Kitobni o'qish: «Избранное. Рассказы, основанные на реальных событиях»

Интервью с человеком из прошлого

– Здоров будь, Фанасий! Тут вот корреспондент из газеты, хочет интервью с тебя взять. Поговори с ним, – скороговоркой протараторил председатель колхоза, переступая порог. И на ухо шепнул, – Смотри не сболтай чего лишнего, сам знаешь, какие последствия могут быть.

Вслед за ним в облаке морозного тумана в избу вплыл хлюпкий парнишка, в светлым пальто из драпа и меховой шапке-ушанке с приспущенным козырьком и завязанными на затылке тесёмками наушников. Он усердно потирал замерзший нос и щёки, и, громко стуча валенком о валенок, тщетно пытался сбить прилипший снег, топчась у порога на сухой невыделанной овечьей шкуре – кожАнке.

– На крыльце голикОм надо было обмести валенки, а не в избу снег тащить, – недовольно буркнул Афанасий.

– Ну, не серчай, Фанасий, городской он, это я промашку дал, не объяснил, – попытался разрядить обстановку председатель.

Увидев образа с горящей возле них лампадой, корреспондент шепнул председателю:

– Он верующий что ли, сейчас и будет одно и то же твердить на все вопросы – "Слава Богу, хорошо!"

– Не паникуй! – шепнул в ответ председатель.

– Ну, чего под порогом топчитесь, проходте вперед! Если надолго, то раздевайтесь. Анисья, ставь самовар! – сделав вид, что не слышит шёпот вошедших, проворчал Афанасий. Пристально оглядев корреспондента с ног до головы, добавил: – Слава богу, живем хорошо! Правда, угощать шибко нечем, а картошкой с солеными огурцами накормить сможем, если не побрезгуете.

Председатель хитро подмигнул корреспонденту и вытащил из-за пазухи бутылку самогона.

– Я же говорил, у Фанасия закусь найдется! Ты Анисья не сердись, не каждый день к нам корреспонденты с району приезжают. Да и для сугреву немного надо, мороз-то вон как завернул! – обратился он к жене Афанасия.

Поставив бутылку на стол, председатель скинул с плеч тулуп и повесил его на гвоздь слева от двери. Отряхнув шапку от инея, попытался водрузить её на воротник тулупа, но подумав, положил на край лежанки русской печи, чем напугал лежащих там внуков Афанасия от средней дочери. Корреспондент последовал примеру председателя. Раздевшись, оба прошли в середину комнаты, ожидая предложения усесться за стол.

Корреспондент, словно ненароком, изучал обстановку избы, которую освещала подвешенная над столом керосиновая лампа с абажуром. В центре избы, челом к двери, стояла русская печь. Дощатая перегородка между печью и передней стеной разделяла избу на две половины. В левой половине в переднем углу под образами стояли две лавки, по передней стене – длинная, вдоль боковой – короткая, рядом с ними стол с несколькими табуретками. Справа вдоль перегородки весь промежуток от печки до окна занимала железная двуспальная кровать, покрытая покрывалом, поверх которого горкой лежали три подушки, накрытые кружевной накидкой. С торцов и сбоку кровать украшали подзоры с кружевами. Вдоль кровати и печки, от самого окна до двери на полу лежал разноцветный полосатый самотканый половик. Слева, недалеко от стола, стоял буфет с красивой резьбой по дереву, что говорило о былом достатке семьи. Рядом с буфетом, напротив печи, стояла небольшая печка – щит, соединенный с русской печью жестяной трубой, расположенной вверху под потолком. Обычно русскую печь топили утром, чтобы приготовить еду, а в зимнее время года ночью избу обогревали щитом, сжигая в нем вечером охапку дров. Вот и сейчас там потрескивали поленья.

Перед челом печи, в правом заднем углу избы, по-видимому, была кухня. Там Анисья наливала воду в самовар. Затем она зачерпнула совком красные угли в щите, всыпала их через конфорку в кувшин самовара, бросила туда щепу и несколько деревянных брусочков, сняла конфорку, нахлобучила на самовар трубу и вставила её в душник самоварника. Пламя щепы, подхваченное тягой печной трубы, загудело в самоварной трубе, быстро разжигая деревянные брусочки. В самоваре что-то треснуло, и он начал потихоньку шуметь.

Афанасий пригласил гостей к столу. Корреспондент достал блокнот и карандаш, присел на лавку к столу и приготовился записывать. Он внимательно поглядел в глаза Афанасию и  немного растерянно спросил:

– Извините, председатель все твердит – Фанасий, да Фанасий! А как правильно ваше имя и отчество?

– Дак, это у нас в деревне у всех имена перевирают, сокращают, чтобы проще обращаться друг к другу. Так сказать, чтобы время лишнее не терять! – первый раз за вечер улыбнулся Афанасий. – А имя моё – Афанасий, а отца моего звали Иван. А сами-то кто будете, для чего вам я потребовался?

– Я корреспондент газеты «Серп и Молот». Мне поручили взять интервью у передовиков в колхозах района. Вот председатель и порекомендовал мне вас. Мне известно, что вы были кузнецом. У вас была своя кузница. А когда создавался ваш колхоз, вы вступили в него, добровольно передав её колхозу. Это так? – спросил корреспондент, заглядывая в свой блокнот.

Афанасий сразу нахмурился, тяжело вздохнул, оглянулся в сторону кухни, и обратился к жене: «Анисья, ну где там ужин?»

Анисья тут же появилась из-за печи, неся в руках блюдо с горячей картошкой в мундире и тарелку с солеными огурцами. Она достала из комода три граненых стакана и три вилки, потом принесла хлеб, завернутый в салфетку. Развернув салфетку, взяла краюху в руки и, прижав её к груди, на себя, большим ножом отрезала несколько ломтей. Положила всё обратно на салфетку и ушла во вторую половину избы.

Афанасий кивнул председателю. Тот, взяв бутылку, зубами вытащил пробку и налил самогон в каждый стакан до половины. Затем первый поднял стакан и сказал: «Ну что, выпьем за знакомство!» Все взяли стаканы, чокнулись и выпили. Афанасий подвинул тарелку и миску к гостям поближе. Занюхали хлебом, закусили огурцом, дружно выбрали по горячей картофелине и стали чистить на ней кожуру, иногда дуя на обожженные пальцы. Закусили, чередуя хлеб, огурец и картошку.

– Афанасий, так что вы расскажите о своем решении вступить в колхоз? – первым нарушил молчание корреспондент.

– А что вы хотите услышать, что я не захотел, чтобы меня раскулачили и в Сибирь отправили? Вон в соседней деревне, отказался кузнец в колхоз вступать, и где он? Где его жена и дети? А у меня на то время их шесть было, и меньшей, Польке 10 лет, – резко ответил Афанасий, не реагируя на то, что председатель нервно несколько раз толкнул Афанасия ногой под столом.

Председатель  схватил бутылку и со словами: «Давай-ка повторим!» – плеснул понемногу в стаканы. Повторили. Съели ещё по одной картофелине. Корреспондент вновь потянулся за блокнотом.

– Так значит, вы теперь убедились, что десять лет назад сделали правильный выбор! – торжественно воскликнул он. – И вы целы, и семья в достатке!

Председатель с удовольствием покачал головой, вытирая пот со лба и толкая Афанасия ногой под столом. Но Афанасий, словно не замечая намеки председателя, уставился на корреспондента и спросил: "А вы видели, в каком состоянии кузница спустя десять лет? Где весь инструмент? Если требуется кузнечный ремонт, обращаемся в село! Уголь полгода назад закончился, и ни кому нет дела!"

Председатель прямо подскочил на табурете. Схватил бутылку и разлил оставшийся самогон по стаканам.

– Афанасий, выпей, да остуди свою башку. А то сейчас наговоришь, что у нас в колхозе вредители народа имеются. Заказали уже уголь, месяц назад заказали! На следующей неделе отправим подводу в район и привезём! А тебя я сколько раз просил найти толкового парня да обучить кузнечному делу. А ты: "Нет, по наряду работать буду. Старый уже!"

– А у тебя на ферме толковые есть? Говно из-под коров хорошо и вовремя убрать не могут. Коровы все по уши грязные. А молока они сколько в день дают, ведро! А домашние коровы – три ведра! Почему? – повышая и повышая голос, наступал Афанасий на председателя.

– А потому, что колхозники не добросовестно работают, абы как, время отбыли, трудодень заработали, и айда на домашнее хозяйство, на себя работать! А на себя можно и напрячься, силы то сэкономили! – вспылил председатель.

– А что для колхозника трудодень? Палочка в твоем талмуде! Что он получит в конце года на эту палочку! Шиш с маслом! Все давно уже ноги протянули, если бы не своё хозяйство! В прошлом году ни копейки на трудодень не выдали. Деньги крестьянин видит, когда своё что-нибудь продаст!– разогретый самогоном наезжал Афанасий на председателя.

– А ты будто и не знаешь, что государство нам трактор в прошлом году дало. За него мы должны рассчитаться?– словно козырную карту бросил на стол председатель.

– Трактор – это хорошо! А сколько дней в году работает твой трактор? Он больше в ремонте стоит и запчасти ждет! А народ как в прошлом веке, всё делает в ручную, да на лошадях выезжает. Косим – косой, гребем – граблями, рожь жнем – серпом, молотим – цепом. Воду коровам и ту тащим ведрами. Зять был в Москве в прошлом году на открытии какой-то сельскохозяйственной выставки, там разные машины показывали, и сеялки, и веялки, и косилки, и насосы. А где они, почему у нас их нет?

– Как рассчитаемся за трактор, так и мы чего-нибудь купим, – попытался оправдаться председатель.

– Говоришь: «Найди умного для обучения!» Да все умные ринулись в город, там деньгами за работу платят. Даже вон в селе, в стеклодувке, и то выгоднее работать, чем у тебя в колхозе! – окончательно вышел из себя Афанасий.

Председатель выплеснул в рот оставшийся в стакане самогон, соскочил с табурета, побежал к двери, схватив на ходу шапку с печи, и махнул рукой корреспонденту: «Айда отсюда, я думал, он по-человечески поговорит, а он в бочку полез!» Снял с гвоздя свой тулуп. Корреспондент тоже опустошил свой стакан и стал одеваться.

– Ну и показал ты мне передовика, он же человек из прошлого, он же частную собственность восхваляет, в бога верит!– с обидой шепнул он председателю.

– Кудай-то вы? Председатель, а чайку попить, самовар уже закипел! – обиженно спросила Анисья, выходя из-за печи.

– Спасибочки! Я уже сам закипел от твоего дурака! Теперь вот убеждать корреспондента придется, что он ничего не слыхал! – выругался председатель и, пропустив вперёд корреспондента, вышел из избы, громко хлопнув дверью.

 Белые клубы тумана, медленно оседая, доплыли до середины избы. Афанасий молча сидел на своём табурете. Приподняв голову на образа, он тяжело вздохнул и сказал: «Неужели ты это не видишь? Тогда почему ничего не делаешь?» Испуганные пацаны круглыми глазами смотрели с печи на деда, не понимая, что произошло. Анисья подошла к Афанасию, положила руки на плечи, прижалась к его спине.

– Всё он видит! Это испытание всем нам, за грехи людские …

– Человек из прошлого! – воскликнул Афанасий. – Посмотреть бы, какие вы будете в будущем… А самогон-то у него паршивый! – и с досадой он отодвинул стакан на середину стола…

Примечания:

ГолИк – веник из тонких березовых веток без листьев (голые ветки).

КожАнка – высушенная невыделанная шкура овцы, используемая в качестве коврика для вытирания ног на входе в избу.

Чудотворная икона

1. 1952 год

 Анисья уже несколько дней не вставала со своей кровати, стоящей в чулане. Через ткань полога она слышала приглушённые голоса двух своих дочерей. Анна с двумя сыновьями жила с ней, а младшая – Пелагея – пришла на выходной, навестить мать. Сейчас они на кухне пьют чай и обсуждают состояние её здоровья. Ждут её смерти, со дня на день. Анисья тяжело вздохнула, попыталась повернуться на другой бок, кровать скрипнула.

"Мам, может чего подать? Чайку, может, выпьешь?" – спросила Пелагея, появившись между раздвинутыми занавесками полога. Она с жалостью и состраданием смотрела на мать.

"Нет, ничего не хочу, – с трудом ответила Анисья, но тут же, словно вспомнив что-то, спохватилась. – Хотя, стой, сделай для меня одно дело! Присядь! Сейчас расскажу тебе одну историю, мать мне перед смертью рассказала, и я должна передать это именно тебе".

Пелагея покорно опустилась на табурет, стоящий рядом с изголовьем.

Мать, словно собираясь с мыслями, немного помолчала и продолжила: «Нашу Икону Казанской Божьей Матери знаешь! Икона не простая, икона чудотворная. Попала она в нашу семью давно, больше двухсот лет тому назад. Старец больной забрёл в деревню и попросился на ночлег. Все соседи отказали, мол, не ясно, какая хворь его разбирает, ещё и нас заразит. А тогда и чума на юге свирепствовала, и холера время от времени появлялась. Да и вшей на таких бродягах всегда полно было».

Мать замолчала, закрыла глаза, и, отдыхая, погрузилась мыслями в то далёкое прошлое. Пелагеи даже показалось, что мать заснула. Но как только она попыталась встать, та схватила её за руку, и продолжила рассказ:

«Наши предки пожалели старца и пустили. Он-то и оставил эту икону и поведал о её чудотворном свойстве. А случилось это так. Старцу к вечеру совсем худо стало. Подозвал он хозяйку и попросил стакан с водой и ещё один, пустой. Воду из одного стакана он перелил в другой по желобку на обратной стороне иконы. Выпив эту воду, он лег на скамью, положил икону на грудь и, развернув пожелтевший листок бумаги, начал читать написанную там молитву. Закончив чтение, он подозвал хозяйку и говорит: "Передал я свою судьбу в руки Господа, теперь Он либо излечит меня, либо заберёт к себе, всё в Его руках. Возьми икону и лист с молитвой. Икона может излечить тяжелобольного человека. Но если болезнь неизлечимая, больной умирает быстро и лёгкой смертью. Это моя плата за ваше гостеприимство и доставленные мной хлопоты. Как пользоваться, ты видела, если неграмотная, постарайся выучить наизусть молитву "Живые помощи". Если к утру умру, отвезите моё тело в сельскую церковь, а поправлюсь, тихо уйду, не буду больше надоедать вам. Священнику, да и злым вашим соседям об иконе ничего не говорите, она вашему роду неоднократно послужит, берегите её и передавайте по наследству каждый раз младшей дочери". Никто не слышал, как старец ночью ушёл. А в полдень поп на дрожках подъехал, и долго добивался, куда делся старец и была ли у него икона».

Анисья отдышалась и продолжила: «Вот эта и есть та самая икона, прятали её наши предки и от попа, и от соседей. А мне её пришлось прятать от коммунистов. Помогала она, не раз. Помнишь, в сороковом отец болел сильно, чуть не помер. Эта икона тогда на ноги его подняла. Боялась я тогда этот обряд делать, вдруг помрёт, ведь себя в его смерти винить бы стала. В сорок втором повторилась история, но, увы, Господь забрал его в этот раз. Одно успокаивало, врач сказал, что легкой та смерть была, а могла бы на годы растянуться, мучая и его и нас».

Мать помолчала и, жалобно взглянув на дочь, попросила: «Ступай, принеси два стакана, с водой и пустой. И икону, там же на иконостасе в белой тряпочке свернутый в трубочку листок с молитвой. Я сама всё сделаю, чтобы ты не винила себя. Помру, икону и листок с молитвой себе в наследство забери, а дом пусть Нюшке останется, куда ей одной с детьми деваться. Знаю, что у тебя жильё никудышное, да с мужем тебе повезло, хоть и инвалид войны, а руки на месте! Построитесь!»

2. 1962 год

Этот десятилетней давности разговор с матерью вспомнился Пелагее слово в слово, словно только что вышла из её чулана. Она стояла у кровати, на которой лежал привезённый из больницы муж. Опухший, бледно-синий, пальцы рук распухли, не сгибаются, ни пить, ни есть сам не может. Врач сказал: "Не жилец. Протянет ещё неделю – другую… Пусть хоть последние дни в уюте душа отдохнёт!" А ей каково! Как теперь жить, четверых детей растить? Двое в школе, двоих к свекрови отвела, чтобы в больницу съездить.

"Коля, Коля! Что мне с тобой делать, какому богу молиться… Да, богу молиться! Не зря же вспомнилась материнская легенда. Икона-то, вон, в красном углу. Пока детей нет, надо действовать".

Пелагея зажгла лампадку около иконостаса, перекрестилась, взяла икону, слила по ней воду в стакан, напоила мужа, положила икону ему на грудь. Он закрыл глаза, словно уснул, а на лице застыла гримаса от боли. Достав из узелка свернутый в трубочку листок с молитвой, вполголоса принялась читать: «Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится. … Прибежище мое, Бог мой, и уповаю на Него.»

Огонёк на лампадке затрещал и заколыхался, словно от дуновения ветра. Пелагея, взглянув на лампадку, перекрестилась и продолжила чтение. Где-то в её подсознании резко возникло понимание всего своёго бедственного положения, чувство безысходности и тоски сдавило душу. Слёзы непроизвольно потекли по щекам, падая крупными каплями на ее руки и на текст молитвы.

"…ибо Ангелам Своим заповедает о тебе – охранять тебя на всех путях твоих…"

Она верила каждой строчке, хотя иногда и не понимала смысл прочитанного. Страх потерять опору в жизни, лишиться любимого человека исчезал. Вера в чудо с каждым словом молитвы укрепляла в душе надежду об исцелении мужа.

"… и услышу eго: с ним есмь в скорби, изму eго и прославлю eго, долготою дний исполню eго и явлю eму спасение Мое".

Муж спал, тихо посапывая. Уголки его опухших губ слегка приподнялись, Пелагее даже показалось, что он улыбнулся.

Хлопнула входная дверь, дети пришли из школы. «Галя, дочка, сбегай к бабушке за младшими, сейчас щи из печи достану, будем обедать», – тихо сказала Пелагея, тяжело вздохнула и уголком платка вытерла слёзы.

3. 2012 год

Пелагея умирала. Ледяной могильный холод пронизывал всё её тело, сковывал мышцы и суставы, и даже мысли в голове текли медленнее, наслаиваясь одна на другую. А думала она последние дни много, вспоминала молодость, родителей, мужа, детей. Много воды утекло за девяносто два года. А что хорошего было в её жизни? Надежда на лучшее преследовала её все годы: "Вот-вот и будет легче, ещё чуть-чуть и избавимся от долгов…" Периоды надежды чередовались с моментами полного отчаянья.

Война, в село вошли немцы! Жених погиб на фронте!

Победа. Свадьба с Колькой, инвалид, без ноги, но работящий. Появились дети.

Сталин умер! Все в трауре.

Муж при смерти, а на руках четверо детей, мал мала меньше. Ей тогда показалось, что всё вокруг рушится, земля уходит из-под ног, впереди пропасть… Вспомнила она тогда и Боге, и о материнской легенде про икону. И ведь помогло, поправился тогда муж, да и ещё двадцать лет прожил, подняли вместе детей, выучили и в люди отправили.

«Давно это было, вот уже тридцать лет одна, мужа схоронила, потом старшую дочь. Остальные дети разъехались, у каждого свои семьи, своя жизнь. Заезжают периодически, да и в отпуск в родном доме поживут немного, иногда с внуками. Веселье, шум, гам!  Не радует уже это. Отпуска заканчиваются быстро, а когда все разъедутся, наступает могильная тишина и кажется, что время останавливается. Дни становятся длинными, ночи бесконечными, тоска злее. Заботятся дети, конечно, о матери, холодильник-то, вон, полон, чего только там нет, раньше-то и не мечтали о таких продуктах. Только зачем мне одной всё это! Лет пять назад хоть соседка заходила, чайку попьёт, новости деревенские расскажет, а сейчас один собеседник – телевизор, двадцать четыре часа в сутки работает. В углу стоит, как раз под иконой. Вот, то с ним поговоришь, то с иконой. Сейчас сын по телевизору смотрит какой-то фильм, узнал, что мать больная – приехал. Может ему про икону рассказать, да попросить воды принести? Да зачем это, устала я жить».

Пелагея с трудом оторвала голову от подушки, протянула руку в сторону иконы и прошептала: «Ты и так поможешь мне помереть». Она попыталась перекреститься, потянув правую руку ко лбу, и от этого её голова затряслась от напряжения. И вдруг, резко вздохнув полной грудью,  она обмякла. Голова упала на подушку, а рука повисла плетью, не удержавшись на краю постели. Сын, услыхав шорох, встал со стула, подошёл к матери и положил её повисшую руку на грудь. Её бледное лицо отражало спокойствие и смирение, а губы, провалившиеся в беззубый рот, выпустив несколько воздушных пузырей, застыли в улыбке…

А ты покажешь мне чаек?

В середине сентября на променаде Светлогорска появилась странная парочка. Это были пожилые, скромно одетые мужчина и женщина.  Каждый день после обеда они медленно, поддерживая друг друга, спускались по лестнице к солнечным часам, тихо проходили до ближайшей свободной лавочки и, присев на неё, молча смотрели на море. Волны с белыми барашками пены шумно накатывались на берег. Вдали, где-то на самом горизонте, иногда появлялись силуэты проплывающих мимо кораблей.

Отдохнув, женщина поднималась, подходила к ограждению и махала рукой, подзывая чаек. Те, словно ждали её сигнала, тут же начинали кружить над её головой, образуя кричащую птичью карусель. Женщина доставала из сумочки кусок хлеба, завернутый в салфетку. Отламывая от него небольшие кусочки, подбрасывала их вверх. Чайки в воздухе налету хватали этот кусочек и уходили на следующий круг, не нарушая порядка в хороводе.

В это время, обычно грустное выражение лица женщины, словно оживало и озарялось счастливой улыбкой. Иногда женщина клала кусочек хлеба на ладонь и вытягивала руку перед собой. Одна из чайка, пролетая рядом, хватала клювом кусочек прямо с ладони, что вызывало у женщины дополнительную радость. Затем женщина стряхивала хлебные крошки с салфетки под ноги, где уже с нетерпением, толкая друг друга, ворковали голуби. С радостной улыбкой она возвращалась на лавочку.  Мужчина с нескрываемой любовью наблюдал за женщиной, невооруженным глазом было видно, что это тоже доставляло ему огромное удовольствие.

Они ещё какое-то время смотрели на море, пребывая в радостном волнении, потом тихо уходили в город, поднимаясь по серпантину. Со стороны их можно было принять за  супружескую  пару, прожившую в любви и верности много лет, и никто не догадывался, что это брат и сестра.

История их семьи началась в 1938 году. Виктор, отслужив на флоте и вернувшись в село, сразу сделал Дарье предложение. Сыграли свадьбу, быстро обзавелись двумя сыновьями. Счастливую семейную жизнь прервала война. Виктор ушел на фронт, попал в свою стихию – на Балтику.  А уже в сорок третьем, вернулся домой инвалидом третьей группы, весь израненный и обожженный.  Победу праздновали впятером,  родился третий сын, Андрей.

Откладывая понемногу с пенсии по инвалидности, скопили необходимую сумму, купили корову. Виктор работал слесарем в колхозном гараже, Дарья в поле. На трудодни получали скудный набор производимых колхозом продуктов. Мальчишки росли, то обувку новую надо купить, то одежку. Жили бедно.  Кормила корова и огород.

Но Виктор мечтал о дочке, и в 1949 году Дарья опять забеременела. Все признаки указывали на то, что будет девочка – живот не выпячивался вперёд, а по всему телу  появились пигментные пятна. Виктор боготворил Дарью. Он чаще стал её обнимать и целовать. А ещё любил гладить ей живот и разговаривать с девочкой, он ей и имя уже дал – Танюшка. И Дарья отвечала Виктору взаимной любовью.

И мальчишек Виктор любил, игрушки им сам мастерил, несмотря на обожженные руки, чаще всего – парусники и пароходы. И о море часто рассказывал. Бывало, лягут спать, а мальчишки ему: "Тать, расскажи про море!" И до полуночи слушают истории про бури с ураганами, про огромные волны, про диковинных рыб, про горластых чаек.  Умел отец рассказывать.  Андрей, хоть и мал совсем был, но очень хорошо запомнил эти рассказы.

Неприятности в семье начались внезапно. Вначале околела корова. Затем авария трактора, который Виктор ремонтировал. Виктор не лег в больницу, пропустил очередное медосвидетельствование. Инвалидность сняли, пенсию отменили. Все это сильно подействовало на Виктора, он стал грустным, раздраженным.

Узнав, что роды прошли удачно, Виктор с друзьями зашли в чайную, выпили за здоровье дочери по рюмке водки. Виктор пил редко, а тут раззадорили друзья, пришлось повторить. Разговорились. Друзья посмеялись, что теперь Виктор ни какой не инвалид войны, а такой же, как и они – забулдыга.  Виктор вспылил, и в сердцах со словами: "Они дождутся второго Кронштадта!"– погрозил кулаком в сторону Москвы.

На другой день "черный воронок" увез Виктора, Его обвиняли в угрозе свержения власти.  Не дождавшись суда, он умер в застенках Лифортово, не выдержало сердце.

Дарья тяжело перенесла известие о смерти мужа. Она обвинила в произошедшим родившуюся дочь, мол, из-за неё Виктор пошел в чайную. Дарья за одну ночь постарела лет на десять. Она, словно потеряв рассудок, заявила, что хочет, чтобы Таня умерла, легла на кровать и не вставала несколько дней. Её неподвижная поза и неморгающий взгляд в никуда напугал детей. Два старших брата сбежали из дома и жили в шалаше, питаясь печённой в костре картошкой, вырытой на колхозном поле.

Андрей, всем сердцем полюбивший Танюшку еще до рождения, не оставил её одну с обезумевшей мамой. Он стал для Тани нянькой. Он кормил её молоком из бутылки, пока оно не кончилось. Когда Таня в очередной раз раскричалась, а мать, не обращая на неё внимания, лежала на кровати, Андрей вспомнил, как в селе часто подкармливают грудных детей, сунув в рот завернутый в марлю намоченный молоком хлеб. Не найдя дома хлеба, Андрей пошёл к соседке и попросил у неё кусочек. Дома он нашел пожелтевшую марлю, которой мать процеживала молоко. Затем откусил кусок хлеба, тщательно его разжевал, и выплюнул на марлю, кучка показалась маленькой. Он откусил еще кусочек и снова разжевал. Добавив вторую порцию в марлю, он свернул её в кулек и закрутил жеваный хлеб в шарик.

Таня во весь голос кричала в своей зыбке. Смочив своей слюной шарик, он сунул его ей в рот. Таня замолчала, смешно подвигала губами и подбородком и присосалась к марле, громко чмокая от удовольствия. Андрей с улыбкой смотрел на сестру, придерживая рукой марлю. Это маленькое хрупкое беззащитное создание вызывало в его сердце трепетную дрожь.

Вдруг Таня громко заплакала, марлевый шарик выпал изо рта, а из зыбки пошел неприятный запах. Андрей все понял. Он видел, как в таком случае поступала мама. Он достал чистую пеленку, расстелил ее на своей кроватке. Достал из зыбки кулек с Таней, положил рядом и развернул пеленку, она была мокрая и грязная. Отворачивая нос и стараясь не дышать, он вытер Таню чистой тряпочкой. Передвинул её на новую пеленку, и попытался свернуть, как это делала мама. Кулек получился не очень аккуратный, Андрей переложил его в зыбку и стал качать. Таня уснула.

Когда на другой день он опять попросил хлеб у соседки, та забила тревогу. Она пришла к Дарье, и они долго разговаривали. Обе поплакали. К Дарье вернулась жизнь, но не любовь к дочери, Таню она словно не замечала.

Все детство у Тани самым близким человеком был Андрей. Он кормил и поил её, одевал и обувал, выводил на прогулку, укладывал её спать. Когда она просила рассказать сказку, рассказывал о море, как это делал отец.  И она тоже полюбила море и чаек.

Он водил её к развалинам церкви, где они кормили голубей. Однажды там появился белый голубь.

"Чайка, чайка прилетела!" – радостно закричала Таня.

"Это не чайка, а голубь" – поправил он.

"А ты покажешь мне чаек?– жалобно спросила она.

Андрей кивнул.

"Обещаешь?" – ласково заглядывая ему в глаза, спросила Таня.

"Обещаю!"– ответил он.

 А в десятилетнем возрасте Таня переболела менингитом, что повлияло на её рассудок, она  замкнулась в себе, постоянно грустила, но с интересом слушала только морские рассказы.

"Ты покажешь мне чаек?"  – спрашивала она каждый раз, когда Андрей шел с ней гулять, сделав домашнее задание и необходимую работу по дому.

"Покажу"–  говорил он.

"Обещаешь! – недоверчиво спрашивала она.

"Обещаю!" – говорил он. И она, радостно улыбаясь, крепко обнимала его за шею.

Старшие братья после армии разъехались по стране. После школы Андрей окончил военное училище, служил офицером. Таня жила с мамой. Все деньги он отправлял им. После увольнения вернулся домой. И вот ему представилась возможность привезти Таню на море, по которому их отец ходил в боевые походы. Вот тут она и увидела настоящих чаек.

Примечания:

Зыбка – это детская подвесная кроватка, в которой выросли десятки поколений наших предков!

Чей обман круче

В конце пятидесятых прошлого века в нашей деревне приключилась эта история. Клавдия с Василием жили вместе, вели небольшое хозяйство – огород, куры и поросенок. Всё было бы хорошо, если бы не запои мужа, которые повторялись довольно часто. И когда Василий был сильно пьян, он начинал "воспитывать" Клавдию кулаками, и той ничего не оставалось делать, как с воплями бежать из дома и прятаться у соседей. А пил Василий до тех пор, пока были деньги. Чтобы сохранить сбережения семьи, Клавдия постоянно перепрятывала деньги в разные потайные места. А Василий, выгнав её из дома, начинал искать денежную заначку. Обычно он обыскивал все возможные места, где жена могла спрятать деньги. Он обследовал печку, сундук, комод, кровать, подпол, сельник, омшаник, и даже куриные гнёзда в хлеву.

И вот в начале ноября Василий стал входить в очередной запой, начал выпивать каждый день, и требовал водки все больше и больше. Уговоры Клавдии не помогали. В воскресенье с утра он начал требовать у жены денег на бутылку. «Не дам, ни копейки не дам!» – твердила Клавдия. «Не дашь, сам найду!» – заявил Василий и начал поиски.

Традиционно, поиски начались с печки. Василий проверил все печурки, выбросив из них сохнувшие там варежки, заглянул в подпечник, перевернув все пустые чугуны, влез на полати, высыпал лук из корзины и проверил все лежащие там валенки. Даже заглянул в душник самоварника.

Следующим объектом обыска стал сундук. Подняв крышку, Василий стал выбрасывать оттуда вальки новых половиков, постельные принадлежности, свернутые конвертом подзоры, платки и шаль Клавдии, всякую одежду. Причем все имеющиеся в одежке карманы он выворачивал.

Воспользовавшись моментом, когда Василий погрузился в сундук с головой, Клавдия подошла к печке, возле которой на табурете стоял самовар. Сделав вид, что она наводит порядок в подпечнике, она незаметно достала из кармана фартука завязанные узелком в носовой платок деньги и, приподняв колпачок на конфорке, сунула их в холодный кувшин самовара и положила колпачок на место.  Только отошла от самовара, Василий закончил поиски в сундуке и с суровым видом двинулся к Клавдии. У  Клавдии отлегло от сердца. «Успела», – подумала она и облегчённо вздохнула.

" А ну-ка, выворачивай карманы!" – потребовал Василий.  Убедившись, что там ничего нет, грубо ощупал грудь под лифчиком. "Не дашь на бутылку, найду, всё пропью" – замахнувшись рукой на жену, сквозь зубы процедил он. Клавдия знала, пока не пьян, бить не будет, но инстинктивно отскочила в сторону, выругалась на него, и со словами: "На водку не получишь ни копейки", – схватила ведро с помоями и пошла в хлев кормить поросенка.

В хлеву загон для поросенка был отгорожен заборником из досок. В него было встроено деревянное корыто, частично выходящее за пределы отгороженного места. Это сделано для удобства кормления, не надо заходить в загон, чтобы вылить помои в корыто.  Клавдия вылила поросенку вначале половину помоев, чтобы тот рылом не расплескал пойло. Сыпанула решето зерна курам, проверила гнёзда, яиц ещё не было. Вернулась к поросенку. Корыто было почти пустое, Клавдия вылила остатки помоев, это была в основном гуща. Поросёнок опять воткнулся рылом в корыто и смачно зачавкал.

"Жри, жри! Поправляйся, целый месяц тебе ещё жир наращивать! Пудика на два ещё поправишься! – сказала она поросёнку, и тяжело вздохнув, с сожалением добавила – На день Конституции под нож пойдешь". Поросенок, словно понял её слова, не стал доедать порезанную крупными кусками картошку. Он отошел в дальний угол загона, упал на соломенную подстилку и, прикрыв глаза, задремал, переваривая пищу.

Клавдия, взяв пустое ведро, пошла в избу. Когда она переступила порог, её чуть не хватила кондрашка! На самоваре была надета самоварная дымоотводная труба, колено которой было вставлено в душник, и в ней весело гудело пламя, а в окошечках шейки самовара сверкали блики горящей щепы. Её сердце остановилось, а душа ушла в пятки. До неё дошёл смысл выражения: «Деньги вылетели в трубу».  У Клавдии поперек горла встал ком и из глаз полились слезы. Ведь, ни разу за всю совместную жизнь Василий не разжигал самовар!

Ещё не видя её слёз, Василий примирительным тоном сказал: «Я самовар поставил, попьём чайку, может быть, подобреешь и дашь на чекушку». И тут он увидел мокрые глаза Клавдии и спросил: «А что случилось?» Клавдия обомлела, ну как она скажет о сожжённых сбережениях. На ум пришла хорошая мысль: «Да, что-то поросёнок заболел, плохо поел, лежит не поднимается. Как бы ни издох», – соврала она.

Васька пулей вылетел из избы. Пробегая в сенях мимо верстака, схватил торчащий в стене специальный кинжал, которым Василий прирезал в деревне не один десяток свиней. Вбежав в хлев, он сразу увидел картошку в колоде и поросенка, лежащего в углу без движений. Долго не раздумывая, Василий вскочил в загон и привычным движением всадил кинжал прямо в сердце поросенка. Тот громко завизжал, и попытался вскочить, но Василий уверенно схватил его за ухо, уперся коленом в его переднюю лопатку и прижал рыло в угол. Поросенок забился в конвульсиях, но через минуту затих.

Когда Василий зашел в избу с кинжалом, Клавдия уже не плакала, но увидев его окровавленные руки, без сил опустилась на скамейку. «Ну, ну! Не расстраивайся! – попытался успокоить её Василий, – Ничего страшного не произошло, я успел его прирезать, кровь сошла!  Он еще живой был, так дергался!  Ну, я пошел, мужиков собрать надо, вытащить поросенка на огород, опалить, отмыть да освежевать.  А ты не сиди, доставай свою заначку, беги за водкой, да закусь какую-нибудь сообрази. Мужиков угостить надо будет!»  Василий быстро обмыл руки под рукомойником и шагнул за дверь.

«Ну вот, обманула мужика – ни денег, ни поросенка», – горестно подумала Клавдия, и из её глаз ручейком потекли горькие слезы…  А Василий, шагая по деревне за мужиками, достал из кармана узелок, развязал его, выбросил носовой платок, а свернутые трубочкой денежные купюры засунул в дырочку под подкладку телогрейки. «Ну и чей обман круче?» – спросил он про себя как бы у Клавдии, и довольный собой, заулыбался.

Вода всегда очищает душу

Клавдия с Василием  прожили вместе 15 лет, но все эти годы она словно с ним и не жила и не была его женой. Его женой и подругой была бутылка. Ни дня трезвым Василия не видели. А всё война, она проклятая! Сколько горя и бед принесла, сколько народу погубила! Сколько хороших мужиков не вернулось, молодых, красивых, добрых, да и тех, кто вернулся – испортила, пристрастились они к водке. Вот и Василий, до войны каким парнем был! Как ухаживал! Какие подарки дарил! И Клавдия любила его, всю войну ждала. Комсомолка, в Бога не верила, а тут украдкой молиться стала, просить Его, чтобы спас и сохранил ей Василия. И любимый вернулся! Но стал каким-то другим, хмурым и злым,  как будто его подменили.

Отрезвев после затянувшегося праздника в честь возвращения с войны, Василий сделал предложение Клавдии. Свадьба была скромной, перед подругами было неудобно, у многих женихи с фронта не вернулись. Первое время сама водочку наливала, с войны мужик пришел,  каково ему там было, в окопах под пулями-то, и сколько рядом друзей погибло! Жалела его, думала, что со временем всё забудется, и мужик прежним станет,  успокоится и образумится. Но, вот и сын родился, а Василий ещё больше пить стал, и злость усилилась, а иногда и руку на неё поднимать стал, да так, что с сыном к соседям убегать приходилось. А бросить его – идти некуда, да ещё и с ребёнком. Так и терпела, надеялась и опять у Бога помощи просить потихоньку стала.

И вот однажды поздним зимним вечером Василий, проходя с очередной пьянки мимо колодца, почувствовал жажду. Он черпнул ведро воды, поставил его на сруб и попытался из него напиться, но поскользнулся и упал в колодец. Он даже не понял, как оказался в воде. Холодная вода, словно кипятком обожгла все тело. Хмель как рукой сняло. Василий стоял на твердом дне, воды было по грудь. Он резко рванулся вверх, упираясь руками и ногами в пазы между бревнами противоположных сторон колодезного сруба, но валенки скользили по мокрым брёвнам, и он свалился обратно. Он попытался покричать, но время было уже позднее, и он понял, что его никто не услышит. Надежды, что кто-то придет за водой в такой поздний час, тоже не было. Ощущение жара прошло, холодная вода проникла даже в валенки, зубы застучали. Кругом темно, лишь сверху виден квадрат звёздного неба, такой далекий и такой притягательный. Василий сразу вспомнил фронт, как он перед атакой сидел в углу окопа и смотрел на звезды, тогда тоже был квадрат неба.  Невольно вспомнилось то состояние отчаянья и безысходности.  Как тогда хотелось выжить, вернуться в деревню здоровым и невредимым, обнять мать, поцеловать любимую девушку.  Тоже было холодно и страшно, тоже стучали зубы. Тогда неосознанно рука сама потянулась ко лбу, и он перекрестился.  Атака прошла удачно, он выжил. Что его спасло, обращение к Богу или желание обнять любимую? Почему тогда жаждал встречи с любимой, а сейчас ему ближе пьяные друзья? Почему к родным равнодушие и злость? Что произошло, кто виноват, да ни кто, а что! Водка!  «Всё, брошу пить! – прошептал Василий. –  Господи, вот вылезу отсюда и брошу!»  Он ещё раз попытался карабкаться в валенках, и снова свалился вниз. «Валенки мешают» – сообразил он, и с трудом вытащил ноги из валенок, а также сбросил мокрую телогрейку. Новая попытка выбраться из колодца оказалась удачной, пальцы ног глубже входили в пазы между брёвнами и не соскальзывали.  Перевалившись через сруб, Василий упал в снег и несколько секунд смотрел в огромное звездное небо. Колодезная вода словно смыла с него хмельную пелену, очистила душу. Он выжил, как и после той атаки, и в душе также, как там, на фронте, светилась благодарность то ли Богу, то ли любимой.  И уже через мгновенье он бежал домой, не замечая ни холода, ни того, что босые ноги обжигает колючий снег. "Простит! Больше ни капли!" – шептал он на бегу…

Клюква сорок лет спустя

 Любимой учительнице, Вере

Александровне Махлиной, посвящается.

Вера Александровна с трудом стояла у окна. Вся красота осени терялась за сумрачной пеленой мелкого дождя, и без того плохое настроение стало скверным при виде мокрой безлюдной улицы с высоты второго этажа. Осторожно развернувшись, делая мелкие шажки и переставляя ходунки, она добралась до кресла и с большим трудом уселась в него.

Жила она одна, у сына своя семья в Санкт-Петербурге, но навещает он её часто. Предлагал переехать к ним – отказалась. Предлагал устроить в элитный дом престарелых – отказалась. Нанял сиделку, которая вот уже четыре дня не приходила, наверно заболела. А тут, как нарочно, что-то случилось с сотовым телефоном, а городской уже больше месяца не работал, поэтому никому она позвонить не может. Соседи по лестничной площадке с весны жили на даче. Одна она по лестнице не спускалась и уже года три в магазин не ходила. А продукты закончились, сиделка-то и должна была сделать закупку четыре дня назад. Попросить помощи не у кого, хоть открывай окно и кричи: "Караул!"

Серое, промозглое марево за окном давило на душу, обостряло в груди ощущение одиночества, наполняло сердце щемящей тоской. «Господи, хоть кто-нибудь зашёл бы», – подумала Вера Александровна, смахивая задержавшую на щеке слезу. – А кто зайдет? Заходят первого сентября бывшие ученики, её любимого 10А класса 1971 года выпуска. У них она была классным руководителем. Потом здоровье резко ухудшилось, проработав ещё несколько лет, ушла на пенсию. За прошедшие сорок лет много изменилось, школу перевели в другое здание, все преподаватели обновились, о ней уже и не вспоминали, даже на ежегодный вечер встречи перестали приглашать. Вот только ученики этого 10А класса и помнят. Если бы телефон работал, нашла бы кому из них позвонить».

С помощью пульта включила телевизор, единственный её собеседник за последние четыре дня. Телевизор не мешал ей задуматься, в памяти всплывали лица её бывших учеников.

«Оля Валина, староста класса, умничка, с золотой медалью окончила школу, поступила в МИФИ, вернулась в городок на ткацкую фабрику и очень быстро добралась до кресла директора.

Володя Копейкин, комсорг класса,  какие интересные стенгазеты оформлял. Сейчас главный художник на фабрике игрушек.

Рая Скворцова, бесшабашная девчонка, всё хотела казаться старше своих лет – прически, помада. Голос замечательный, на всех школьных вечерах выступала, но в артистки не попала. С работой тоже не везёт, всё ищет чего-то, а петь со сцены не бросила, постоянная участница городской самодеятельности.

У Валеры Астахова с Таней Серёгиной детская дружба переросла во взрослую любовь, поженились.

В девятый класс после восьмого пошли не все, но класс пополнился сельскими ребятами, из восьмилетней школы.

Наташа Капустина, боевая, напористая девочка, вышла замуж за еврея и уехала в Израиль.

Таня Петрова с Валей Савиной, скромные и тихие, учились средненько, остались работать у себя в совхозе.

Володя Краснов, прилежный и старательный мальчик, учился неплохо, но не повезло, в МАИ поступил лишь со второй попытки.

Валя Круглов и Саша Баранов, в классе неразлучные друзья, а такие разные. Валя в интернате стал жить, боксом увлекся, планировал в летное военное училище поступать. Саша в интернате жить не стал, каждый день двадцать километров ездил на автобусе в школу и обратно. Потянулся за Валентином в военное училище, но по зрению забраковали. Оба способные, но безалаберные, на уроке, то и дело, игру в морской бой устраивали. Даже на контрольных работах, бывало, увлекутся и спорить на весь класс начинают. – У Веры Александровны даже улыбка проскользнула. – Вызываешь к доске, а у них задание сделано правильно, материал усвоен. Пришлось третий вариант для них подбирать, посложнее, из курса вступительных экзаменов в ВУЗы. К ним в группу ещё несколько учеников посильнее включила, кто дальше планировал учиться. Были и обиды, ведь не всегда удавалось решить сложную задачу, а оценку – то ставила реальную, несмотря на сложность. За всю учительскую карьеру она старалась не выделять из класса «любимчиков». Но деревенские мальчишки вызывали у неё положительные эмоции, несмотря на это, им она делала замечания, чаще, чем другим. Иногда они даже возмущались этому вниманию. Сколько души было отдано чужим детям! Расставаясь, невозможно было скрыть слёзы. Господи, как это давно было! Как быстро пролетела жизнь!»

Не заметив как, она задремала. Но голод не давал покоя, выйдя из забытья, Вера Александровна, с трудом встала с кресла и, пользуясь ходунками, отправилась на кухню. Зажгла газ, поставила на плиту кастрюлю с водой и, порывшись в тумбочке, достала пакет с крупой. Выручает старая привычка, приобретённая в годы развитого социализма,  – запасать кое-какие продукты впрок. Ожидая, когда закипит вода, она присела на табурет. Снова мысли вернулись в 1971 год.

«Все жили небогато, но у каждого была надежда на светлое будущее. Для всех детей были равные возможности поступить в ВУЗ, лишь у медалистов были преимущества. А Оля шла на золотую медаль. И тут учительница химии Нина Петровна, жена директора школы, стала ставить Оле тройки, не понравилось ей, что та недовольна уровнем преподавания материала, мол, только то, что в учебнике. Медаль оказалась под вопросом. Видя несправедливость, 10А класс забастовал, все ученики перестали ходить на урок химии. Это было ЧП районного масштаба. У Веры Александровны, как и тогда в 1971 году по спине пробежал холодок. Приехали из РОНО, пригрозили ей, как классному руководителю, увольнением, если её класс не прекратит забастовку. Пришлось встать на защиту класса. Убедила представителей РОНО проверить знания учительницы химии. Оказалось, знаний круглый ноль, да и справка об окончании какого-то сомнительного заведения оказалась «липовой». Нину Петровну и директора уволили, а ей предложили временно исполнять обязанности директора школы. После этого случая её отношения с 10А стали ещё ближе».

Вода закипела, Вера Александровна всыпала в кастрюлю крупу и представила, как она будет есть эту пустую кашу, без масла и молока. Вспомнила, как в детстве было очень вкусно запивать кашу клюквенным киселём. Мама давила клюкву в блюде стаканом, вываливала полученную массу в марлю и закручивала в ком, выжимая сок. А маленькая Вера терла картофель в кастрюлю с водой и размешивала ложкой. Спустя некоторое время воду с крошками картофеля она сливала и ложкой соскабливала со дна кастрюли белую массу крахмала. Мама соединяла оба компонента, добавляла туда сахар и, быстро помешивая ложкой, вливала кипяток из самовара. Жидкая молокообразная розовая масса на глазах становилась красной, прозрачной и густой.  Пар от готовой каши пахнул ей в лицо, и она наяву услышала запах свежеприготовленного киселя. Внезапно она почувствовала себя маленькой девочкой, оставшейся одной без мамы, голодной и беззащитной. Волна досады и жалости к себе сжала горло, глаза вновь наполнились слезами.

Вдруг в прихожей раздался звонок. «Кто–то пришёл! Господи! Ты услышал мою просьбу!» – промелькнула мысль в её голове. Громко крикнув: «Иду! Иду!» она, погасив пламя под кастрюлей, вытерла слёзы и застучала ходунками в прихожую. Открыв дверь, она увидела улыбающегося мужчину с мешком в одной руке и корзиной в другой. Мига хватило ей, чтобы вспомнить эту простодушную лучистую улыбку.

"Саша! Конечно Саша! Я чувствовала, что сегодня случиться чудо! Ты даже не представляешь, как я рада видеть тебя!" – отставив в сторону ходунки, Вера Александровна обняла его за плечи и уткнулась в его грудь, пряча вновь навернувшие на глаза слёзы.

«Здравствуете, Вера Александровна! Как быстро вы меня узнали!» – немного смутился Саша, не ожидал такого приёма. Как смог, он обнял свою любимую учительницу, мешали вещи, которые он не успел поставить на пол.

«Вот, собрал урожай на даче, сходил на болото за клюквой, вспомнил про Вас» – волнуясь, скороговоркой проговорил он.

В мешке была картошка, а в корзине, поверх моркови, свеклы и кочана капусты, лежал пакет с красной клюквой.

Р.S. Рассказ основан на реальных событиях с художественной обработкой, Имена и фамилии изменены.

Урок русского языка

На уроке русского языка Ольга Петровна объявила, что сегодня проведёт проверочный диктант. Она открыла учебник, пролистала несколько страниц, быстро пробегая глазами по их содержанию. «Готовы? – спросила она, – Пишем!»

Лёха сидел за последней партой, на его коленях лежал смартфон, в котором симпатичная блогерша демонстрировала покупки. Начала она с носочков. Но не шмотки заинтересовали Лёху. Блогерша была одета в очень коротенькую юбочку, которая еле-еле прикрывала её попку. Когда она наклонялась или приподнимала колени, из-под юбочки то и дело выглядывали голубенькие трусики. Вот они-то и не давали покоя Лёхе. Он уже много раз видел девочек и в купальниках, и в трусиках. Ребята и он часто подглядывали в девчачью раздевалку на физкультуре, но там это не вызывало такого интереса, как сейчас.

Учительница начала диктовать текст: «В охоте мне нравился элемент игры, случайности, поэтому я не делал попытки завести собаку».

Лёха быстро записывал услышанные слова в тетради, одним глазом подсматривая в смартфон. В этот момент блогерша поставила одну ножку на пуфик и, наклонившись к ступне, показывала разные варианты подгиба резинки на носке: то повыше, то пониже, то совсем спущенной на пятку. И каждый раз её наклон сопровождался качанием юбочки и мельканием голубеньких трусиков.

Ольга Петровна монотонным голосом продолжала диктант.

Блогерша перешла к гольфам. Натянув их до колен, она вновь поставила правую ножку на пуфик. У Алёхи тепло из души стало переливаться ниже пупка, сердце замерло в ожидании соблазнительной картинки с трусиками.

Словно из вечернего сумрака доносились слова училки: «Уток мы варили охотничьим способом, в гречневой каше».

Пока Лёха разбирался с утками, место блогерши заняла её подружка, она бесцеремонно уселась на пуфик, обхватив руками поставленные перед собой согнутые в коленях совершенно голые ноги. Это получилось очень сексуально. Юбочка легла па пуфик и раскрылась веером, обнажая бёдра и боковые части обеих ягодиц. Причём казалось, что трусиков вообще нет. У Лёхи перехватило дыхание, а ниже пупка стало жарко и защекотало. Лёха уставился на щёлку между икроножными мышцами в надежде рассмотреть там трусики. «Ну, раздвинь ножки! Раздвинь ножки!» – мысленно повторял он.

Откуда-то, издалека, доносился голос Ольги Петровны: «Покос продолжался около недели».

Лёха писал не глядя в тетрадь и, не отрываясь от экрана, жаждал зрелища. Наконец-то девочка расцепила руки и стала опускать ноги на пол. В какой-то момент колени разошлись, и Лёха увидел, что трусов на девочке нет, она была в колготках телесного цвета. Разочарование тут же остудило жар между ног, а голос Ольги Петровны вернул его с облаков на землю: «Алексей, диктант, между прочим, закончился! Сдаём тетради!»

«Так красиво начиналось, и так банально закончилось», –  подумал Лёха и, не проверив ошибки в тексте, сдал тетрадь.

На следующий день Ольга Петровна, внимательно посмотрев на Алексея, начала урок словами: «А кто-то на уроке вместо того, чтобы писать про уток, видимо считал ворон!»

По классу пробежал смешок, все оглянулись на Лёху. Тот сидел, низко наклонив голову к парте. Все решили, что ему стыдно.

Учительница раскрыла тетрадь и прочитала: «Уток мы варили в охотничьем сапоге, в гречневой каше».

Класс засмеялся. Когда все утихли, Ольга  Петровна продолжила чтение: «Понос продолжался около недели». По классу снова пробежал смешок.

Она укоризненно посмотрела на Алексея, который так и не поднял головы, и добавила: «Конечно, если утку варить в охотничьем сапоге, диареи не избежать».

Класс взорвался хохотом.

Услышав истерический хохот, Лёха оторвал взгляд от смартфона и поднял голову. Он с удивлением осмотрел смеющихся одноклассников и остановился на пристальном взгляде учительницы.

Виталькин пруд

В каждой деревне есть участки территории, которым местные жители присвоили имена. Так на картах около деревни Гологузово вы не найдёте таких объектов как: «Жирятино», «Иванов мох», «Фёклина шейка», «Виталькин пруд». Сейчас уже мало кто знает, как появились эти названия. Вот только историю «Виталькина пруда» знают многие. А случилась она во время Великой Отечественной войны.

В те годы у мальчишек после игры «В войну» любимой была «Попы – гонялы».  Правила игры простые. Водящий отвечает за городок, который перед игрой ставится в «дом». Каждый игрок кидает свою палку – биту вначале игры от черты, а затем с того места, куда она падает после броска. Задача игрока – попасть в городок так, чтобы тот улетел как можно дальше. Водящий ставит городок «на попа» там, где тот упадёт. Бита, улетевшая за городок, считается «сгоревшей». Игроки двигаются вперёд до тех пор, пока последняя бита не пролетит мимо городка, и все биты будут «сгоревшими». Тогда водящий хватает городок и бежит к началу игры, а игроки, которым во время игры запрещено пересекать линию городка, бегут за своими битами и с ними догоняют водящего. Водящий ставит городок в «дом», а игрок, прибежавший последним, становится новым водящим.

Вот и в тот день около десятка мальчишек сыграли уже несколько конов. Как обычно, водящим был Виталик Крупенин. Шутник и хулиган по натуре, физически крепкий, но был немного неуклюжий, поэтому всегда отставал от игроков и прибегал к «дому» последним.

Начав игру в середине деревни у часовни, ватага гнала городок прямо по дороге в сторону деревни Игумново, обмениваясь между собой новостями и своими мыслями.

– Вот бы взорвать снаряд, положив его в костёр, – высказал свою мысль Витька Губанков, стыдливо почёсывая затылок после неудачного броска биты.

– Сапёры поля разминировали, много мин вдоль дороги наложили! – сообщил всем Витька Филатов после точного попадания в городок.

Пока ждали, когда Виталик поставит городок «на попа», Витька Губанков продолжил свою мысль:

– Игумновские ребята на прошлой неделе рванули снаряд в лесу, их теперь девчонки «партизанами» кличут.

– Вот бы и нам на Фёклиной шейке мины взорвать, здорово громыхнуло бы! – предложил Витька Сериков.

– Мины не взорвутся, даже если их в костре прижарить, у них детонаторы сапёры вывернули! – ответил Витька Филатов, он был здесь постарше всех.

– Вот если к минам снаряд подложить, вот тогда рванёт вся куча! – выдал свою мысль Ванька Французов, удачно кинув свою биту.

За разговорами игра продвигалась к концу деревни.

– От хорошего взрыва будет большая воронка, а когда она заполнится водой, там можно будет развести карасей, – вставил своё слово и Виталик.

Витька Филатов что-то шепнул Витьке Губанкову, тот достал из кармана коробок спичек и, явно хвастаясь, гордо потряс им в воздухе. Виталик краем уха услыхал, что говорят о снаряде, который можно взорвать, но, не дослушав, побежал ставить городок, далеко улетевший вперёд.

Игроки расслабились, и все очередные броски оказались неудачными. Расхватав свои сгоревшие биты, толпа ребят рванула к началу игры, только трое не побежали, а спрятав свои биты в куст сирени, направились в сторону леса. Виталик поняв, что снова будет последним в этой бегущей к «дому» ватаге, сунул в тот же куст городок и помчался догонять ребят, уходящих в лес.

– Кто много болтает, сидит дома, – сказал ему Витька Филатов, развернул в сторону деревни и дал пинка. – Не нужен он нам, проболтается ещё матери, она нам уши-то пообрывает! Знаю я её! Айда за мной! – сказал он товарищам, и уверенно повёл их в Маленький лесок, где недавно обнаружил неразорвавшийся снаряд. С тоской в глазах Виталик посмотрел им в след и, вспомнив о предложении Витьки Серикова насчёт мин на Феклиной шейке, побежал в деревню искать его.

Ребята по дороге собрали по охапке сухого хвороста. С восхищением осмотрев снаряд, решили, что он немецкий. Стали обсуждать, как лучше его подорвать.

– Игумновские говорили, что клали снаряд на костер, – сказал Ванька Французов.

– Ты предложил, вот и поднимай снаряд, а мы под него сучья подсунем, – скомандовал Витька Филатов.

– Боязно его трогать – возразил Ванька.

– Трусишь! – подзадорил Витька.

– Вовсе не трушу, просто взорваться же может! – начал оправдываться Ванька.

– Да что с ним будет, ведь не взорвался же при падении! – подстрекал Витька.

В итоге решили снаряд не трогать, а обложить его хворостом и поджечь. Когда костёр разгорелся, отбежали в сторону и залегли, укрывшись за стволами деревьев. Сучья горели потрескивая.

– Щас рванет! – пригнув голову к земле, восхищённо прошептал Ванька.

Но время шло, а взрыва не было, да и костёр вообще перестал трещать. С опаской ребята выглянули из-за деревьев. Костёр прогорел, от него осталась небольшая кучка углей, лишь по краям, то тут, то там вспыхивали и догорали остатки хвороста.

– Наверное, дров в костре маловато, снаряд не прогрелся, – сделал вывод Ванька, не вставая.

– А тебе слабо, подбросить ещё дровишек? – предложил ему Филатов.

– А если рванет? Сам-то боишься! – съязвил Ванька.

– Если бы снаряд на костер положили, уже рванул бы, а то ты нюни распустил: «Боязно!» – давил на него Витька Филатов.

Полежали ещё минут пять молча. Костёр почти потух.

– Может, по домам? А завтра повторим! – предложил Ванька.

– Так, каждый собирает охапку хвороста и подбрасывает в костёр, – скомандовал Витька Филатов, встал и пошёл собирать хворост.

Друзья полежали ещё немного и нехотя пошли за ним. Собрав хворост все гуськом, друг за другом приблизились к костру, от которого ещё шёл небольшой дымок. Порыв ветра, пролетев над костром, поднял небольшое облако пепла. Это напугало Ваньку, но боясь новых насмешек, тот пошёл вперёд. Витька Филатов тоже это увидел и остановился, не решаясь идти дальше. Последним шёл Витька Губанков, натолкнувшись на Витьку Филатова, он выглянул из-за его спины на костёр. Несколько голубых языков пламени зловеще всколыхнулись над кучкой заалевших углей, из которых торчал острый нос снаряда. И в этот момент Витьку ослепила яркая вспышка, над головой просвистели осколки, что-то острое резануло правый глаз, по ушам ударил резкий звук взрыва, и тут же удар в грудь отбросил его назад. Он упал на землю, в глазах потемнело. Сквозь гул в ушах Витька услышал стон. Приподняв от земли тяжёлую гудящую голову, он понял, что смотрит одним левым глазом. Поднеся ладонь к правому глазу, он ощутил что-то мокрое. Рука была в крови. Рядом с ним стонал Витька Филатов. Чуть ближе к образовавшейся воронке без движений лежал Ванька.

Виталик и Витька Сериков услышали взрыв, они в это время уже усердно перетаскивали мины с поля в кусты за Фёклиной шейкой. Они тут же хотели бежать к месту взрыва, но передумали и решили закончить начатое дело.

Весть о том, что от взрыва снаряда на месте погиб Ванька Французов, Витька Филатов умер по дороге в больницу, а Витька Губанков остался без глаза, быстро разлетелась по деревне. Виталькина мать не находила себе место. Зная характер сына, она была уверена, что он тоже был там. Когда под вечер Виталик пришёл домой в грязных ботинках, она ремнём добивалась от него признания, что он тоже был там. Плача не столько от боли, а сколько от обиды, Виталька клялся, что его там не было. Мать так и не поверила, что её шалопай остался в стороне от этого взрыва.

– Прибью, если узнаю, что ты ещё раз к минам близко подойдешь, – подвела мать итог своего допроса.

Потирая «мягкое место», пострадавшее от ремня, Виталька в уме всё же прикидывал, как осуществить свой план. Ведь они с Витькой Сериковым уже всё подготовили, не хватало только снаряда или миномётной мины, чтобы сдетонировать всю сложенную ими горку из мин.

Неделю Виталька сидел дома, мать не выпускала его даже на улицу. Наконец, она разрешила ему выйти из дома и принести воды с колодца. Тут-то Витька Сериков и доложил ему, что нашёл мину у Игумновских пацанов, но они за неё требуют кисет махорки. Виталькин дед выращивал себе табак-самосад, который осенью развешивал сушиться на чердаке и пользовался им в течение года. Улучив момент, когда никого не было дома, Виталька влез на чердак и взял там несколько веток самосада. Ободрав листья в кулёк из газеты, он передал табак Витьке Серикову. Через несколько дней мина лежала в укромном месте у забора. Но дед заметил пропажу табака, и Виталька опять получил взбучку. Его обвинили в курении, а домашний арест продлился ещё неделю.

В деревне из уст в уста передавалась история, рассказанная милиционеру Витькой Губанковым. Виталик внимательно слушал её несколько раз, и каждый раз пытался представить себя в месте того взрыва, если бы ребята взяли его с собой. Нет худа без добра, из этой истории он понял, что надо быть осторожнее самому, и ещё надо будет контролировать дорогу, чтобы случайная подвода не попала в зону взрыва.

И вот очередной мощный взрыв потряс деревню. В некоторых домах даже вылетели стёкла из оконных рам. Женщины с тревогой бегали по деревне, разыскивая своих сыновей. Виталькина мать, вооружившись ремнём, вышла на крыльцо. По прогону мимо их дома со стороны взрыва пробежал Витька Сериков, а ведь его с Виталькой последнее время часто видела вместе.

– Витька! Витька, постой! – закричала она.

Витька с испугом посмотрел в её сторону, и, ускорив бег, помчался к своему дому. Материнское сердце ёкнуло, ноги подкосились. Ухватившись рукой за балясину, она так и села на ступеньку крыльца. Обливаясь слезами, она потряхивала рукой с ремнём и приговаривала: «Только приди домой! Только приди…». Она видела, как в сторону взрыва пробежала группа сельчан, все старались не смотреть в её сторону. Время шло, слёзы кончились, но тоска и тяжесть в сердце сковывали всё её тело. Она тупо смотрела перед собой и шептала молитву. Когда Виталька тихо открыл калитку и медленно вошел во двор, она попыталась подняться, но не смогла. Бросив ремень на землю, она закрыла лицо руками и зарыдала, приговаривая: «Слава те Господи! Слава те Господи…»

А всё произошло так. Рядом с горкой из мин Виталик с Витькой наложили большую кучу хвороста, в середину которой поместили миномётную мину. Когда костёр разгорелся, Виталик отправил Витьку охранять дорогу со стороны деревни, а сам побежал по дороге в сторону леса. Договорились встретиться после взрыва у воронки. В томительном ожидании Виталик ждал взрыва, который должен был вот-вот прогреметь. И тут из леса выехала подвода. Виталик помчался ей навстречу, махая руками. Мужик ехал в соседнюю деревню. Сбиваясь и заикаясь, Виталик вначале стал рассказывать о каких-то сапёрах, но, в конце концов, признался, что в костре рядом с дорогой лежит мина, которая должна взорваться. Виталик показал безопасный и более короткий проезд вокруг поля и даже проводил немного. В это время и раздался взрыв, а в небо взметнулось чёрное шарообразное облако, похожее на гриб. Взрыв был такой силы, что Виталик невольно присел на корточки и зажал уши ладонями, но было поздно, голова гудела, а в ушах стоял шум и свист.

Витька первым примчался к месту взрыва, не найдя там друга, начал кричать и звать его. Ответа не было. Зловещая тишина леса напугала Витьку, и тот побежал в деревню. Спустя некоторое время Виталик пришёл в себя и поспешил к месту взрыва. Витьки там не было, посмотрев по сторонам, Виталик увидел его, бегущего по дороге в деревню. Шанса догнать его у Виталика не было, и он грустно поплёлся домой, предчувствуя горячую встречу с матерью. Перед деревней он встретил соседей, которые с радостью закричали: «Да жив он, смотрите-ка, жив!»  «А мы его уже похоронить хотели!»

Воронка от взрыва к осени заполнилась водой, а со временем, этот водоём все стали называть «Виталькин пруд».

Заколдованное счастье

Пелагея сидела в саду на лавочке, дочка с внучкой пололи грядки. Помочь бы, да куда там, отработалась, уже за девяносто перевалило. Жизнь прожита, а какая она была? Какой могла быть? Часто мысленно она возвращалась с этим вопросом в прошлое. Её свадьба с Николаем вначале 1945 была скромная, война ещё не закончилась, да и денег не было. Николай пришёл с фронта без ноги, на протезе. Пенсия по инвалидности маленькая, Пелагея работала в стеклодувной артели, тоже копейки получала. Собрали только близких родственников, но всё ровно получилось большое застолье. Гости выпили "За молодых", покричали "Горько", стали дарить подарки. Кто-то дарил наволочки на подушку и желал хорошего сна, кто-то вручал что-нибудь из посуды и желал хорошего аппетита. Дошла очередь и до тётки жениха – Акулины. Та взяла буханку хлеба, отрезала с обеих сторон горбушки и, со словами: "А теперь посмотрим, хорошие ли зубы у молодых", – одну сунула в руки жениху, а другую невесте. И добавила: "Грызите!" Молодые добросовестно съели эти горбушки. Эта история со временем затерялась бы в памяти Пелагеи, но через год состоялась свадьба у дочки Акулины – Марии.

Неудачно жизнь у Марии складывалась. В сорок первом забрали её жениха на войну, поженится не успели, а проводила-то его видать хорошо! Проводила так, что забеременела. Жених погиб на фронте в первые месяцы войны. Родилась девочка, но в трёхлетнем возрасте она умерла. После победы в местную артель устроился новый рабочий, Ванька Виноградов. Высокий, неуклюжий и худой до такой степени, что получил кличку – "Жирный". Пошли слухи, что Акулина приворожила его к своей дочке. По деревне стали шептаться и про другие её проделки. Пелагея не верила в это. Свадьба Марии и Ивана была богатая – наряды, угощения. Пышностью и роскошью пытались затмить позор невесты, родившей в девках. И вот в разгар веселья Пелагея решила показать, что не в первый раз гуляет на свадьбах, тоже знает обычаи. Взяла буханку хлеба и повторила тост Акулины. Но горбушки молодым передать не успела, на неё набросилась Акулина. Выхватив горбушки, она бросила их Пелагее прямо в лицо. "Сама жри!"– со злобой сквозь зубы процедила она. «Но ведь ты же сама заставила нас с Колькой на нашей свадьбе их грызть», – растерянно проговорила Пелагея. "Вот и грызите их всю жизнь", – отрезала Акулина. Помнит Пелагея, как её тогда холодным потом обдало. "Да ты и впрямь колдунья что ли? – не ожидая от себя такой смелости, спросила она. "Каждый как может себе счастье добывает", – расплывчато ответила Акулина. С той свадьбы они перестали знаться, словно и не были родственниками. А Пелагее долго эти горбушки покоя не давали. Даже у батюшки в церкви совета просила, тот сказал: "Молись! Бог всё видит!"

Давно это было. Не получила Акулина от своего колдовства счастья. Ушла в мир иной вскорости вместе с мужем. У Марии счастливой жизнь тоже не сложилась, детей больше у неё не было. Ванька Жирный хозяином оказался плохим, да и умер рано. Хоронили Марию дальние родственники. Дом её продали, а новые хозяева его разобрали и построили свой. "Бабушка, пойдём пить чай!" – прервала её раздумья внучка. "Иду, иду!" – отозвалась Пелагея, мысленно возвращаясь в прошлое, где она прожила с Николаем в любви и мире почти сорок лет, столько позволили ему военные раны. Родила ему четверых детей. Хоть и жили бедно, влезая в долги, но детей подняли, вот и внуки уже подрастают, а в доме всегда был уют и звучал детский смех. Разве это не настоящее счастье!

Горькие итоги правильного решения сладкой задачки

Однажды зашел я в гости к старым друзьям. Захватил с собой, как говорится, "бабе цветы, детям -мороженое", вернее шоколадку.  Но просчитался, у них в это время была в гостях бабушка с внучкой. Я сразу не заметил её и подарил шоколадку сыну товарища. Тот, взяв её, быстро удалился в свою комнату. "Вот сладкоежка, спрячет сейчас и ни с кем не поделится", – покачала головой мама, и полезла в холодильник за продуктами. Мы с товарищем разговорились.. Бабушка, взяла внучку за руку и сказав нам:"Вы тут без нас справитесь",–  удалилась в детскую комнату, хитро подмигнув нам на прощанье. Мы замолчали и прислушались.

– А ты не хочешь угостить нас шоколадкой? – начала разговор бабушка.

– Я её уже съел, – сказал малыш.

– А хочешь, я расскажу тебе историю из моего детства?

– А она интересная и смешная?

– Это интересная история.

– Ну, если интересная, расскажи.

– Было мне тогда лет двенадцать, – начала свой рассказ бабушка. – Жили мы в деревне. Семья наша была большая, шесть человек. Мама с папой, да нас детей четверо, старшие сестра с братом, я и младший брат. Мама домохозяйкой была. Семья, хозяйство, огород, в общем, домашних забот с утра до позднего вечера ей хватало. Работал один отец, зарплата небольшая была, денег от получки до получки не хватало. Поэтому жили бедно, вкуснятины всякой, которые вы сейчас видите каждый день, у нас не было. Получит отец получку, идем в магазин и закупаем на месяц лишь основные продукты – масло подсолнечное, муку, сахар, соль, макароны, пшено.

 Сладости редко видели, но к чаю каждому мама выдавала по два кусочка сахара. Их можно было растворить в стакане с чаем, или пить чай вприкуску с сахаром. Можно было грызть кусочек сахара зубами и запивать чаем. А можно было попросить маму, и она специальными кусачками колола кусок сахара на мелкие кусочки. Тогда мы клали в рот кусочек сахара, и запивали чаем, потом брали следующий кусочек, и опять делали несколько глотков чая. Так мы продляли это сладкое удовольствие. Редко, в основном в дни получки и по праздникам, мы получали по одной конфете.

 Я, наверно, как и все девочки, очень любила сладкое, и из-за этого даже иногда обманывала младшего брата. Сидели мы с ним за столом рядом. Мама расколет наши куски щипцами, каждому положит кучкой на стол. Брат сразу ладошкой свою кучку накроет и по кусочку из-под неё вытаскивает. Я всегда раньше брата свой сахар съедала, сижу и караулю, когда он отвлечется и приподнимет свою ладошку. Иногда специально провоцировала его, в самовар пальцем ткну, смотри, мол, какой нос у тебя синий! Он в самовар уставится, а я цап его кусочек, и в рот. Иногда он не замечал пропажу, а то и уличал меня в краже, но было поздно, сахар был уже у меня во рту. Брат сразу начинал реветь, а отец отвешивал мне подзатыльник. Мама откусывала от своего куска кусочек и отдавала брату. Тот вытирал слёзы, и довольный показывал мне язык. Ведь, знала, что получу от отца подзатыльник, но так сладкого хотелось… – бабушка тяжело вздохнула и замолчала на несколько секунд.

– Ну рассказывай, что было дальше, – с нетерпением поторопил бабушку внук.

– Так вот, как-то, перед очередной получкой, подсолнечное масло закончилось. Заняла мама у соседей два рубля, дала мне бидончик и отправила в магазин, наказав, чтобы я купила один литр подсолнечного масла за один рубль восемьдесят копеек, а сдачу двадцать копеек принесла ей.

 Магазины в то время были не такие, как сейчас, супермаркеты. Помещение было разделено прилавком и витриной на две половины. Одна для покупателей, а на второй, за прилавком, продавщица тетя Дуся с товаром. На прилавке весы, да не такие, как сейчас, в супермаркетах, и даже не такие со стрелкой, как на рынках. А две чаши на коромысле с уточками. На одну чашу помещали продаваемый товар, на вторую чашу клали гири, и определяли вес товара. У каждого покупателя под продукты были тряпочные мешочки, у кого белые, у кого цветные. В них продавщица насыпала большим металлическим ковшом муку, сахар, пшено, соль.

А подсолнечное масло продавали в разлив из большой бочки. Продавщица накачивала масло из бочки специальным ручным насосом в большую кастрюлю, и мерной кружкой с длинной, как у половника, ручкой черпала из кастрюли и вливала в принесенную посуду покупателя. У каждого для этого был свой сосуд – у кого большая красивая бутылка, у кого крынка, у нас был трехлитровый бидончик.

А ещё у продавщицы были счеты, сейчас их, наверное, только в музее и увидишь. На деревянной рамке несколько рядов проволочек с десятью костяшками. На нижнем ряду каждая костяшка соответствует одной копейке, на втором ряду – десяти копейкам, третья проволочка разделяет рубли и копейки. Четвертая и выше – это рубли. Выдаст тетя Дуся какой-нибудь товар, и на счетах пальцем перебрасывает косточки справа налево: рубли – щёлк, десятки копеек – щелк, копейки – щелк.  Выдаст второй товар, опять: щёлк, щёлк, щёлк. И так после каждого товара. В конце вся сумма за покупки на левой стороне. Покупатель расплатится, тетя Дуся счеты за левый край возьмет, правым по прилавку стукнет, все костяшки в правую сторону съедут – счеты в исходном состоянии, и значит может походить следующий покупатель. Можно на очередь и не глядеть, по одному звуку счет можно определить, сколько покупателей отоварилось.

Так вот, покупателей в тот день, было много, в живой очереди стоят, разговаривают, витрину разглядывают. А нам-то, детям, как интересно было смотреть на недоступные сладости, представлять, как лакомишься ими, да слюнки глотать. Вот стою я в очереди, изучаю витрину, и вдруг вижу цену карамели в подушечках. Всего девяносто копеек за килограмм! В уме сразу сладкая задачка сложилась: «Сколько масла надо недолить в бидончик, чтобы сэкономить на сто грамм карамели?» А училась я хорошо, считать умела, и быстро в уме решила эту задачку.

Подошла моя очередь, я протягиваю бидончик продавщице и говорю: «Тётя Дуся, налейте, пожалуйста, не литр масла, а на пятьдесят грамм меньше. А на оставшиеся от литра девять копеек, взвесьте сто грамм подушечек. И дайте сдачу двадцать копеек». И отдаю ей два рубля.

Посмотрела тётя Дуся на меня с подозрением и говорит: «Поди, мать – то, наверно, велела купить ровно литр масла. Это ты сама решила себе карамелек – то купить?»

«Да нет, мама так сказала, мол, хочется вечером чайку с подушечками попить», – соврала я.

«Ну, ну! Но если мать придет с претензиями, что я недолила масла, я всё расскажу. И если ты обманываешь, тебе должно быть стыдно, ведь пионерка, поди, в школу-то с красным галстуком ходишь!» – сердито проворчала тетя Дуся.

Покраснела я, но ничего не сказала. Тётя Дуся налила масла, взвесила сто грамм подушечек в бумажном кульке и дала двадцать копеек. Не поднимая глаз, я выбежала из магазина. Мне было стыдно. Казалось, все в магазине догадались, что я вру.

Отойдя недалеко от магазина, я развернула кулек, и быстро, одну за другой, сжевала две подушечки. Но вместо ожидаемого удовольствия, на душе появилась тяжесть, и в голове промелькнула тревожная мысль: «А вдруг и правда мама заметит, что масла меньше и пойдет ругаться с тётей Дусей? И та расскажет правду! И все об этом узнают!» Мне стало стыдно и страшно. Я представила, как на пионерском собрании все будут осуждать мой поступок, а вдруг ещё и исключат из пионеров. И буду я ходить без галстука, и будут на меня все показывать пальцем и говорить: "Обманщица!" Мне так стало жалко себя, что я чуть не заплакала. Я бегом побежала домой и сразу с порога всё рассказала маме и расплакалась.

Мама ругать меня не стала, только, тяжело вздохнув, сказала: "Тут на хлеб денег нет, а ты конфетами одна захотела полакомиться". Она убрала кулек в шкаф и добавила: "Ну ладно, вечером будем пить чай с твоими конфетами".

Вечером, мама достала кулек и, вместо сахара, раздала всем по две подушечке. Всем, кроме меня. В кульке карамелек оказалось ровно десять. Посмотрев на меня, мама сказала: "Все по справедливости, Юля купила на всех карамельки, но свои две подушечки случайно съела по дороге из магазина".

Я покраснела, мне было очень стыдно и обидно, но не за то, что я осталась без сладкого, а за то, что мама обманула всех из-за меня, она ведь не сказала всей правды. Я заплакала и выбежала из кухни в комнату, упала на свою кровать и уткнулась лицом в подушку. Прошло немного времени, я услышала легкие шаги возле своей кровати. Подняв голову, я увидела маму и младшего брата. Мама протянула кулек и сказала: «Все вернули по одной карамельке для тебя!». А младший брат протянул на ладошке свою карамельку и сказал: "Возьми и у меня, мне одной хватило чаю попить".

И тут я поняла, что все считают, что я хорошая, что я о них думала, когда покупала конфетки! И даже младший брат. А я же думала только о себе. Я плохая, я лгунья. Я опять заревела и уткнулась носом в подушку. Мама сунула кулек мне в руку и со словами: "Любим мы тебя, глупая!" – погладила по голове. "Идем отсюда, – сказала она брату, и рукой подтолкнула его к выходу – Юля успокоится и придет пить чай". А я так в слезах и уснула. Вот такая история случилась со мной, – закончила свой рассказ бабушка.

– Хорошо, что ни кто не узнал, что ты тетю Дусю обманула, – сказал малыш.

– Да, ни кто не узнал, а мне до сих пор стыдно за этот поступок. А, ведь, я и не хотела есть твою шоколадку, я проверяла тебя на жадность! А ты ещё и обманул меня, – грустно сказала бабушка.

Мы не видели выражения лица малыша, а лишь услышали его рыдания и причитания: "Я не жадина и не обманщик! Вот шоколадка, возьмите сколько хотите!" Жена друга вскочила и хотела пойти в комнату, но друг её остановил. "Сиди, они сами разберутся!" – сказал он.

Из-за рыданий мальчика мы не слышали, что говорила ему бабушка, но мальчик перестал плакать, и вскоре они вошли на кухню. Мальчик протянул маме шоколадку и сказал: "Давайте пить чай с шоколадом!" Мама взяла шоколадку и улыбнулась. Мокрые глаза мальчика радостно засияли…

Шёл 1964 год

Она сидела на полу, обхватив руками колени и устремив пустой взгляд куда-то в прошлое. В руках она держала фотографии, а на полу рядом с ней были разложены альбомные листки с детскими рисунками сына. Сегодня ему исполнилось бы десять лет, а в прошлом году он умер именно в день своего рождения. Это было недавно, но, кажется, это было так давно, в той, другой жизни, которой уже нет и никогда не будет. Пустоту в душе сменила ноющая тоска, слезы заполнили глаза и лениво потекли по щекам. Осознание невосполнимой потери вновь сжало душу, сдавило грудь, мешая дышать, а сердце опять пронзила острая боль. Чувство собственной вины в его смерти словно тяжёлой ртутью заливало всё тело, сковывая не только мышцы, но и мысли. Зачем, зачем с первых дней жизни она твердила ему: "Ты же мужчина! Плачут девочки! Боль надо уметь терпеть!"

Первый раз она сказала это ему, когда он только-только начал ходить. Запутавшись в своих ногах, он упал, ударился головой о ножку стола и заплакал. Позднее прищемил пальчик ящиком комода так, что ноготок посинел. Потом, разбаловавшись на качелях, получил в лоб деревянным сиденьем. И каждый раз она внушала ему: "Ты же мужчина! Боль надо терпеть!"

Был однажды смешной случай, вспомнив его, она даже улыбнулась и смахнула со щеки слезу. Лет пять ему тогда было. Суббота. Банный день. Мылись на кухне у русской печи. Она налила в металлический тазик горячую воду из чугуна, вынутого из печи, попробовала рукой – горячо. Она решила разбавить кипяток холодной водой. А он говорит: "Не надо, я же мужчина!" И встаёт обеими ногами в тазик. Вода начинает обжигать ему ступни, он по очереди вытаскивает ноги из воды, стараясь остудить то одну, то другую. Понимая что это не помогает, он кричит ей: "Мама, мама! Вытаскивай меня скорее, я уже не мужчина, я уже женщина!" Она вытащила сына, ноги по щиколотки покраснели, но он не заплакал, а шёпотом попросил: "Только ты никому не говори, что я немножко побыл женщиной. Я же не плачу!"

Да, сын научился терпеть боль. Это его и погубило. Когда у него заболел правый бок, а до дня рождения оставалось несколько дней, он промолчал и всё время терпел эту боль. Лишь когда температура поднялась выше сорока градусов, и началась рвота, она узнала про боль. А он стиснув зубы твердил: "Я же мужчина!"

Когда она везла сына в сельскую больницу, ей казалось, что лошадь еле-еле передвигает ноги. К обеду приехали в больницу. Врач, осмотрев сына сказал: «Это гнойный аппендицит», и, разведя руками, отправил их к хирургу в больницу близлежащего городка. Двадцать километров пути ей казались бесконечными. Сыну становилось всё хуже и хуже, он начал бредить, иногда среди его лепета она слышала: "Я же мужчина!" В белой рубашке и красном галстуке, с двумя красными яблоками на груди, в маленьком гробу он совершенно не был похож на мужчину. Зачем, зачем она с детства внушала ему это. Она отпустила колени и легла спиной на пол, устремив потухший взгляд в потолок. Вот уже год его нет, а виновата в этом она сама. Слезы ручейками побежали по вискам. Воспоминания окунули её в леденящий холод кладбища. "Господи, зачем ты забрал его?" – прошептала она. Чувство безысходности вновь сковало душу, и с этим ей придётся существовать всю оставшуюся жизнь…

Вовка и Танька, это было так давно…

Вовка стоял в углу около входной двери. Мать наказала его за промоченные валенки.  А дело было так. На дворе конец марта, днем снег тает, на дороге образуются лужи, а ночью мороз, и лужи покрываются льдом. Во время прогулки Вовка решил пробежаться по льду одной из таких луж. Лед был тонкий, и на самой середине лужи, не выдержав веса Вовки, проломился. Вовка обеими ногами оказался в воде, которая моментально заполнила оба валенка. И хотя, выскочив из лужи, Вовка быстро вылил из валенок воду, портянки оказались мокрыми, сколько не пытался Вовка выжать из них воду. И, тем не менее, наказания можно было избежать, если бы высушить портянки на печке так, чтобы не заметила мать. Можно было бы, если бы не эта ябеда – Танька. Она быстро  побежала домой и рассказала все матери.

Танька – это его младшая сестра, ей пять лет и она на два с половиной года младше Вовки.  Сколько себя помнит Вовка, Танька всегда была его «хвостиком», наверное с того момента как сделала свой первый шаг.  Куда бы он ни шел, чтобы он не делал, Танька всегда была рядом. А Вовка должен был следить за ней, помогать ей одеваться,гулять с ней, выполнять все её прихоти, иначе Танька жаловалась родителям, и он получал наказание.

И вот снова из-за этой Таньки, Вовка с обеда стоит в углу и изучает рисунки на обоях. А эта ябеда играет со своей куклой, специально громко с ней разговаривает, чтобы ему, Вовке, было еще обидней.  Вовка вздыхает. Ладно, ладно! Он еще отомстит ей, припомнит ей её предательство.

Танька водит куклу за ручку, словно гуляет. Проходя мимо кровати, она отодвигает подзоры (подзоры – это занавеска на кровати, прим. автора) и показывает кукле Вовкин самодельный парусный корабль. У Вовки кончается терпение, и он громко кричит ей из угла: «Не трогай мой корабль, ябеда! Отойди от кровати!» « А то, что ты сделаешь? Из угла выйдешь? Тогда и завтра будешь там весь день стоять! Мама так сказала!» – съязвила Танька. Вот зануда. Вовка и сам знал, из угла без разрешения – ни ногой! Это закон, который нарушать нельзя. Так заведено!

А Танька продолжала знакомить свою куклу с кораблем и разговаривать с его капитаном – Врунделем. Так называл Вовка самодельную куклу-матроса, которого помогла сделать мать из белого лоскутка материи. Скатав шарик из ваты, она положила его на середину лоскута, свернула лоскут в кулек и перевязала шарик суровой ниткой. Получилась голова куклы. Потом ножницами она раскроила лоскуток так, что получились руки, туловище и ноги. Затем она прошила края среза иголкой с белой ниткой, постепенно набивая внутрь вату. Получившуюся фигурку мама разрисовала черным карандашом. На голове она нарисовала глаза, нос, рот, закрученные усы и бескозырку. А на туловище до пояса она нарисовала тельняшку, а ниже пояса просто закрасила все в черный цвет. Этого матроса Вовка и назвал Врунделем, присвоил ему звание «капитан» и поручил командовать парусным кораблем, сделанным из перевернутой вверх ножками маленькой скамеечки, на которую садился отец, когда занимался починкой обуви. И вот сейчас, пользуясь беспомощностью Вовки, Танька нахальным образом играла его кораблем. «Еще раз говорю, оставь мой корабль в покое», – строго проворчал Вовка.

«Ну и ладно, Катенька, пойдем отсюда, пусть этот Врундель один скучает!» – опять съязвила Танька, расправила подзоры и повела куклу в другой угол комнаты.

День подходил к концу, уже смеркалось. Родители были в гостях у теток, которые жили по соседству, в этом же доме, за стенкой, но вход к ним был с другой стороны дома. Поэтому через общую стенку было хорошо слышно, как они веселились.  Возвращаться домой родители видно не торопились. В избе стало сумрачно, Вовка присел на порог. «Сейчас ты попросишь, чтобы я включил свет», – позлорадствовал про себя Вовка.

Однако Танька не стала просить, а сама влезла на лавку и, встав на цыпочки, дотянулась до черного выключателя и щелкнула им. Единственная лампочка в черном патроне, висевшая под потолком в середине комнаты, ярко загорелась, и в комнате стало светло.  Вовке стало досадно, что Танька справилась без его помощи. Ничего, еще попросит что-нибудь.

Танька ушла в сторону своей кровати, из Вовкиного угла не было видно, чем она там занимается, мешала печка, стоящая почти посередине комнаты. По звукам можно было догадаться, что она укладывает свою куклу спать. При этом она громко уговаривала её: «Не плачь Катенька, этот противный Вовка не дал тебе поиграть с Врунделем, он злой сегодня, потому что его наказали. Завтра он будет добрый и разрешит Врунделю прийти к тебе в гости». Потом она что-то стала нашептывать кукле и через некоторое время за печкой наступила тишина.

Вовка нарушил закон, и потихонечку вышел из угла. Прижимаясь спиной к печке, он осторожно продвинулся вдоль неё и заглянул за угол печки в сторону Танькиной кровати.  Танька лежала на не разобранной постели, в одежде, обняв куклу. Она спала.

«Вот, зануда, даже валенки не сняла. Вот так и лежи, мать придет и всыпает тебе за то, что в одежде на покрывало влезла», – прошептал Вовка. Он уже собрался вернуться в угол, но что-то его остановило, что-то непонятное, необъяснимое, словно живое, шевельнулось у него в груди.

Вовка, уже не скрываясь, смело вышел из-за печки и подошел к Танькиной кровати.  Танька лежала на левом боку лицом к стенке, поджав ноги.  Что-то жалобное и беззащитное было в её позе, в том, как она прижимает к себе куклу, как свернулась в комочек, в её валенках, со стертыми почти до дыр подошвами. И тут Вовка почувствовал, что снова в сердце что-то затеплилось, появилось ощущение, что кровь наполнилась мелкими пузырьками, как в стакане с шипучкой, и эти пузырьки вихрем двигались внутри Вовки.  Вон, валенки как стерлись, носится за ним везде «хвостиком», проходу нет, даже ребята на улице иногда издеваются и дразнятся: «Жених и невеста, ходили в одно место».  Вовке – то от этого обидно, какая она невеста! А Танька маленькая, не понимает, что это обидно, наоборот, жмется к нему и улыбается. А недели две назад, мать послала в магазин за буханкой хлеба, так эти вредные Глобус и Гунька хотели у него сдачу отнять. Танька не испугалась, как налетит на них со своими кулачками, кричит: «Отстаньте, сейчас мамку позову!»  Отстали!

«Ну что, ябеда, попадет тебе за валенки на покрывале» – как-то уже без злобы подумал Вовка.  Вздохнул. Подошел к кровати и осторожно стащил с Танькиных ног валенки. Танька слегка вздрогнула, но не проснулась, а только посильнее прижала к себе куклу.

Вовка вернулся в свой угол. Веселье за стенкой продолжалось, родители, похоже, домой не торопились. Вовка почувствовал желание сбегать «до ветра», но одному выходить во двор ночью было страшновато. Обычно в таких ситуациях выручала Танька, она всегда соглашалась, и они, набросив на себя пальтишки, выбегали на улицу за дом. А там сарай с незакрытыми воротами, в котором может быть нечистая сила, недалеко колодец с журавлем – там водяной, а вдвоем-то и не страшно. Но сейчас Танька спала, и Вовка один идти на улицу не решился. "Потом мать проводит," – подумал он.

Посидев немного на пороге, Вовка на коленках подполз к своей кровати, где за подзорами стоял его парусник.  Парусник выглядел шикарно – мачта с парусами, груз, капитан. Мачта крепилась веревочками к гвоздикам, вбитым в задранные вверх ножки скамеечки, как будто настоящими канатами. Возле мачты пустые спичечные коробки, это сундуки с драгоценностями пиратов, рядом бочка с ромом, это был бочонок от лото с цифрами 11, «барабанные палочки». А ведь этот бочонок где-то нашла Танька и подарила его Вовке. Рядом с бочонком сидел капитан Врундель.

«Ну что, капитан, не захотел ты сегодня поиграть с Катькой?» – полушепотом спросил Вовка у Врунделя. Вовка оглянулся и посмотрел на Таньку. Видимо ей что-то приснилось, потому что она глубоко вздохнула, а выдохнула медленно, с тихим стоном. Вовка встал на ноги, подошел к Танькиной кровати. Лежать Таньке было неудобно, её голова сползла с подушки и, сильно согнув шею, прижалась к плечу. От этого её курносый носик будто бы еще больше задрался вверх. И вновь ощущение шипучки внутри, и Вовкино  сердечко стало медленно сжиматься от жалости к этому беззащитному и родному комочку.

Вовка влез на придвинутый к Танькиной кровати табурет, осторожно завернул покрывало и одеяло от стены, переложил подушку на открывшуюся простыню. Встав на край кровати коленками, поочередно передвинул Таньку, вначале голову на подушку, потом ноги на простыню. Танька даже не проснулась, только опять тяжело вздохнула и повернулась на правый бок, не выпуская из рук куклу. Вовка укрыл её одеялом, а покрывало завернул и повесил на заднюю спинку кровати.  Поставив табуретку на место, он опять присел на корточки возле парусника.

«Ну ладно, Врундель, иди, поиграй с Катькой» – сказал Вовка, взял капитана, отнес его на Танькину кровать и положил рядом с куклой. Он вернулся на порог, сел и задумался: «А может быть Танька и не ябедничать побежала к матери, когда я провалился в лужу, а наоборот, испугалась за мою жизнь и побежала за помощью? А я её – ябеда, да ябеда!»

Вовка опять присел на коленках перед своей кроватью и, сунув руку под матрас в изголовье, достал металлическую банку из-под зубного порошка с крышкой.  В этой банке он хранил свои ценные вещи – пару значков, три старинные монеты, небольшой осколок магнита. Отдельно в спичечном коробке лежало несколько сверкающих новых монет этого, 1961 года, целое богатство – сорок семь копеек.  Но Вовка достал коробку не из-за монет. Там ещё лежала шоколадная конфета «Красная шапочка» из новогоднего подарка, которую он хранил уже третий месяц. Вовка достал конфету, и понюхал её. Кажется, она до сих пор сохранила запах Нового Года. Вовка закрыл банку и сунул её на прежнее место. Потом он тихонько подошел кровати, на которой спала Танька, и положил конфету под её подушку.

Вернувшись на свое место, Вовка сел на порог, уперся локотками рук в колени, положил голову на кисти рук, сжатые в кулаки, и подумал: "И че я её зову Танька, да Танька? Может быть надо поласковее называть – Таня, Танюшка, Танечка?"

Кругленькое зеркальце детства

Начиналось все с необычного явления природы – солнечного затмения, о котором знали заранее и все к нему готовились. Кто-то коптил кусочек оконного стекла, кто-то подбирал цвет осколка от пивной бутылки. И только мой сосед по парте Валька Круглов, все звали его "Валёк", был спокоен. Он заявил, что знает как можно посмотреть затмение солнца, не глядя на солнце. Всем хотелось узнать как, но Валёк свою тайну не выдавал.

И вот наступил день затмения. Небо синее – синее, ни облачка.  На первой перемене все высыпали на школьный двор и, достав приготовленные стёкла, щурясь, стали рассматривать солнце. Но оно было такое же, как обычно – круглое.

И тут появляется Валёк. Он с хитрой улыбкой достал из кармана маленькое круглое зеркальце, и направил, пойманный им, солнечный зайчик на побеленную известью, отштукатуренную стенку школы. Все увидели четкое изображение  яркого круга, у которого с одной стороны был отрезан маленький кусочек. "Затмение только начинается, – прокомментировал Валёк, – на следующей перемене будет виднее".

С нетерпением все ждали следующую перемену. Действительно, солнечный зайчик Валькиного зеркальца превратился в полумесяц. Многие и в свои закопченные стекла тоже видели месяц, вместо круглого солнечного диска. Странно было видеть, как в полдень становится сумрачно, как будто наступил вечер. Валькино зеркальце было нарасхват! Каждому хотелось поиграть на школьной стене таким необычным зайчиком. Валёк ходил королем, разрешая попользоваться зеркальцем то одному, то другому ученику.

 Но к последнему уроку природа пришла в обычную норму, солнечный зайчик от круглого зеркальца снова стол круглым. И у всех к нему пропал интерес. Но не у Вальки. Во время урока он достал зеркальце, зажал его в ладони левой руки и опустил руку между ног вниз, под парту. Делая вид, что пишет правой рукой, он стал всматриваться в зеркальце. Вдруг он хихикнул и быстро убрал зеркальце в карман пиджака. Потом он наклонился ко мне, и, дождавшись, когда и я наклонюсь в его сторону, тихо прошептал: "А у Ленки-то трусики голубые!" И снова хихикнул.

От одной мысли, что он увидел Ленкины трусики, меня охватило такое чувство, словно я выскочил из бани. Я покраснел, наверно как рак. Я наклонил голову и боялся пошевелиться, а вдруг сидящие сзади нас двоюродные сестры Трифоновы Танька и Ленка заметят моё смущение.

Тем временем Валёк ещё несколько раз ухитрился воспользоваться зеркальцем, и каждый раз подмигивал мне и хихикал.  Со временем моё смущение прошло, и в душе я стал даже завидовать Вальке. Мне тоже очень захотелось взглянуть на Ленкины трусики. "Дай мне посмотреть", – спросил я у Вальки и почувствовал, что снова покраснел. Валёк хмыкнул себе под нос  и незаметно под крышкой парты протянул мне зеркало.

Взяв зеркальце в левую рука, я занял такую же позу, как и Валек – правая рука с ручкой на парте, левая между коленок. Учительница что-то писала на доске.  Я быстро переключил все внимание на зеркальце. Вначале я ничего не увидел. Присмотревшись, стал различать темные боковые ножки стоящей сзади парты. Круглое зеркальце умещалось в ладони, и я стал поворачивать его, то влево, то вправо, то вверх, то вниз. И вдруг меня словно прострелило молнией, голову бросило в жар, а спина покрылась холодным потом. Я увидел в зеркальце чьи-то голые коленки. Я выдернул руку из-под парты и понял, что опять краснею. А от того, что мне казалось, что все это видят, мне стало очень стыдно. Учительница что-то диктовала, все писали, не обращая на меня внимания.

Отдышавшись и успокоившись, я повторил попытку. Оказалось, что в первый раз я поймал в зеркало Танькина ноги, точнее её икры, приподняв зеркальце повыше, я увидел подол платья, закрывающий колени.  Сердце колотилось так, что его должны были слышать все, включая учителя. А в душе промелькнула досада, через подол трусики не увидишь.

 Сердце успокоилось, я даже как-то осмелел, и уже, не делая перерыва, тронулся искать Ленкины  колени. Это у меня получилось очень быстро, но сердце вновь стало биться сильнее и сильнее. Я уже видел слегка раздвинутые колени, но внутрь манящего взгляд пространства я заглянуть не смог, Ленкины колени были направлены не в мою сторону, а в сторону Вальки. И мне довелось увидеть только кусочек внутренней стороны правой ноги, уходящей в глубину вожделенного пространства под подолом платья.

Я с досадой вынул руку с зеркальцем из-под парты. Валёк с немым вопросом смотрел на меня. Не дождавшись моего ответа, он шепотом спросил: "Ну, чё? Видел трусики"? Я хотел было соврать, но только  отрицательно покачал головой.

Тут зазвонил звонок, урок окончен. Все поскакали с мест. "Возьми себе зеркальце, – сказал Валёк, – в другой раз посмотришь, может быть повезет". Он посмотрел на меня и хитро улыбнулся.

Были ещё попытки, заглянуть под юбку Лене, пересаживаясь с Вальком на парте, были детские ухаживания за Ленкой, были школьные новогодние праздники, на которых я танцевал с Ленкой в паре, были тайные переживания из-за отсутствия взаимности. Когда-то давно было детство…

Прошли года, и вот однажды перебирая старые вещи на чердаке, я наткнулся на свой старенький портфель. В нем вместе  с различными памятными детскими сувенирами  я увидел это маленькое кругленькое зеркальце.  Волна прошлых воспоминаний всколыхнула в памяти те детские переживания. С каким-то душевным трепетом я взял в руки зеркальце, которое хранит большую тайну первой детской любви, и заглянул в него. Не поверите, но из зеркала с хитрой улыбкой на меня смотрел Валёк …

Первый судьбоносный экзамен

Вовка не спал. В щель под дверью из коридора проникал не только свет, но и противный запах общественного туалета, находящегося напротив. Это действовало на нервы и портило настроение.

А настроение и так было неважное. Утром будут известны оценки первого вступительного экзамена, и станет ясно – готовиться к следующему, или собирать свои манатки и возвращаться домой. Вовка тяжело вздохнул и повернулся лицом к стене, пружина железной кровати противно заскрипела. Вовка старался уснуть, но мешали раздумья.

В этом общежитии Вовка поселился на время вступительных экзаменов. После школы он мог бы работать в совхозе, удостоверение тракториста было с восьмого класса. Но тогда бы его забрали в армию на целых два года, а туда Вовке совсем не хотелось. Учился он хорошо. Учителя посоветовали поступать в МАИ, там конкурс – всего три человека на место.

Задремав под утро, Вовка проспал завтрак, буфет на первом этаже уже закрылся. Разбитый и уставший он пошёл в приёмную комиссию. На душе тоскливо, желудок скукожился и подсасывает. Ноги, словно чугунные, тяжело одолевали каждую ступеньку парадной лестницы, ведущей в приёмную комиссию. В голове назойливо звучали слова песни: "Последний нонешний денёчек гуляю с вами я друзья…" «Нет, только не армия!» – грустно подумал он, прогоняя навязчивый мотивчик.

Справа обогнала девушка в мини-юбке, её красивые ножки легко и быстро пересчитывали ступеньки. Как всегда, Вовка проводил их краем глаза и украдкой заглянул под юбку, когда девушка была на верхней ступеньке лестницы. Обычно это приносило душе сладострастное удовольствие, но сейчас это лишь усилило тоску, ведь таких ножек в солдатской казарме не увидишь. Он тяжело вздохнул и продолжил движение вверх. Огромная доска объявлений с результатами первого вступительного экзамена располагалась в фойе второго этажа прямо напротив лестницы, и, по мере подъема Вовки, надвигалась на него грозной скалой, готовой в любой момент обвалиться и придавить его.

Вокруг суетились абитуриенты. Осмотревшись, Вовка втиснулся в эту разноцветную толпу и пробился к ведомости с неудовлетворительными оценками. С замиранием сердца дважды просмотрел список. Не найдя своей фамилии облегченно вздохнул. Появился шанс не попасть в армию. Рядом зарыдала девушка, та – с красивыми ножками, видимо получила двойку. Вовка даже позлорадствовал – конкурентов стало меньше!

Вовка переместился к спискам с оценкой "удовлетворительно". Опять два раза просмотрев список, он не нашел себя. На душе потеплело. В списке четверочников он тоже отсутствовал. Вовку охватило волнение, где-то в подкорке мозга возникло подозрение, не забыли ли его вообще. Сердце застучало ещё чаще. Возле списка отличников народу было немного, и он сразу увидел свою фамилию. Сердце захлебнулось радостью, остановившись на мгновение, оно  затрепетало, пытаясь выпрыгнуть из груди. Имя и отчество тоже его! Ощущение эйфории заполнило все тело. Вовка попятился назад, отделился от, сразу ставшей серой, человеческой массы абитуриентов и быстро двинулся вниз по лестнице. Он не шел, он плыл в воздухе.

Тело плавно опускалось по ступенькам вниз, а душа парила там, на втором этаже! Радость, блаженство, восторг и умиротворение переполняли его. Такого безграничного счастья он ещё ни разу не ощущал. Тут же появилась уверенность в своих способностях, он ощутил необъяснимую жажду подготовки следующего экзамена. Ночные страхи и следы бессонницы исчезли, Вовка был бодр и активен.

На улице толпились оживленные абитуриенты. Вовкины глаза с удовольствием ловили голые коленки и лодыжки девочек, манящие своей таинственностью и вновь вызывающие в нем волнительное наслаждение. «К черту армию, я поступлю в МАИ!» – громко крикнул он и, гордо подняв голову, зашагал в общежитие, уже не казавшее ему таким противным.

Сёрфинг по волне моей памяти

Подходил к концу 2020 год. Снежная метель старалась накрыть праздничным покрывалом города, леса, поля и дороги. На обочине одной из таких дорог стояла машина  с включённой аварийной сигнализацией, голова водителя лежала на руле, а из динамиков громко звучала мелодия со словами:

Ничего никогда не узнал я, и не у кого спросить.

Ничего не прочел в газетах, да и что они могут сообщить?

Про ту, с золотистой кожей, на тоненьких каблучках…

Перед закрытыми глазами водителя медленно проплывали кадры далекого 1976 года. Той осенью диск Тухманова "По волне моей памяти" очень быстро набрал фантастическую популярность. Его мелодии и песни звучали везде, доносились они и из многих окон нового общежития МАИ, где на девятом этаже проживали студенты экономического факультета, первокурсницы Лена с Машей и пятикурсница Ира, землячка Лены. А на десятом этаже жил он, Влад, студент радиофакультета. На Новогоднем Огоньке под мелодии этого диска с ними и началась эта история.

Ира.

С Владом Ира познакомилась на втором курсе, "на картошке". Сборная бригада студентов МАИ жила хорошо, днем дружно работали, вечером весело развлекались в сельском клубе. Устраивали "капустники", танцевали. Высокий, общительный, да и к тому же симпатичный Влад был объектом интереса всех девчонок. Но ни одна так и не сумела покорить его сердце, несмотря на то, что некоторые откровенно "вешались" ему на шею. Одних он сразу корректно ставил на место, с другими мог и пообниматься, но дальше безвинных поцелуев дело не шло. Ира тоже положила на него глаз, но вовремя поняла о бесперспективности этой затеи, согласилась на обычную дружбу, которая все эти годы поддерживалась приглашениями на дни рождения, походами на закрытые просмотры фильмов, таких как "Зеркало" Тарковского и фильм США "Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли", посещениями вечеров, проводимых в масштабе факультета. Билеты на эти мероприятия в Комитете комсомола обычно доставала она. Иногда она в глубине души даже обижалась, что Влад вообще не воспринимает её как девушку.

И вот на пятом курсе Ира решила предпринять попытку завоевать сердце Влада на Новогоднем Огоньке факультета. Поскольку на экономическом факультете мальчиков было мало, было разрешено приглашать парней с других факультетов, и Ира пригласила Влада. Она была ведущей праздника и сидела за столиком участников художественной самодеятельности, поэтому посадила Влада за столик, где сидели первокурсницы, предварительно собрав там самых непривлекательных. Ведение Огонька оказалось намного хлопотней, чем она предполагала, поэтому за весь вечер всего пару раз смогла станцевать с Владом. Но он был не в обиде, с удовольствием развлекал первокурсниц и как всегда имел у них успех. С огорчением она наблюдала, как в конце вечера он пошел провожать Лену, эту смугленькую толстенькую коротышку, которую она сама пригласила на праздник.

Влад

Влад был обычным студентом, к пятому курсу он понял смысл учёбы, научился познавать науку и отдыхать. По натуре он был общительный человек, легко сходился с людьми, у него было много друзей, даже среди девчонок. Одной из них была Ира, однокурсница с экономического факультета. Все годы учёбы они поддерживали связь, иногда встречаясь каждый день, иногда не видясь неделями.

Никаких намёков на любовные отношения у них ни когда не было. Просто дружба. У Иры была возможность доставать пригласительные билеты на различные мероприятия, иногда она приглашала Влада. Вот и на Новогоднем Огоньке экономического факультета он оказался благодаря Ире.

Влюблялся Влад часто, но в любовных отношениях был однолюб. Если он отдавал свое сердце девушке, другие девчонки его уже не интересовали. Сам он ни разу не прекращал отношений. Расставались, если возникали взаимные разногласия, или девчонка уходила по своим причинам. Влад переживал разрыв, но недолго, быстро находя замену. Вот и на этот вечер он шел почти свободным. Неделю назад свидание с девушкой закончилось глупой ссорой. Сам он мириться не собирался, но простить мог бы. Поэтому никаких планов на вечер он не ставил, просто хотел расслабиться. Ира посадила его за столик с первокурсницами, и это его устраивало. Он решил сыграть сегодня роль джентльмена. Несколько шуток, удачный тост, бокал  сухого вина – и девочки забросали его восхищенными взглядами, которые подогревали его самолюбие, но в данный момент не затрагивали его сердце. Но всё же, один взгляд зацепил его. Ничего особенного в девчонке не было, но во взгляде её темных глаз он увидел не восхищение и восторг, а любовь. Она не изучала его взглядом, она украдкой любовалась им, а если их взгляды встречались, скромно отводила глаза. И это ему понравилось. Танцуя с ней медленные танцы, он ощущал её трепет от своих прикосновений. Касаясь своей головой её волос, он с каким-то упоением ловил их запах и наслаждался созерцанием её смуглой кожи на шее. Во время разговора она опускала глаза, словно боялась посмотреть на него. Её поведение интриговало, и он предложил проводить её домой. По дороге они повалялись в снегу, поиграли в салочки. Она преображалась на глазах, смеялась каким-то загадочным смехом, с удовольствием взяла его под руку. Предыдущая девушка постепенно стала освобождать место в сердце, и у него появилось какое-то теплое отношение к Лене. Когда вышли из лифта, у него даже возникло желание поцеловать её, но не получилось. Она устранилась и снова не дала взглянуть в глаза. Как-то нелепо предложила встретиться завтра и, не дождавшись ответа, убежала в комнату. А назавтра он уехал в деревню, и там его девушка, попросив прощение, снова полностью заняла сердце. Спустя неделю, он встретился с Леной в лифте. Моментально пришла идея избежать неприятных объяснений, сделав вид, что не узнал её. Он видел, что Лена страдала и мучилась, но не считал себя виновным, ведь он ничего ей не обещал, даже ни разу не поцеловал. А к весенней сессии он даже перестал её узнавать.

Лена.

Лена жила в небольшом городишке под Воронежем. Возможно, обилие солнца придало её коже смуглый оттенок. Ростом она была пониже своих сверстниц, поэтому носила туфли на высоком каблуке, что доставляло ей немало трудностей из-за повышенного веса, бороться с которым ей тоже приходилось. Ира, живущая в соседнем доме, убедила её поступить в МАИ на экономический факультет, помогла устроиться в общежитие, да и вообще старалась помогать, чем могла. Она же и привела Лену на этот Новогодний Огонёк и, подсадив к ней за столик Влада, предупредила: "На вечер – он твой защитник, но не влюбляться! Он пятикурсник!" Но, как говорится, сердцу не прикажешь, и у Лены оно затрепетало при первом взгляде на Влада. Это был кумир её девичьих мечтаний, именно таким она его и представляла. Красавец Влад был на высоте: балагурил, участвовал во всех конкурсах и танцевал без устали. Лена молча наслаждаясь его присутствием, и вспыхивала, когда их взгляды встречались. С ней он станцевал почти под все медленные мелодии Тухманова. При этом, не скрывая своей симпатии, рассыпал ей комплименты. В конце вечера Влад заявил, что живет в том же общежитии этажом выше и просто обязан проводить Лену. Лена не верила своему счастью. Всю дорогу он шутил, обнимал и кружил её, и даже попытался завалить в сугроб. Под ногами скрипел снег, мороз щипал щёки, а откуда-то с небес звучал трек Тухманова:

… Дитя, сестра моя,

Уедем в те края,

Где мы с тобой не разлучаться сможем.

Где для любви – века,

Где даже смерть легка,

В краю желанном, на тебя похожем…

Лена была в прострации, всё происходящее было как во сне, она боялась, что сейчас проснется и всё исчезнет. Выйдя из лифта, Влад попытался поцеловать её в губы, но она настолько была опьянена свалившимся на неё счастьем, что не была готова к этой внезапной близости. Ей хотелось насладиться тем, что уже получила. Она как-то неловко отстранилась от поцелуя, прошептав: "Пожалуйста, оставим это назавтра!" Маша, услышав шум в коридоре, открыла дверь. Быстро простившись, Лена вскочила в комнату. Прижавшись спиной к двери, она замерла и закрыла глаза. Маша как из пулемета строчила вопросами: "Кто он? Откуда? Что случилось?" "Я влюбилась!"– только и сумела прошептать Лена. Прошел день, Влад не появился. Прошли неделя, месяц – Влад не заходил.  Более того, Лена иногда ехала вместе с ним в лифте, но он вел себя так, словно они были незнакомы. Сердце Лены разрывалось от отчаяния. Некоторые песни диска Тухманова стали для неё пыткой, она рыдала, слыша:

У меня при этом,

Перестало сразу бы сердце биться.

Лишь тебя увижу, уж я не в силах

Вымолвить слово, вымолвить слово…

Несмотря на это, она продолжала любить Влада.

Ира.

Чувство обиды на Влада сохранялось у неё до того момента, когда они  все вместе столкнулись в лифте. Влад разговаривал с ней, не обращая внимания на забившуюся в угол Лену. Он словно не заметил её. Выйдя с Леной у себя на этаже, Ира спросила у неё: "Что у вас произошло?" Лена, вытерев сразу набежавшие слёзы, сказала: "Ничего! Он ни разу со мной с того новогоднего вечера не разговаривал. Он даже не здоровается, когда вот так в лифте встречаемся",– сказала Лена и зарыдала. Настроение и Иры сразу поднялось, она улыбнулась и сказала: "Не расстраивайся, узнаю Влада. Значит, у него есть девушка, а он однолюб! Я же предупреждала тебя на огоньке!" С этого дня Ира участила встречи с Владом, находя различные причины. Но наступила преддипломная практика и каникулы. Она на несколько месяцев потеряла Влада из вида. В конце каникул  она заболела и приехала в общежитие в середине октября. Встретив в коридоре Лену, Ира была поражена произошедшими с ней изменениями. Это была стройная, хорошенькая девушка, светящаяся от счастья. Подозрения, возникшие у Иры, тут же подтвердились. "Влад меня любит!"– улыбаясь, призналась Лена.

Два месяца скрепя сердце Ира наблюдала за счастливой парочкой. Её возмущало то, что эта «серая мышка» за неделю добилась того, что она сама не смогла за несколько лет. План мести созрел как-то сам собой. Перед самым днем рождения Лены она поговорила с обоими по отдельности. Она ничего не придумывала, просто обрисовала картину недалекого будущего, и поделилась с каждым своими прогнозами возможных последствий. Она даже не подозревала о последствиях этих разговоров – она лишилась и друга, и землячки.

Влад

Во время летних каникул и преддипломной практики дела на любовном фронте Влада шли с переменным успехом, в итоге сердце его вновь оказалось свободным. В начале октября друзья Влада собрались отметить начало шестого курса в его комнате в общежитии. Чтобы это мероприятие не превратилось в пьянку, решили пригласить девчонок. Послали Влада на девятый этаж. Вначале он зашёл за Ирой, но её не было. Влад обошел несколько комнат, но никого не нашел. Пройдя по коридору, он услышал музыку в одной из комнат и постучал. Дверь открыла молоденькая девушка. Влад, используя всё своё очарование, объяснил ей причину своего прихода. Девушка позвала подругу, в которой Влад тут же узнал Лену. Она посмотрела прямо в его глаза, и он сразу утонул в них. Как кадры кинохроники в режиме быстрого просмотра промелькнули перед ним картинки Новогоднего Огонька. Её теплые взгляды на него, её неповторимый грудной смех, её дрожь тела при его прикосновениях, аромат её волос и притягательность смуглой кожи на шее, всё то, что завораживало его во время танца. Новогоднее тепло, зародившееся тогда в его сердце, заполыхало пламенем, сжигающим все сомнения – он любит её. С этого дня его жизнь разделилась на две составляющие – с ней и без неё. С ней он жил, дышал и был счастлив. Без неё – он существовал, что-то делал и с нетерпением ждал встречи с ней. Они гуляли, держась за руку, они наслаждались в объятиях друг друга, они улетали в нирвану в поцелуях. Они, словно стараясь наверстать упущенное время, упивались друг другом. Влад каждый раз проваливался в бездну темных Лениных глаз, черпая в них напиток любви, который не только не утолял жажду, а наоборот, разжигал пожар в сердце. Чтобы его потушить, достаточно было поцелуев и объятий, никакого желания перейти к более близким отношениям не проявлял никто из них. Он не заметил, как пролетело два месяца, приближался её день рождения. Влад уже начал задумываться о подарке. И тут он случайно встретился с Ирой. «Влад, зачем ты морочишь голову девчонке? Через три месяца получишь распределение куда-нибудь в Тюра-Там, и уедешь! Надолго! А Лене ещё четыре года учится. Ты её с собой возьмешь? Тогда прощай её высшее образование!» – Ира говорила то, что уже иногда возникало у самого Влада в мыслях, и шевелилось противным червячком в сердце. «Оставь её. Обстоятельства против вас. Пойми, чем ближе друг к другу вы сейчас станете, тем больнее разрыв будет для обоих. Любишь – уйди с её дороги сейчас!» – скороговоркой убеждала его Ира.

В день рождения Лены, на который его не пригласили, Влад долго стоял в цветочном магазине, переводя взгляд с алых роз на желтые хризантемы…

Лена

Словно в бреду пролетели весенняя сессия, каникулы, сентябрь. Лена ни разу не встретила Влада, её душа стонала от тоски. И вот, в начале октября в дверь постучали. Маша открыла и позвала Лену. В дверях стоял Влад. Лена чуть не потеряла сознание. А Влад просто, с улыбкой сказал: «Здравствуй, Лена!» «Он вспомнил! – мелькнуло в её голове, – Боже, как я его люблю!». Не раздумывая, она пошла с ним на вечеринку. Во время танца он обнял её, душа таяла, пластинка снова пела: «… Дитя, сестра моя, Уедем в те края …» Лена сгорала от любви! Отныне они каждый вечер проводили вместе. Ходили в кино, гуляли по Москве, но чаще проводили вечера на лестнице запасного выхода, поднимались на шестнадцатый этаж и там "ворковали". А когда она хотела уйти, он ставил условие – за каждую ступеньку поцелуй. И они спускались, целуясь на каждой ступеньке. Лена витала в облаках, с которых Ира резко спустила её на землю, встретив в коридоре: "Потеряла сердце, не теряй голову! Тебе еще четыре года учиться! Ему дипломный проект писать надо, защита на носу, а он с тобой время проводит. Ты хочешь, чтобы он завалил диплом, и шесть лет учебы пропали даром? Как он это переживет? А если защитит диплом, то через три месяца, получив распределение, уедет и забудет тебя! Не пара он тебе! Любишь – забудь его!"

Через два дня у Лены был день рождения. Она не приглашала Влада, но он пришел, подарил букет цветов, сказал: "Прости" и ушел. Лена, прижав к груди желтые хризантемы, упала на кровать и уткнулась лицом в подушку. Сердце сдавила ледяная глыба, но слез не было. В ушах надрывно звучало:

"… Будь, же, доволен осенним листочком!

В дружеской был он руке, хоть не ярок,

Будь ему рад, наконец, и за то что

Это последний подарок!…"

Мелкий снежок запорошил лобовое стекло, его белая пелена словно отделила Влада от реального мира. Воспоминания, наслаиваясь одно на другое, переносили его в то далекое время, и его душа не хотела возвращаться из прошлого. В голове сменяя друг друга пульсировали два вопроса: "Что было бы, если бы я выбрал алые розы? Ну почему человечество не изобрело машину времени?"

А может быть это и хорошо, что нет машины времени! Ведь природа уже подарила нам её аналог, это наша память. В любой момент мы можем переместится в прошлое, пройти по знакомым тропинкам, послушать разговоры друзей, полетать на крыльях любви, проанализировать своё поведение, и ничего не испортить в историческом течении событий, не спровоцировать распад социума и социальный коллапс..

А в динамиках аудиосистемы громко  звучало:

Когда это было, когда это было,

Во сне? Наяву?

Во сне, наяву, по волне моей памяти

Я поплыву…

Случай в стройотряде

В летние каникулы студенты 70-х годов прошлого века не только отдыхали от учёбы, но и старались в это время подзаработать денег, стипендии были небольшие, а мода в те годы требовала дорогих шмоток, которые поставляли фарцовщики. Поэтому, старшекурсники ехали на «шабашку», а основная масса студентов записывались в ССО – студенческие строительные отряды. Организация, подготовка и отправка ССО проходила под контролем Комитета ВЛКСМ института. В отряды набирались в основном ребята, но для «формирования у мальчиков высоких моральных и нравственных качеств» в каждой бригаде обязательно должна быть девочка.

После второго курса и я поехал в стройотряд «Вазуза». Отряд базировался в городе Сычёвка Смоленской области и назывался по имени реки, протекающей рядом с городом. Наша бригада работала на строительстве трассы Сычёвка-Вязьма, и у нас в бригаде была девочка Таня, а в бригаде, строящей гараж, работала её подружка – Лена. Фамилии не называю, со временем они подзабылись, да это и неважно.

До сих пор с удовольствием вспоминаю то лето. Работы было много, работа была тяжёлая – приходилось копать и перебрасывать грунт около водосточных труб, уложенных под трассой, и таскать бетон в носилках. Хотелось побольше заработать, поэтому работали на совесть. Входу была поговорка: «Два студента и лопата заменяют экскаватор».  Но никакая усталость не мешала хорошо отдыхать. Три раза в неделю на городской танцевальной площадке парка были танцы. Так получилось, что в нашем стройотряде собралась полная группа факультетского ансамбля, и танцы проходили под их живую музыку, что имело большую популярность в городе и собирало каждый раз много желающих потанцевать. А поскольку вход на танцплощадку был платный, выручка парка значительно увеличилась, и всем членам стройотряда разрешалось проходить на танцы бесплатно, а также бесплатно кататься на цепочной карусели, установленной рядом с танцплощадкой. Голова кружилась и от карусели, и от музыки, и от усталости. Но было весело и клёво, как сейчас говорят – комильфо. Питались в школьной столовой, которую нам предоставил город. Во время летних каникул столовая не работала, повара были в отпуске. Поэтому в состав стройотряда приняли студентку из пищевого института, она готовила, а в помощь ей выделялись ребята из каждой бригады по очереди. Пища была не изысканная, но очень вкусная, и мы часто бегали к буфету за добавками. Столовую украшало большое панно, нарисованное нашими художниками. В центре – полуобнажённая девушка с револьвером – зажигалкой. Она, то была с голой грудью, то ей по команде проверяющих и контролирующих рисовали бюстгальтер, который  тут же зарисовывался после ухода комиссии. Это происходило часто, поэтому к концу нашего пребывания на рисунке в грудной области образовались два внушительных бугорка. Было красиво и сексуально! Что-то я увлёкся предысторией, перехожу к сути.

Та вот, с Леной из гаражной бригады произошла такая история. Рядом со строящимся гаражом находился заброшенный колхозный сад. В те времена почему-то многие колхозы и совхозы бросали и вырубали сады, вот и этот был заросшим и неухоженным. В середине августа в саду появились спелые и очень вкусные яблоки. А лакомиться ими стали не только наши студенты, но и местные козы. Козы были пугливые и быстро убегали при появлении студентов. Но однажды одна коза не убежала, а продолжала поедать упавшие на землю яблоки. На её нагнувшейся к земле голове рога, хоть и небольшие, но были довольно острые и торчали воинственно. Вначале ребята с опаской смотрели на козу, но видя её миролюбивый характер, подошли поближе, и даже покормили яблоками, которые она брала прямо из рук. Так повторялось несколько дней, ребята даже подружились с козой и приносили ей со столовой кусочки хлеба, которые она съедала с большим удовольствием.

А кто определит, коза это или козёл? – однажды спросил кто-то из ребят.

– Конечно коза, – сказала Лена. – Она добрая и у неё вымя на животе, у бабушки в деревне была такая коза.

Все посмотрели на живот козы, там между задними ногами действительно болталось вымя с двумя маленькими сосками.

– Так у неё соски какие-то маленькие.

– Значит коза молодая, ещё не раздоенная, – просветила всех Лена. – Когда бабушка доила, там тоже вначале были маленькие, а потом растягивались.

– Вот бы её подоить! Ни разу козьего молока не пробовал – сказал кто-то из ребят.

– А я однажды у бабушки в деревне доила козу, это просто – призналась Лена.

– Вот ты её и подоишь! – подхватили идею бригадир.

– Ну вот ещё, не буду я её доить, – отмахнулась Лена. – Я и доила – то всего один раз!

– Ничего, вспомнишь, как это делала! Мы – то вообще ни разу не доили. Слово не воробей, сказала «доила», значит умеешь! Значит, тебе и доить! – настаивали ребята.

На следующий день в обед они прихватили из столовой небольшую кастрюлю и сразу отправились в сад. Коза, привыкшая к хлебным подачкам, уже ждала их там. Ребята стали кормить её кто хлебом, кто яблоками, а Лена с кастрюлей примостилась сбоку, присев на корточки. Коза стояла спокойно. Лена погладила ей спинку и осторожно потрогала вымя.

– Довольно упругое, молоко должно быть, – деловито заявила она и стала дёргать за соски. Но молока не было.

– Ты посильней сдавливай сосок! И пальцы не сразу все сжимай, а по очереди: вначале – указательный, потом – средний, затем – безымянный, а последним мизинец, – стали советовать ребята.

– Да я так и делаю, только сосок очень короткий, на два пальца только и хватает. Наверное, молодая ещё коза, – сделала заключение Лена.

– Какая молодая, вон рожищи – то какие, да и борода приличная, – возразил кто-то из ребят.

– Мужики, так это же козёл! – догадался бригадир. – Лена, за что ты там ему дёргаешь? –  договорил он и рассмеялся. За ним захохотали все остальные.

Лена вскочила на ноги, бросила кастрюлю и вся в слезах побежала к рукомойнику мыть руки. Она так обиделась, что хотела сразу уехать домой, не дожидаясь конца трудового срока. Только дав клятвенное  обещание, что никто в стройотряде не узнает о том, что она пыталась подоить козла, ребята уговорили её остаться.

Эта история так бы и осталась в тайне, но однажды вначале осеннего семестра при переходе из одного учебного корпуса в другой я встретил Таню. Оба обрадовались встрече, повспоминали лето, Тут она и рассказала эту историю, конечно, взяв с меня клятву, что об этом никто не узнает. Я дал слово, а как известно – слово не воробей, в клетке не запрёшь! Но я сдержал его, и только спустя пятьдесят лет рассказываю эту историю.

Дилемма

Посвящается жене Валентине.

Вовка после окончания института второй год работал инженером в ГПТП, и вот в апреле 1979 года его отправляют в командировку в Аягуз через город Алма-Ата. Получая командировочные документы, Вовка узнаёт, что именно в это время в Алма-Ату на "Экскурсию выходного дня" летит симпатичненькая Лидочка, недавно принятая на должность помощника главного бухгалтера. Вовке уже намекали, что Лидочка совсем юная, незамужняя москвичка с трехкомнатной квартирой и влиятельными родителями. Её мама в ГПТП распределяла загранкомандировки, а папа работал в каком-то министерстве.

К этому времени Вовка уже полгода не встречался со своей последней девушкой. Дружили они с Олей года четыре, а расстались как-то резко, пустяковая ссора переросла в капитальный разрыв. Вовка даже по этому поводу написал стихотворение:

Все между нами кончено,

Ты это сама решила.

Мы долго друг друга морочили,

Старались играть красиво.

Но гудки в телефонной трубке,

Твой  голос "Прощай!" – как удар,

Поставили многоточие…

И поезд увозит вдаль.

Ветер холодный, январский,

Гонит белую вьюгу.

Я свое сердце отныне

Ему доверяю, как другу.

Я знаю, он меня успокоит,

Он мне раны залечит,

Я переболею тобою,

Любовь свою я еще встречу.

Тебе же я все прощаю

И говорю: – "спасибо",

За то, что ты существуешь,

За то, что однажды ошиблась.

И меня ты прости ответно,

Не ради другой тебя бросил,

Любовь ушла незаметно,

Так, как приходит осень…

Разрыв не прошёл бесследно, оказалось, что душа может болеть. Лечить её иногда заходила муза:

Послушай ночь -

Смеются звезды,

Шуршат в листве лучами.

Послушай сад,

В котором розы

Льют аромат ночами.

Послушай говор ручейков,

Пройдись лесной опушкой,

Найди горящих светлячков,

Поговори с кукушкой.

И ты поймешь,

Как грустно мне,

Но будет слишком поздно…

Сходи, послушай –

В тишине

Ночью смеются звезды…

Где – то глубоко в душе ещё тлел уголек прежней любви,  и кучерявые завитушки дыма от него иногда замечала муза:

Расстались мы, но понимаешь,

С тобой случайной встречи жду,

Но все равно, ты это знаешь,

К ольхе я больше не приду.

Не буду ждать тебя в подъезде

И по ночам читать стихи.

Не будут нам, как было прежде,

Вслед петь шальные петухи.

Не буду обнимать за плечи,

Стараясь заглянуть в глаза

Я, тут на днях, девчонку встретил -

Стройна и тонка, как лоза.

Теперь я ей стихи читаю,

Так же шумит листвой ольха,

Но только, знаешь, не встречаю

Того шального петуха…

Но за полгода и этот последний уголек погас, и воспоминания об ольхе и петухе притупились.

И вот в самолете рейса Москва – Алма-Ата Вовка оказался в кресле рядом с Лидочкой. Несколько выученных на память в студенческие годы стихов Вероники Тушновой, немного романтических рассказов о поездках по командировкам, несколько лукавых взглядов в глубину широко раскрытых красивых Лидочкиных глаз, и между молодыми людьми возникла взаимная симпатия. Сажая Лидочку в туристический автобус, Вовка узнаёт у экскурсовода маршрут движения, и во время посещения экскурсантами высокогорного катка Медео, они вновь встречаются и не расстаются до самого вечера, пока Вовка не уехал с железнодорожного вокзала в Аягуз. При этом кусочек его сердца остался с Лидочкой в Алма-Ате. Сотовых телефонов тогда ещё не было, поэтому при расставании ограничились поцелуями и взаимными обещаниями на продолжение дружбы в будущем.

Дел в командировке оказалось мало, и, используя небольшие хитрости (да простят меня все командировочные), считаясь, что находится в командировке до 28 апреля, Вовка уже двадцатого апреля был дома, в своей подмосковной деревне. Раньше 28 апреля он не мог "засветиться" на работе, а значит и встретится с Лидочкой.

А в тот год праздник Светлого Христова Воскресенья приходился на 22 апреля. Ближайшая и единственная церковь находилась в восьми километрах от Вовкиной деревни. Водитель последнего рейсового автобуса специально менял маршрут, чтобы отвести всех желающих посетить ночную службу в церкви, ну и, естественно, подзаработать на этом. Вовка не то чтобы был верующий, но и ярым атеистом ни когда не был, и при случае посещал церковь, но почему-то это случалось один раз в году, и именно на Пасху. Вот и в этот раз Вовка, воспользовавшись нештатным рейсом, поехал в переполненном автобусе.

Следующая остановка автобуса была в поселке, где жила Оля. Там желающих влезть в автобус оказалось очень много, и пассажиры уплотнялись в салоне, оправдывая выражение: "как селёдки в бочке". Не знаю, волей случая или божьем проведением, но толпа прижала к Вовке именно Олю, причем, лицом к лицу. Вовка совершенно не был готов к этой встрече, он даже не думал о том, что может встретить Олю в церкви, потому что периодически в голове всплывали приятные воспоминания Алма-Атинского вечера, объятия и поцелуи Лидочки.

И вот неожиданная встреча. Олин печальный взгляд, словно нечаянно брошенный на него, её дыханье, её какой-то особенный аромат волос и знакомый до боли родной запах духов. Даже через куртку Вовка почувствовал упругость и тепло Олиной груди, хоть она упорно пыталась локтями создать промежуток между собой и им. И все это будоражило Вовкину душу, и кажущийся погасшим уголек в сердце вновь затеплился. Улыбнувшись, Вовка первым сказал: "Привет!" Глаза Оли засветились радостью, напряжение локтей ослабло, и они оба моментально погрузились в то опьяненное состояние влюбленных, когда уже не замечаешь ничего, творящегося вокруг. Словно не было ссоры, обиды и полугодовой размолвки. Все это было смешано с пением певчих в церкви, огнем свечей, крестным ходом, всеобщим чувством праздника. Ночная прогулка из церкви закончилась под утро в поселке, в Олином подъезде. Шальные петухи орали "во всё горло". Вовка получил приглашение на Олино день рождения, которое состоится 6 мая.

На следующей неделе 28 апреля Вовка прибыл в контору ГПТП с отчетом о командировке. Сдав необходимые документы, получив от начальства задание на следующую командировку, в которую он обязан был уехать 10 мая, Вовка явился в бухгалтерию за новым предписанием и встретил там Лидочку. Лидочка просто вся светилась от счастья, и в Вовкином сердце и здесь загорелся уголек, от которого он даже опешил. "Неужели я могу одновременно любить двух девчонок?"– недоумевал Вовка. Ещё большее волнение его душе принесло Лидочкино приглашение на день рождения, оно было тоже 6 мая, в её трёхкомнатной московской квартире. "За одно, – с приятной многообещающей улыбкой заявила она, – и с моими родителями познакомишься".

Майские праздники пролетели быстро, приближалось 6 мая. Надо было решать дилемму, к кому идти на день рождения, к Оле или Лидочке. Надо было срочно выбирать перспективу, либо московская прописка с влиятельными родственниками, либо старая любовь без каких-либо льгот…

Дилемма решилась в пользу Оли, возможность Московской прописки и наличие "мохнатой руки" в карьере не одолели силы юношеской любви, подкрепленной шёпотом листвы ольхи и петушиным пением.

А через четыре месяца, вернувшись из очередной командировки, Вовка прямо на предприятии получил повестку с призывом в Советскую Армию на два года. Ведь вместе с дипломом в институте Вовка получил звание «лейтенант запаса». Оля дала согласие выйти замуж и поехала с Вовкой служить на Камчатку. Не только во времена декабристов были такие отчаянные женщины, они есть и сейчас, просто надо вовремя заметить их любовь и ответить взаимностью…

Есть и у людей лебединые пары

Не должна быть такая смерть у людей,

Так бывает лишь только у лебедей…

Сергей несколько минут сидел в машине без движений. Сердце щемило как-то необычно, с ощущением тяжести, словно в него всыпали горсть свинцовой дроби. Да и как ему не болеть, сегодня он последний раз увидит жену, скажет ей прощальные слова, отвезёт на кладбище и оставит её там одну. Похороны состоятся в полдень, в десять он с сыновьями  поедет в морг, а до этого надо съездить на кладбище, посмотреть, вырыта ли могила.

Смерть жены была ожидаема, болела она давно, мучилась. Даже у бога не раз просила, чтобы тот побыстрее забрал её, избавил от болей и мук. Последний год Сергей часто видел в её глазах слёзы, которые она старалась скрыть от него, украдкой тщательно вытирая носовым платком. Попытки вылечить рак традиционным методом не дали положительного результата. Врачи сказали: «Поздно! Если бы не сахарный диабет, что-то можно было бы сделать. В вашем случае применение химио-лучевой терапии оказалось не  эффективным». А полгода назад, в середине января, вообще заявили: «Забирайте домой и не мучайте процедурами, всё это бесполезно, жить ей осталось несколько недель. Пусть в семейной обстановке хоть душой отдохнёт». Вот и привёз Сергей Веру домой. А она всё время твердила: «Дожить бы до тепла, а то в мороженую землю ложиться не хочется, да и вам – могилу в мёрзлом грунте копать труднее». Не знала, что могилы сейчас сами не копают.

Сергей ни днём, ни ночью не отходил от жены, поил, кормил, менял памперсы, выполнял все её просьбы. Вера не капризничала, её просьбы были скупы и редки, лишь по крайней необходимости. Она постепенно угасала и старалась скрыть это, чтобы не причинять неудобство мужу. Иногда Сергей сам предугадывал её желания, и это приносило Вере тихую радость. В эти моменты она с такой теплотой и любовью смотрела на Сергея, что у него сжималось сердце.

Теплая домашняя обстановка, внимание и забота мужа, а может быть молитвы, которые ночами нашёптывала Вера, повлияли на то, что отпущенные врачами недели жизни растянулись в полгода. Вера ни на что не жаловалась, она ни разу не упрекнула Сергея. Лишь однажды, за два дня до смерти, когда Сергей разрезал ананас и, вырезав мякоть, принёс на блюдечке несколько долек, Вера с тихой грустью спросила: «Где же были твоё внимание и твоя любовь раньше?» Стыд, досада, угрызения совести и жалость, смешанная с ненавистью к самому себе, спутавшись в один клубок, сдавили горло Сергею. Слёзы, которых он так всегда стыдился, ручьём хлынули из его глаз. Сергей встал на колени, уткнулся лицом ей в живот и, не сдерживая рыданий, нескончаемо шептал: «Прости, прости, прости…»  Вера, как и прежде, незаметно вытерла платком свои слёзы, и, положив руку ему на голову,  тихо сказала: «Бог простит, и я прощаю…». Больше Сергей не услышал от неё ни одного укора, ни малейшего упрека, ни одной жалобы.

Могилу, о которой так волновалась Вера, должны были выкопать таджики, подрабатывающие в церкви. Они были не христиане, а мусульмане, но священник церкви руководил ими, и обычно всё было в порядке. Тем не менее, Сергея, будто кто-то подталкивал съездить на кладбище и самому убедиться в готовности могилы. Поэтому он и сел в машину с утра пораньше. Боль в сердце затихла, Сергей завёл машину и медленно поехал на кладбище.

Начало июня было солнечное. Холодный и дождливый май затянул пробуждение природы, и она на первое июньское тепло словно выплеснула всю свою красоту. Кладбище благоухало запахами ландышей, почему-то их соцветия здесь были очень крупные и ароматные. Но Сергей не замечал этой красоты, как в тумане он шёл к тому месту, которое отвели для могилы. Глаза невольно выхватывали фамилии и имена на надгробных плитах соседних могил. Теперь они, а не он, будут рядом с его любимой. Вот и холм свежевырытой земли, а за ним зияющая пасть могилы. Внезапно нахлынуло осознание какой-то детской беспомощности, тоска неотвратимой разлуки, отчего в горле возник горький ком, который быстро увеличивался и сдавливал дыхание. Сергей остановился, держась за ограду соседней могилы, сделал несколько глотательных движений, глубоко вздохнул и задержал дыхание. Ощущение кома в горле не проходило, а на глазах навернулись слёзы. Сергей сделал ещё несколько глубоких вдохов, горечь стала проходить, но слёзы текли и текли. А в памяти как кадры кинохроники проходили картины прошлой жизни.

Юность,  родная деревня, любимую девушку Веру сватает сын председателя совхоза, вредный и наглый верзила. Пользуясь отцовской защитой, он держит в страхе всю молодёжь и считает себя «первым парнем на деревне». Несмотря на отказ Веры, день бракосочетания назначен, подготовка к свадьбе идёт полным ходом. Сергей возвращается из армии за день до росписи, и они с Верой, не раздумывая, сбегают. Можно было уехать подо Львов, к родным Сергея, но там жили и родственники председателя совхоза, которые могли сразу сообщить об их местонахождении. Поэтому они решили поехать в Москву, в большом городе проще скрыться. У Сергея были права, он попытался устроиться водителем в автопарк, но нужна была Московская прописка, которой не было. Во время поисков местожительства и работы, они узнали, что в Подмосковье строится птицефабрика, на которую требуются водители и птичницы, и новым рабочим предоставляется жильё. Здесь и начали они свою счастливую семейную жизнь.

Появились дети, совхоз выделил квартиру в новом строящемся четырёхэтажном доме. Работа водителем на птицефабрике давала возможность с каждой поездки привозить в свой гараж два-три мешка комбикорма, который продавался знакомым по сходной цене, а то и просто за водку или самогон. Незаметно «обмывание» сделки перешло в традицию, а затем и в ежедневную необходимую процедуру. Сергей пьянел быстро, поэтому часто приходил домой «на автопилоте». Иногда его приводили собутыльники, которых становилось всё больше и больше. Начались семейные скандалы, иногда заканчивающиеся рукоприкладством. Утром, протрезвев, Сергей вымаливал у Веры прощение, клялся в любви, божился, что водки больше в рот не возьмёт. А к вечеру всё повторялось. Вера пригрозила разводом, и ушла бы, если бы не дети, одной было бы трудно поставить на ноги двоих сыновей. Терпела, просила, умоляла. Временами удавалось прекратить попойки, вернуть Сергея в семью, но случайно подвернувшийся «калым» вновь вовлекал Сергея в невменяемое состояние…

Отдышавшись, Сергей подошёл к свежевырытой могиле и заглянул в неё. В сердце словно вонзился нож. В глазах потемнело, но в голове отчетливо зафиксировалась вода на дне могилы. Неужели в эту лужу придется опустить гроб с женой. Сердце вновь резануло острой болью. Ноги подкосились, Сергей, прижавшись спиной к ограде соседней могилы, медленно опустился на землю. На какое-то время он вообще потерял чувство времени.

… Проблемы в семье усложнились, когда Сергея уличили в краже комбикорма и завели уголовное дело. Вера продала всё, что можно, влезла в долги, но откупила мужа, возместив ущерб птичнику и «задобрив» заинтересованных должностных лиц. Эмоциональная и психологическая встряска подействовала, Сергей бросил пить, как отрезал, ни капли в рот, даже по праздникам. В семье воцарилось счастье. Любовь к жене вспыхнула с новой силой. Сергей оценил верность жены, не бросившей его в момент морального падения. Ведь она отдала всё, что имела, не испугавшись остаться в глубокой долговой яме. Кажется, и на небесах заметили их любовь и открыли двери их счастью…

Сознание возвращалось медленно. Сергей с удивлением это заметил, раньше с ним такого не происходило. С трудом поднявшись на трясущиеся ноги, Сергей, пошатываясь, пошёл к сторожке, где проживали кладбищенские рабочие. На стук в дверь вышел лохматый таджик. Увидев на ботинках Сергея сырой песок, тот понял всё, и, не дожидаясь претензий, достал из-за двери шест с привязанным на конце ведёрком, заговорил: «Брат! Волноваца не нада! Вода черпать будем!» Сергей понимающе кивнул и, с трудом передвигая ноги, пошёл к машине. Завёл её, тронулся в обратный путь, осознавая, что с организмом что-то не в порядке. Сердце то начинало бешено колотиться, то затихало, словно останавливалось. Сергей старался не обращать на него внимание. Воспоминания вновь и вновь возникали у него в голове. Погружаясь в них, он забывал о дороге. Наверное, профессиональные навыки не дали ему совершить аварию. Машина Сергея подъехала к подъезду и остановилась. До отъезда в морг за телом Веры оставалось полчаса. Сергей опустил голову к рулю и закрыл глаза.

… Дети выросли. Как-то быстро обзавелись своими семьями, разъехались по стране, лишь иногда заезжая в гости. Проблемы со здоровьем у Веры начались неожиданно. Сахарный диабет обнаружили поздно, он оказался запущенным и развивался очень быстро. Врачи сказали, что виновато отравление хлором, случившееся на ферме лет пятнадцать назад. Вот тогда и надо было начинать лечение диабета. Но Сергей тогда пил, и ничего его не волновало. А потом и рак, лечение которого обострило сахарный диабет, привело к инвалидности и смерти. Умирала Вера в полном сознании. Она вспомнила, как они с Сергеем убегали из деревни в новую неизвестную жизнь, имея при себе лишь взаимную любовь. Её слова становились всё тише и тише, и вот, она совсем замолчала. Сергей держал её за руку, крепко сжимая в своей ладони уже безжизненные пальцы, словно пытаясь удержать её сознание, уходившие в небытие…

И вдруг он почувствовал её ладонь в своей руке, открыл глаза и увидел её рядом с машиной. Она держала его за руку через стекло и улыбалась. Он ответил ей своим пожатием и, не открывая дверь, легко вышел из машины. С любовью глядя друг другу в глаза, они поплыли по цветущему яблоневому саду.

В назначенное время сыновья, приехавшие за день до похорон матери, вышли на улицу и подошли к машине с работающим двигателем. Отец сидел, склонив голову к рулю. Он был мертв, а на его губах застыла улыбка.

Тревожный сентябрь 1941 года.

Посвящается моей маме Полине.

(Эту историю рассказала мне мама в далеком детстве. Кое-что позабылось, а живых очевидцев уже не осталось, поэтому фамилии и имена вымышленные, все совпадения, кроме исторических событий, случайны.)

 Часть 1.  Никто не считал это героизмом.

Наступила осень 1941 года. Фашисты все ближе и ближе приближались к Москве. Деревня Владимировка, в которой жила Полина, находилась на границе Московской и Калининской областей.  В начале сентября можно было уже услышать на западе грохот взрывов и канонаду выстрелов тяжёлых орудий, а немецкие самолеты все чаще стали пролетать над деревней в сторону Москвы.

Председатель колхоза, после срочного вызова срочной телеграммой в Высоковский Райком, вернулся угрюмый и озабоченный. Сразу объявил о собрании колхозников, на котором зачитал директиву партии об эвакуации скота. Бабы заревели в голос, надежда, что немцев остановят, рухнула. Скот, который столько лет кормил население, забирают неизвестно куда…

На все сборы и подготовку к эвакуации скота дали два дня. Райком постановил задачу эвакуировать 120 коров и 8 лошадей. В рекомендациях указали, что сопровождающих должно быть не менее 15 человек, причем среди них должно быть не менее 10 доярок. Во время перегона необходимо регулярно доить коров, молоко собирать в бидоны. Для этого в команде сопровождения направить 2 – 3 подводы с надежно закрепленными бидонами. По возможности, сдавать молоко по накладной во встречающиеся на пути молокозаводы, в войсковые части, госпиталя и больницы.

В бригаду сопровождения добровольно с энтузиазмом вызвались только трое молодых ребят, по 17- 18 лет, кого на войну по возрасту не взяли. Это были Петька Платонов, Мишка Никитин и Колька Павлов. Шпана можно сказать, на уме у них – вволю верхом на конях покататься, да ночью возле костра посидеть. С доярками оказалось сложнее, старые ссылались на здоровье, кто помоложе – на детей, мол, семью не на кого оставить. Пришлось агитировать молодых девок и бездетных баб. Полька Фанасьева подходила – не замужем, двадцать один год, работящая, не шибко боевая, да и не тихоня, если что, отпор даст любому.

Полина была не против поездки, но при условии, если её подруга Ольга Яковлева тоже согласится сопровождать стадо. Ольга – видная, красивая девка. Много ребят пыталось завоевать её любовь, но она, отдав сердце одному, погибшему на советско-финской войне, замкнулась в себе, и не обращала внимания на все ухаживания парней.

Стал председатель уговаривать Ольгу, а та ни в какую, не пойду, и всё. А своя корова у Яковлевых плохая была, не то чтобы старая или больная, смолоду мало молока давала, как говорят в народе – не удойная. Ну, председатель возьми да и предложи, мол, выбери себе корову из колхозного стада, а свою сдай. На таких условиях Ольга согласилась. Вечером, в сумерках, чтобы не было лишнего разговора в деревне, Ольга поменяла свою корову на колхозную, и стала готовиться к поездке.

Старшей группы сопровождения назначили члена правления колхоза Дарью Назарову, женщину строгую, уверенную в себе, аккуратную и настойчивую. Председателю лично самому пришлось уговаривать свекровь Дарьи, чтобы та взяла на время к себе её двух ребят. Дарья, пользуясь предоставленной ей властью, забрала себе не только документы на эвакуируемый скот, а и документы всех сопровождающих, сложила все это в старенький портфель, выделенный ей председателем колхоза.

Всем сопровождающим председатель обещал выдать сельскохозяйственных продуктов, как на двадцать трудодней, причем пообещал, что эта выдача не будет учитываться в итоговом расчете за год. И за каждый день перегона скота каждому запишут по два трудодня. Так, уговорами и соблазнами председателю удалось собрать бригаду сопровождения в срок. С вечера коровам подложили побольше сена, чтобы сытыми отправить в дорогу.

И вот гурт в составе стада коров и пяти подвод на телегах рано утром выстроился в середине деревни около скотного двора. На двух подводах, крепко связанные между собой пеньковой веревкой стояли бидоны, на третьей подводе – короб с харчами, ведра-подойники, кой-какая утварь, необходимая в дороге, и небольшой запас сена. На двух последних разместились сопровождающие, каждый оделся потеплее и взял с собой котомку с личными вещами и запасом продуктов на дорогу. Четырех лошадей подвязали к первым двум подводам, а еще на четверых сидели верхом пастух Егорыч и сопровождающие ребята. Полина толкнула в бок Ольгу, кивнула в сторону молодых всадников и прошептала: «Эта шпана нас охранять будет?» Не поднимая глаз, Ольга ответила: «Разве это шпана? Дай им сейчас оружие в руки, и разреши воевать, они тут же на фронт убегут! А нас зачем охранять, мы и сами постоять за себя сможем!»

Несмотря на раннее утро, провожать вышли все, и взрослые, и дети. Бабы плакали, старики хмурились, сдерживая слезы, лишь детвора скакала вокруг подвод и пыталась навязаться в сопровождение, ну хотя бы до ближайшей деревни, для них это было приключение. Матери давали последние напутствия своим детям, отъезжающим с гуртом. Председатель обошёл подводы, проверил надежность закрепления бидонов, что-то шепнул Дарье и, прошептав: «Ну, с богом!», махнул рукой и громко крикнул: «Трогай!». Егорыч привычным движением взмахнул кнутом, в утренней тиши щелчок кнута прозвучал выстрелом. Некоторые даже вздрогнули от неожиданности, бабы заголосили.

Стадо коров всколыхнулось, ближайшие к пастуху коровы, избегая удара кнутом, двинулись вглубь стада, расталкивая боками других коров. Те в свою очередь, недовольно мыча, толкали следующих соседей. Когда своеобразная волна движения докатилась до впереди стоящих коров, они тронулись в путь. Для них это был обычный выгон в поле на кормежку. Их даже не удивило то, что стадо направляли не по обычному прогону на пастбище, а по дороге. Стадо спокойно двигалось, повинуясь привычным для них окрикам пастуха и резким щелчкам кнута. По бокам стада, гордо восседая бравыми всадниками, в сёдлах ехали ребята. Вслед за стадом тронулись подводы, не успевшие сесть сопровождающие, догоняли телеги и запрыгивали на них на ходу. Провожающие крестились сами и осеняли крестом уезжающих с гуртом родственников.

Трудности начались сразу, как стадо покинуло деревню и вошло в березовую рощу. Дорога через неё была довольно узкая, и некоторые коровы, предполагая, что их пригнали на выпас в рощу, стали отбиваться от стада и попытались углубиться в лес, чтобы пощипать траву. Верхом на коне ехать по лесу было не безопасно, сучья деревьев хлестали по лицу, царапали голову и плечи. Ребятам пришлось спешиться и бегать вдоль стада, выгоняя коров из леса на дорогу. Пройдя лесную дорогу, пересчитали коров, все оказались на месте. Ребята немного устали, но, вновь оказавшись в седле, повеселели. Тронулись дальше. По мосту перешли речку Раменку, прошли село Воздвиженское и на поле остановились на полуденную дойку. Подоенное молоко слили в бидоны, и Дарья отправила Полину с Ольгой на Воздвиженский молокозавод, сдать молоко. Пока шла дойка, и сопровождающие перекусывали то, что взяли из дома, коровы пощипали траву и напились из канавы. Стадо тронулось дальше, а Полина с Ольгой, сдав молоко, догнали гурт в районе деревни Чернятино.

Первая ночевка, как и планировали, состоялась за деревней Копылово. На поле около леса распрягли подводы, лошадей стреножили и пустили в поле на кормежку. Доярки доили коров. Молоко сливали в бидоны, по плану, его надо сдать завтра на молокозавод в Вельмогове.  Ребята разожгли костер, вскипятили чайник и в углях испекли картофель. Коровы жадно щипали траву, Егорыч подогнал их к пруду на водопой. Поужинали. Горячая картошка с солью запивалась парным молоком. У каждого ещё были вареные вкрутую яйца, соленые огурцы, лук. Ужин удался на славу. Начало смеркаться. Погода была прекрасная, дождя не предвиделось, брезентовый тент решили не натягивать. Пожилые доярки быстро нашли себе спальные места на телегах, подстелив  на них побольше сена. Молодежь засиделась у костра, рассказывая разные истории. Часто в конце истории все закатывались дружным смехом. Петька сидел на брёвнышке рядом с Ольгой. Вечер был прохладный, поэтому все старались придвинуться поближе к костру, плотно прижавшись друг к другу. Петька через телогрейку чувствовал тепло тела Ольги, это было приятно. Иногда во время беседы он поворачивался к ней, и её красивое лицо было очень близко, и кончики её локонов, выбившие из-под косынки, приятно щекотали его щеку. Что-то непонятное творилось в его душе. В свои 17 лет он еще ни разу не увлекался какой-либо девчонкой. Он не был ненавистником женского пола, и во время игр в молодежной компании были попытки пощупать противоположный пол за интимные места. И это доставляло ему удовольствие, но кратковременное. Ухаживать ни за кем он не пытался, и на данный момент был, как говорят в народе, нецелованным. И вот сейчас близость девушки, которая была немного старше, смущала его, но при этом доставляла удовольствие.

Молодежь разговорилась, вспоминались все новые и новые истории, и казалось, что нет ни какой войны, что это всё где-то далеко и их не касается. Но вдруг потухший закат на западе в стороне Калинина начал разгораться красно – оранжевыми бликами, послышались раскаты грома. Все устремили взор туда. Кто-то произнес: «Это не гроза, это бомбежка! Это война!» Хорошее настроение вмиг сменилось тревогой. К костру подошла Дарья, назначила двух дежурных на ночь, попросила остальных ложиться спать. Уставшие коровы, похватав травы, уже разлеглись кучкой, мотали головами, отпугивая назойливых комаров, и монотонно двигали челюстями, пережевывая жвачку. Дежурные пошли собирать в табун лошадей, которые разбрелись по лугу. Потом принесли с опушки сухие сучья для костра.

Как только забрезжил рассвет, Дарья подняла доярок, началась утренняя дойка. Дежурившие ночью ребята улеглись отсыпаться на телегу на их место. Так получилось, что Петька лег на телегу, где спала Ольга. И он сразу это почувствовал, её запах сохранила охапка сена. И это опять доставило ему приятное впечатление, и он уснул с улыбкой на губах.

После дойки перекусили хлебом с парным молоком и тронулись дальше. Дорога шла через лес, но в этот раз он был густой и пугающий, коровы жались к середине дороги и не пытались углубиться в чащу. Ребята ехали верхом всю дорогу рядом с коровами, поглядывая по сторонам сверху. Небольшим препятствием на пути стала узкоколейка, соединяющая торфоразработки с железнодорожной станцией. Коров напугали длинные рельсы и деревянные шпалы, пропитанные креозотом с резким запахом дегтя. Коровы сгрудились перед железнодорожной насыпью, раздували ноздри, хватая незнакомый запах, и ни как не хотели перешагнуть через рельсы.  Сообразительный Петька предложил нескольким коровам накинуть веревку на рога, подвязать к лошадям и силой протянуть их через железнодорожное полотно. Так и сделали. Присутствие впереди лошадей немного успокоило коров и они, взбрыкивая, проскочили через рельсы, за ними последовали и остальные. Петька стал героем дня, и немного задрал нос кверху.

Полуденную дойку провели немного с опозданием, в Решетниково, у пруда. Место удачное и для водопоя, и по опушке леса можно было покормить стадо. После дойки все бидоны были заполнены молоком. Полина и Ольга готовились к поездке на молокозавод в деревню Вельмогово. Петьку с Колькой Дарья отправила на вокзал в Решетниково, узнать расписание поездов, чтобы спланировать перегон лошадей через железнодорожный переезд. Станция Решетниково была узловой, и на ней часто сортировались составы, при этом железнодорожный переезд закрывали. А вдвоем их отправила из-за опасения встречи с цыганами, которые в довоенное время часто отирались в этих краях. Кража лошадей у них была лакомым кусочком. «Один узнает у дежурного расписание поездов, второй стережет лошадей!» – проинструктировала Дарья ребят.

 Приехав на станцию, Петька отдал уздечку Кольке и побежал в здание вокзала. Найдя дежурного по вокзалу, он без каких либо объяснений потребовал от неё график движения поездов на ближайшие два – три часа. Дежурная выслушала его, понимающе кивнула, и, покрутив ручку телефонного аппарата, сказала в трубку: «Тут молодой человек срочно требуют график движения поездов». Повесила трубку на аппарат, и, посмотрев на Петьку, сказала: «Ожидайте, сейчас принесут!»

Петька выдвинул грудь вперед и приподнял голову, ему понравилось, как его тут встретили. Он с важным видом стал рассматривать красочные плакаты, висящие на стенах вокзала. На них советские солдаты со штыками шли в атаку, красноармеец колол штыком Гитлера, пионеры выслеживали диверсантов, там так и было написано: «Ребята защищайте Родину, выслеживайте врагов, сообщайте взрослым!» Плакат очень понравился Петьке, вот бы и ему поймать диверсанта! В этот момент появились два милиционера, они подошли к Петьке и первый спросил: «Это тебе нужен график движения поездов?» Не успел Петька кивнуть, как второй милиционер, заломив его руки за спину, надел на них наручники. «Ну что, немецкий диверсант, попался!» – радостно воскликнул он.

У Петьки не столько от боли, сколько от обиды на глазах выступили слёзы. «Я ни какой не диверсант! Мы колхозных коров от немцев угоняем, – закричал он. – Нам стадо через железную дорогу перегнать надо!» Подошла дежурная, стали разбираться. Петька сказал про Кольку, ждущего его на улице. Дежурная спросила, есть ли у них молоко, так как ей поступила заявка на 200 литров молока для военно-санитарного поезда. «Конечно, есть! – воскликнул Петька, но грустно добавил, – Если его уже не увезли в Вельмогово, на молокозавод».  «Переезд будет закрыт еще часа два, не увезли», – заявила дежурная. – Ну что, даете молоко?»

 Наручники сняли. Один из милиционеров поехал с Колькой к Дарье. Петька остался под присмотром второго милиционера, оба уселись на лавочку под плакатом «Искореним шпионов и диверсантов, троцкистко – бухаринских агентов фашизма!»

Молоко увести не успели, дежурная под расписку получила пять бидонов молока, Петьку отпустили из-под стражи, и он попросил, чтобы не рассказывали ни кому, что его приняли за шпиона. Дежурная организовала перегон стада через железнодорожный переезд, выделив двух стрелочников с флажками. Место железнодорожного переезда было оборудовано шлагбаумом и деревянным настилом между рельсами. Стрелочники подняли шлагбаум и разошлись в разные стороны встречать поезда. Всадники выехали вперед, за ними коровы. В этот раз они спокойно перешагивали рельсы по деревянному настилу, прикрывающему шпалы. Переправа прошла организованно и спокойно.

Ближе к вечеру стадо подошло к шоссе Москва – Ленинград. На удивление, движение по шоссе было не интенсивное. Перегородив дорогу с двух сторон всадниками, Дарья дала команду на перегон стада. Через полчаса вышли на поле перед деревней Минино. Тут и решили переночевать.

Часть 2.  Настоящие прифронтовые будни

Расположились на ночевку на опушке возле ручья. С дойкой запоздали, последних коров доили уже в сумерках. За ужином все оживились. Усталость не повлияла на посиделки около костра. Петька снова сел рядом с Ольгой. С юмором вспоминали преодоление трудностей дневного перехода. Молодежь опять задорно смеялась. И Петька решил в подробностях рассказать свои приключения на железнодорожном вокзале, как его приняли за немецкого шпиона. Все смеялись, некоторые до икоты. Ольга смеялась, держась за живот, покачиваясь то вперед, то назад. Петька тоже не мог сдержать смеха. В один момент они столкнулись лбами, что усилило всеобщее веселье. Потирая лбы, они посмотрели друг на друга, и обоим не хотелось отводить глаза. На западе снова загромыхало. В темном небе послышался противный монотонный гул немецких самолетов, летящих в сторону Москвы. Костер сразу притушили. Все затихли. Дарья назначила дежурных на ночь, Петька с Колькой отправились к стаду.

Ещё пару дней пути прошли без приключений, речку Сестру прошли по броду, указанному местным населением. Переночевав на поле перед Рогачевом, двинулись в сторону Дмитрова. Стадо погнали южнее Рогачева – через Поповское, Черных и Садниково. Речку Степановку прошли по мелководью.  Подводы с молоком как обычно Полина с Ольгой повезли по шоссе на молокозавод в город Рогачев. Договорились, что они встретятся с гуртом за деревней Подвязново. Дорога по городу к молокозаводу оказалась забитой войсками, шедшими навстречу, на запад. При виде войск, девчонок охватила радость – значит, есть кому защитить их от фашистов. Навстречу войскам двигались беженцы, в основном это были неорганизованные группы из нескольких семей, некоторые вели с собой корову, реже была подвода с лошадью. Большинство из них были женщины с детьми, за спиной вещевые мешки и котомки, в руках небольшие корзины и кули. Продвигались медленно. Полина стала волноваться, не опоздать бы к месту встречи, эту местность она не знала. Вдруг с неба послышался надрывный звук летящих самолетов. Где-то на краю города застучали зенитки. В толпе прозвучало отчаянное: «Фашисты летят!» Звук усиливался и приближался. Вдруг из-за крыши близ лежащего дома вылетело несколько  самолетов с фашистской свастикой на крыльях. В толпе кто-то крикнул: «Сволочи! На Москву летят!» Самолеты шли на небольшой высоте, рев моторов и сирен напугал и людей и животных. Лошади остановились, начали гарцевать на месте, завертели головами и зафыркали. Беженцы ринулись с улицы в ближайшие переулки. Военные, не теряя организованности, пожались к зданиям, пытаясь укрыться под деревьями, растущими вдоль улицы. Проезжая часть моментально стала свободной. Полина сообразила, что спрятаться с подводами им не удастся, а дорога впереди освободилась, громко крикнула Ольге: «Погнали! – а лошади – Но! Родимая!», и щёлкнула вожжами по крупу лошади. Лошадь, недовольно мотнув головой, рысью рванулась вперед. Ольгина подвода мчалась следом. Они быстро добрались до молокозавода, и уже через час выехали из города в направлении Дмитрова.

Проехав деревню Подвязново, девчонки не увидели своего стада. На душе стало тревожно, где искать своих, они не знали. Решили проехать по дороге дальше, в сторону Дмитрова. Неописуемое счастье охватило обоих, когда они увидели Петьку, ехавшего по полю наперерез им. С нескрываемой радостью обе бросились обнимать его, едва тот соскочил с лошади. Когда Ольга повисла на его шее, Петьку бросило в жар, он почувствовал, что покраснеет, и застеснялся этого.

Смущаясь и сбиваясь, он рассказал, что коровы, испугавшись немецких самолетов, разбежались. Всадники с трудом сумели согнать их в кучу, но при этом пришлось отклониться от запланированного маршрута. Стадо оказалось в районе деревни Бестужево. Сопровождающие подводы, выехав на бездорожье, отстали от стада. Но вскоре все собрались на берегу небольшой речки. Тут Дарья вспомнила про Полину и Ольгу и отправила его к назначенному месту встречи.

Через полчаса они прибыли к стаду. Все радовались, будто не виделись вечность. За эти несколько дней они стали словно родными. Время полуденного отдыха несколько увеличилось. Коровы, воспользовавшись этими, жадно щипали траву. Полина рассказала Дарье, что шоссе Дмитров – Рогачев загружена войсками и беженцами. Прогнать по нему стадо коров будет сложно. Поговорив с местными жителями и изучив карту, выданную райкомом, Дарья приняла решение идти на Яхрому не через Дмитров, а по Рогочевскому шоссе до Федоровки, а дальше на Яхрому через Астрецово.

После обеда погода испортилась, заморосил дождь, похолодало. Решили дать отдых животным. Местные жители организовали ужин и предоставили им для отдыха служебное помещение сельского клуба. Пастух Егорыч и Петька, поужинав, надели плащ-палатки от дождя и отправились в ночное к стаду. Какое же у них было разочарование, когда утром они узнали, что всем сопровождающим разрешили бесплатно посмотреть в клубе вечерний сеанс фильма «Тимур и его команда».

Очередной дневной перегон прошёл без особенностей. По подсказке местных жителей сократили путь, свернув с шоссе на Филимоново не доходя до Федоровки. Жители деревни их встретили тепло и предложили загнать стадо в коровник, их коров эвакуировали неделю назад. Колхозники помогли провести вечернюю дойку. Всё молоко под расписку председателя колхоза забрали местные жители.

Для сопровождающих истопили баню на берегу пруда. Мужчин было меньше, и их Дарья отправила в баню первыми, мол, мойтесь быстрее, а женщины потом подольше попарятся. Егорыч оказался не охотник до бани, а ребята быстро управились, и даже сумели после парилки окунуться в пруду.

Бабы поделились на две группы, вначале пошли пожилые доярки, потом Дарья с молодыми девками. Дарья попросила ребят подежурить невдалеке от бани, вдруг чего понадобится. Так и получилось, закончилась холодная вода. Дарья выставила вёдра на крыльцо и кликнула ребят. Схватив ведра, те побежали на пруд, а когда принесли полные, дверь приоткрылась, полуголая Дарья стала забирать у них ведра, а за её спиной голые девки весело завизжали.

Петька последним  передавал ведро Дарье. Дверь неожиданно распахнувшуюся. В облаке тумана и пара стояла голая Ольга, слегка прикрывая ладонью низ живота. Её полные груди с пурпурными сосками словно приковали взгляд Петьки. Сердце рванулось и замерло,  ему стало нестерпимо жарко. Глаза непроизвольно стали опускаться ниже, белый живот, пупок, широкие полные бедра, ладонь, закрывающая нечто интимное, обвораживающее, и вмиг ставшее желанным для взгляда. Сердце бешено застучало, а жар неожиданно спустился вниз живота, наполнил кровью мышцы ног и кое-что еще, что стало давить на брюки, предательски выпячиваясь вперед. Миг, показавшийся Петьке вечностью, прервался смехом Дарьи. «За смотрины у нас деньги берут! Или отрабатывают! Может, спинки моим девкам потрешь!» – весело спросила она остолбеневшего Петьку. Петька покраснел, отдал ведро, прикрыл рукой выпяченный желвак брюк, развернулся и побежал за угол бани к ребятам. Сзади раздался хохот девчат.

 Ему было стыдно, он пытался уложить предательское тело, но оно наоборот, становилось все упруже и упруже. «Ребята засмеют, если увидят»,  – подумал Петька, развернулся и побежал к пруду. Став на мостках на колени, он направил торчащий предмет вдоль ноги, наклонился к воде и, черпнув ладонью холодную воду, умылся. Стал успокаиваться.

Дарья вновь высунулась из бани и крикнула ребятам: «Брысь в деревню, мы выходим к пруду, хотим окунуться!» Ребята поплелись в сторону деревни, Петька шел за ними, но не стремился их догнать. Мысли его путались, в памяти время от времени всплывала обнаженная фигура Ольги, а в душе стыд сменялся непонятным ему чувством радости и счастья. И это было ему очень приятно.

Когда ребята отошли на достаточно большое расстояние, возле бани раздался задорный смех. Ребята оглянулись, в вечерних сумерках едва различимые голые тела девчонок с визгом прыгали с мостков в воду.

За ужином Петька не поднимал глаз, ему казалось, что все знают о его желваке в штанах. Он, то краснел, и его бросало в жар, то бледнел, и его спина покрывалась холодным потом. После ужина все быстро улеглись спать вповалку в служебном помещении коровника, накрыв брезентом разворошенное на полу сено. Было мягко, а прижавшись друг к другу, и тепло.

Чтобы овладеть собой, после ужина Петька вышел на свежий воздух, поэтому в служебку он пришел последним. Увидев, что ни кто на него не обращает внимания, окончательно успокоился. Краем глаза он поймал нежный взгляд Ольги и лег рядом с ней. Тепло её тела, запах банного мыла и аромат свежего сена кружили его голову. Такого приятного ощущения он еще не испытывал ни когда, и даже не заметил, как уснул беспробудным сном. Проснувшись утром последним, когда все доярки уже ушли к стаду, вздохнул с досадой, ночь очень быстро пролетела.

Позавтракав, двинулись дальше. Прошли Ольгово, провели полдневную дойку, быстро пообедали. По плану к вечеру должны пройти Яхрому и мост через водоканал Москва-Волга.

Вот уже и Астрецово позади. Впереди поле, небольшая роща, а за ней и Яхрома. И тут над головами появилась немецкие самолеты. Они шли на Яхрому.

«Мост бомбить будут», – сделал вывод Егорыч.

Все подняли головы вверх, сопровождая взглядом самолеты. Вдруг один из самолетов, словно вздрогнув, стал выпадать из образцового строя. Он резко стал терять высоту и разворачиваться, при этом звук сирены становился всё более надрывным и пугающим. Всем стало страшно, не зная, что делать, подводы остановились. Самолет снижался все ниже и ниже, и всем стало ясно, что он летит в сторону колхозного стада.

Дарья первая вышла из оцепенения и закричала: «Всем в рощу! Гоните стадо в рощу!»

Самолет на бреющем полете пронесся над стадом. От рева моторов и пугающего звука сирены коровы разбегались в разные стороны. Испуганные вздыбившие лошади чуть не сбросили седоков и едва не перевернули подводы. Самолет, пролетев до Астрецово, медленно стал разворачиваться.

«Сейчас на второй круг зайдет!» – крикнул Егорыч.

«В рощу! В рощу!» – громко прокричала Дарья.

Подводы помчались по бездорожью, подпрыгивая на каждой кочке. Все сопровождающие, кроме тех, кто управлял подводами, спрыгнули с телег и бежали рядом. Всадники, добившись управляемости лошадьми, пытались направить разбегающихся коров к роще. Самолет, закончив разворот, вновь приближался. Вдруг из него в сторону стада полетел фейерверк трассирующих пуль, чуть позже зазвучала пулеметная очередь. Одна корова вдруг споткнулась, упала, перевернулась через голову, и осталась лежать на боку.

Самолет снова сделал разворот. Петька, словно во сне, увидел одновременно и бегущую по полю Ольгу, и немецкий самолет, летящий к ней.

 «Ложись! Ольга, ложись!» – закричал он. Но Ольга, сорвав косынку, бежала к роще. Самолет стремительно приближался. Рванув уздечку, Петька поскакал к ней, наперерез самолёту. Поравнявшись с Ольгой, он спрыгнул с коня, схватил её в охапку и они вместе упали на траву. В этот момент пулеметная очередь подняла пыль впереди упавшей пары, едва не зацепив убегающего в рощу коня.

Петька с Ольгой лежали на земле, обнявшись. Они не видели ни пулеметной очереди, ни немецкого самолета, делавшего очередной заход, ни разбегающихся коров, ни кричащей и размахивающей руками Дарьи на опушке рощи. Для них обоих время словно остановилось. Их губы нашли друг друга и сомкнулись в бесконечном поцелуе. Немецкий летчик еще раз зашел на лежащую пару, и уже видя их в прицеле, готов был нажать гашетку, но не сделал этого, возможно принял их за мертвых, а может быть, пожалел их любовь, победившую на его глазах саму смерть…

Самолет ещё кружил над полем, когда в рощу прибежала Полина. Она сразу подошла к Дарье и потребовала: «Отдай мой паспорт! А вдруг тебя убьют, и мы не найдем тебя! Без паспорта первый попавший милиционер арестует как врага народа или немецкого диверсанта! Отдай паспорт!» – словно в истерике твердила она, не замечая вражеского самолета. Дарья поняла опасения Полины, и когда все сошлись к вечеру к роще, собрав в стадо всех разбежавшихся коров, раздала всем их документы.

В этот день они не смогли перейти водоканал. Убитую корову погрузили на телегу и отвезли вместе с молоком в Яхрому. Под расписку сдали в городской военный комиссариат, не взяв себе ни кусочка мяса. Ночевали в роще, натянув между деревьями брезентовый тент. Начинал моросить мелкий дождь. Веселья возле костра больше не было, сама смерть дыхнула им сегодня в лицо…

До пункта назначения гурт двигался ещё пять суток, это была уже обыденная прифронтовая работа. Ребят словно подменили, они вмиг повзрослели на несколько лет. Петька с Ольгой с этого дня всегда были рядом. Все приняли это как неизбежное событие, ни кто не осуждал их поведение, и их, так неожиданно вспыхнувшую, любовь.

При сдаче животных в пункте назначения пришлось оставить и две подводы с бидонами. Домой возвращались на трех подводах. Две лошади под седлами использовали для разведки наиболее кратчайшего пути. Сокращая путь, проехали через город Клин. На центральной площади они остановились, из репродуктора звучал голос Левитана:

 «От Советского информбюро. В течение ночи на 24 сентября наши войска вели бои с противником на всех участках  фронта. … Агрономы, зоотехники и другие работники животноводческих совхозов прифронтовой полосы сохраняют поголовье племенного скота. Бухгалтеру совхоза Токарево П. П. Клюеву было поручено перегнать в глубокий тыл 205 племенных коров, быков и телят. Несмотря на трудности перегона, весь скот доставлен на место назначения в хорошем состоянии. Управляющий фермой совхоза Засижье тов. Гаврилов отлично руководил перегоном более 700 голов скота. Значительную часть пути пришлось пройти по району действий вражеской авиации. Все животные были доставлены в целости. Работники племсовхоза Сычёвка, перегоняя 750 голов скота, организовали в пути переработку молока на сепараторах. Обратом кормили телят, а сливки сдавали на сливные пункты. Перегоном ценнейшего племенного стада руководила тов. 0. В. Суровникова – работник совхоза Носково. Она успешно вывела скот из опасной зоны и доставила его на место назначения без потерь.»

«Дарья, а про нас Левитан тоже расскажет?» – спросил Колька, когда репродуктор замолчал.

«Ты же слышал, там по 700 и 750 голов племенных коров перегоняли, а мы только 120 обычных, к тому же одну не уберегли, – грустно сказала Дарья. – Трогай, скоро будем дома!»

 Услышанная сводка советского информбюро об успехах советских войск давала надежду. Тем не менее всех одолевали тревожные мысли: "Что будет, если в деревню придут немцы? Как жить, что делать?" Все понимали, не возвращаться нельзя, в деревне остались близкие родственники.

Колонна из трех подвод и двух всадников медленно двигалась в неизвестное. На одной из телег, прижавшись друг к другу, сидели Петька и Ольга. Любовь, так неожиданно вспыхнувшая в их сердцах, подарила им это короткое счастье. Они не знали, и даже не хотели думать о том, какие испытания предстоят им уже в недалеком будущем…

Гроза

Лето было жаркое, особенно несколько последних дней, что и стало причиной болезни Тани. Наигравшись в догонялки с ребятами, она вместе со всеми попила холодной воды из колодца, у неё заболело горло, и появился кашель. Поэтому последняя и самая интересная работа на сенокосе проходила без неё. Без неё утром растрясли все копны подсушенного ранее сена, и заворошили его. Пообедав на скорую руку, без неё все снова ушли на покос грести сено и скирдовать его в стог. Тане хоть и всего семь лет, но она уже участвовала в такой работе, она помогала грести сено, оставшееся на месте валков после того, как его собирали в охапки и относили к стогу. А ещё её сажали на стог, и она утаптывала сено, которое отец подавал вилами, а мама охапками укладывала его там. Таня, держась за подол матери, прыгала по стогу, проваливаясь в рыхлое сено и тем самым уплотняя его. А ещё она показывала маме, где в стогу большие ямки, и мама клала туда очередную охапку. Со временем стог становился всё уже и всё выше, и у Тани начинала кружиться голова. Тогда её спускали вниз, а мама завершала стог одна. На покосе всегда было весело, пахло свежим сеном, и все пили клюквенный морс. Но вот сегодня её не взяли, и она в одиночестве сидит на ступеньках крыльца, покашливая и шмыгая носом.

Не зная, чем заняться, она покрутила головой, высматривая что-нибудь интересненькое. Её взгляд остановился на кадке, стоящей тут же рядом с ней на крыльце. Вчера мама готовила её к засолке огурцов. Таня с интересом наблюдала за тем, как она делала это. Вначале мама помыла кадку пучком крапивы и положила на дно несколько веточек можжевельника. Затем принесла из печки в совке большой плоский камень. Камень был очень горячий, поэтому, когда мама положила его на можжевельник, в кадке затрещало, и оттуда показались языки синего душистого дыма. Мама осторожно вылила в кадку полведра кипятка. Там зашипело и забулькало, а вместо синего дыма клубами повалил белый пар. Мама со словами: «Пусть теперь денёк попарится!» – быстро накинула на кадку старое одеяло, которое до сих пор так и лежало на ней. Таня потрогала кадку и одеяло – ей показалось, что они ещё тёплые. Приподняв уголок одеяла, она заглянула под него. В нос ударил приятный запах можжевельника, а на дне кадки она увидела камень, наполовину залитый водой, да и только. Таня опустила одеяло, интерес к кадке пропал.

Вот если бы выйти на улицу, было бы интересней, там и с соседскими детьми поиграть можно было бы. Но путь на улицу закрывала калитка и категорический наказ мамы: «За калитку – ни ногой!»

Калитка была гордостью папы. Несколько дней тому назад он заменил старенькую разваливающуюся калитку из обычных тычинок, на новую из обструганных штакетин. Если старая калитка была подвязана к столбу двумя проволочными связками, и открывалась с трудом, то новая плавно распахивалась от легкого толчка, потому что была прибита к столбу металлическими петлями.

– Петли. Название какое-то чудное, две металлические пластинки с дырочками для гвоздей. Почему петли? – подумала Таня и продолжила рассматривать калитку. Чтобы та не открывалась от ветра, папа смастерил запор – вертушок. Его он сделал из куска штакетины, срезав топором острые уголки, и прикрепил к калитке так, что кончик вертушка при повороте цеплялся за противоположный столб и не давал калитке открыться, а повернуть его можно было и со сторону улицы, просунув руку в щель между штакетинами.

– Вертушок – тоже чудное название, наверно потому что вертится вокруг гвоздя, которым прибит к калитке, – стараясь побороть скуку попыталась пофантазировать Таня

И тут она вспомнила, что её старший брат, когда помогал отцу крепить калитку, лихо прокатилась на ней, уцепившись руками за верхнюю перекладину и встав ногами на нижнюю. За что сразу получил от отца смачную оплеуху. А ещё папа отругал его и наказал всем, чтобы впредь никто не катался на калитке, потому что петли могут поломаться. Так и сказал: «Увижу кого на калитке – выпорю!»

Таня встала со ступенек крыльца и не торопясь подошла к калитке. Её донимал соблазн прокатиться на ней, как это сделал брат. Ведь никто не увидит, все же на покосе. Ну, всего один разок! Придерживая калитку правой рукой, она осторожно стала поворачивать вертушок левой. И тут в кусте сирени, который растёт на улице недалеко от калитки, мяукнул котенок. Таня отпустила калитку с вертушком и позвала: «Кис! Кис! Кис!» К её удивлению и радости, в ответ она услышала жалобное мяуканье. Посмотрев через изгородь, она увидела в середине куста маленького рыженького котенка. Через изгородь не достать, но чтобы выйти на улицу, надо открыть калитку. Мама запретила Тане сегодня выходить на улицу, но не гулять же она идёт, а только к кусту сирени – посмотреть котёнка. Повернув вертушок, Таня растворила калитку, даже забыв, что хотела на ней прокатиться.

Подойдя к сирени, она присела на корточки и вновь позвала котёнка. Котёнок жалобно мяукнул и медленно стал вылезать ей навстречу. Но тут тишину разорвал резкий раскат грома. Это было так неожиданно, что Таня громко вскрикнула. Гром и Танин крик так напугали котёнка, что он снова скрылся в кусте. Таня посмотрела вверх, солнце ярко светило прямо над головой, небо было чистое и голубое. «Откуда же прогремел гром?» – прошептала она. Поднявшись с корточек, она увидела, что из-за крыши соседнего дома прямо на неё довольно-таки быстро выползает тёмно-сиреневый клубок тучи. Казалось, что темное чудовище переползало через соседский дом. Косматая голова чудовища тянулась к солнцу, чтобы проглотить его, а огромные лапы захватывали голубое небо всё больше и больше. По спине Тани пробежал холодок, ей стало страшно. К тому же в воздухе установилась мёртвая тишина, даже ветер стих до такой степени, что ни один листок на деревьях и кустах не шевелился. Тане показалось, что не только она, но и все вокруг напуганы этим чудовищем.

Но вот несколько редких крупных капель дождя, ударив по листве сирени, разорвали безмолвие природы. Одна капля ударила Таню в плечо, обдав его резким холодом. Потом капля обожгла холодом спину, потом ударила в руку. «Вот и дождь начинается, – подумала Таня, – а как же котёнок? Он же промокнет!» Она быстро сунула руку в куст сирени, нащупав там котёнка, схватила его за шею и вытащила. Тот так был напуган, что даже не попытался сопротивляться. Таня прижала котёнка к груди, а он, словно прося защиты, сунул свою голову ей в подмышку.

Прежде чем побежала на крыльцо, под крышу, она остановилась у калитки, и посмотрела в конец деревни, не возвращаются ли все с покоса. Улица была пуста, лишь в конце её клубилось облако пыли. Оно быстро двигалось в её сторону, увеличиваясь в размере. Таня быстро побежала к дому, забыв запереть калитку вертушком. Едва она оказалась на крыльце, сверкнула молния, и прогремел гром, снова напугав её. Капли дождя редкими хлопками стучали по крыше, постепенно увеличивая частоту ударов. Таня оглянулась и посмотрела на незакрытую калитку. Надо вернуться и запереть её, а то мама поймет, что она выходила на улицу и будет ругаться. Но как только она сбежала со ступенек, по улице пронёсся вихрь с клубом из песка, пыли и сухой травы. Калитка, подхваченная вихрем, с шумом распахнулась, часть пылевого облака резко вкатилась в палисадник, напугав Таню. Калитка резко захлопнулась и, поломав петли, на которых висела, с треском повалилась на дорожку. Сверкнула молния, громыхнул гром, а дождь полил как из ведра. Чудовище окончательно проглотило солнце, стало темно, словно наступил вечер.

Напуганная до смерти Таня вернулась на крыльцо. Можно было спрятаться от дождя в избе, но, представив как там темно и жутко, она не пошла в дом, а забилась в угол за кадку и заплакала. Ей было страшно, но больше всего было обидно, что сломалась калитка, а папа подумает, что это она каталась на ней и сломала. А мама догадается, что она выходила на улицу, и будет её ругать за это. А ведь она только хотела спасти котенка, который так доверчиво жмётся сейчас к ней.

Дождь уже не стучал по крыше, а громыхал, стекая с неё уже не струйками, а сплошной водяной стеной. Дорожка от крыльца к калитке мгновенно превратилась в ручей. Молния и гром снова напугали Таню. Котёнок тоже при этом вздрогнул. «Не бойся котик, туча скоро уйдёт!» – шепнула она. И вдруг Таня почувствовала, что она сильнее котика, что она защитила его от дождя, что она правильно поступила, взяв его из куста сирени. Страх стал уходить, но слёзы ещё текли по щекам и она стирала их кулачком, оставляя на щеках грязные разводы.

Дождь прекратился так же резко, как и начался. Опять наступила тишина, лишь капЕль с крыши, прекратив литься струёй, весело стучала каплями по лужицам, да под яблонями раздавались шлепки кАпель, падающих на мокрую землю с листвы. Таня успокоилась, но тут её внимание привлекли звуки на улице. Словно кто-то хлопал доской по луже – так часто развлекались ребята, брызгая водой на девочек. Звуки приближались. "Неужели дети уже гуляют?" Таня выглянула из-за кадки и увидела запыхавшуюся, бледную и промокшую до нитки маму. С тревогой та остановилась у сломанной калитки.

– Мам, а к нам котёнок прибился, – наивно, с надеждой в голосе, пробормотала Таня, вылезая из-за кадки.

Увидев дочь с котёнком на руках, живую, невредимую и чумазую, мама улыбнулась, шепнула: – Слава богу, – и вытерла у себя на щеках то ли капли дождя, то ли слёзы.

Жизнь – это миг во времени…

Жизнь конкретного человека – это небольшой интервал времени от его рождения до смерти, частица во вселенной, капля в море, песчинка в пустыне. Это миг у каждого человека ассоциируется по-разному, у одних – это многосерийный фильм, у других – это музыка, у третьих – сложная кривая в трехмерных координатах, а у меня он отождествляется с дорогой. С детства я чувствую её притяжение, её магнетизм. Она шумит рядом, по ней куда-то спешат люди, едут машины, бегут поезда. Интересно выглянуть за ворота и помечтать: «Мы едем, едем, едем в далекие края, хорошие соседи, счастливые друзья. Нам весело живется…», а жилось в детстве действительно весело.

Детство проходило в основном на улице, во дворе. Сидишь с друзьями на завалинке, играешь: «Колечко, колечко, выйди на крылечко!» Или прыгаешь на одной ножке по квадратикам, нарисованным на утопанной дорожке, перебрасываешь носком ноги баночку из-под гуталина из одного квадрата в другой. «Ой, чуть не сгорел!» Или носишься по двору в поисках места, где вода тебя не найдет. Это прятки, классная игра детства! Схоронишься в потайном месте и через щелку наблюдаешь, как тебя ищут. Прислушиваешься, не крадется ли кто-нибудь сзади. И слышишь его, ВРЕМЯ!

А дорога жизни шумит, громче и громче! И зовет! И вот уже бежишь по тропинке к начальной школе. Интересно, что сегодня новенького расскажет учитель? На уроке ботаники должны пойти в парк, собирать листочки для гербария! А на уроке внеклассного чтения продолжится история Аркадия Гайдара «Военная тайна». А после школы опять двор, друзья, игры. И время течет медленно. Не спеша! А ещё в воскресенье учительница обещала показать диафильм на проекторе, но у кого за неделю будут двойки, того не пустит на просмотр.

И вот уже в автобусе едешь в среднюю школу. Опять вчера не выучил уроки, просидел бесполезно с удочкой на речке, так ничего и не поймал. «Задачку по геометрии сам решу на перемене, а даты по истории надо на ладони на всякий случай написать». Вот и школа позади, а впереди дорога всё шире и шире, вот уже и развилки. Куда идти? Направо пойдешь, рабочим станешь и в армию «загремишь», налево пойдешь – будешь инженером, а там опять учебники, опять зубрёжка, экзамены! Выбор сделан – направо!

Пять лет трясет на стыках электричка по воскресеньям в город, в общежитие, по субботам обратно – домой. Колеса стучат: «Чух – чух, чух – чух, чух – чух». В вагонах толкучка, зимой холодно, летом жарко и душно. Повезет, если освободится место, да ещё и у окна. Через грязное стекло почти постоянно видишь мелькающие телеграфные столбы с проводами, смотришь в одну точку и кажется, что провода плавают вниз, вверх, вниз, вверх. Конспект с собой, но читать не хочется. Потом, будет время – выучу…

Позади институт и распределение. Вот и первая командировка. Поезд дальнего следования. Купе. Верхняя полка. Томительное ожидание отправления поезда. В тамбуре громко что-то кричит проводник. Наконец в голове состава сильно громыхнуло, поезд дернулся, и медленно поехал, постепенно набирая ход. За окном поплыли назад провожающие, продавец мороженого с ящиком на колесиках, скамейки с урнами. Вот и перрон закончился, захлопали двери соседних купе, пассажиры расходятся по своим местам. «Приготовьте билеты!» – кричит проводник, обходит все купе, просматривает и раскладывает билеты по ячейкам своей коричневой кожаной сумки. А поезд уже набрал ход, постукивает «Тудым – сюдым, тудым – сюдым, тудым – сюдым», и качает вагон влево вправо, влево вправо… Вот так юность и движется вперёд, познавая разные станции и города, осваивая новые профессии, приобретая разных попутчиков и друзей.

Вся жизнь – дорога! А тип вагона и даже место зависит от везения, от судьбы. Повезло – и ты едешь в спальном вагоне, не очень повезло – в купейном. Тоже неплохо! А если не везет по жизни, едешь в плацкартном, но и здесь судьба решает, стандартное место тебе достанется, его еще купейным называют, или боковое. На стандартном – более менее комфортно, хоть и на виду у всех, но в сторонке лежишь, или сидишь, ни кто тебе не мешает. А на боковых – куча проблем. Народ мимо ходит, туда-сюда, туда-сюда. Толкаются, в душу заглядывают. И не дай бог тридцать седьмое или тридцать восьмое место достанется – и дверь рядом и туалет. И стук двери постоянно, и запах специфический, но не выйдешь на полустанке, надо ехать! Время торопит!

Если средства позволяют, обедать ходишь в вагон-ресторан, если доходы не ахти какие, перекусываешь прямо на своем месте, потеснишь попутчиков, освободишь кусочек столика от чужих стаканов, термосов, баночек. Хорошие попутчики присоединятся, составят компанию. Поделятся каким-нибудь своим деликатесом, попробуют предложенное тобой лакомство. Проводник принесет чай в граненых стаканах с металлическими подстаканниками. За разговорами и время проходит быстрее.

Бывают такие встречи, что расставаться не хочется. Купе наполняется теплом, уютом, гармонией. Кажется вот она, конечная станция. Приехали! Да нет, поезд стучит и стучит по стыкам, мелькают шпалы!

На больших станциях можно выйти на перрон, прогуляться, подкупить что-нибудь в дорогу. А можно и встретить свою судьбу. Хрупкую, стройную девушку с карими глазами. Стоит на краю платформы и смотрит на тебя каким-то неземным взглядом. Пара вопросов, пара фраз, но поезд дает протяжный гудок, проводник машет флажком, пора бежать в свой вагон. «Я вернусь!» – только и успеваешь крикнуть из тамбура в закрывающую перед твоим носом дверь. И ты возвращаешься раз, другой, третий! Она каждый раз ждет тебя на том же месте. А ты всё больше и больше утопаешь в омуте её бездонных глаз. И вдруг ты уезжаешь далеко и надолго. В её глазах слёзы: «Прощай, я больше ждать не буду!» Гудок поезда резанул клинком по сердцу, котороё и так разрывается от боли. Проводник торопит. И ты встаешь на колено и предлагаешь ей руку и сердце! Секунды её раздумий кажутся вечностью. Она вкладывает свою ладонь в твою руку, и прыгает вместе с тобой в уже тронувшийся вагон. И в поезде уже не простое купе, а семейный обитель, со своими радостями, проблемами и заморочками, но вы вместе преодолеваете все трудности жизни. Время сближает сердца и судьбы, оно же и разделяет родных и близких

«Привет родители! Как вы тут? Ещё скрипите!?»

«Здравствуй мама, встречай! Привезли тебе внуков…»

«Ну, здравствуйте мама и папа, простите, что ненадолго, проездом… В следующий раз подольше побуду, краску привезу – оградку подкрасить надо. Памятник поправлю…»

С годами поезд набирает ход. Всё быстрее и быстрее проносятся за окном станции, вокзалы, города, годы. Всё меньше становится знакомых пассажиров рядом. Кто-то сходит сам на своей остановке, кого-то выносят на носилках. С новыми молодыми пассажирами не поговоришь по душам, у них своя правда, свои интересы, они все в смартфонах, живут виртуальной жизнью в интернете.

 А скорость растет: аванс – получка, аванс – получка, аванс – получка, пенсия, пенсия, пенсия…

Жизненный миг у каждого человека ассоциируется по-разному, у кого-то – это многосерийный фильм, у кого-то – сложная кривая в трехмерных координатах, а у меня оно отождествляется с дорогой. И главное, что не знаешь, где и когда будет твоя конечная станция, когда твоя дорога закончится, и ты выйдешь из вагона. Вот тогда ВРЕМЯ для тебя остановится, смолкнет стук колес поезда, который упёрся в конце пути в надгробный памятник на твоей могиле.

Но бывают случаи, когда в какой-то момент пассажир поезда делает пересадку на самолет или ракету, и помчит его время ввысь, где он бесследно сгинет в черной бесконечности космоса, или загорится точкой в одном из созвездий безграничного океана Вселенной. Кто-то в этом полёте черкнёт по темному небу метеоритом, или поярче – болидом, а избранный улетит в мировое пространство кометой и будет периодически появляются на небосклоне, напоминая людям о себе и о том, что миг жизни на земле может оставить бесконечную память потомкам. Неожиданный парадокс истории заключается в том, что потомки будут помнить о тебе, если ты сделал для человечества что-то очень хорошее, выдающее и полезное или очень, очень плохое…

Очень важно вовремя понять, что твой поезд движется в тупик и сделать нужную пересадку. А это может не каждый, это судьба, и никто не знает, дан ли нам такой шанс, чтобы в короткий миг жизни побороться с всесильным ВРЕМЕНЕМ. Многие великие люди, начиная с древнеримского историка Саллюстия, твердят: «Каждый человек сам творец своей судьбы!» И если твой жизненный поезд ещё в пути, у тебя есть возможность проверить, истина это или нет.

У каждого жизненный путь представляется по-разному, у меня он ассоциируется с дорогой. Думаю, каждому хочется, чтобы он закончился не на больничной койке, а в вагоне Сапсана, уносящегося на большой скорости в бесконечность. А потомки рассудят, оставил ли ты свой след в этой жизни, или бесследно сгинул в вечности необьятного и неподкупного ВРЕМЕНИ.

Юркин рассвет

Юрка Попов сидел на пожарной лестнице, крепко схватившись за неё. Его колотил страх. И надо было ему поддаться на усмешки одноклассников и полезть на эту лестницу, чтобы спрыгнуть вниз с высоты.

Пожарная лестница начиналась не от земли, а на высоте двух метров, и чтобы на неё влезть, ребята подставили деревянную лесенку. Они поднимались по ней на пожарную лестницу, и прыгали вниз, кто со второй ступеньки, кто с третьей. Юрка долго отказывался сделать прыжок. Насмешки ребят и брезгливые улыбки девчонок, в конце концов, сделали своё дело, он влез на лестницу. Но при первом взгляде вниз, все его мышцы сковал страх, руки самопроизвольно уцепились за круглую трубу ступеньки и не разжимались. Мальчишки, увидев его испуг, убрали деревянную лесенку. Они смеялись над ним, строили ему рожицы. Зазвенел звонок на урок, все дружно убежали в класс, крикнув ему: "Помолись, ты же Поп! Ни куда не денешься, всё равно прыгнешь!"

Но спрыгнуть он так и не смог. Снимал его с пожарной лестницы учитель физкультуры. Именно с этого дня и начались все Юркины неприятности. С этого дня обыкновенная кличка «Поп» всеми воспринималась с издёвкой, словно он был верующим. Со словами: "Поп, почём опиум для народа? Поп, помолись за меня!" "Поп, проси помощи у бога!" – ему отвешивали подзатыльники, пинали, толкали и били.

Ни отца, ни братьев у Юрки не было, заступиться некому. Хилый с детства, он не мог постоять за себя, оказать физическое сопротивление, только скулил и размазывал ладонями слёзы, что ещё больше раззадоривало хулиганов. Плетясь домой побитым и униженным, он строил планы мести, в мыслях рисовал картины своего триумфа над обидчиками. Но при следующей встрече с ними снова трусил.

Юрка не жаловался матери, та сама поняла по синякам и оторванным пуговицам. Бабушка стала встречать его возле школы. Насмешки и побои увеличились, они стали проходить в раздевалке, если там не было взрослых.

Издевательства продолжились и в училище, там было много бывших одноклассников. Друзей не было. На того, кто начинал сближаться с Юркой, толпа набрасывалась с угрозами: «В богадельню к Попу захотел?» Желание дружить с ним у новых знакомых сразу исчезало. Девчонки сторонились, видя его постоянно униженным. Призыв в армию был для него желанной мечтой. С радостью уезжал он туда, где его не знают. Он мечтал, что станет настоящим защитником Родины, начнет жить свободно, не ожидая подзатыльников.

Курс молодого бойца" закончился принятием Военной присяги. А ночью в казарме состоялся свой ритуал приема молодого пополнения, присвоение каждому из них звания – «дух». «Духам» объяснили правила поведения: "Первый год пашешь, второй отдыхаешь". Огласили перечень их обязанностей и наказаний за неисполнение. Каждого «духа» закрепили за конкретным «дедом».

Юра знал, что в армии процветает дедовщина, он готов был жить по её правилам, терпеть унижения первый год службы и стать потом «фазаном» и «дедом», но, увы, он «приглянулся» повару солдатской столовой. Стокилограммовый верзила Юркиного призыва выбрал его «партнером» для своих тренировок в боксе. Для этого старшина роты ставил Юру в каждый наряд по кухне, объявляя ему внеочередные наряды за каждый «чих»: плохо заправил койку, опоздал в строй, пошевелился в строю, когда тот получал пинок от сзади стоящего старослужещего. Юркина жизнь превратилась в ад. В казарме он был постоянным уборщиком. Кроме этого, стирал портянки, подшивал подворотнички, заправлял койки «дедам». В наряде выполнял самую грязную работу на посудомойке, и был «грушей» для пудовых кулаков повара. Кличка «Поп» вернулась, и снова его чморили все. Ненависть к обидчикам росла с каждым днем, не давая его душе покоя. Но и трусость не оставляла ни днем, ни ночью.

В очередном наряде по столовой он услышал, как сослуживцы обсуждали случай суицида в соседней части: «Дурак и трус, чего добился, сам в «ящике», а кавказцам, которые над ним издевались, хоть бы что». Тут Юрка и принял решение. Вечером, наведя порядок, все ушли в казарму, кроме Юры. Он должен был домыть посуду и в четыре часа утра разбудить повара, тот начинал в это время готовить завтрак. Повар, как обычно, отработал на нем серию ударов, принял душ и ушёл спать. Как только он захрапел, Юра взял в бытовке газовый ключ, и вошел в комнату отдыха. Повар спал на спине, широко раскинув руки, и улыбался. Юра задохнулся от резкого приступа злости, всё тело задрожало, а руки до боли в пальцах сжали ключ. Прицелившись, он со всего размаха нанес удар ключом в середину лба. Повар зашевелился, Юру охватил ужас, в глазах потемнело, и он ожесточенно начал наносить удар за ударом. За боль, причиненную поваром, за унижение в казарме, за оскорбления в школе, за все обиды этого жестокого мира…

Рассвет Юра встречал на крыше шестиэтажного технического здания, куда он влез по пожарной лестнице. Солнце, медленно выплывая из-за горизонта, отогревало его заледеневшую душу. Он посмотрел вниз. Сердце бешено застучало, почти как в тот раз, в школе, но того ужаса не было. Юрка легко встал на парапет кровли. Ни какого страха! Один шаг вперёд, и все издевательства и унижения останутся в прошлом. Он готов был уже  шагнуть с парапета, но тут ему представились лица сослуживцев, их ухмылки. Вспомнились их слова по поводу суицида: «…трус, чего добился… Сам в "ящике", а кто издевался, тем хоть бы что…» Нет! Трусом он больше не будет. Никогда! Пусть суд решает его судьбу. Он расскажет правду обо всём, что творится в казарме.

Символом начала новой жизни прозвучал у дежурного по части сигнал «Подъем». Стали оживать казармы, засветились окна, застучали сапоги по ступенькам лестничных пролётов. Сверху хорошо было видно, как на плац и на спортивную площадку потянулись и побежали строи подразделений. С окончания карантина Юрка не бегал на утреннюю зарядку, он был постоянным уборщиком казармы. Но сейчас он уже не тот Юрка, не вчерашний запуганный и забитый «дух», он человек. Юрка с удивлением отметил, что больше не ощущает отчаянья от содеянного, не корит себя и не чувствует страха перед неизбежным наказанием.

Когда он вошел в казарму, подразделение уже было построено. «Поп ещё один внеочередной наряд заработал», – послышалось из строя. «Я убил повара! Кто меня ещё раз тронет, тоже убью!» – злобно сказал он и встал в строй. В казарме наступила мертвая тишина.

Роза или компьютер

Эта история произошла в середине 90-х. В одной из комнат нашего отдела в большом ящике росла китайская роза, комнатный гибискус. Таких громадных кустов я больше нигде не встречал. Ящик объёмом не меньше куба стоял на полу между двух окон. Ветки розы почти полностью закрывали оконные проёмы и доставали до потолка. Цвела роза почти круглогодично и очень обильно, на каждой ветке было по несколько бутонов, которые распускались по очереди, сменяя друг друга. Цветки по форме напоминали чашу диаметром до десяти сантиметров, внутри которой был большой пестик с тычинками. Пять ярко-красных лепестков цветка, постепенно раскрываясь, обнажали чёрный зев, из которого появлялся необычный пестик, представляющий собой настоящее произведение искусства. Пестик красного цвета имел форму пальмы, на вершине которой желтые тычинки создавали настоящее цветовое безумие. Роза была известной достопримечательностью нашего отдела в Центре. Возле розы мы накрывали стол, когда всем отделом отмечали государственные праздники и дни рождения сотрудников. Каждый Новый год мы наряжали её как ёлку. Розе мы посвящали свои стихи:

Летят года, опять морозы,

Цветет всё краше наша роза,

И, как всегда, на Новый год,

Под ней мы встанем в хоровод.

В то время во всех отделах Центра были обычные печатные машинки и штатные машинистки. В нашем отделе машинисткой была Надежда Петровна, пожилая, но очень интеллигентная и обаятельная дама, единственная женщина в нашем мужском коллективе. Все документы мы писали от руки, а Надежда Петровна перепечатывала их на машинке. Она досконально изучила наши почерки, и без труда разбирала наши каракули. Её рабочий стол с машинкой стоял в правом углу комнаты у окна рядом с розой. Надежда Петровна в свободное от работы время ухаживала за розой: поливала её, вырезала ненужные отростки, опрыскивала и протирала листья. И они обе цвели и радовали глаз всему коллективу отдела.

Чехарда 90-х с сокращениями коснулась и нас, с внезапной комиссией по этому вопросу наш Центр должен был посетить генерал. Все стали готовиться к встрече с ним. На Командном Пункте оборудовали зал для подведения итогов, который решили украсить нашей розой. Взамен розы начальник КП предложил нам свой старенький компьютер, вместо которого к приезду генерала ему был закуплен более современный.

Перед нашим отделом остро встал вопрос выбора – остаться с розой без компьютера или взять компьютер и простится с розой.

Наличие компьютера в отделах центра в то время это было большой редкостью. Все понимали, что это значительно упростит нашу работу, не надо будет из месяца в месяц переписывать справки и отчёты, достаточно будет открыть предыдущий документ и внести в него изменения. Собравшись всем отделом возле розы, мы открытым голосованием решили её судьбу. Большинство было за то, чтобы поменять розу на компьютер, и лишь одна Надежда Петровна была против.

Когда выносили розу, Надежда Петровна расплакалась. Конечно, чувствовали мы себя виноватыми, как-то пытались оправдаться, что-то обещали…

Появление компьютера давало возможность нам самим набирать документы, сохранять, редактировать и распечатывать их на принтере. И это плачевно сказалось на судьбе Надежды Петровны, она лишилась работы. Пожилой женщине не удалось научиться работать на компьютере. Управление им производилось командами, которые в то время надо было набирать на клавиатуре на иностранном языке, а не так, как сейчас, клацая указателем мышки по иконкам на экране. Надежда Петровна оказалась не востребована, и в скором времени попала под сокращение и была уволена.

Некоторые из нас этого даже не заметили. На компьютер загрузили игры, и в свободное время мы с ожесточением «рубились» в теннис, тетрис, бомбили иностранные корабли с самолетиков во «Флай», чуть позднее раскладывали карточные пасьянсы

Надежда Петровна, оставив работу, резко постарела, радость жизни в её глазах погасла. Она стала меньше улыбаться, сторонилась соседей. Её мягкая походка изменилась, она стала сутулиться и волочить ноги, в одежде появилась старческая небрежность.

Роза на КП тоже страдала – она перестала цвести, листья стали желтеть, сохнуть и опадать. Через полгода цветущий куст превратился в безобразный набор корявых веток. Мы забрали розу обратно, пытались реанимировать, но напрасно. Роза погибла. Мы слышали о приметах и суевериях, связанных с "цветком смерти", но не верили в них, считали предрассудками. И вот на наших глазах мистика становилась реальностью. Цветок и женщина, находясь рядом, подпитывали друг друга своей энергией, цвели, радовались жизни и делили с окружающими своё счастье, а оторванные друг от друга – чахли и погибали.

Ящик с высохшей розой мы вытащили к мусорному контейнеру. Надежде Петровне никто не сообщал, но она, каким-то образом узнав про это, пришла попрощаться с розой. Она никому из нас не сказала ни слова, словно не видела. Прижав руки к груди, сгорбившись, она стояла около розы, плакала и что-то тихо нашёптывала. Мелкий осенний дождь обострял ощущение тоскливой неизбежности разлуки. У одного сослуживца был зонт, но когда он попытался дать его Надежде Петровне, та так отстранилась, словно её пытались ударить. Размазав по щекам слёзы, смешанные с  каплями дождя, Надежда Петровна тяжело вздохнула и не глядя ни на кого и не оборачиваясь пошла прочь, не обходя лужи на мокром асфальте. Мы молча смотрели Надежде Петровне вслед и понимали, что видим её в последний раз.

Прошли года, а тяжелый груз воспоминаний, связанных с таким грустным прощанием с Надеждой Петровной, давит на душу, рождая сомнение, правильный ли выбор мы сделали в те лихие 90-е годы.

 ***

Комментарий Елены Фин:

Казалось бы жизненный рассказ. Зарисовка из жизни.  Но как ярко передана эта  тогдашняя жизнь. Когда  происходили перемены :  то, что было привычным и где-то близким сердцу, выбрасывалось в обмен на  диктующее прогрессом. Сначала с жалостью. А потом очень быстро забывалось. Заменяемое  не только более лёгкой работой, но и интересными играми в компе.  Как же ярко вся эта вот  жизнь нарисована и предстаёт перед глазами!  Как же ярко до  боли передан образ бывшей сотрудницы, погибающий в одиночестве и ненужности этому новому миру!!! Как и её цветок, который лишь она по-настоящему любила. Они погибали вместе.  И смерть цветка, как Крик в космос об отсутствии Любви в душах людей. Потрясающее по своей трогательности произведение!  Спасибо, Александр, за него: ТАК  мало таких рассказов, напоминающим нам, что мы люди, что рядом с нами люди, что кто-то нуждается  в нашем тепле!

Дедовщину можно побороть (мемуары)

Где-то в начале двухтысячных модно было «посидеть» в "Одноклассниках", выложить свои фотки, обновить девиз, пообщаться с друзьями… И вот однажды я открыл «одноклассники» и увидел новое сообщение, в котором было написано, что оно от сержанта Волкова, который проходил срочную военную службу в начале 80-х годов прошлого столетия вместе со мной в поселке Мирный на полуострове Камчатка.  В подтверждение своих слов, он сообщил, что именно я отвозил его в аэропорт Елизово, когда он улетал в отпуск.

Невольно вспомнились события почти тридцатилетней давности. После окончания МАИ, поработав инженером-настройщиком в ГПТП, я был призван в Советскую Армию на два года.  Меня призывали офицером, так как в институте была военная кафедра, и мне уже было присвоено звание лейтенант. Моя девушка согласилась стать женой и поехать со мной к месту службы. Поэтому свадьба и проводы в армию состоялись в один день. Ровно через 9 месяцев у нас родился сын. Возвращаться из армии семьей из 3 человек было некуда – ни жилья, ни работы. На семейном совете решили, что я остаюсь служить кадровым офицером.

Служил я тогда на Камчатке. Это был очень престижный район службы – выслуга год за два, каждые полгода надбавка денежного довольствия в размере 10%, ежемесячный продовольственный паёк. Единственный минус – срок службы в льготном районе ограничивался тремя годами, после этого шла замена. Это сказывалось на текучести кадров офицерского состава, не было постоянного сплоченного коллектива. А вот коллектив военнослужащих срочной службы жил по своим устойчивым законам.

"Дембелизм", "дедовщина", или неуставные взаимоотношения, как это явление называли в приказах и в прессе, процветали в этой войсковой части в полную силу.

Двухгодичный срок срочной службы делился строго на четыре периода. Военнослужащие первого полугодия именовались "духи", их сильно не эксплуатировали, так как за ними приглядывали офицеры, но и спуску им не давали, "дух" он и должен быть духом – невидимым и неосязаемым, но при малейшем намеке со стороны старослужащих "дух" должен был "двигать ходули" в нужном направлении.

На втором периоде службы (с 6 месяцев – до 1 года) военнослужащему «присваивалось» звание – "черпак". Перевод осуществлялся традиционным ритуалом – 12 ударов солдатским ремнем по голой заднице. На "черпака" нагружалась самая грязная и трудоемкая работа. За каждым "черпаком" закреплялся персональный "дедушка", которого он должен обхаживать: заправлять за него койку, стирать и сушить его портянки, чистить сапоги, подшивать подворотничок, доставать для него сигареты, выполнять все его прихоти, вести счет дней до очередного приказа министра обороны на увольнение. За неисполнение или какие-либо задержки, или недочёты в исполнении этих обязанностей – наказание по усмотрению деда. Одно из таких наказаний – нырять в сушилку на кафельный пол, как в бассейн, а пол в сушилке был ниже уровня коридора на три ступеньки. Более жестоким наказанием было физическое воздействие: "темная" – ночью в постели, или вызов "на разборку" в туалет.

Еще одна обязанность "черпака" – раздавать пищу в столовой. Столы накрывались нарядом по столовой. Первое, второе и холодная закуска ставилась на стол в мисках по 10 порций. Старшина приводил подразделение в столовую. По его команде личный состав занимал места за столом, по 5 человек с каждой стороны стола. По команде: "Приступить к раздаче пищи!"– вставал военнослужащий, сидящий в середине (на этом месте обязательно находился "черпак"), и раскладывал пищу из общей миски в тарелки. Конечно, в первую очередь и лучшие куски он клал в тарелку "дедам", а себе и "духам" – что останется. Если не угодил "деду", мог получить наказание.

Военнослужащие следующего этапа службы (с 1 года – до 1,5 лет) имели "звание" «фазан». Ритуал перевода в новое качество был менее жестоким, всего шесть ударов ремнем по тому же месту. Жизнь этой категории военнослужащих существенно отличалась от других. Им запрещалось делать грязную работу самостоятельно, они обязаны были любыми способами заставить сделать это «черпаков» и «духов». Они обязаны были гонять молодежь, дерзить офицерам, и угождать "дедам". "Дед" давал указание «фазану», а тот перекладывал все на молодых. Если молодые выполнили работу плохо, или «фазан» сделал её сам лично, он получал "презрение" "дедов", а то, и физическое воздействие. «Фазаны» должны были "распушить хвосты" и прикрывать ими «дедов». На фоне поведения "фазанов", "деды" выглядели образцовыми военнослужащими, их ставили в пример другим, они зарабатывали хорошие характеристики при увольнении, и даже  получали повышения в  воинском звании.

Ритуал перевода "фазана" в "дедушку" тоже был торжественным. На попу "фазана" клали подушку и "дух", взяв за узелок нитку с иголкой, наносил ниткой шесть ударов по подушке. "Дед" был образцовым военнослужащим, только в строю ногу не тянул, а шел гражданской походкой в конце строя.

Сержанты командовали личным составом только в присутствии офицеров, авторитет сержант получал только тогда, когда сам становился «дедом». Специфика службы нашей части и нашего телеметрического отдела была в том, что мы обеспечивали приём, обработку, регистрацию и выдачу в ЦУП телеметрической информации с космических аппаратов. Работать приходилось на сложной технике с минимальными элементами автоматики, повторю, что это было в начале восьмидесятых годов прошлого столетия. Не буду вдаваться в технические тонкости, скажу только то, что на станции работал расчет в составе одного офицера и восьми военнослужащих срочной службы. Офицер контролировал работу расчета и постоянно находился на связи с командным пунктом и ЦУПом. На военнослужащих срочной службы возлагались следующие обязанности: в ручную управлять антеннами по целеуказаниям, набирать данные для регистрации телеметрических параметров на графиках, заправлять и настраивать магнитофоны для записи полученной информации, проводить замену блоков антенных усилителей при смене частоты приема… Конечно, это могли сделать только хорошо обученные операторы, а, как известно, опыт приходит со временем. Поэтому на ответственных местах работали старослужащие, которые, к тому же, и обучали молодых, готовя себе смену. Таким образом, офицеры невольно поддерживали элементы дедовщины на своих станциях в боевых расчетах, и порой не замечали повышенной грубости к молодым со стороны старослужащих, считая это полезным в процессе обучения. Как правило, во время проведения специальных боевых работ на технике диких проявление «дедовщины» не было, сама атмосфера выполнения боевой задачи сплачивала коллектив. Иная жизнь начиналась в казарме, когда собирался весь личный состав, а офицеры расходились по домам.

Командиры и начальники знали и догадывались о всех негативных явлениях, на сутки в казарму назначался «ответственный офицер», который отслеживал все перемещения личного состава подразделения, контролировал выполнение всех мероприятий распорядка дня. Но разве может один человек уследить за тем, чем занимаются 120 военнослужащих срочной службы. Только в то время, когда все находятся в одном месте – либо в строю, либо у телевизора при просмотре программы "Время". Во все другие моменты личный состав расходился по расположению. Кто-то писал письмо в Ленинской комнате, кто-то подшивался в бытовке, кто-то шел в комнату для умывания, в сушилку, в каптёрку, в курилку… Все передвижения ответственного офицера отслеживались, и неуставные взаимоотношения происходили за его спиной, а их организаторы своевременно оповещались о приближении офицера. Правду избитые военнослужащие не говорили, каждый раз были одни и те же объяснения – споткнулся и упал.

В 1981 году в часть прибыл новый командир, полковник Костенко Геннадий Владимирович. И именно в это время в одном из подразделений происходит попытка суицида. "Духа" вовремя вытаскивают из петли, и он рассказывает правду об издевательствах и называет фамилию обидчика. Объявляется общее построение, на котором командир части дает команду нарушителю: "Рядовой ***, выйти из строя на 20 шагов". Военнослужащий выходит не строевым шагом, а прогулочной походкой. В строевых коробках подразделений пронёсся легкий шёпот одобрения. Полковник Костенко возвращает солдата в строй, разъясняет ему требования строевого устава и вновь повторяет команду. Но солдат вновь с наглой ухмылкой идет обычным шагом, переваливаясь с боку на бок. Одобрительный шум в подразделениях усиливается. Командир перед солдатом сам показывает, как надо ходить строевым шагом, и опять дает команды: «Встать в строй» и "Выйти из строя". Но и на этот раз солдат идет прогулочной походкой. Среди личного состава части, стоящего на плацу, раздается откровенный смех, ну как же, солдат игнорирует приказ командира части. И тут полковник Костенко вызывает к себе начальника отдела, в котором служит провинившейся солдат и говорит ему: "Товарищ подполковник, ваш солдат не умеет ходить строевым шагом, даю вам неделю, научите его. Всем встать в строй". На этом построение закончилось, все подразделения разошлись по своим казармам.

Честно говоря, я был огорчен – полковник не добился выполнения своего приказа при первом своем появлении перед личным составом части, ну что это за командир. Обстановка в части всю следующую неделю была какая-то напряженная, вроде ничего не происходило, но все чего-то ждали. Лишь на плацу тот провинившийся солдат с утра до ночи маршировал под командой сменявших друг друга офицеров.

Через неделю на построении части полковник Костенко вновь дает команду: « Рядовой ***, выйти из строя на 20 шагов». Все стоящие в строю офицеры, прапорщики, сержанты и солдаты затаили дыхание, все просто застыли на месте, две – три секунды гробовой тишины всем показались целою вечностью. И тут тишину разрывают громкие звуки четкого строевого шага. Солдат выходит на середину плаца по всем правилам строевого устава. «Вот теперь я могу с чистой совестью отправить данного солдата на гауптвахту к военным морякам, зная, что своей строевой выправкой он не опозорит там нашу часть», – сказал командир части. Все знали, что военные моряки не любят сухопутных солдат, и попасть к ним на гауптвахту не желал ни кто. Но больше всего всех военнослужащих, а особенно "дедов", напугала перемена в бывшем высокомерном и дерзком разгильдяе, смотревшим на всех свысока, словно орел на жертву.  Сейчас посреди плаца, опустив голову, стоял осознавший свою вину пацан, даже не ворон, а мокрый ощипанный воробей.

Позднее мы узнали, что командир части предупредил офицеров того отдела, что, если солдат через неделю не выйдет строевым шагом, все прямые начальники будут наказаны понижением в звании и понижением в должности, а непосредственный начальник будет уволен. И это сработало. Вскоре все почувствовали твердую волю нового командира части. Все, включая рядовой состав части.

У многих неравнодушных военнослужащих, и у офицеров и у личного состава, появилось желание добиться уставного порядка. Мы беседовали с личным составом  и по одному, с глазу на глаз, и группами, и раздельно по призывам. Агитировали назвать самых активных сторонников неуставных взаимоотношений. Обещали свою помощь и гарантировали им защиту. И молодежь заговорила.

На общем собрании отдела были названы имена четверых военнослужащих, которые были самыми агрессивными проводниками дедовщины. Молодежь утверждала, что именно они держали в страхе всех. И это было для "дедов" неожиданностью, они были уверены в своей власти, построенной на побоях, издевательствах и страхе. Общим голосованием личного состава было решено:

1. Отстранить этих военнослужащих от выполнения специальных работ на технике:

2. Не допускать их к несению службы во внутренних нарядах и карауле;

3. Исключить любой случайный контакт нарушителей с личным составом, для чего

– Отгородить участок казармы веревкой и установить там четыре койки и четыре табурета. При нахождении в казарме всё время находиться только на этом огороженном участке. Выход в туалет и комнату для умывания осуществлять организованно, сразу всем четверым, строем, и в сопровождении специально назначенного дежурного офицера;

– После подъёма, туалет и комнату умывания посещать в то время, когда весь личный состав выйдет из казармы на зарядку, а вместо зарядки с нарушителями проводить строевой тренаж на плацу;

– При приёме пищи в столовой для них накрывать отдельный стол на четверых военнослужащих;

– При построениях, нарушители располагаются в конце подразделения, в шеренгу по одному;

– При всех передвижениях строем, нарушители должны следовать впереди, в колонну по четыре, на расстоянии 2-х метров от сержантов;

– В промежутке между завтраком и личным вечерним временем с ними проводить занятия по уставам и строевой подготовке под руководством специально назначенного дежурного офицера.

4. Все ограничения вводятся до того времени, пока весь личный состав подразделения не убедится в положительном эффекте перевоспитания нарушителей.

5. При необходимости, группа нарушителей может быть пополнена военнослужащими, попытавшимися препятствовать введенной изоляции, либо попытавшиеся продолжать неуставные взаимоотношения.

Возможно, со временем что-то и позабылось, может быть перефразировал что-то не так, но смысл изоляции нарушителей был  именно такой.

Первоначально нарушители старались держать себя гордо, открыто высказывая угрозы всем, кто рассказал про их противоправные действия. Первые дни они пытались ещё руководить из-за веревки, иногда показывали своё неуважение к офицеру, проводившему с ними занятия. Командир подразделения, узнав об этом, предупредил их, что при повторении таких действий, заменит веревку на три ряда колючей проволоки.

Через неделю их настроение стало ухудшаться, они стали понимать, что ни какого авторитета у них нет, большинство солдат просто не обращали на них ни какого внимания. Через две недели они стали намекать на свое исправление, что готовы попросить прощения у всего личного состава. Командир подразделения на это предложение заявил, что освободит их только тогда, когда все увидят в них дисциплинированных военнослужащих, когда на занятиях по строевой подготовке они будут выполнять все требования строевого устава, а не прогуливаться по плацу, имитируя строевой шаг. Когда изучение уставов не будет имитацией чтения, а действительно появится желание знать содержание статей.

Через месяц на плацу у них  стали появляться уставные элементы шага. А через два месяца военнослужащие других подразделений любовались их строевыми занятиями, как в то время на Красной площади народ любовался сменой караула у Мавзолея Ленина. Сержанты быстро взяли в свои руки руководящую роль, предоставленную им уставами. У солдат исчезло состояние вечного страха, в казарме стала налаживаться дружба и взаимовыручка.

Командир части отметил нашу инициативу с изоляцией нарушителей. Вначале были трудности в столовой, потребовался дополнительный стол, дополнительная нагрузка на наряд по столовой – накрывать стол на 4 человек. Но полковник Костенко дал указания – не препятствовать нашим попыткам навести порядок. Более того, он потребовал от командиров других подразделений использовать наш опыт. Вскоре на плацу появилось ещё несколько групп, занимающихся усиленной строевой подготовкой.

Через два с половиной месяца, на общем собрании бывшие нарушители со слезами на глазах просили прощения у тех, кого раньше избивали и унижали. И слова, сказанные ими с опущенной головой, были не прочитаны с бумажки, а шли от сердца. Ограничения были сняты, и жизнь подразделения продолжилась по, уже твердо установившимся к этому моменту, правилам и уставным требованиям. В других подразделениях войсковой части тоже был наведен уставной порядок. Несомненно, все признавали решающую роль в этом полковника Костенко Геннадия Владимировича, требовательного и справедливого командира.  Командовал он частью всего два года, подвело сердце,слишком много бравшее на себя. После очередного  сердечного приступа полковник был отправлен на лечение в Москву и больше не вернулся…

В 1983 году мне было жаль уезжать к новому месту службы из подразделения с действительно уставным  порядком.  На Космодроме Байконур, дедовщина тоже процветала. Я попытался организовать офицеров и применить этот эксперимент, давший однажды положительный результат, но это уже другая история…

Предложенная дружба по интернету сержанта, узнавшего меня спустя тридцать лет, показалась мне весомее всех благодарностей  и наград, полученных во время службы на полуострове Камчатка.

Дебаты на Млечном Пути

Солнце было закрыто неестественно-грязными косматыми грудами, что вызывало уныние у всех членов отряда будущих исследователей космоса. Внеземная картина окружающей природы, ещё вчера сверкающая всеми красками осенней акварели, сегодня выглядела черно-белым снимком. В недавно построенном объекте «Млечного Пути» разгорались не детские страсти.

– И все таки, я не нахожу в этом убедительного логического обоснования! – повысил голос Андрей Разбаш.

– А тут и искать-то не надо, правительство скрывает от народа много интересных и необъяснимых фактов. А ведь на протяжении веков многие первые лица государств пользовались услугами предсказателей. Сталин пользовался услугами Мессинга. Гитлеру составляли прогнозы Эрнст Крафт и Вильгельм Вульф. На Николая II через царицу влиял Григорий Распутин. Наполеону предсказала поражение от России Мария Ленорман. Ходят слухи – сейчас сам Брежнев и все нынешнее Политбюро прислушивается к советам ясновидящей Джуны. – убедительно доказывал Вася Юдин.

– Вот-вот, слухи! А мы материалисты! Ведь даже доказывать не надо, что материя первична, а сознание – вторично. Карл Маркс доказывал, что сознание определяется бытиём. Французский философ Декарт утверждал: «Я мыслю, следовательно, существую».

– А вот религия утверждает противоположное мнение. Первым был Творец, единая троица – Бог Отец, Бог Сын и Святой Дух. Этот творец и создал весь мир, все живое и мертвое. Для нас он и существует, этот МИР ВЕЩЕЙ – то, что реально мы можем увидеть, пощупать, ощутить своими органами. А МИР ИДЕЙ – это что-то абстрактное, существующее только в философии Платона, Аристотеля, Канта, Маркса и им подобных.

– Ты не прав, указанные тобой философы наоборот утверждают, что вещи несут в себе проявление идей, и сами не являются истинным бытиём! Например, гадалка раскладывает карты и по ним предсказывает твою судьбу. Здесь МИР ВЕЩЕЙ породил МИР ИДЕЙ. Гадалка сожгла карты – МИР ВЕЩЕЙ исчез. А предсказанная ими судьба – осталась с тобой. МИР ИДЕЙ существует!

– Сейчас ты договоришься до того, что объявишь гадалок и ясновидящих главными научными сотрудниками всех философских факультетов!

– Всем известно, что наука о мышлении – ЛОГИКА. Она является основой познания функционирования нашего мозга. А её развитие зависит не только от дипломированных ученых, нужны и объекты для исследования, и не только мозг обычных людей, но и головы исключительных гомо сапиенс, причем не в мертвом, а в самом активном состоянии.

– Да ты страдаешь софизмом, доказываешь ложную мысль с помощью преднамеренного нарушения логических законов, – не сдавался Василий.

– Нет, это примитивная АНТИНОМИЯ, показывающая противоречие между двумя положениями, допускающими одинаково убедительное логическое обоснование, – не уступал в эрудиции Андрей.

Неожиданно появившийся доцент кафедры Вячеслав Выборный грубо прервал словесную баталию студентов: «Разбаш и Юдин, прекратить дебаты. Ваша ФИЛОСОФИЯ ЖИЗНИ на сегодня – совместить пространство и время! Поэтому, работаем от этой межи и до ужина! Самые умные берут лопаты в руки, и вскапывают грядки. Остальные собирают картофель в корзины».

Студенты нехотя стали вылезать из стога сена, где пытались укрыться от непрекращающегося мелкого противного дождя. Осень 1972 года не баловала хорошей погодой, но надежда на бабье лето УТОПИЕЙ теплилась где-то в глубине души каждого.

В колхозе «Млечный Путь» студенческий отряд МАИ каждый год помогал колхозникам убирать урожай картофеля.

Епитимья

Спокойная жизнь, о которой больше пятнадцати лет мечтал и молил бога Юрий, в один момент превратилась в ад. Перед ним стоял Колька, двоюродный брат Лёньки Хвостова по кличке Хвост. В середине девяностых, прямо перед Юриным арестом, Хвост исчез. Юра думал, что он один знает, куда Хвост делся. Но оказалось, и Колька знает. Вот и заявил он, что видел, как Юра закапывал тело Хвоста. На суде промолчал, мол, сам был зол на него. А теперь хочет получить за своё молчание двести тысяч рублей.

А случилось это в лихие девяностые, Юра тогда состоял в преступной группировке. Бандитом он стал из-за Лены, понравилась ему младшая сестра Хвоста, одного из самых жестоких бандитов района. Лена тоже испытывала влечение к Юре. Тайком от Хвоста они несколько раз встречались, и даже целовались. Хвост опекал сестру, не подпуская никого на пушечный выстрел. Он был ей за отца, а здоровье позволяло одним ударом кулака «отшить» любого, не понравившегося ему, ухажёра сестры. Вот и втесался Юра в товарищи к Хвосту. Сам-то он тоже без отца с матерью жил, своими руками отстаивал свой авторитет среди ровесников. Худой, но жилистый, он успешно занимался в секции самбо.

И вот, после очередного "дела", неожиданно завершившегося "мокрухой", зашли они к Юре, его мать была на суточном дежурстве. Выпили, поболтали. После нескольких рюмок, заметив положительное расположение духа Хвоста, Юра решил заговорить с ним о Лене. Поняв намёк, Хвост сразу вспылил, схватил Юру за грудки и пригрозил: «Увижу рядом – убью! Ленке одного бандита в семье хватит. Я ей приличного мужа подберу, чтобы как сыр в масле каталась, а не тряслась по ночам от каждого стука в дверь». Поругались. Помирились. Ещё выпили. Обсудили прошедшую операцию, в которой случайного свидетеля "замочил" именно Хвост. Юра всегда был противник убийства, одно дело – украсть у богатых, нажившихся нечестным образом, другое дело – лишить жизни невинного человека. Разногласия в этом вопросе привели к новой ссоре и драке. Хвост выхватил нож, Юра попытался вывернуть ему руку, применив приём самбо. Упали, и нож, крепко сжимаемый рукой Хвоста, оказался в его сердце. Смерть наступила мгновенно, скорая помощь всё равно была бы бессильна.

Моментально протрезвев, под прикрытием ночи Юра закопал труп у себя на огороде, так и не вынимая из его груди ножа, зажатого в руке. Неделю назад мать купила КамАЗ перегноя. Юра вплотную к куче вырыл могилу и закопал в ней Хвоста. А перегноем завалил всю свежевырытую землю.

«В саду было тихо, прохладно, и темные покойные тени лежали на земле. Слышно было, как где-то далеко, очень далеко, должно быть, за городом, кричали лягушки. Чувствовался май, милый май! Дышалось глубоко и хотелось думать, что не здесь, а где-то под небом, над деревьями, далеко за городом, в полях и лесах, развернулась теперь своя весенняя жизнь, таинственная, прекрасная, богатая и святая, недоступная пониманию слабого, грешного человека. И хотелось почему-то плакать…»  (А.П. Чехов «Невеста» 2-ой абзац)

Долю Хвоста Юра спрятал в тайнике. Тщательно убрал в доме все следы ночной драмы. А утром Юру арестовала полиция, по какой-то случайности или по наводке, быстро раскрывшая преступление. Арестовали почти всех членов банды, лишь некоторым удалось скрыться. Хвоста полиция тоже не нашла и включила его в список "Их разыскивает полиция". Так никто и не узнал, куда он пропал, и все думали, что ему удалось спрятаться под другой фамилией. Лена, получая изредка денежные переводы от неизвестного отправителя, думала, что это от брата.

На банду "повесили" ещё несколько нераскрытых дел, что "по совокупности" значительно увеличило срок каждого члена банды. Юре, как самому молодому, дали тринадцать лет. Попав в тюрьму, он сразу прекратил все отношения с Леной, на суде старался не смотреть в её сторону, и ни разу не вышел на свидание к ней после вынесения приговора. До него дошёл смысл слов Хвоста о его желании оградить счастье сестры от судьбы бандита. Он понял, что все его мечты на счастливую совместную жизнь с Леной рухнули. И он принял решение бесповоротно прекратить все взаимоотношения с Леной. Но чувствуя за собой вину в смерти её брата, он периодически отправлял ей деньги, сколько мог.

Отсидев полный срок, Юра вернулся другим человеком, тихим, набожным. Мать к этому времени умерла, но дом сохранился, хоть и требовал капитального ремонта. Подлатав его, стал Юра в нём жить тихо, никуда не высовываясь. Устроился на работу дворником в ЖКХ. Вскорости обратился он к священнику местной церкви Отцу Дмитрию, который принял его в свой штат алтарником. Все обязанности он выполнял добросовестно, много молился, и через два года  получил звание псаломщик.

После освобождения Юра даже не пытался встретиться с Леной, несмотря на то, что все годы она одна занимала его сердце. И вдруг на одной из воскресных служб в церкви он увидел её в черной шали. Она его тоже узнала, хоть и был он в церковном облачении – стихаре. После службы разговорились, Лена рассказала, что мама умерла пять лет тому назад, похоронена на местном кладбище. Не замужем, детей нет. О брате нет никаких сведений. Живет она в городке, работает в банке. Предложила встретиться, и это прозвучало искренно, с нескрываемой мольбой и надеждой. Её теплый, душевный взгляд говорил о многом, она все годы ждала его.

И вот, когда появилась надежда долгожданного счастья, Хвост вновь вставал на его пути. Юра понял, оправдаться самообороной вряд ли удастся, повесят преднамеренное убийство и вновь тюрьма на долгие годы. Но не это тревожило его, а то, как поведет себя Лена, узнав, кто убил её брата. Откупиться нечем. Заначка, в которой все эти годы хранилась доля Хвоста, была не тронута, но кому сейчас нужны купюры 1993 года. А кой-какие цацки, находящиеся в тайнике, Юра пожертвовал храму, сразу как вышел на свободу. Поэтому сумма в двести тысяч для Юрки была непосильная. Убийством избавиться от шантажиста не позволяла ни совесть, ни вера.

На очередной исповеди Юра покаялся в совершенном убийстве. Он рассказал священнику, как всё случилось, и попросил совета. «Сходи в прокуратуру, признайся во всём. Пусть достанут тело, проведут необходимые экспертизы, нож-то говоришь, не трогал, значит, твоих отпечатков на нем нет. Да и не по-христиански друг твой захоронен, исправить это надо. Это во-первых. А во-вторых, я обязан наложить на тебя епитимью. Ты лишаешься сегодня причастия и отстраняешься от участия в церковной службе до решения твоего дела в прокуратуре. На службу ходишь как простой прихожанин, молишься и просишь божьего прощения»  – вынес решение священник.

Явка с повинной дала свой эффект. Следователь добросовестно провёл все процессуальные действия. Положение костей скелета откопанного разложившегося тела Хвоста подтвердили показания Юры. Кисти правой руки действительно сжимали рукоятку ножа. На следственном эксперименте Юра продемонстрировал свои действия при нападении на него Хвоста с ножом, следственной комиссией были зафиксированы признаки самообороны.

Лена и в этот раз пришла на суд. Она сама напросилась в свидетели и дала показания о буйном и вспыльчивом характере брата. Догадавшись, кто был отправитель получаемых ею переводов, она всё время заседания суда не отрывала взгляд от Юры. Тот иногда поднимал голову и ловил этот взгляд. Любовь, тревога и надежда в этом взгляде до боли сжимали его сердце.

Приговором суда Юра был признан виновным в смерти Хвоста, причинённой им при превышении допустимой самообороны, и в соответствии с законом освобождался от уголовной ответственности в связи с истечением срока давности преступления. Когда Юра вышел из клетки, все присутствующие в зале суда – друзья, соседи, прихожане церкви  – подходили к нему и поздравляли с прекращением дела. Юра словно в тумане видел улыбки подходивших к нему людей, не узнавая лиц, кивал им в ответ головой. Его взгляд был направлен в дальний угол зала, где стояла Лена. Нервное напряжение ожидания решения суда у неё сменилось апатией. Она не понимая как поступить, прислонилась к стене и тихо плакала. Юра тоже не знал что делать, с какими словами подойти, что сказать в своё оправдание. Он не понимал причину её слёз, поэтому просто сказал её: «Спасибо за участие»,  – и вышел из зала.

Через несколько дней останки Леонида предали земле по христианскому обычаю. Присутствующих было мало, бывшие друзья по банде либо ещё сидели, либо уже были захоронены. Несколько родственников, да Ленины коллеги по работе пришли поддержать её. Юра нашёл в себе силы, чтобы тоже присутствовать на похоронах. Проведя обряд отпевания, священник отец Дмитрий подошёл к Юре и тихо сказал: «Епитимья с тебя снята. В воскресенье исповедуешься и примешь святое причастие, а со следующей недели будешь участвовать во всех богослужениях. Вижу – маешься, чувствуешь свою вину в страданиях Лены. Очисти свою душу, поговори с ней!» Гроб с останками Хвоща опустили в могилу. Все присутствующие бросили на гроб по горстке земли, кто одну, кто три. Могильщики быстро закидали могилу землей, соорудили прямоугольный холмик и воткнули в него крест. Всем желающим помянуть по русской традиции раздали разовые стаканчики и налили водки. Юра пить не стал, помянул Лёньку, съев печенье. Речей никто не говорил, всё проходило как-то молча, некоторые с упрёком поглядывали на Юру. Выпив ещё по одной, провожающие стали постепенно расходиться, прощаясь с Леной. В конце концов, они остались вдвоём, Лена и Юра. Опустив голову, глядя на могильный холмик, Юра тихо произнёс: «Лена, прости меня, пожалуйста!» «Бог простит, – также тихо ответила она, – а я никогда тебя виновным в том, что произошло, и не считала. Могло случиться гораздо хуже, чем то, что случилось с нами. О мертвых говорят только хорошее, либо правду. А правда здесь в том, что только Леонид виноват в своей смерти».

И взяв Юру за руку, она потянула его к выходу из кладбища.

Взгляд спаниеля

 На команду: «Голос», мой русский спаниель Чап гавкал с большим удовольствием, и сразу устремлял свой взгляд на меня, ожидая похвалы или поощрения, при этом в его глазах появлялся молчаливый вопрос: «А зачем нужно было гавкать?» Вообще, мой спаниель был удивительной собакой, он понимал все с полуслова, с полувзгляда, но при этом ему было важно глядеть мне в глаза. Такого умного, проникающего и понимающего взгляда я не встречал ни у одной собаки. Даже не у каждого человека встретишь такой внимательный и сосредоточенный взгляд, дающий уверенность, что ты говоришь с разумным существом, а не с куклой. Чап был разумным существом, он был членом нашей семьи, его любили все: и жена, и дети, и даже сиамская кошка Муся.

Так получилось, что на собачьих конкурсах с Чапом я был всего один раз, его экстерьер был оценен на «хорошо». Подвели уши. Они были немного длиннее, чем положено. Ушами он был похож на кокер-спаниеля. Это ему придавало дополнительную собачью красоту, но создавало некоторые неудобства. Например, при приеме пищи, уши макали в миске собачью похлёбку и тут же пачкали все вокруг миски. Мы нашли выход – задирали уши ему на макушку и скрепляли их между собой обычной бельевой прищепкой. Чап удивительно быстро привык к этой процедуре, он терпеливо ждал, сидя перед миской с едой, когда ему защепят уши на макушке.

Поскольку Русский спаниель является охотничьей породой, мне пришлось стать охотником. Охотничий инстинкт у Чапа был врожденный. Когда я с вечера готовился пойти утром на охоту, собирал снаряжение, доставал ружье и боеприпасы, Чап занимал место около ружья и не отходил от него всю ночь. И каждый раз, когда я проходил мимо него, он заискивающе заглядывал мне в глаза с немым вопросом во взгляде: «Мы ведь вместе идем на охоту?»

Еще одним удивительным индикатором настроения русского спаниеля является купированный хвост. Кто не знает, купирование – это обрезание хвоста, когда от него остается одна треть, обрубок, за который в случае необходимости на охоте можно схватить рукой и вытащить собаку из норы. Но обрезают хвост спаниелю и по другой причине. Дело в том, что когда он радуется, он машет хвостом как маятником – влево, вправо, влево, вправо. А на охоте среди колючек, кустов и тростника, длинный хвост получает раны и начинает кровоточить. Короткий обрубок менее уязвим. Так вот, этот обрубок хвоста при хорошем настроении спаниеля торчит вверх и качается из стороны в сторону. Если настроение плохое – хвост перестает двигаться и виснет.

Так вот, однажды я понял, мой спаниель понимает моё настроение. Чтобы подтвердить свою догадку, я несколько раз проделал следующий эксперимент. Сидя в кресле, я подзывал Чапа и, глядя на него, приветливо улыбался. В хвосте спаниеля тут же включался маятник, и чем шире я улыбался, тем больше была амплитуда маятника. Ни говоря ни слова, я сжимал рот в трубочку и хмурил брови. При этом, сделав строгий взгляд, продолжал смотреть спаниелю в глаза. Чапа охватывало беспокойство, он несколько раз качал головой, фыркал и устремлял свой пронзительный вопросительный взгляд прямо в мои глаза, словно спрашивая: «Хозяин, что случилось?». Его хвост замедлял колебания и, в конце концов, замирал, затем медленно опускался вниз. Я резко менял строгую гримасу лица на доброжелательную улыбку, хвост сразу приподнялся и приходил в движение. А еще через мгновение Чап вставал передними лапами мне на колени и радостно лизал в щеку.

Чап прожил в семье четырнадцать лет. Он переехал с нами с Байконура под Москву. Злокачественная опухоль в ухе, вначале привела к глухоте, затем стала вызывать боли, от которых Чап постоянно поскуливал и тряс головой. Он не слышал команд голосом, но все понимал по губам и жестам. Почти всё время между прогулками он лежал на своём лежаке в коридоре. Когда кто-либо проходил мимо него, или пытался заговорить с ним, он жалобно смотрел своим удивительным проницательным взглядом. Его слезящиеся глаза были похожи на глаза умирающего старика, понимающего и принимающего безысходность смерти. Своим взглядом он словно просил прощения за постигшую его немощность и причиняемые нам неудобства. Потом его не стало…

 Я больше не стал заводить собаку, боюсь снова увидеть этот жалобный взгляд.

Как я провел лето

Традиция такая на нашем заводе

Летом, в июле, все в отпуск уходят.

С напарником нас в этот раз задержали,

Сказали :" Ремонт будет в вашем маш.зале."

Все на природе, на дачах балдеют,

Я же в три пота тружусь и худею.

За грузчика, сантехника, монтажника,

За КиПовца, электрика и такелажника.

Вскрыты полы так что порваны кабели,

Новые кабели мы прокладывали.

Фундамент насоса заливают бетоном,

Мы поднимаем его, а вес то в полтонны.

Трасса к насосу стала короче,

Варим с напарником трубы до ночи.

Нарушено в залах других освещение-

Исправили всё, ждем теперь поощрения.

Начальство щедрость проявило безмерную-

В 7 тысячь нам выдало огромную премию!

Я долго думал, куда её тратить,

Заправить три раза машину- не хватит.

Представте – за месяц работы в июле

Два раза я на заправку заруливал.

Эначит, осталось две тыщи  в заначке!

Вот уж задАло начальство задачку .

Кстати, скоро Еду я в Крым, в санаторий

Себя подлечу, поглазею на море,

Вот там на две тыщи куплю я котлету,

И этим отмечу прошедшее лето…

Лето внучки

Как я провела лето. Сочинение

Это лето я провела на даче у дедушки с бабушкой. Я много играла, занималась школьным летним домашним заданием и помогала бабушке на огороде.

Огород у бабушки большой, там она выращивает картофель, морковь, свеклу, лук, чеснок, капусту, кабачки, тыквы, кукурузу, горох, редиску, укроп, петрушку,салат, щавель. Еще есть два парника, в которых растут помидоры, перец, баклажаны и огурцы.

Ещё есть пять грядок клубники, шесть кустов черной смородины, два куста крыжовника, два куста ежевики, вдоль забора заросли малины красной и желтой, три сливы, три груши и пять яблонь.

К лету бабушка готовилась с зимы, она выращивала рассаду перцев и помидор на подоконнике, а когда распикировала её по отдельным стаканчикам, заставила весь стол в однокомнатной квартире. Дедушка сделал несколько рейсов на машине, чтобы перевести всю рассаду на дачу.

Картофель посадили ещё в начале мая. Трактор распахал участок, потом нарезал грядки. А мы в этих грядках лопатой делали лунки и в них сажали картошку. Я тоже помогала, бросала картофелины в лунки, а папа закапывал.

В июне всё уже было посажено, но надо все грядки прополоть от сорняков, прорядить всходы моркови и свёклы, подвязать в парниках огурцы и помидоры. Но самая интересная работа была под вечер – поливка огорода. Я тоже помогала бабушке поливать из своих маленьких леечек. Июнь в этом году был очень жаркий, дождей не было совсем, поэтому поливать приходилось каждый день. Воду бабушка брала из бочек, которые дед заливал из колодца, и  из ручья, который протекал недалеко от огорода. Я однажды посчитала, бабушка принесла из ручья сорок леек воды. И так каждый день.

А в середине июня бабушка стала собирать урожай. Мы объедались клубникой! А ещё из клубники бабушка наварила много варенья и закрыла несколько банок компота.

Бабушка делала вкусные салаты из редиски с зеленым луком, варила щи из щавеля, пекла блинчики из кабачков, варила компот из черной смородины. В июле в парнике появились огурчики.и бабушка начала копать на обед ранний картофель. А в середине июля в парниках уже краснели помидоры. Вскоре стали толстенькими стручки гороха и появилась красная малина. А потом созрела слива, ежевика, и яблоки "Белый налив". В конце августа бабушка сварила мне в солёной воде несколько початков кукурузы.  Вкуснятина!

В конце лета я сказала бабушке:"Как же хорошо в деревне, почти все продукты бесплатные и вкусные."

А бабушка попросила меня включить на смартфоне калькулятор и говорит: "Складывай! 9000 рублей машина навоза под картофель, плюс 1500 рублей трактористу за  перепашку пашни осенью, 1500 рублей за перепашку весной, 1000 рублей трактористу за нарезку грядок, 1000 рублей за боронование, 1000 за трактористу за окучивание, около 2000 за покупку семян, 300 рублей покупка грунта для рассады, 200 рублей на контейнеры для рассады, ну ещё по минимуму  500рублей на побелку для плодовых деревьеа, специальные удобрение под лук,чеснок, капусту, средства для борьбы с колорадским жуком, капустными гусеницами, тлей и муровьями. Итого сколько получилось?"

Я посмотрела на калькулятор -18000 .

"Вот – говорит бабушка – мы отдали 18 тысячь рублей. Кроме этого всё лето как проклятые вкалываем на этом огороде- сажаем,  сорники пропалываем, картофель окучиваем, всё поливаем, теплицы утром открываем, вечером закраваем, урожай собираем, картошку лопатой копаем. Но зато всё, как ты сказала,– бестлатно!"

 Немного подумав, бабушка сказала: "А ну-ка, давай посчитаем, сколько всего овощей и фруктов мы собрали. Складывай опять на калькуляторе – 400 кг картофеля, 20 кг лука, 2 кг чеснока, 50 кг огурцов, 40 кг помидоров, 20 кг перца, 10 кг черной смородины, 2кг малины и ежевики, 20 кг клубники, ну редиски 1кг,пусть зелени килограмма 3 взяли, крыжовнику немного было, килограмма 2, бакложанов тоже 2кг, кабочков 15 кг, тыква 10 кг, слив 3кг, не больше,  яблоков "Белый налив" двадцать штук было, это килограмма 2, "Анисовые" ещё зреют, тоже немного, килограмма 3 будет. Еще не собрали морковь, свеклу и капусту, это будет где-то килогроммов 60. сколько получилось?"

Я посмотрела на калькулятор – 653.

"А теперь, – говорит бабушка, – раздели 18000 на 653."

Калькулятор показал число – 27,5650…

"Ну вот, почти 28 рублей за каждый килограмм выращенный своими руками продукции мы уже заплатили! А ты говоришь: "Бесплатно!"

Вот такой урок арифметики провела со мной бабушка в конце этого лета.

Теперь я бережно обращаюсь с продуктами, выращенными бабушкой на даче.