Kitobni o'qish: «Страсти по реквизиту»
Страсти по реквизиту
«В некотором царстве, в некотором государстве жили-были…» – так в прежнее время обычно начинались сказки. Простыми и незатейливыми кажутся нам сейчас услышанные в детстве истории, вспоминаются они со странной, необычайной теплотой, хотя почти позабыты и сюжет, и герои, а осталось в памяти только это трогательное «…жили-были».
В одном театре, провинциальном и ныне закрытом, жили-были незаметные и неизвестные никому артисты, без которых не обходился ни один спектакль. На поклон они не выходили, аплодисменты не им предназначались, но и сожаление части зрителей о зря потраченном времени относилось не к ним. Эта странное сообщество жило своей молчаливой, разноцветной жизнью – знакомилось с новенькими, провожало в последний путь стариков, теряло и обретало доверие друг к другу…, в общем, всё было как у людей. Да, совсем как люди, они ссорились и мирились, влюблялись и сердились, плели интриги, были обидчивы и тщеславны. Мудрецы и простаки, они наизусть знали все роли и могли, в случае чего, незаметно подсказать текст растерявшемуся актёру, но вот счастливой возможности иметь на сцене собственный голос у них не было. Такое поражение в правах происходило откуда-то свыше, а отнюдь не от дирекции… Удивительная их жизнь подчинялась особым законам. Множество странных правил свято соблюдалось в этом коллективе, превращая в тайну собственное существование и, видимо, поэтому заметно оно было лишь некоторым, совсем уж искушённым зрителям, которые знали их, конечно, давно, но по именам никогда не называли. Не пугайтесь, не было в этом ничего страшного, ибо настоящие имена этих незаметных мастеров постоянно менялись в зависимости от того, в каком спектакле они были заняты. Это немного усложнит мой рассказ, но я что-нибудь придумаю, и возможно, как раз это самое обстоятельство и поможет всем нам посмотреть на сказку с разных её сторон…
В тот день давали «Нас обвенчает прилив» – спектакль большинством зрителей тепло принимаемый и наш герой был на сцене единственным в своём роде. Смотрелся он хорошо даже с последних рядов, ибо зал был небольшой. Можно было восхититься изящным для столь пожилого господина, нет, не выправкой – станом, а руки его навсегда замерли в положении, в каком пребывают руки дирижёра оркестра в финале какой-нибудь симфонии. Пьеса же была из французской жизни, и гордый наш герой носил, соответственно, французское имя Жан-Жак.
– Ну-у-у, – скажете Вы, растягивая гласную и морща нос, – прямо таки Жан-Жак?
И уже обращаясь непосредственно к нашему знакомцу:
– А фамилия Ваша случайно не…?
На такие вопросы Жан-Жак не отвечал, со значительным видом смотря собеседнику в глаза и поднимая брови. Кто был поумнее и посмелее, тот свой взгляд не отводил, а использовал сказанную только что глупость себе же на пользу – ещё долго воспоминание о полученном впечатлении волновало и тревожило человека. И то правда, мне не раз приходилось испытывать это на себе. Нелишним будет сказать, что Жан-Жак был господин близорукий и кареглазый, а так как он был в то время уже в весьма почтенных летах, то можно было найти в его зрачках все оттенки дорогого, старого коньяка, да ещё с синей, едва заметной поволокой, словно коньяк тот виделся через стекло бокала. Что и говорить, опьяняющим был этот взгляд, многие не выдерживали.
После спектакля ему оказывалась особая честь – на руках относили его за кулисы, где он мог перевести дух, осмотреться, поразмышлять о своём окружении и ещё кое о ком… Этот «кое-кто» был с ним одной прекрасной крови – частью театрального реквизита, но если, таких как Жан-Жак, оригиналов в труппе было несколько, то этот «кое-кто» была (да, именно «была»!) единственной и абсолютной королевой, вершиной сверкающей и недосягаемой, привыкшей к любовным признаниям – выслушивать дифирамбы в свою честь становилось для неё уже рутиной. В молодости она даже собирала эти послания в альбом, но потом бросила. Имя её было почему-то греческое – Элени… Может быть это потому, что так звали прекрасную жену царя Менелая, но точно не могу сказать. Итак, старинный театральный стул Жан-Жак (повторяю, имя его менялось от постановки к постановке, но давайте уж так и будем называть его впредь какое-то время, чтобы не запутаться) был давно и безответно влюблён в такую же старинную, сверкающую хрусталём люстру, висящую под потолком за кулисами скромного театра и освещавшую собой все триумфы и провалы театральных действ. Когда-то очень давно её подвесили там после крайне неудачного спектакля, вскоре со скандалом снятого, и позабыли о ней, словно она была виновата в провале. Лишь однажды какие-то нетрезвые молодые люди, смеясь и путаясь в проводах, подвели к ней электричество; понравилось это может и не каждому, но всё оставили как есть, ибо в технике никто не разбирался, парней тех так и не нашли, а у местного электрика и без того дел было по горло. Сияла Элени под потолком в узеньком коридорчике как солнце, но особенно прекрасна она была театральной ночью, когда электричество выключали, и горячие тела прожекторов рампы остывали после всех страстей, происшедших на сцене. Тишина и темнота охватывали всё новые и новые пространства, и, словно далёкие звёзды, мерцали под потолком холодные искры хрустальных созвездий… Было от чего поехать умом натурам романтическим, но в один прекрасный день Жан-Жак сказал себе:
– Годы проходят, а ты всё не повзрослеешь никак… Ну посмотри же на себя! Каждый вечер, когда рабочие выносят тебя со сцены, освобождая место для новых декораций, и ты на их плечах, похожий на мёртвого Гамлета, коего несут суровые капитаны, проплываешь под Элени, парящей под потолком, ослепляющей тебя и обжигающей, ну разве ты не чувствуешь себя отверженным, обожжённым и незрячим?
Конечно, он это понимал. И вот однажды, запертый на складе реквизита среди прочих граждан этой необычной страны, он почему-то долго не мог уснуть. Вдруг почувствовав, что начал тяготиться переживаемым чувством, раз в год по капле дарившим тепло – и тогда оживала в его душе надежда, но чаще оставлявшим одиноко блуждать в каких-то жутких лабиринтах, старый Жан-Жак в бессилии опустил свои руки: это означало, что дирижёр завершил свой труд, музыка смолкла. Оркестр в его душе отставил свои инструменты и в молчании ещё чего-то от него ожидал, музыканты переглядывались и не расходились, а он всё пытался убедить себя, что наступила тишина. Звуки последних нот исчезли в прошлом, а в настоящем не было ничего, в чём бы он мог себя утвердить. Огляделся – пыль покрывала старые вещи вокруг, дышалось тяжело, через всю комнату неслышно пробежала мышь… В этом сером полумраке с ужасом прозрел он все грядущие годы, уже ожидающие его именно здесь, перехватило дыхание и захотелось было потревожить спящих, но так много их было вокруг, что оставил он в покое этих несчастных. И замыслил побег.
Непросто, очень непросто радикально изменить свою жизнь. Не верьте тому, кто говорит обратное. Подвести черту, шагнуть в другую реальность, зная, что к прежней возврата не будет – на это способен не каждый. Неудачный брак, постылая работа, вынужденное молчание или осознанная, жизнерадостная ложь…, да мало ли причин для ухода? Они у каждого свои, но наступает момент, когда разверзается под ногами земля и приходится прыгать чтобы спастись. Вот и скромный мой герой, не поймав в очередной раз с небес даже равнодушного взгляда, с какой-то странной лёгкостью решил обрести свободу от каждодневных сомнений, мучительных поисков собственного голоса в общем хоре… Какие путы следует оборвать прежде, он, конечно, не знал. Может быть, для начала поменять имя и отзываться, например, на Александра? Или какого-нибудь Лео? Что ж, пусть будет последнее, так короче. Неизвестность пугала Лео, насмотрелся он на подобные примеры. Кто-то (имена их хорошо запомнились) сумел вырваться на простор, но многие, очень многие возвращались, встречаемые кто смехом, кто презрением, редко кто – пониманием и сочувствием. Похожим на кого-то из них придётся стать и ему, раз желание обрести себя захватило его бесповоротно. Людям, тем хоть немного, но проще – они могут двигаться, договариваться, сопротивляться. Предметам же, кажущимся неодушевлёнными, остаётся только внушать окружающим свои желания и ждать. К чему он и приступил с успехом быстрым и неожиданным. Получилось так, что по неизвестным никому, кроме самого Лео, причинам, его перестали отправлять ночевать на склад, где в печали, как цирковые звери, проводили ночи его братья и сёстры по реквизиту. Перестав участвовать в спектаклях и обосновавшись в самом конце тёмного и длинного коридора, он первые дни наслаждался новым своим положением, которое так счастливо избавляло его от мучительной необходимости каждый день видеть Элени. Удивительно, но местечко, где он с такой радостью поселился, вскоре стало весьма популярным. Порой забредал сюда пожилой рабочий сцены, отсиживался, тяжело дыша, и уходил прочь по своим делам. Или артист, проходящий по коридору стремительной походкой, вдруг останавливался и, озираясь, навещал Лео в тёмном его закутке, доставал из кармана плоскую фляжку и прикладывался к ней. А однажды молодая парочка осыпала здесь друг друга поцелуями, тихо и счастливо смеясь. Жизнь настоящая, полная, неожиданная проходила перед беглецом Лео, и он продолжил внушать проходящим свои странные, запретные мысли, под действием которых угол этот вскоре опустел. Старый стул преодолел собственную неподвижность способом неоригинальным в наших краях – был он кем-то украден и таким романтическим образом покинул навсегда и театр, и его обитателей. И никто этого даже не заметил.
Долго ли, коротко ли, но прибился Лео к одному спокойному, хотя и небогатому дому. На сей раз произошло это против его воли, ни о чём таком и не мечталось. Жил он до этого пару месяцев на вещевом рынке среди весёлых, полненьких старушек-тумбочек, рядом с согласными на всё, молчаливыми зеркалами, среди всегда пьяных буфетов тёмного дерева и, вечно зевающих, скучных и пустых книжных полок. Общество было, что и говорить, смешанное, но незлобливое, что порой случается у тех, кому за семьдесят. С уважением и пониманием все они наблюдали как опрокинут был Лео на спину Николаем, хозяином заведения, и не успел бедный стул опомниться, как алюминиевый шильдик с инвентарным номером, это проклятое клеймо, наложенное театральной бухгалтерией, был удалён с его благородного тела. После чего, этот самый Николай вернул Лео в обычное положение, а чтобы тот чувствовал себя поуверенней, установил его на самом видном месте посреди своего мебельного развала. Аплодисменты были слышны не всем, но те, кто понимал суть происходящего, были в восторге. Неспешно продолжалась эта милая, почти дачная жизнь, хотя все понимали сколь временно и хрупко их положение. Каждый из этой группы, готовый в любой день её покинуть по прихоти покупателей, уже успел рассказать свою историю. Чего только не наслушался Лео за эти два летних месяца. Буфеты вспоминали о сервизах из тонкого, почти прозрачного фарфора, где в неприметной чашечке порой пряталось от посторонних глаз золотое колечко с рубинами и о тёплых женских пальчиках, ту чашечку отодвигающих в дальний уголок заветной полки. В пузатых бутылках толстого стекла там когда-то пылал коньяк и дух его пропитывал всё пространство внутри буфета… Интересно было послушать и зеркала. Редко кто из них селился здесь в своём первозданном виде, но нагота, то есть отсутствие рамы, никого из обитателей этого царства не смущала, ибо античность, проступающая из каждой морщинки на ликах этих стариков, прямо напоминала им о призвании их и сути.
Одну из таких историй не суждено было дослушать старику Лео. Подхватила его чья-то уверенная рука и поплыл неожиданно стул по воздуху, озираясь на оставляемых друзей и подруг. Мелькнула мысль, что снова его крадут, но увидев, с каким удовольствием пересчитывает деньги продавец, уяснил Лео, что летит он в свой новый дом совершенно легально. Близко ли, далёко ли путешествовал новоявленный пилот на малой высоте – переживал он новое своё качество с удовольствием. На него оглядывались люди, он же незаметно раскланивался в ответ. Приятно, очень приятно было постигать такой огромный мир и чувствовать себя его немалой частью. Вот, стайка юных туристов прошествовала мимо, торопясь на электричку (рядом с вещевым рынком располагалась станция железной дороги), тут же рядом дачники предлагали купить свежую зелень, а какой-то седовласый дедушка, разложив на бумаге окуней и небольшую щуку, зазывал покупателей смешно и нетрадиционно:
– Рыбка свежая, только что поймана! Ещё утром плавала, горя не знала…
Собаки всевозможных пород, ведущие своих хозяев на прогулку, понимали Лео прекрасно, улыбались и желали парящему над землёй удачи. Вот, наконец, и дом, куда стремился его новый хозяин, и, как оценил Лео, оба они были одного примерно возраста, а это значит – весьма пожилые. Подъём на четвёртый этаж не отнял у новосёла ни времени, ни сил. Всё так же, на руках был он внесён в небольшую квартиру и представлен поочерёдно местным старожилам, а уже через неделю он стал одним из самых уважаемых тамошних персон. Во-первых, потому, что характер имел покладистый, во-вторых, потому, что знал очень много интересного, а в третьих, и это главное, чувством собственного достоинства обделён не был. Вы можете спросить, ну, купил человек стул, и что? Барахла в комнатах стало больше, свободного пространства меньше… Да, конечно, насчёт пространства вы правильно говорите, но, в главном налицо заблуждение. Как ассистент непременно необходим доктору при операции, так и Лео требовался хозяину в его редкостном деле, ибо был он реставратор, а пациентками его были, вы будете смеяться, старинные хрустальные люстры. Этакий дамский доктор, говоря полузабытым, печальным языком. Узнав об этом, Лео был так потрясён, что не против был свалиться с балкона, если бы там оказался…
Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается…. Один за другим потянулись годы, наполненные трудом и смутным ожиданием чего-то небывалого. За это время Лео стал настоящим профессионалом, уверенным и незаменимым в своём непростом деле. Поддержку, которую он оказывал Мастеру (так будем называть реставратора люстр, его хозяина), недооценивать было просто преступно. Эта немолодая пара, действительно похожая на двух престарелых докторов, приняла совершенно больными и вернула к счастливой жизни многие десятки хрупких пациенток. Но какие же они все были разные! В каком только печальном виде не привозили их растерянные горожане! Сколько грустных и даже трагических историй выслушали Лео и Мастер из уст этих, неаккуратных в обращении с хрустальными дамами, людей! В некоторые из них даже трудно было поверить, но ни разу не было причин усомниться в правдивости этих рассказов. Особенно запомнился Лео один из них…
Странная эта люстра эта приехала поздно вечером. Внесена она была в дом с мороза и промёрзшие остатки её хрусталя сразу стали матовыми, запотели. Мастер принял нового гостя как всегда с достоинством, успокоил беднягу и, бегло осмотрев пациентку, сказал, что возьмётся за эту работу.
– А позвольте спросить, как Вы умудрились довести эту красавицу до такого состояния? Такие руины редко ко мне попадали. Согласитесь, ведь это похоже на античную руину. Нет?
Гость, мощный, большого роста мужчина (только маленькие дети не казались Лео великанами), кривил лицо, рассматривая уже другими глазами отдыхающую после перевозки драгоценность. Видимо не привыкший много говорить, он пожал плечами:
– Да это, собственно, и не моя люстра.
Мастер, при этих его словах, удивлённо поднял брови. А странный гость, подбирая слова, продолжал:
– Так уж получилось, оставили её нам соседи. Уезжали отсюда…, в общем, в другую страну. Ничего себе такие люди были, он – музыкант, я обращался к нему по имени – Миша, она – учительница английского в школе, Аня Лазаревна. Коротко мы не общались, в музыке я, как говорится, не пришей кобыле хвост, а говорить с ним о футболе, сами понимаете, было смешно. Однажды я помогал им ремонтировать что-то в квартире, уже не помню что. Интересный дом, деток двое, мальчик и девочка, всё рассматривали меня, выглядывая из-за двери. Книги повсюду, ноты на столике, скрипка… Над круглым, со скатертью, обеденным столом она, вот эта люстра, и висела. Видно было, что быт здесь налажен уже давно и с тех пор не менялся. Эти фотографии на стенах в деревянных рамочках, лица на них красивые и печальные такие… На окнах тяжёлые шторы – сейчас так квартиры никто не обставляет. У стены – я так поразился! – на какой-то тумбочке стояли часы. Но что это были за часы! Только представьте, на куске красного гранита красовалась целая история из прошлой жизни: чёрного металла лошадь несла на себе лихого усатого всадника в плаще и шлеме с гребнем, тоже чёрного металла, но словно живого. И видны были на нём каждая пуговица, и даже шпоры, а на лошади его – изящной работы седло и уздечка! А сами часы смотрели на меня большим, одиноким глазом из толщи гранитного своего постамента, тоненькие стрелки незаметно двигались и, что интересно, часы даже пробили однажды, пока я там работал! Или вот ещё… Я никогда не видел такой мебели, уже дома жена просветила меня, рассказав, что небольшой шкафчик со стеклянными дверцами и красивой посудой внутри называется «горка». Вот такой был дом, откуда родом эта люстра. Но потом вдруг случилось странное. Раздался однажды короткий звонок в дверь – ну, мало ли по каким делам могла придти соседка… Жена моя о чём-то немного поговорила с ней в коридоре, потом обе вдруг обнялись и заплакали. А через несколько минут Миша принёс нам вот эту самую люстру. Всё стало понятно, пару раз слышал что-то такое от жены – уезжают ребята и мы больше никогда не увидимся. Я чужд сантиментов, но в горле какой-то комок образовался… На следующий день отнёс я эту люстру в гараж, положил аккуратненько в дальний угол, укрыл рогожкой, да и забыл на время про неё… Сами знаете, если у вас есть гараж, сколько там всего сложено, и нужного и ненужного. Угол тот заставлялся всяким хламом, совсем как в пустыне песком заносит упавшую вещь. Если и вспоминал порой о ней, то представив, сколько трудов я потрачу чтобы достать её оттуда, гнал эти мысли прочь. А недавно пришло письмо от соседей наших, вернее, от бывшей соседки к моей жене. Писала Аня Лазаревна о своём житье-бытье, да о подрастающих детях, в общем, дела женские. Тут уж мне совестно стало, и я вызволил таки люстру эту из трёхлетнего гаражного плена. Сами видите каково ей пришлось… Правильно говорите, одно слово – руина. Стыдно мне, но уж Вы расстарайтесь. А о цене договоримся.
Проводив совестливого незнакомца, Мастер долго рассматривал новую гостью. Покалеченная, холодная люстра распростёрлась перед ним словно усопшая дочь Иаира, а он в который раз ощущал себя единственным, кто может её воскресить и такое, как известно, уже случалось в истории. Не сразу, но суждено было этой страдалице, лежащей сейчас на своём ложе, покрытом мешковиной, восстать и вновь посмотреть на мир. Мастер готовился и набирался сил, неторопливым движением разглаживая неровности и складки суровой ткани, ибо знал, что если и срывался сюда с люстры хрусталь, то не разбивался он как дождевая капля и не спрыгивал на пол, а мягко касался покрова и оставался цел… Лео наблюдал этот момент много раз, но привыкнуть к нему никак не мог. Слова же, услышанные им сегодня, были такими:
– Вот, значит, как… Не смогли они тебя с собой увезти. И фотографии со стен забрали и альбомы. Скрипку, лучшие книги, ноты… Наверное, и чашку, из которой ещё бабушка пила чай, и дедушкин серебряный портсигар. А тебя вот пришлось оставить, не получилось… Сколько же раз ты освещала собой и эту семью за столом, и тех, кто жил с ними прежде! Скольким событиям, и радостным и печальным, за эти десятилетия ты была свидетелем! О, эти ночные разговоры шёпотом, чтобы не пугать детей о том, что следует и чего не следует делать днём. Горечь обиды и бессилие что-то изменить… Утраты, потери родных и друзей, слёзы и отчаяние… Но приходили и праздники, когда древняя радость согревала сердца и давала надежду, и ты видела их улыбки и благословляла скромную трапезу. Ты была вместе с этой семьёй и в горе, и в веселии, и вот, пришлось вам навсегда расстаться. Вот уж, воистину, печаль… Я тебе помогу, ты поправишься и, как знать, чем это всё закончится?
История эта хорошо запомнилась Лео и долгое время не давала ему покоя. А совсем недавно, как продолжение чуда, произошло с ним то, что похоже было на утерянную и волшебным образом вновь обретённую мелодию, что приходит не к любому человеку, а только к избранным, и часто под конец жизни. Вот послушайте.
Люстра, та самая – из комнаты со старинными часами, вернулась к заждавшемуся клиенту через девять месяцев. Именно столько времени потратил Мастер чтобы вернуть её к жизни, словно ребёнка вынашивал, что по сути своей, таковым и являлось. Когда завершена была работа – вымыт и навешен весь хрусталь, трещины в котором больше не угрожали катастрофой, а взамен утраченным частям откуда-то возникли новые, столь же чудесные в своём сверкании, наступил этот великий момент рождения. Незаметное движение рук, щелчок выключателя и засияло новое солнце у самых ног Мастера, переливаясь радужными бликами, источая мягкое тепло своих ламп, так похожих на старинные свечи и ослепляя отражёнными и переплетающимися лучами. А что же Лео? Незаметный и незаменимый в работе, тоже много потрудившийся и ночами порой не спавший, укреплявший своего хозяина в минуты сомнений, деревянный стул сейчас чувствовал крайнюю усталость и сквозь полузакрытые веки досматривал это великолепное кино. Проницательный этот ветеран, за годы службы в театре узнавший о людях так много, хорошо понимал где истина, а где лицедейство. И поэтому вновь и вновь был интересен ему человек, так много переживший и о многом передумавший за время кропотливой работы. Если бы мы очень попросили Лео, то было бы нам поведано об странных чувствах его хозяина в момент когда вспыхнула и засверкала у его ног Сверхновая. Восторг ли чувствовал Мастер? Нет, не восторг, слова этого недостаточно – коснулось его ощущение, что он, говоря языком древних – демиург, зажёг звезду во Вселенной, и не было в мире ничего более великого и прекрасного, чем это чувство. Наверное, это называлось тщеславием…
Но явился через день совестливый заказчик, и люстра, являя себя Лео, вспыхнула в последний раз, и навсегда покинула его дом. Почему-то подумалось ему тогда о скрипаче и его семье, о том, что все, слава Богу, отныне здоровы, разве что живут по разные стороны планеты, ничего друг о друге не ведают, и лишь вспоминают…
Но это только присказка, сказка ожидает впереди. Уже через три дня подмечено было внимательным Лео необычное движение, какое всегда начиналось в доме перед прибытием новой страждущей гостьи. Ничего великого не ждал, не успевший отдохнуть от прошлых трудов, старенький стул. Не могло произойти ничего такого, что в наступающем дне затмило бы собой все дни предыдущие, но случилось именно так.
Как было бы здорово, если бы кто-нибудь другой, более опытный, взялся вести хронику этих удивительных событий. Жаль, что не нашлось такого в нашем городе. Мне же это делать непросто, во-первых потому, что я, в силу возраста, просто не успеваю – события то ускоряются до скоростей фантастических, то кружатся в страшном вихре, не уследить. А во-вторых, я косноязычен, особенно в делах сердечных – что поделать, таким уродился. Однако, попробовать стоит хотя бы потому, что очень дорога мне эта история и не хочу я чтобы забылась она, затерялась среди прочих.
Итак, город уже отдыхал, когда поздним, весенним вечером в дверь квартиры на четвёртом этаже, где деревянный ассистент реставратора уже видел сны, позвонили. В коридоре началась, обычная в таких случаях, суета и какие-то шумные люди внесли в комнату и возложили на знакомый нам, аккуратно покрытый мешковиной, стол нечто бесформенное. В этой путанице обгоревших проводов, грязных осколков хрусталя и бронзовых, потемневших деталей только он, Лео, мог услышать и узнать с таким трудом забытую мелодию. И, наконец, мгновенно решился вопрос, долго не дававший ему покоя – есть ли у него сердце, ибо вдруг забилось оно столь сильно, что даже Мастер услышал эти странные звуки, вздрогнул и с удивлением на Лео посмотрел.
Да, это была Элени, та самая, что из года в год царила под потолком театральных зал и слепящего света которой никто не мог выдержать до тех пор, пока неведомая сила не сбросила её с высоты и не рухнула она на пол со звоном разлетающихся во все стороны подвесок, хрустом ломающихся, витых, хрустальных рожков, в электрической вспышке и искрах короткого замыкания… Теперь же, нагая и бездыханная, предстала она перед взором Лео и слышно было, как глубокая трещина вдруг прошла через всё его старое, деревянное тело от вершины спинки до основания правой задней ножки. И снова на него обернулся Мастер, прервав беседу, и до глубокой ночи было ему уже не уснуть. Выключив свет в комнате и почему-то усевшись на пол, он оказался ниже холодного тела Элени, и даже ниже Лео, и это своё сошествие с небес на землю было воспринято им как подарок. Думалось не о трудах, которые ему предстояли – подступала к нему какая-то тайна. Покойница на столе, обречённый на неподвижность и бессловесность стул и он, со своим мнимым величием, являли собой в темноте картину странную, пугающую, но, вместе с тем, обещающую чудеса, ибо падать ниже было уже некуда, и ничего не оставалось другого, как оттолкнуться от дубового паркета и терпеливо, шаг за шагом всем вместе оживать.
Прошёл месяц. Тело Элени было оплакано, обмыто и разъято на самые мелкие части. Старый стул нашёл в себе мужество участвовать во всём этом, что, конечно, делало ему честь. Много раз Мастер присаживался к нему на край сиденья, вздыхал и поглаживал недавнюю трещину на его деревянном теле, удивляясь глубине её и причудливой форме. Лео же в таких случаях имел возможность близко видеть его руки, что так бережно обращались с останками его любимой и, внутренне заикаясь, внушал этому, ныне сомневающемуся, человеку то веру в собственные силы, то бесстрашие, то авантюризм, без которого невозможно никакое творение… Мастер же был человек внимательный к таким вещам, что-то чувствовал и однажды подумалось ему:
– Какой всё таки странный этот стул… Уже в который раз ощущаю я жутковатую с ним связь. Казалось бы – мебель, как и прочее. Но нет, не мебель это, а нечто, на века приговорённое к переживаниям… Но тогда у него, наверное, есть имя. Как жаль, что никогда мне этого не узнать… И ведь каким-то чудесным образом он в меня прорастает, находит что-то лишнее, мне несвойственное, то, чего я, наконец, стал стыдиться. Но нет… Нет… Скорее, это просто усталость, просто ночь за окном и ущербная луна. О, глупые ночные призраки, оставьте меня наконец…
И вот, наступил день, когда Элени вновь обрела вид, неотличимый от прекрасного прежнего, того, который слишком многих волновал ещё за минуту до её гибели. Полагаю, вряд ли найдётся математическая формула, которая могла бы сейчас описать не только эти плавные изгибы её рук, идеальную форму стана, но и всю холодность драгоценного стекла, этот серый, вечно преломляемый свет, это тягостное безразличие к суете вокруг неё… Да и откуда было взяться теплу, если она ещё не была живой, хотя спящей уже казалась. Этот медленный рассвет не следовало торопить, но, словно нетерпеливый юноша, Лео всё пытался отыскать в Элени хоть какие-нибудь признаки возрождения. Глупо было ожидать какое-то подобие румянца на гранях её лика, никто не прикладывал зеркальце к холодному хрусталю. Бесполезно было прислушиваться в ожидании хоть малейшего звука. Подвески чуть заметно колыхались иногда, и, хотя причиной тому было движение воздуха, вздрагивал Лео каждый раз, а трещина на его теле при этом становилась всё заметнее.
По прошествии всего лишь полугода от начала работ настал, наконец, день, когда Мастер, вывесив люстру на деревянный треножник и постояв минуту неподвижно перед своим творением, устало поднял руки к лицу и пробыл в таком положении ещё какое-то время. Затем он резко вздохнул, расправляя плечи, и потянулся к электрической розетке. Лео знал, что сейчас произойдёт. Отвернуться не было никакой возможности, да и не желал он того, напротив, имей старый стул здоровые глаза, готов был скорее совсем ослепнуть, чем упустить этот миг. Так оно и вышло – зажёг Мастер свою новую звезду. Сияла она у его ног, сверкая таинственными огнями, хрусталь подвесок вздрагивал и плавно колыхался, радужные блики на драгоценном стекле отражались в бронзовых листьях и завитках, отчего те утратили чёткость своих силуэтов и готовились снова искушать сердца. Но удивительное дело! – даже следа радости никто бы не увидел сейчас на лице реставратора. Стоял он недвижим в этом потоке света, а всё потому, что посетило его сердце сомнение:
– … а может быть я просто ремесленник, а вовсе не художник? А если это так, то где проходит между ними граница? Как отличить одно от другого?
Но важная мысль была ему внушена с небес в качестве ответа, ввела в оцепенение и оказалась немного пугающей – сказано было, что наступающий день обязательно будет очень значимым, перевернёт много страниц в его и ещё в чьей-то жизни и позволит заглянуть в конец этой недолгой сказки.
Когда с небес слетают тихие слова, то относиться к ним нужно бережно. Даже их ожидание, кажущееся таким мучительным, замечательно само по себе. Кто-то может не согласиться и сказать, что всё как раз наоборот, но дело тут, наверное, в жизненном опыте. Наш Лео был чувствительным по натуре, но это не мешало ему задумываться над вещами серьёзными – может быть потому, что на театральной сцене о них говорили часто. С Мастером было сложнее – обременённый предубеждениями, он относился к небесным посланиям с недоверием и усмешкой, как к чему-то нарушающему привычный ход событий, и, лишь поседев, опомнился и бросился нагонять ускользающее счастье. Погоня эта сегодня вечером приобрела вид позднего телефонного звонка, заставившего реставратора метаться по комнате, то яростно жестикулируя и до неприличного крика повышая голос, то слушая, тяжело дыша и кусая губы. Наконец, редкий по жёсткости разговор или, лучше сказать, ругань, прекратился. Мастер произнёс несколько неразборчивых слов – каких, Лео не расслышал, и резко отшвырнул с дороги почтенного своего ассистента, да так, что тот, отлетев в сторону, едва не опрокинул треножник с Элени. Никто так и не узнал, с кем и о чём говорил реставратор, только выключил он свет и стремительно вышел, с такой силой хлопнув дверью, что, ни в чём не виноватая, та едва не соскочила с петель. Элени после столкновения с Лео раскачивалась на непрочном своём подвесе, рискуя сорваться, словно гимнастка в цирке на трапеции; хрустальные её нити трепетали. Только спустя минуту осознал Жан-Жак-Лео своё новое положение. Сами посудите, ну не небесный ли это знак, не странные ли силы вмешались? – без всяких усилий с его стороны, оказался он рукою Мастера придвинут к хрусталям Элени столь близко, что смог коснулся деревянными губами одной из её прекрасных подвесок, самой крайней, совсем маленькой – с мизинчик на женской ножке – подвески, которая после долгих колебаний всей непрочной конструкции металась своим прозрачным тельцем перед взором потрясённого стула. Его ночь наступила.
Дар речи или то, что люди им называют, не был сильной стороной Жан-Жака-Лео. В частной беседе его легко можно было прервать и он умолкал почти тотчас, устремляя взгляд долу. Это были минуты его страдания, когда невозможность выразить себя ощущалась им как насилие и несвобода. И лишь недавно, на старости лет он стал осознавать, что, в точности как и Мастер, опаздывает жить, и с той поры стало в нём медленно, но неудержимо прорастать прекрасное и неведомое ранее чувство протеста. С детским удивлением Лео наблюдал за собственными изменениями, не веря, что происходит это именно с ним и досадуя, что и в этом он опоздал. Между тем, волшебные минуты сегодняшней ночи давали ему последнюю возможность реализоваться в чём-то великом. И он заставил себя говорить.
Его невнятная речь в темноте огромной комнаты… Услышать здесь свой живой голос было для Лео ещё одним, как говорят, пробуждающим переживанием, ибо себя в тот момент он за живого не считал, а та, к которой он обращался, скорее всего, хорошо его понимая, думала о чём-то своём, и её как бы не было вовсе. Быть может вспоминала она в этой тьме и молчании давние годы и свой альбом, где, словно листья в гербарии, хранились её романтические воспоминания. Давно уж был он оставлен и доживал свои годы на покое в одном из уголков её памяти, и если уж обращалась она к нему, то пьянил в ответ молодыми голосами и согревал, но, бывало, что и терзал, и ранил. Казалось, что давно перевернута в нём последняя страница, что нет уже места там ни для кого более, и вот, на тебе! Смешно и жалко выглядел рядом этот давний её знакомый Жан-Жак, но смеяться почему-то не получалось. Что-то далёкое напомнил он ей своим неумелым поцелуем, милое и давно утраченное. Из рассказов людей приходилось Элени не раз слышать, как выглядят в зеркале заднего вида автомобиля оставляемые позади города. Уносились они прочь, к ним не было возврата и слово «никогда» подходило к ситуации как нельзя лучше, но сейчас знакомые привидения снова её посетили, хотя и в ином обличье. Она немногословно отвечала Лео, чаще с уверенностью, но иногда вынужденно отвлекалась на вспышки воспоминаний, а для него всё это звучало и страшно, и убедительно, совсем как выражение «обжалованию не подлежит».
– Всё это могло случиться полвека назад – говорила она в темноту – а сейчас мне это уже не нужно… – Боже мой – думалось Лео – о чём она говорит? Если об объятиях, то какие сейчас объятия? Нам они не грозят, разве что могут присниться. Тогда что? Разве не счастьем почитал бы я благодарный и понимающий взгляд? Разве сердечная беседа не стала бы для обоих бесценной радостью, а внимание к мелочам и снисхождение к несовершенствам не обогатило бы нас и не согрело? И не горячее ли губ прикосновение руки?…
Много чего ещё мог сказать Лео если бы не перехватывало у него дыхание от волнения, но наступило утро. Вошли в назначенный час всё те же, одетые в тёмные одежды, люди, окружили Элени и, бесцеремонно отодвинув с сторону старый стул, подхватили её и повлекли по воздуху бережно и благоговейно, словно несли они на руках свою королеву. Эта шумящая свита, напоминающая одновременно и вельмож, и разбойников была здесь столь неестественна, столь лишней казалось она в пространствах, где только что говорилось о любви и вечном опоздании, что небеса, понимая, что дело идёт к финалу, отобрали у Лео, уже ему ненужный, дар еле слышимой речи. Это оказалось совсем небольно и наступившая немота его не огорчила – всё равно, ничего более он не мог сказать, как говориться, ни граду, ни миру. И почти тотчас с удивительной быстротой стал Жан-Жак-Лео наблюдать картины прежде им невиданные. Он то видел себя востребованным на сцене театра в главной роли, то обнимала его Элени, а он счастливо смеялся, то на мебельном развале беседовал о чём-то хорошем с огромным зеркалом и оно его понимало… Нерастраченные, чувства эти бились в нём как волны, и оттого зловещая трещина в его теле снова пришла в движение и, наконец, пробежала через сердце.
Через какое-то время, проводив своё творение и её свиту, в комнате вновь появился Мастер. Улыбка и раньше была редкой гостьей на его лице, а сегодня он был как-то особенно грустен, хмурился, по привычке поджимая губы. Остановившись в дверях, он как будто не решался войти, зрелище открылось ему печальное. Опустевший треножник со свисающим проводом и старый, опрокинутый стул, кусочки упаковочной бумаги и какие-то верёвочки на полу, несколько денежных купюр на столе… – вот такой была иллюстрация к горькому чувству потери, которое он испытал. И не потому, что драгоценная люстра, которой он отдал столько тепла, умчалась в экипаже так и не оттаяв – исчезло из его жизни нечто более дорогое, невосполнимое и важное. Никогда раньше он не ходил по такой пустыне, какой была сейчас эта, залитая утренним солнцем, комната. Мастер поднял с пола и установил как положено стул, который показался ему неожиданно лёгким. Потом он захотел на него присесть, но это оказалось невозможным – видимо от жары или неаккуратного обращения произошло со стулом несчастье – трещина, распад, катастрофа… – Вот и упокоился старый стул – подумалось человеку.
Оставив тело Лео, вздохнул Мастер и подошёл к окну. Всё та же мысль о ремесленнике и художнике не давала ему покоя. Не из тех он был, которые мыслят спокойно и чётко, но, похоже, не успевшая далеко отлететь, душа деревянного друга оказала ему последнюю услугу, вновь поддержала и помогла разобраться в себе. Ведь как просто: делаешь что-то с любовью – ему вдруг вспомнилась люстра уехавшего скрипача – значит, ты художник. Если же нет, если просто стараешься, хоть и думаешь о прекрасном, то ты просто кустарь, ремесленник, посредственность… С трудом долетали до Мастера обрывки этих мыслей, ибо всё дальше и дальше улетал Лео туда, где в небесах ожидал его новый театр, и где ему была обещана роль со словами.
С-Петербург
Декабрь 2024
