взором открытым и душой светлой. Пойдём же в дом отца моего, князя Земли Нерпичьей!

Приняли Тихона, как царя, а то даже, может, и лучше. За стол шикарный усадили, всякими кушаньями невиданными потчевали и всё Тихоном Егорычем величали.

Три дня и три ночи пробыл в гостях казак. На четвёртый стал в дорогу собираться, лодку свою к пути готовить.

Понимал, потеряли его сотоварищи, и корил себя за отсутствие долгое. Может, видать, они думают, что Тишка в бездне сгинул или зверь таёжный его погубил. Тут и плыть надо, а жаль расставаться с нерпой-красавицей. Видит, что и её взор помутился.

– О чём печаль ваша, дети, мне ведомо, – сказал князь нерпичий. – Коли любы друг другу, то забирай, гость, Волняну. В жёны бери, как водится. Но подумай прежде, нерпичий век короток.

– Год счастья целой жизни стоит, – ответил Тихон. – Согласна ли на берег большой со мной плыть, девица?

– Да, – тихо произнесла Волняна.– Сам же видишь, что душа моя и мысли с тобой.

Пригорюнились немного князь-отец, сестры и братья Волняны. Но кто же мог счастью девичьему перечить? Подарков молодым много разных надарили, едва все в лодку поместились. Простился народ нерпичий с ними.

Пусто на берегу стало, как будто никого там прежде и не было.

– Не нерпой ты будешь за мной следовать, а человеком в лодке, – сказал казак Волняне. – Так лучше.

– Согласна. А ведь наши предки дальние, – пояснила она, – очень давно людьми были, свет мой, Тихон Егорыч.

И рассказала она такую историю.

В дальние-предальние времена на берегу Байкала стояло эвенкийское стойбище. Люди жили здесь охотничьим промыслом да рыбной ловлей. Но однажды, в лютый час, напала на них тьма кочевников – стали враги грабить и убивать селян, не знавших доселе зверства такого. Половину всего живого истребили.

– За нами другой отряд идёт покорять земли дальние, – засмеялся одноглазый кочевник. – Оставим и для них человеческих жизней и добра для разбоя!

Когда умчались кочевники на запад, старейшина рода обратился к Байкалу с такими словами:

– Спаси нас, священный Ламу! Не дай погибнуть роду нашему!

А «ламу» на языке эвенков-тунгусов и означает «море».

Долго люди ожидали ответа от Духа Великого Озера, на кострищах сжигая павших от злых стрел и кривых мечей. Солнце уже в своё стойбище заторопилось. Уже и перестали живые о спасении думать. Но вдруг увидели в небе, над собой, чайку. Крикнула она голосом человеческим:

– Садитесь в лодки и плывите на закат солнца! И стать вам в воде не людьми, ни рыбами!

Женщины, самые старые и юные посовещались и сели в лодки с детьми малыми. А мужчины остались на берегу, чтобы погибнуть с оружием в руках. Надо ведь было дать отпор многочисленному врагу. Так они и поступили.

Никому из мужчин-эвенков выжить не удалось. Много было кочевников. За одной тьмой шла другая.

– Немало горя лютого враг роду вашему принёс, – вздохнул казак, – но да теперь всё иначе будет. Братство людское Россия защитит.

– Но нет нам возврата на берег байкальский, – закончила свой рассказ Волняна.– Люди стали нерпами, и довольны долей своей.

Призадумался казак Тихон. Вот ведь как в жизни бывает: одни довольствуются малым, лишь бы оно полностью им принадлежало; другим и великого, и даже чужого, награбленного, недостаточно. Но ведь никто не знает, что великое, а что – малое.

Вскоре прибыли Тихон и Волняна на берег байкальский, где казаки хутор поставили. Сидят други Тишки на валунах гранитных и в даль озёрную смотрят. Увидели они, что Тишка из лодчонки с девушкой-красавицей выходит, глазам своим не верят. Для порядка и от радости, что живёхонек их товарищ, ругать его стали на чём свет стоит.

– Уж ты где, гуляка, три дня подряд и даже более был-то? – возмущался старший Гаврила. – За тридевять морей, за тридевять земель бегал, а доложиться не удосужился!

– Не его вините, а мня, – кланяется люду казацкому Волняна, – всё из-за меня случилось! Теперь я ему женой названной буду.

Подивились казаки словам разумным да красотой такой небывалой. Вмиг потеплели их взоры суровые. Лодчонку разгрузили, на берег выволокли.

В дом Тишкин молодых ведут, свадьбу затевают.

– Была ли у вас там свадьба-гульбина, – твердит Ермил, – нам про то неведомо, а в нашем хуторе будет.

Веселие такое сотворили, что из дальних улусов и русских поселений люди прибыли на молодых посмотреть.

Сам воевода иркутский был тут и плясал на радостях. А когда уезжал, то сказал:

– Крепко вы, казаки, на эту землю встали. Верно теперь все обженитесь, и дети ваши берега славные Российским Отечеством назовут.

Побыл на свадьбе да уехал. А казаки призадумались. На само же деле, какие избы без женской руки, а улочка хуторская без визга и крика ребячьего.

Начали они у молодых спрашивать, есть ли на том дальнем Нерпичьем острове ещё такие невесты-красавицы, как Волняна. Да и в раздумье выслушали рассказ о народе нерпичьем, что себе такую судьбу выбрал.

– Так уж и на самом деле мало ваш народ живёт? – спросил у Волняны Гаврила.

– Десять-пятнадцать годов, но зато в сытости, богатстве и свободе великой, – сказала Волняна. – Я, по летам, для всех вас – ребёнок малый.

– Ничего. Думается, что на наших здешних харчах с нами жёны наши в годах подравняются, – засмеялся белоусый Пахом.– Да коли с любовью жизнь произойдёт, кто и годы-то считать станет.

– Если жениться надумали, – говорит Волняна, – сегодня вечером каждый свою лодку берите, от берега на десять саженей отплывайте, вёсла бросайте да спать ложитесь. Батюшка Байкал-Ламу сам вас на место приведёт.

Не стали долго раздумывать казаки, так и поступили. Три дня и три ночи не было их в хуторе, а потом вернулись они с невестами, весёлые, довольные. Семь дней пир гремел, да так, что в горах гул стоял.

Времени не так много прошло, а уж в люльках младенцы запищали, а потом и крепчать-взрослеть стали. И все такие пригожие собой, ловкие да смышлёные, что сердца казацкие радовались, счастьем переполнялись.

– Пора настала прощаться нам, Тихон Егорыч, – промолвила однажды Волняна. – Враз я вместе с подружками своими постарела. А умирать нам на Земле Нерпичьей надо.

Загрустил Тихон, но делать нечего – такова воля Байкала-Ламу, такова судьба, людьми-нерпами выбранная. В те дни и другие казаки с жёнами прощались. А утром отослали родители детей своих по черемшу сочную, подальше от хутора, приготовили лодки-долблёнки и посадили в них любимых женщин своих.

Гремел Байкал студёной волной, ветер шумно шелестел листвою деревьев. И не понятно было то ли это стоны и рыдания чаек, то людские причитания и плачи.

– Волнянушка, возьми и меня с собой! – взмолился Тихон. – В путь последний провожу тебя и детушкам вернусь.

– Ах, нельзя, милый, – застонала Волняна. – С вами и дороги до Нерпичьего Острова не найдём. Так начертано в судьбе нашей.

Поплыли сами собой в сторону заходящего солнца долблёнки и в вечернем тумане исчезли. Схватил разом свои лодки казаки и помчались вдогон за жёнами, не выдержали скорби их сердца.

Несколько дней и ночей искали казаки ту землю, но так и не смогли найти. А когда назад вернулись, то детям своим сказали, что их матушки погибли, когда рыбу сетями ловили. Дело немудрёное – часто на Великом Озере штормит. Погоревали все вместе и стали дальше жить.

Когда же немного подросли дети, рассказали им казаки обо всём, и поплыли они все вместе Землю Нерпичью искать. Да где там – не нашли.

А посёлок этот, что вначале хуторком казацким был, и поныне на берегу Байкала стоит, и народу в нём проживает немало. Остров же Нерпичий затерялся в легендах и сказках, никто его больше наяву не встречал. Но и никто толком не искал, наверное. Да и нерпы разучились говорить, а то бы ведь многое рассказали.

Ермилина дорога

Шли казацкие обозы за Урал дальней путём-дорогою. Нелёгкой она была – людей болезни косили, лошади от усталости падали. Но тянулся народ к воле, к землям добрым да неведомым. Великое продвижение России на Восток свершалось.

Ехал в дальние дали с обозом Ивана Похабова и молодой казак Ермила. Счастье своё решил испытать да удаль молодецкую в деле испробовать. Но так случилось в пути, что отстал он от войска казацкого. Догнать его пробовал. Но, видно, заблудился и только коня доброго загнал. Остался лишь с котомкой небогатой да пищалью верной. Вырезал из орешины посох себе и пошёл встреч солнца.

Долго шёл. Где птаху лесную подстрелит, где ягоды соберёт. Дни и ночи считать устал, сапоги дорогой дальней смял, одежонку поистрепал. Вышел как-то на полянку, сел на ольху поваленную и достал из котомки хлеба осьмушку и две печёные картофелины.

– Сколько иду, – сказал он сам себе, – а Россиюшке конца нет. Где путь-то конечный?

Вдруг перед ним, словно из-под земли, появился старик в цветном кафтане. Борода белая, длиннющая.

Подходит близко к Ермиле, улыбается.

– Ты, будто с неба, отец, – удивился казак. – Садись со мной пировать.

Подошёл к нему старик, поблагодарил кивком головы. Не успел Ермила глазом моргнуть, как весь скудный обед и съел гость. Казаку даже крошки не осталось.

– Больше ничего нет, – развёл руками Ермила. – А коли гость сыт, то и хозяин доволен.

– Знаю, каким путём идёшь, молодец, – сказал старик, – и торопишься. Это ведаю. Но не мог бы ты пособить мне? Камни-валуны с одного места на другое надобно перенести.

– Пустое такое дело, отец, камни по земле катать. Но ежели просишь – сделаю. Тебе, старику, самому не управиться.

Выполнил, уважил казак просьбу старика и уж было в путь собрался, но тот опять просит Ермилу о помощи.

Надо было сорок вёдер водой воды из одного ручья в другой перетаскать да комаров на поляне всех переловить, пересчитать и на волю выпустить.

– Чудно всё это, – засмеялся казак. – Да уж старость твою уважу.

Весь день работал Ермила. Уж когда солнце спать собралось, стёр пот с лица. Намаялся.

– Однако скажи мне, отец, – удивлялся казак, – к чему я дела такие странные творил. Будет ли тебе в них пусть малая, но польза?

– Не мне, а тебе, казак. Камни ты таскал, чтобы силушки в тебе прибавилось, воду носил для великого терпения, а комаров ловил, чтобы ловчее стать.

Да и в самом деле, почувствовал Ермила силу большую в себе, уверенность и сноровку необычную. Ударил по камню гранитному рукой – тот и рассыпался. Выждал терпеливо, когда перепел лесной над его головой полетит и поймал его махом одним.

Поклонился в ноги старику казак:

– Спасибо тебе от сердца моего, как звать-величать тебя, не знаю. Подарков твоих вовек не забуду.

– Зовут меня Прохор-кудесник. Не наградил бы я тебя, коли бы ни доброта твоя святая. Прощевай! А понадоблюсь – позови!

С этими словами старик исчез. Окликнул его Ермила, чтобы ещё что-то нужное сказать, но того и след простыл. Никого. Только ветер травами играет да жуки в воздухе вечернем поют, туда и сюда летают.

Поздно уж. Вот и решил прямо заночевать прямо здесь. А как проснулся, ничего понять не может. Оказался связанным по рукам и ногам. Над потолком в огромной избе висит, а внизу, под ним, костёр яркий пылает, каменьями обложенный. Сон ли? Но нет, огонь высокий по-настоящему спину обжигает.

Вспомнил о Прохоре-кудеснике. Хотел было его позвать, да передумал. Зачем человека доброго по пустякам от добрых дел отрывать? Как-то самому из тяжкого положения выпутываться надо.

– Так вот, молодец, и проспал ты жизнь свою, – раздался скрипучий голос. – К вечеру прокоптишься, тогда уж и съем тебя прямо живого.

Глянул Ермила, сидит внизу, на железном табурете, огромный человек в тюрбане да полосатом халате и пищаль его разглядывает.

А дым и огонь уж совсем казака донимают.

– Большая тебе честь выпала, уважаемый, – произнёс великан. – Сам людоед Арбадон тебя есть будет. Это я, понимаешь!

– Как не понять. Только освобожусь я из плена.

– Что ты говоришь такое? Совсем не уважаешь. Эти верёвки не разорвать, силу большую иметь надо. А разорвёшь – в огонь упадёшь.

– Давай с тобой, как два воина сразимся. Или ты боишься, Арбадон?

– Чего мне-то бояться? Со мной тебе сражаться никак нельзя. Как только я прикасаюсь ко всему живому вот этой кочергой – и люди, и звери в чурки деревянные превращаются. Очень удобная в хозяйстве вещь и нужная.

Тут казак увидел, что в доме полным-полно дров навалено. Видать, люди это и животные. А этот негодяй их в костёр бросает.

Стал думать и гадать казак, как быть, что предпринять. И нашёл выход.

– Я, – говорит Ермила, – освободится-то могу, но воевать с тобой не буду. Я ведь гость твой. Сам понимаешь.

– Хорошие слова говоришь. Я думал, ты – ужин мой, а ты – гость. Освобождайся сам!

Говорит эти слова великан, а сам, на всякий случай, кочергу в руках держит. Хоть и силён, но, видать, трусоват.

Напряг Ермила мышцы, лопнули верёвки. Тут же мгновенно отпрыгнул в сторону от огня. Предстал перед людоедом. Подивился тот ловкости, силе да терпению казака. В кочергу пальцами вцепился. Да это и понятно. Кто перед людьми грешен и нечист, тот и труслив.

Хотел было Ермила уложить ударом кулака людоеда на землю, но нашёл в себе терпение. Поостерёгся. Вдруг на трёклятую кочергу наскочишь.

– Ты уж перед гибелью моей, Арбадон, – говорит он, показывая на пищаль, – трубку-то мне искурить позволь. Всё полегчает на душе.

– Нет, – возразил людоед, – я сначала сам хочу покурить. Научи, как твоей трубкой пользоваться.

– Очень даже просто, – ответил казак, отыскал в углу комнаты свою котомку, – вот тебе порох для огня, пуля для крепости… Засыпай всё в ствол. А табаку нет, не обессудь. Поиздержался в дороге.

– Табак у меня имеется, – засмеялся Арбадон. – Его тоже туда сыпать?

Кивнул головой казак, дивясь тому, что людоед с пищалью казацкой никогда дел не имел. А это Ермиле-то и на руку. Сунул людоед ствол в рот и сосёт, да толку нет. Ругается – дым не идёт

Обманул де меня казак, но теперь ему пощады не будет.

– На сердитых воду возят, улыбнулся Ермила. – Ты же меня не спросил, как моей курительной трубкой пользоваться. Думаешь, что всё знаешь. Чего попусту ругаться? Надо сначала курок отвести, потом конец трубки в рот засунуть и на курок нажать. Тогда дым и пойдёт.

– Но если дым не пойдёт, то до вечера ждать не стану. Прямо сейчас тебя и съем, – заворчал Арбадон.– А ещё лучше – в полено тебя превращу и человека, недостойного моего уважения, есть не стану.

Приложился он губами к стволу, зачмокал, нажал на курок – и раздался выстрел. Не стало людоеда. Кочерга вмиг золой чёрной стала и рассыпалась. Да и огромный дом людоеда развалился.

А чурбаки, поленья людьми и лошадьми стали.

– Немало народу нашего и поел да пожёг людоед, – сказал их атаман в красной папахе, – но и спас ты многих. Нарядим тебя в одежды царские, что в возах у реки, оружия и провианта дадим. А то оставайся с нами за самого главного.

– Благодарствую на добром слове. От подарков не откажусь. В пути поиздержался малость. А шагать мне путём-дорогою дальше вас, на реки Иркут да Ангару.

Взял он оружие доброе, пороха, запасу пуль и провианта, да и коня сильного. Поклонился неизвестным воинам и путь собрался.

Снарядили с ним и товарища верного, цыгана Антона.

– Он в деле проверенный – не подведёт, – заверил Ермилу атаман. – Ну, ступайте! А мы свой обоз в порядок приводить будем.

Медлить Ермил с Антоном не стали, тут же в путь и отправились.

Долго ли коротко ехали – не знают. Вдвоём и время-то быстро летит, и дороги короче кажутся. Поведал Антон про жизнь свою кочевую в прошлом, о том, что решил в Сибири стать пашенным человеком, осёдлым до гроба, жениться и дом свой поставить.

– Весь свет объехал, – сказал Антон, – а вот по этим землям впервые странствую. Всюду жить можно.

– У хорошего человека везде дом, – согласился Ермила, – но каждый рано или поздно к очагу своему прийти должен.

Только он произнёс эти слова, как почувствовал, что проваливается вместе с конём под землю. То же самое случилось и с Антоном.

Оказались они на большой и грязной дороге, на обочине которой стоял столб-указатель с надписью «Славное царство Матвея».

– Чудно, – промолвил Антон, потирая ушибленное колено, – здесь я тоже не бывал.

– Наши кони добрые убились, – стал сетовать Ермила. – Если бы не они, то и нам было бы костей не собрать. Делать нечего. Пойдём к самому Матвею. Пусть наверх нас, как-то, доставляет.

Пошли они по этой дороге и всему удивляются.

Дома богатые стоят, а люди рядом из землянок выглядывают. Пробовали Ермила и Антон заговорить с ними. Да где там! Убегают, прячутся. Словно немые. Вот и крестьяне, урожай пшеницы убирают, серпами жнут. Оборванные, измождённые. Тоже молчат, работают жнецы, спины не разгибая. Пастухи отворачиваются казаков, знаться с ними не желают. Чем же народ так запуган?

Догнали они нищего старика, спросили, что да как. Осмотрелся старец по сторонам, а потом сказал:

– Я своё прожил, потому буду говорить. Хотя нам, простому народу, под страхом смерти не велено это делать.

– Неужто такой злой и беспощадный ваш царь Матвей? – подивился Ермила. – Да как же так?

– Матвей тут совсем не причастен, – ответил нищий. – Тут дело в другом кроется.

И рассказал он печальную историю своего народа.

Жили когда-то авяне наверху, на земле. Богато жили, солнцу радовались, хлеб и детей растили. Матвей ещё молодым царём был, так простого люда не гнушался – помогал каждому, кто в беде, всем, чем мог. Да и помощь-то почти никому и не требовалась. Все справно существовали.

Но появился на их земле чужеземец, с именем Синебородый. Добрым он всем показался, даже угодливым – так и привыкли к нему. Пусть себе рядом обитает, места на земле всем хватит. Но и он и не работал нигде, народ по доброте душевной кормил его и содержал. Вид его, правда, иных пугал – лицо чёрное, нос крючком, глаза навыкат, огнём пылают. Ну, да ничего, привыкли.

Дальше – больше. Сблизился он с Матвеем, вместе беседы вели, пировали да охоту ездили. Так незаметно и стал Синебородый негласным советником царя, а потом и вообще всю власть в свои руки забрал. Как это получилось, произошло, никто не знает. Колдовство, видно, чужеземца или доверчивость авян сказались. Так заявил однажды Синебородый государю:

– Прикажи, Матвей, народу своему под землю перебираться! Города в недрах людишки строить станут. Им там лучше будет.

– Зачем? – удивился царь. – Все мы тут привыкли ходить среди берёзок да ивушек.

– Если я говорю, о, великий и несравненный, значит, знаю! – вкрадчиво возразил Синебородый. – Не я же, а ты повелевать будешь.

Так вот и пошло с тех пор. Народ под землю стал угодить, обнищал. Царь и министр злыми стали. Им кажется, что они государством правят, а деле получается, что Синебородый.

День-деньской люди работают, а вся казна к Синебородому стекается. Домов богатых понастроили, ждут таких же чужеземцев на постоянное поселение, как этот. Без иностранцев, дескать, никак нельзя. Умны они и дело знают. А чем они умны, какая от них польза, никто не ведает. Пробовали с Синебородым сразиться добры молоды. Да где там! Сабля и та не берёт его шею, не сечёт силу нечистую.

– А сказывают, что всё могущество его, – зашептал нищий, – в бороде его длиной и лохматой скрыто. Лишится её – лишится и жизни.

– Жуткие новости ты поведал, отец, – Изумился Ермила. – Надо же, какой человек-то поганый этот Синебородый.

– И хитрый, – заметил нищий. – А хитрость и злость не от большого ума.

А ведь прав он… тысячу раз. Народ многое знает. Пусть людям лишнее говорит не велено, но ведь и молчать-то нельзя.

Ведь зачастую мудрые и справедливые люди ведут разговоры тайные. А ведь смертушки совсем не боятся, ибо для многих она – освобождение. Чего же тогда шёпотом плакаться на судьбу? Не ясно. Правда, люди все разные. Тут ничего не скажешь.

Они, словно деревья. Вот яблонька – она всё своё отдаёт, ветки под плодами ломает. А тополь? Если уж в землю попал, народит много себе подобных. Вырвешь с корнем, но если веточка останется – опять вырастет и весь свет своими семенами засорит. Впрочем, наверное, и от тополя какая-то польза имеется. Иные дамы и господа, вероятно, знают, какая она. Но тут у каждого свой кумир.

Так вот рассуждал этот нищий, так думал… Выслушали Ермила и Антон его и направились к царю Матвею. А встретил их у ворот дворца Синебородый. Поняли друзья по виду его, что это он и есть.

– Кто будешь, мил человек? – спросили они у Синебородого. – Почему все люди в труде, а ты без дела маешься?

– А я никто, – угодливо улыбнулся Синебородый, – мне вот маленькому да несчастному и работы никакой не нашлось. К Матвеюшке вас приведу. Уже знаю, что вы сверху к нам сюда попали.

Царь Матвей приподнялся было с трона и протянул руки навстречу гостям.

Но потом глянул на Синебородого и сел на место.

– Вот помочь надо гостям дорогим . – поклонился Синебородый царю. – В кандалы бы их да в темницу! Так бы очень хорошо бы и получилось.

– В темницу! – закричал царь- Стража, заковать их!

– Позволь, батюшка царь, – возразил Ермила. – Ведь не ты же это повелел, а вот этот уродец с синей бородой, Неужто он поглавнее и поважнее тебя в государстве будет?

– Я ничего и не говорил, – скорчил умильную гримасу Синебородый. – У нас в стране всем царь и распоряжается,

Бросилась стража на друзей, да не тут-то было. Заблестели сабли острые в руках казаков, и начали они крошить прислужников Синебородого.

Бьёт их Ермила налево-направо, от пуль и мечей увёртывается. И Антон, хоть и послабее, но пособляет в бою. Так всех до одного и положили.

– Теперь очередь за тобой, глупый человек, – сказал Ермила Синебородому. – Мы не уйдём отсюда, пока на голову тебя не укоротим.

Вмиг появилась в руках Синебородого огромная сабля. Крепко он держит её. Рад бы помочь другу Антон, да нельзя. Когда двое сражаются, в поединке сошлись, то третьему тут делать нечего. Ведь не в Америке дело-то было, а в России.

А сабля Ермилина, как назло, не берёт его тело поганое. Притомился казак, машет саблей, а толку никакого. Да и Синебородый на него наседает. Но терпелив был Ермила, ловок и силён. Изловчился, всё же, казак и отсёк чужеземцу бороду. Рухнул на паркетный пол вражина и тут же в грязную лужу превратился. Не стало его.

Застонал царь Матвей:

– Как же я теперь?

– А никак, – ответил Антон. – Пойдёшь в простые крестьяне, если народ тебя за зло простит. Не было у авян царя, а такого, как ты, им не надобно.

– Может быть, среда обычного люда, – выразил и своё мнение Ермила, – ума наберёшься, человеком станешь. Испытаешь на себе, каково приходится народу в трудах и заботах.

Собрались на площади люди, не знают радоваться им или горевать.

Царя, конечно, простили. Пусть себе живёт да за плугом ходит – труд любого человека прокормит, даже самого скверного.

– Возвращайтесь наверх, на землю, люди и живите вольными казаками! – Громко произнес Ермила. – Но когда в поле идёте, меч при себе держите, чтобы никакая нечисть вас врасплох застать не смогла. А уж гостей незваных, чужеземцев из европ чёрных и земель заокеанских встречайте, как подобает, мечами и пулями литыми. Пусть царём вашим станет разум и общий труд!

Поднялись наверх вместе с авянами по потайным длинным лестницам казаки, попрощались с народом и в путь отправились. Много ещё дней и ночей шли.

Однажды спускались они с крутой горы в низину, и увидели, как бросилась на маленькую косулю рысь. Выстрелил из пищали Ермила и убил хищного зверя. Но чудо произошло. Оборотилась косуля девушкой красоты невиданной – смуглая, с глазами раскосыми, бровями, что два бегущих соболя. В один миг полюбилась она казаку.

– Спасибо тебе, путник, – сказала она. – Убил ты злого колдуна. Теперь я снова человек.

– Скажи, красавица, какого ты роду-племени! – спросил Ермила. – Далеко ли река Иркут и застава Ивана Похабова?

– Бурятка я. Огдо. А река эта и есть Иркут.

– Коли люб тебя я, – тихо произнёс Ермила, – будь мне женой ласковой, коли нет – сестрой названной.

– Люб, спаситель мой!

Вот и привела дорога Ермилу на Иркут, к будущему острогу, а потом и к городу… пока не построенному.

Когда свадьбу играли, позвал на неё казак и Прохора-кудесника. Он-то и благословил молодых на счастье долгое. И сам Похабов на свадьбе был, слушал рассказы казака, да не во всём верил ему. Только посмеивался. «Чего только ни накрутил на радостях казак!»,

Антон же подался на Дальний Восток. Там, говорят, и женился, и дом построил пятистенный на берегу Амура. На том и завершил жизнь свою кочевую. Окончательно казаком стал.