Kitobni o'qish: «Эйфелева Башня. Гюстав Эйфель и Томас Эдисон на всемирной выставке в Париже»

© Немиров А., 2022

© ООО «Издательство Родина», 2022

Выставка, которая поразит мир

В 1889 году правительство Франции намерилось организовать невероятно амбициозную Всемирную выставку, которая соберет множество энтузиастов, художников, мыслителей, политиков и мошенников, которые сделают Париж своей сценой. Выставка была приурочена к столетию годовщины взятия Бастилии¹, правительство хотело подчеркнуть благородные чувства.

«Мы покажем нашим сыновьям, чего достигли их отцы за столетие благодаря прогрессу в знаниях, любви к труду и уважению свободы», – провозгласил Жорж Бергер, генеральный директор выставки.

С 1855 года французы проводили международную выставку в Париже каждые одиннадцать лет (по крайней мере, старались), и каждая была более гигантской и грандиозной, чем предыдущая. Эта конкретная экспозиция должна была стать

«рекламой республиканской системы, которая в течение 18 лет держала в страхе роялистов и бонапартистов справа и представителей различных социалистических течений слева. Философия власти должна была рассматриваться как гуманистическая, филантропическая, открывающая свои объятия всему человечеству».

Привычным и проверенным местом для проведения выставки было Марсово поле, которое постоянно посещал и осматривал Гюстав Эйфель, представляя свое готовое, вскоре знаменитое на весь мир творение. Эйфелева башня была выбрана центральным элементом предстоящей Всемирной выставки.

Попеременно осмеиваемое, презираемое и вызывающее восхищение, удивительное сооружение стало самым заметным и противоречивым символом господства промышленности и триумфа модерна. Эйфелева башня должна была стать самым высоким сооружением в мире, выдающимся символом республиканской Франции, видимым со всех сторон, идеальным памятником, чтобы председательствовать на Всемирной выставке в стиле рококо, быстро поднимающейся вокруг ее основания.

Гюстав Эйфель неустанно добивался того, чтобы его башня была закончена к маю 1889 года. Одетый в черный сюртук, жилет и брюки в полоску, месье Эйфель носил высокий накрахмаленный белый воротничок, галстук и шелковый цилиндр. Его темная борода была аккуратно подстрижена; его прищуренные голубые глаза ничего не упускали. Флегматичного и невозмутимого, его можно было встретить почти каждый день и в любую погоду на Марсовом поле, взгромоздившегося на строительную платформу, руководившего людьми во время строительства башни из кованого железа. В течение девяти месяцев парижане зачарованно наблюдали, как наклонные опоры столь обсуждаемого сооружения заметно поднимались с каждой неделей. Многие, кто ненавидел даже саму идею Эйфелевой башни, чувствовали себя вполне удовлетворенными, поскольку частично построенная башня напоминала уродливое, неуклюжее существо.

Сравнительная высота Эйфелевой башни (300 метров) и самых высоких сооружений мира. Париж 1889–1890 гг.

В секрете от всех приближалось время инженерной истины Гюстава Эйфеля, момент, когда он узнает, сможет ли он правильно выровнять четыре мегалитические опоры, которые будут поддерживать платформу первого этажа его башни. Только точно выровненная платформа идеальной ровности могла безопасно служить фундаментом и опорой для остальной части конструкции высотой в 300 метров.

Создатель продолжал утверждать, что его дизайн совершенно оригинальный:

«Не греческий, не готический и не ренессансный, потому что он будет построен из железа… Единственное, в чем можно быть уверенным, так это в том, что это будет произведение великой драмы».

В марте 1888 года Гюстав Эйфель, в свои пятьдесят шесть лет, был в расцвете сил, одним из самых богатых людей страны, сделавших себя сам, и знаменитым инженером самого высокого в мире железнодорожного моста в Гарабите, Франция. Там его изящные железные арки высотой в 120 метров, казалось, без особых усилий поддерживали железнодорожные пути, пересекающие гигантскую долину. Эйфель также стал крупной колониальной силой. В Танане, Южный Вьетнам, его фирма построила длинный железнодорожный мост, и большая часть ее зарубежного бизнеса заключалась в продаже оригинальных, легко монтируемых модульных мостов и зданий. В Европе огромный, богато украшенный железнодорожный вокзал Эйфеля в Пеште, Венгрия, вызывал большое восхищение своей архитектурой из металла и каменной кладки, в то время как его гениальный дизайн 22-метрового купола обсерватории Ниццы включал «плавающее кольцо, которое позволяло легко поворачивать 110-тонный купол вручную». В Америке Эйфель был наиболее известен как инженер, который сделал возможным строительство колоссальной и любимой Статуи Свободы, поскольку он решил проблему внутреннего каркаса, а затем построил его для скульптора Фредерика-Огюста Бартольди.

Когда в конце 1884 года Французская республика объявила конкурс на впечатляющее центральное украшение для Всемирной Парижской выставки 1889 года, было вполне естественно, что фирма Эйфеля приняла в нем участие. Два молодых инженера башни Эйфеля, Эмиль Нугье и Морис Кехлин, совместно с архитектором Стивеном Совестром создали первоначальный проект железной башни высотой 300 метров, которая так понравилась Эйфелю, что он внес дальнейшие усовершенствования и начал продвигать ее как идеальный памятник Всемирной выставки. В конце концов, она будет почти в два раза выше самого высокого здания на тот момент в мире, недавно завершенного памятника Вашингтону высотой 170 метров в Америке, полностью затмив эту достопримечательность.

Первое публичное упоминание Эйфелевой башни появилось 22 октября 1884 года на последней странице «Фигаро» ². Газета отметила:

«Одним из самых необычных проектов, безусловно, является 300-метровая железная башня, которую М. Эйфель намеревается построить».

Французская нация остро нуждалась в демонстрации своего возрожденного глуара³, который был запятнан катастрофическим поражением Наполеона III во Франко-прусской войне 1870 года, кровавым восстанием коммуны и всеми последующими политическими и экономическими потрясениями.

Как отметил британский журнал Engineerin:

«Политика многое сделала для того, чтобы дискредитировать Францию среди других наций; Выставка сделает гораздо больше для восстановления ее престижа и придаст ей еще большее значение в искусстве, промышленности и науке… их Выставка является самым важным объектом в пределах их горизонта».

Республиканская Франция пригласила на свой праздник все страны мира. Великие европейские державы ответили враждебно, поскольку, хотя республиканское правительство могло настаивать на том, что его ярмарка празднует свободу, науку и технологии, монархи Европы рассматривали ее как празднование падения и обезглавливания королей и королев. Лорд Солсбери, выступая от имени Великобритании, выразил протест против самой идеи французского празднования. Русский царь прямо осудил Французскую революцию «как мерзость». Германия отвергла универсальные выставки как «устаревшие». Их неудобства не уравновешиваются «их преимуществами»… Австрия использовала в качестве предлога парижские манифестации в пользу Венгрии. Италия сказала: «Расходы больше, чем мы могли бы вынести». Испания отказалась, как и Бельгия, Голландия, Швеция и Румыния. Турция, как и Италия, сослалась на бедность. Только страны Центральной и Южной Америки с энтузиазмом откликнулись на приглашение, как и Япония; Соединенным Штатам еще предстояло официально принять его. Французские республиканцы отвергли королевских нытиков, уверенные, что ярмарка продемонстрирует роль Франции «как воспитателя, благодетеля и распространителя света и хлеба».

Гюстав Эйфель был не первым, кто представил проект колоссальной башни, которая станет центральным украшением ярмарки. Первым мечтателем был британский инженер-железнодорожник Ричард Тревитик, который в 1833 году предложил возвести в Лондоне чугунную башню высотой в 300 метров. У нее было бы каменное основание шириной в 30 метров, с башней, сужающейся сверху до 3 метров и увенчанной огромной статуей. С безвременной кончиной Тревитика проект, предназначенный для празднования принятия Первого Закона о реформе⁴, сошел на нет – удачное развитие событий, поскольку позже инженеры объявили проект фатально ошибочным. В 1874 году американские инженеры Кларк и Ривз возродили эту идею, предложив железную башню высотой 300 метров для выставки, посвященной столетию Филадельфии в 1876 году. Их конструкция представляла собой цилиндр диаметром 10 метров, стабилизированный и закрепленный толстыми кабелями, прикрепленными к его каменному основанию. Восторженные американские ученые отстаивали эту идею: «Мы отпразднуем наше столетие самой колоссальной железной конструкцией, которую когда-либо видел мир». Этот проект так и не был реализован. Теперь Эйфель строил гораздо более изящную версию, к большому огорчению американцев, которые всего четыре года назад были более чем рады, что наконец-то достроили памятник Вашингтону.

Естественно, многие французы раздувались от гордости при одной только перспективе затмить гигантский американский обелиск. Инженер Макс де Нансути, друг Эйфеля, впервые очень подробно описал весь фантастический проект в выпуске французского журнала Civil Engineer от 13 декабря 1884 года, и он начал с того, что отметил:

«Долгое время казалось, что американцы должны были оставаться лидерами в этих смелых экспериментах, которые характеризуют исследования особого типа гения, который любит подталкивать… прочность материалов до их крайних пределов». Но теперь, заявил он, в Эйфеле и его фирме Франция может заявить, что инженеры не испугались «колоссальных аспектов проблемы… они, похоже, рассматривали эти аспекты как естественное продолжение огромных металлических конструкций (в частности, моста Марии Пии через Дору у Порту в Португалии и железнодорожного моста длиной 500 метров в Бордо), которые они выполнили ранее, и на самом деле они не считают, что эти аспекты представляют собой максимально возможное достижение в возведении и наложении металла… Это первый раз, когда кто-то осмелился предложить что-либо такой высоты».

Среди тех американцев, которые присматривались к Парижской ярмарке из-за ее рекламного потенциала, был непревзойденный мастер саморекламы Томас Эдисон. Продукция Эдисона была главной достопримечательностью Парижской электротехнической выставки 1881 года. Волшебник Менло-Парка⁵, живое воплощение гения и потенциала современных технологий янки, усердно совершенствовал свой новый улучшенный фонограф. В буколическом Вест-Оранже, штат Нью-Джерси, сорокаоднолетний Эдисон развлекал нью-йоркскую прессу и коллег-«электриков» на своей новой «фабрике изобретений», сложном лабораторном комплексе площадью 18 тысяч квадратных метров.

Фонограф был изобретен в результате работы Томаса Эдисона над двумя другими изобретениями: телефоном и телеграфом. В 1877 году Эдисон работал над устройством, которое могло бы записывать сообщения в виде углублений на бумажной ленте, которые затем могли бы неоднократно пересылатьсяс помощью телеграфа. Исследование навело Эдисона на мысль, что подобным образом можно записывать и телефонный разговор. Он экспериментировал с мембраной, оснащенной небольшим прессом, удерживаемой над быстродвижущейся бумагой, покрытой парафином. Вибрации, создаваемые голосом, оставляли отметки на бумаге.

Таким образом, воодушевленный человек, который изобрел лампочку и чьи компании освещали города по всей Америке, вернулся в бой. 11 мая он провел заседание суда в своей отделанной деревянными панелями библиотеке с десятью тысячами научных томов, попыхивая своей любимой сигарой и демонстрируя обновленный фонограф. «Говорящая машина двенадцатилетней давности исчезла», – сообщила «Нью-Йорк таймс».

С быстро пролетающими месяцами до дня открытия ярмарки в мае 1889 года французские уполномоченные по ярмаркам и такие страны, как Аргентина, Венесуэла и Япония, потратили предыдущий год на перемещение материалов и сборку, чтобы завершить свои сложные сооружения и выставочные залы на 228 акрах, отведенных для ярмарки в трех районах вдоль Сены. Толпы людей, выходящие из дворца Трокадеро на правом берегу, пересекали мост Иена и входили на ярмарку, проходя под массивными арками Эйфелевой башни. Перед ними, в том, что теперь представляло собой беспорядочную застройку, они увидят похожий на парк Двор чести, ряд огромных фонтанов, пульсирующих пенистыми струями воды. Прямо впереди вырисовывался великолепный фаянсово-голубой Центральный купол, инкрустированный цветной плиткой и скульптурами, сверкающий всплеск цвета, контрастирующий с железной башней. За ним возвышалась гигантская Галерея машин.

Франция намеревалась ослепить мир (и особенно своих враждебных соседей) своим сверкающим городом, расположенным на левом берегу, демонстрируя не только свое техническое и промышленное мастерство, но и своих всемирно известных художников и архитекторов, свои знаменитые вина и продукты питания, свою историю и героев, а также экзотические культуры Сенегала, Конго, Тонкина и Камбоджи, «les pays chauds», жаркие страны, как многие называли новые французские колонии в Азии и Африке. Барон Деларт копировал рыночную улицу Каира, используя подлинные архитектурные детали, и сделал так, чтобы рынок был населен сотнями настоящих египтян, в том числе ремесленниками-ювелирами, ткачами, кондитерами и скульпторами, которые будут работать и продавать свои товары в маленьких магазинах.

Неустрашимый отсутствием официальных иностранных экспонатов, комиссар ярмарки Жорж Бергер, опытный ветеран ярмарок 1867 и 1878 годов, был занят привлечением частных иностранных компаний к участию в выставке. Британские редакторы журнала Engineering, которые считали бойкот английской королевы глупым и очень вредным для бизнеса, не сомневались, что французы устроят «национальную выставку, какой мир никогда не видел… и которая продлится еще долго после того, как утихнут слухи о войне и прекратится шум политиков, чиновников, агитаторов и коммунаров».

Хотя Соединенные Штаты медлили с официальным признанием, американские комитеты, компании и художники, охваченные шовинизмом и рвением к конкуренции, уже усердно придумывали способы затмить французов и всех остальных на ярмарке. Соединенные Штаты стали удивительно богатыми после Гражданской войны, и благодаря своим технологиям, промышленности и сельскому хозяйству, изменившим мировую экономику, их граждане чувствовали, что имеют право на более заметное место на мировой арене.

Франко-американские отношения долгое время были полны восхищения, зависти и единомыслия. Марк Твен уловил этот рыцарский дух, когда сказал:

«Во Франции нет ни зимы, ни лета, ни морали. Если не считать этих недостатков, это прекрасная страна».

Всемирная выставка стала лишь поводом для разжигания давнего соперничества между двумя братскими республиками мира, позолоченным полем битвы для Франции и Америки, чтобы бороться за превосходство и почести.

Томас Эдисон, безусловно, намеревался на этот раз произвести большой фурор, сделав свой новый улучшенный фонограф центром большой и сложной выставки на Парижской ярмарке. В конце июля 1888 года, когда Фрэнсис Аптон, президент компании Edison Lamp Company, получил официальное сообщение о предстоящей Всемирной выставке, он немедленно посоветовал Эдисону:

«Я думаю, что вам следует продемонстрировать, в частности, ваш громкоговорящий телефон и фонограф и показать их в действии, затем продемонстрировать другие ваши изобретения».

И вот всего через десять месяцев образованные и амбициозные мужчины и женщины современного мира соберутся на бульварах Парижа, чтобы стать участниками этого представления, Всемирной выставки, разыгрывая все страсти, амбиции, соперничество, веселье и удовольствия прекрасной эпохи Франции и Америки золотого века.

Гюстав Эйфель

В середине марта 1888 года Гюстав Эйфель стоял среди лесов своей частично построенной башни, направляя правильное расположение ее четырех решетчатых опор. О чем думал этот в высшей степени уверенный в себе инженер на своем холодном кованом насесте высоко над Парижем? Возможно, он просто наслаждался свежим бризом и «великолепной панорамой», чистое удовольствие быть так высоко и любоваться тем, что он любил:

«этот великий город с его бесчисленными памятниками. Его проспекты, его башни и купола; Сена, которая вьется по нему, как длинная стальная лента; дальше зеленый круг холмов, окружающих Париж; и за ними снова широкий горизонт».

Конечно, Эйфель думал о том, как обеспечить совершенство платформы первого этажа башни. Поскольку если бы она имела даже

«бесконечно малое отклонение от плоскости, это привело бы к катастрофическому отклонению башни от вертикали, когда она достигла бы полной высоты».

Тогда его враги возрадуются, ибо что ему тогда оставалось делать, как не разобрать свою частично построенную башню и признать поражение? По крайней мере, в этот период Эйфель открыл для себя радость нарушения статус-кво. Поскольку, как знал весь мир, его великий опус, его «ослепительная демонстрация промышленной мощи Франции», эта башня беспрецедентной высоты, с ее уникальным дизайном из простого кованого железа, вызвала бесконечную язвительность и споры.

Парижские архитекторы первыми нанесли удар, возмущенные тем, что простой инженер и строитель железнодорожных мостов мог вообразить свое железное чудовище достойным центрального места в их прославленном городе. В начале февраля 1885 года Жюль Бурде, архитектор знаменитого дворца Трокадеро, начал продвигать свой план: солнечная колонна высотой в 300 метров, классическая гранитная башня с элегантными лоджиями, окружающими полый центр. Возвышаясь над предполагаемым шестиэтажным музеем электричества, колонна Бурде была бы увенчана не только гигантским прожектором (в сочетании с параболическими зеркалами), который освещал бы город, но и статуей Науки, или Знания. Бурде отказался считать, что его проект был инженерной невозможностью, слишком тяжелым для его фундамента и вряд ли выдержит сильные ветры.

Вместо того чтобы работать над своим проектом, он решил бросить вызов Эйфелю, он критиковал систему подъема лифта и утверждал, что это невозможно!

В течение года архитекторы тихо атаковали Эйфеля за кулисами, уверенные, что смогут убедить правительство выбрать Солнечную колонну Бурде. Но комиссар ярмарки Локрой, также министр торговли в республиканской администрации, был явно влюблен в Эйфелеву башню, и Локроя – дерзкого классициста и вольнодумца, ветерана антироялистской кампании Гарибальди на Сицилии и человека, который наслаждался стройкой, – нелегко было поколебать. Он был твердо намерен увидеть построенный

«памятник, уникальный в мире… одну из самых интересных диковинок столицы».

И вот 1 мая 1886 года Пол Планат, основатель и редактор архитектурного журнала La construction moderne, шумно выступил на публике, запустив первую из многих иеремиад против Эйфелевой башни, осудив ее как «неартистичную… строительные леса из перекладин и углового железа»… и прежде всего ругая ее «ужасно незавершенный» вид.

Гюстав Эйфель. 1888 год.

По правде говоря, ни один проект еще не был официально выбран, и уже на следующий день Локрой официально пригласил всех, кто хотел побороться за великую честь строительства башни Всемирной выставки, представить предложения к 18 мая 1886 года. Хотя Локрой предположил, что проект должен быть для железной башни высотой 300 метров, многие из 107 участников проигнорировали это руководство. Один участник представил гигантский разбрызгиватель воды на случай, если в Париже начнется засуха. На другом была изображена высокая башня, построенная не из железа, а из дерева и кирпича. Возможно, наиболее исторически продуманным дизайном была гигантская гильотина, так напоминающая о том самом событии, которое неофициально отмечается, – падении Бастилии.

К настоящему времени другие присоединились к кампании против Эйфеля, утверждая, что фактическое строительство безопасной башни высотой 300 метров технически невозможно, поскольку ни одно здание такой высоты не может противостоять силе ветра. Более того, как Эйфель найдет людей, желающих или даже способных работать на таких головокружительных высотах? А как насчет опасности для тех, кто придет в качестве посетителей, чтобы подняться на такое сооружение? Конечно, Эйфель знал, что эти скептики, вероятно, ничего не понимали в его огромном опыте, в более чем пятидесяти железнодорожных мостах из кованого железа, которые он построил только во Франции. Возведение этих сооружений вселило в него полную уверенность в том, что его математическая формула для придания формы кованому железу выдержит наихудшие возможные ветры. Что касается трудового вопроса, то его рабочие, построившие мост в Гарабите, уже привыкли работать на высоте 120 метров над землей. И как только башня будет поднята, он не сомневался, что она будет в полной безопасности. Он не потрудился удостоить ответом странное утверждение о том, что такая огромная железная башня станет опасным магнитом, притягивающим гвозди из окружающих парижских зданий.

Затем появилась совершенно новая линия атаки, выскользнувшая из самого ядовитого подводного течения французской жизни: антисемитизма. В июне ненавистная стяжка под названием «Еврейский вопрос» обвинила Эйфеля в том, что он через своих немецких предков был «не более и не менее как немецким евреем». Целая глава бичевала «L’Exposition des Juifs» (Выставка евреев) и осудила предлагаемую Эйфелеву башню как «une tour juive» (еврейская башня). Это был печальный комментарий, на который Эйфель даже счел себя обязанным ответить, как он сделал в республиканской газете Le Temps, заявив:

«Я не еврей и не немец. Я родился во Франции, в Дижоне, в семье французских католиков».

Гюстав Эйфель был во многом ребенком буржуазии, который провел свое детство в Дижоне, ожидая, что будет управлять фабрикой уксуса и красок своего богатого дяди. Но в то время как Эйфель заканчивал свое образование в Париже, увлекаясь жизнью богемы в качестве студента колледжа, денди, который любил танцевать, фехтовать и флиртовать, его свирепый дядя-республиканец («все короли-жулики»), так сильно поссорился со своей сестрой и шурином-бонапартистом, что отношения были разорваны. Молодой Эйфель, получивший химическое образование, некоторое время колебался, прежде чем найти работу в развивающейся новой промышленной области железнодорожного машиностроения. Молодой человек настолько впечатлил своих работодателей, что в возрасте двадцати шести лет ему доверили огромный и сложный проект: строительство первого железного железнодорожного моста через реку Гаронна в Бордо.

Гюстав Эйфель нашел свое ремесло. Ему нравилось проектировать и возводить гигантские практические сооружения, которые покоряли природу, он преуспевал как в математике, так и в логистике строительства, и ему нравилось тренироваться в непогоду со своими людьми. Его техническое образование и ранняя подготовка в качестве инженера привили ему необходимую дисциплину и строгость, а его блестящий ум и предпринимательский дух отличали его даже в этом юном возрасте. Более того, Эйфель также обладал привлекательной смелостью, порывистостью и природной отвагой. Когда один из его клепальщиков моста упал в реку, Эйфель, сильный пловец, нырнул прямо в воду, чтобы спасти человека от утопления. Когда они оба были в безопасности, он спокойно сказал: «Пожалуйста, будьте достаточно добры, чтобы в будущем быть осторожными». Вскоре после этого Эйфель спас еще одного мужчину и его троих детей от утопления, когда их лодка перевернулась, на этот раз в бушующий шторм.

В январе 1860 года Эйфель сообщил своим родителям, что намерен жениться на молодой женщине с определенным положением, мадемуазель Луизе, чья богатая семья владела замком и виноградниками. Когда ее овдовевшая мать отвергла его как простого охотника за приданым, чьи предки не имели должного положения, он был унижен. Родители трех других состоятельных молодых женщин оказались столь же не впечатлены значительными достижениями и блестящими перспективами Эйфеля. Наконец, когда ему должно было исполниться тридцать, его гордость была сильно уязвлена, Эйфель сел и написал своей матери, прося ее найти невесту среди более провинциальных молодых леди Дижона. «Я был бы доволен девушкой со средним приданым, – писал он, – с добрым лицом, уравновешенной и с простыми вкусами. На самом деле что мне нужно, так это хорошая экономка, которая не будет слишком действовать мне на нервы, которая будет как можно более верной и которая подарит мне прекрасных детей». 8 июля 1862 года Эйфель женился на семнадцатилетней Маргарите Годле, которую он знал с детства. Их союз оказался счастливым, благословенным на протяжении многих лет.

Даже когда Эйфель наслаждался своим первым годом супружеской жизни, он сделал печальное открытие, что муж его сестры Мари, Арман, менеджер в той же фирме, что и Эйфель, был растратчиком. Долгое время Арман был паршивой овцой в семье, его выслали в Америку, оставив Мари, которая занялась плетением кружев, чтобы смягчить свое унижение. Почти сразу после этого семейного позора у младшей сестры Эйфеля, Лоры, диагностировали опухоль горла. Во время одного из своих частых визитов к ее больничной койке Эйфель написал своим пожилым родителям:

«Всего за два или три дня она стала намного хуже… Это ужасно видеть».

11 августа 1864 года Эйфель телеграфировал своему отцу:

«Наша бедная Лора умерла сегодня утром в 4 часа утра, приезжай как можно скорее. Я оставляю это тебе, чтобы ты рассказал бедной маме».

Эйфель назвал свою вторую дочь Лор в память о сестре.

К 1867 году при финансовой поддержке своей семьи Гюстав Эйфель основал собственную фирму в парижском пригороде и сразу же выиграл важнейший контракт на проектирование и строительство Дворца машин из железа и стекла на Всемирной выставке в Париже в том году. В течение следующего десятилетия он стал специализироваться на железнодорожных мостах и виадуках – только во Франции их было сорок два. Используя свои собственные математические формулы для определения упругости кованого железа, он спроектировал и возвел прочные ветроустойчивые конструкции примечательной элегантности, которые стали его промышленной визитной карточкой. В 1876 году его параболический железнодорожный мост через ущелье реки Дору в Порту, Португалия, был провозглашен эстетическим шедевром инженерной изобретательности.

Итак, к сорока годам Гюстав Эйфель приобрел известность и богатство, в то время как его фирма все активнее работала в отдаленных районах за пределами Франции. Дома он был любящим отцом семейства, его жена и дети счастливо устроились в особняке на улице Прони, всего в нескольких кварталах от прекрасного парка Монсо. Слабое здоровье жены всегда беспокоило его, а в середине 1877 года она серьезно заболела. В отчаянии он написал родителям:

«Маргарита страдает от болезни груди, которая не оставляет надежды».

В начале сентября она проснулась, ее рвало кровью, она упала в обморок и умерла в возрасте тридцати двух лет. С этого времени старшая дочь Эйфеля, четырнадцатилетняя Клэр, взяла на себя ведение домашнего хозяйства. Эйфель больше не женился, и в феврале 1885 года, когда Клэр вышла замуж за Адольфа Саллеса, высокого горного инженера в очках, новая пара поселилась у него. В то время как дочери Эйфеля были милыми девочками, которыми гордился их папа, двое его взрослых сыновей были более проблемными, склонными к неловким, а иногда и дорогостоящим выходкам. И поэтому не сыновья Эйфеля присоединились к нему в его процветающей фирме, а его новый зять, месье Саллес.

Гюстав Эйфель с женой и пятью детьми в саду своего дома в Леваллуа-Перре (Париж). Его жена Маргарита Годле умерла в 1877 году в возрасте 32 лет.

12 июня 1886 года двое мужчин были рады узнать, что выиграли желанный заказ на строительство центральной части ярмарки. Несмотря на кампании противников Эйфеля, комиссар Локрой (ни для кого не удивительно) выбрал «тур Эйфеля по трем сотням метров», посчитав другие проекты либо неосуществимыми, либо – в случае гигантской копии гильотины – просто неполитичными. Эйфелеву башню хвалили за то, что она имеет «особый характер… (будучи) оригинальным шедевром работы в металле». В конечном счете Эйфель построит мощный символ современной промышленной мощи Франции, возвышающееся здание, которое возвысит науку и технологии, утвердит превосходство Франции над ее конкурентами (особенно Америкой) и привлечет миллионы людей посетить Париж на ярмарку, чтобы подняться на беспрецедентные высоты башни. В конце концов, американские и британские инженеры также мечтали построить удивительно высокую башню, но они не смогли придумать, как это сделать. Эйфель, француз, за годы возведения гигантских и красивых арочных железнодорожных мостов разгадал эту тайну и, будучи полностью галльцем, намеревался строить с элегантностью и мастерством.

В это время нападок и споров английский репортер, разыскавший Эйфеля, был несколько удивлен, обнаружив, что его офис расположен в скромном на вид городском доме на тихой улице, на входной двери которого была только маленькая латунная табличка с выгравированным именем Эйфеля. Однако, оказавшись внутри, репортер обнаружил больше того, что ожидал:

«Интерьер был богато обставлен… Прихожая была устлана толстым ковром и пестрела цветами и пальмами. Приемная представляла собой настоящий салон, роскошно обставленный, на стенах висели планы и чертежи гигантских предприятий, завершенных или находящихся на рассмотрении. При этом присутствовали лакеи в ливреях. Соседняя комната была личным кабинетом Эйфеля. Она была скромно, но богато обставлена и точно так же украшена картинами его триумфов над железом и сталью. Стол Эйфеля стоял в дальнем конце этой комнаты, простой рабочий стол. Его зять сидел напротив него. Между ними на стене висели всевозможные электрические устройства для уничтожения времени и пространства».

В то время как Гюстав Эйфель всегда убедительно говорил о дизайне башни, ее безопасности и красоте, он был заметно чувствителен к вопросу о ее практическом назначении. Он неоднократно настаивал на том, что Эйфелева башня послужит множеству важных нужд – изучению метеорологии, аэродинамики, телеграфии и даже военной стратегии.

«Нашими учеными уже составлена программа, которая включала бы изучение падения тел в воздухе, сопротивления воздуха различным скоростям, определенных законов упругости, изучение сжатия газов или паров под давлением… наконец, серию физиологических экспериментов, представляющих глубочайший интерес… Здесь не найдется ученых, которые не хотели бы провести с помощью башни какой-нибудь эксперимент».

Испытав радость от победы, Эйфель вступил в еще одну болезненную фазу, когда оценил стоимость возведения башни в пять миллионов франков, или 1 миллион долларов. Правительство, которое первоначально говорило об андеррайтинге всей этой суммы, теперь пошло на попятную, предложив не совсем треть, или 1,5 миллиона франков, предоставив Эйфелю лично собрать оставшиеся миллионы, необходимые для строительства башни. Чтобы привлечь инвесторов, ему разрешили поддерживать башню в течение двадцати лет и гарантировали всю прибыль от вступительных взносов и ресторанных концессий за весь этот период. Но после того, как это соглашение было достигнуто, прошли недели, а затем месяцы без каких-либо действий и без контракта. Эйфель начал беспокоиться о том, чтобы когда-нибудь начать работу над проектом, не говоря уже о том, чтобы закончить его.

Затем начались дальнейшие споры о том, где лучше всего разместить Эйфелеву башню. «Было ли разумно строить башню на дне долины Сены? Не лучше ли было бы разместить ее на возвышении, которое было бы для нее чем-то вроде пьедестала и выделяло бы ее больше? Разве гигантская металлическая башня не затмит дворцы Марсова поля? Должен ли такой постоянный памятник быть построен на месте, где, несомненно, будут организованы будущие выставки?» В чем был смысл башни, если она не служила маяком для настоящих ярмарочных площадей? А сколько бы заплатили, чтобы посетить памятник, расположенный на каком-нибудь отдаленном холме? В конце концов, Эйфель снова одержал верх: его башня будет стоять на Марсовом поле вместе с остальной частью ярмарки.

Однако когда военные обнаружили, что площадка, занятая их тренировочным полигоном на Марсовом поле, будет передана Эйфелевой башне не только на время проведения ярмарки, но и на двадцать лет, они стали агитировать перенести башню гораздо ближе к реке и добились успеха. В сентябре Эйфель работал в своем офисе, когда узнал, что теперь ему предстоит построить свою башню значительно ближе к Сене.

Лето сменилось осенью, и Эйфель все больше и больше расстраивался из-за задержки. Наконец, 22 октября правительственный комитет собрался для обсуждения его контракта. Влиятельные политики Пьер Тирар и лидер радикалов Жорж Клемансо в уже знакомой манере выступили против Эйфелевой башни, а Тирар осудил ее как

«антихудожественный, противоречащий французскому гению… проект, более характерный для Америки, у которой нет вкуса, чем для Европы, а тем более для Франции».

Встреча ни к чему не привела.

И снова ожидание, неделя за неделей, и наконец 22 ноября комитет собрался вновь. В то время как некоторые из его членов произносили одни и те же тирады и антиэйфелевы оскорбления, в конце концов политики проголосовали 21:11 за то, чтобы поддержать строительство башни. Два дня спустя, когда Эйфель сидел в своем кабинете, размышляя, как лучше всего вырвать контракт у государственных бюрократов, события приняли катастрофический оборот. Графиня де Пуа вместе со своим соседом подала в суд, чтобы остановить строительство башни. Оба были жителями проспектов, примыкающих к Марсову полю, и когда они увидели, что Эйфель вот-вот получит свой контракт, они обратились в суд.

«Она считает, что строительство Эйфелевой башни является не только угрозой для ее дома, но и на долгие годы закроет самую приятную часть Марсова поля, в которой она привыкла ежедневно заниматься спортом», – сообщала “Нью-Йорк таймс”».

Многие соседи графини представляли себе это кованое чудовище, возвышающееся над ними, и одинаково нервничали из-за того, что жили в его тени. Они беспокоились не только о его возможном обрушении, но и о том, что железная башня будет функционировать как гигантский громоотвод, притягивающий опасные грозовые разряды. Хуже всего то, что эта подавляющая структура не исчезнет, когда экспозиция закончится, но будет угрожать им в течение двадцати лет. Мгновенное чувство триумфа Эйфеля испарилось; чтобы башня была готова к ярмарке, он должен был строить ее сейчас.

Гюстав Эйфель провел холодный и снежный декабрь 1886 года в смешанной агонии разочарования и нерешительности. Прошло пять месяцев с тех пор, как он выиграл конкурс, но ему все еще не хватало самого элементарного строительного контракта, не говоря уже о государственной субсидии. Даже если бы он мог подписать контракт завтра, судебные иски помешали бы ему начать строительство. Между тем он уже тратил значительные суммы. В производственных цехах фирмы в Леваллуа-Перре инженер Эйфеля Морис Кехлин руководил изготовлением 1700 чертежей каркаса башни, в то время как другие чертежники работали над 3629 подробными чертежами, необходимыми для изготовления 18 000 секций из кованого железа, которые станут решетчатой башней. Если бы строительство не началось в ближайшее время, все это время, усилия и деньги были бы потрачены впустую.

Один из первых набросков Эйфелевой башни

На пороге 1887 года у Эйфеля возникли гораздо более серьезные проблемы, чем продолжающиеся насмешки, поскольку ему все еще предстояло разобраться с делом о судебных исках, поданных графиней и ее соседом. Поначалу казалось разумным требовать государственной гарантии от этих юридических рисков, но Эйфель знал, что это просто послужит еще одним поводом для государства колебаться. Возможно, ему следует предложить возместить трусливому государству все возможные последствия судебного процесса и возможное обрушение его башни на жилища этих дам. Должен ли он предложить собрать все пять миллионов франков, необходимых для строительства, в частном порядке? По мере приближения Рождества он колебался между смелым продвижением вперед и отказом от проекта.

22 декабря 1886 года Эйфель сел и написал своему давнему стороннику Эдуарду Локрою письмо, в котором объяснил:

«Сегодня я должен вам признаться, что задержки с заключением контракта создают очень серьезную проблему».

Он вежливо, но с несчастным видом перечислил все препятствия на пути, включая судящихся дам и решение штата о том, что они были его проблемой.

«Между тем, – отметил он, – время уходит, и я должен был начать строительство несколько месяцев назад… Если эта ситуация будет продолжаться, я должен отказаться от всякой надежды на успех…Тем не менее я по-прежнему готов немедленно приступить к работе…Но если я не приступлю к работе в первой половине января, я не смогу закончить вовремя. Если мы не придем к определенному соглашению к 31 декабря… Я сочту болезненным, но необходимым отказаться от своей ответственности и забрать свои предложения. Мне было бы очень жаль отказаться от строительства того, что, по мнению большинства, станет одной из главных достопримечательностей экспозиции».

Но потом Эйфель передумал и положил письмо в ящик стола, решив не отправлять его.

Вместо этого он отбросил всякую осторожность на ветер. Он не доставит своим оппонентам удовольствия видеть, как он отступает с поля боя. С приближением Нового года он решил рискнуть своим личным состоянием ради славы, увидев, как его башня высотой 300 метров возвышается над Парижем. Во-первых, он согласился возместить государству ущерб от судебных исков графини де Пуа и ее соседей и любых возможных последствий обрушения башни, наняв лучших юристов для обеспечения наилучшего возможного решения. Он так же, как и было согласовано ранее, привлечет все финансовые средства, превышающие 1,5 миллиона франков государства. Этот смелый ход положил конец затору, и 7 января 1887 года он и французское и парижское правительства наконец подписали давно зашедший в тупик контракт. Контракт требовал, чтобы Эйфель использовал только французскую рабочую силу, материалы и технологии и подчинялся надзору со стороны выставочного комитета. В конце первого года эксплуатации башни город Париж станет ее владельцем, но Эйфель все равно сохранит весь доход, за исключением 10 процентов, предназначенных для бедных в городе.

Три недели спустя, 28 января, зимой, настолько суровой, что парижане катались на коньках по озерам Булонского леса, Эйфель стартовал на Марсовом поле. Наконец, были начаты работы по закладке фундамента башни. В процессе подготовки, объяснил Эйфель, он сделал серию отверстий, которые «показали, что грунт на Марсовом поле состоял из глубокого слоя глины, способного выдерживать вес от 20 до 25 килограммов на квадратный дюйм, увенчанный слоем песка и гравия различной глубины, превосходно рассчитанным для фундамента». Как признался Эйфель позже на лекции, в то утро он испытал огромное «удовлетворение», когда «наблюдал, как армия землекопов приступила к тем великим раскопкам, которые должны были удерживать 2 метра этой башни, которая была предметом» его «постоянного беспокойства в течение более двух лет».

«Я также чувствовал, что, несмотря на жестокие нападения, направленные против башни, общественное мнение было на моей стороне и что множество неизвестных мне людей готовились приветствовать эту дерзкую попытку».

Эйфелева башня была расположена так, чтобы служить триумфальной аркой, ведущей на ярмарочную площадь с моста Иена, и каждая из ее четырех гигантских ног отмечала одну из сторон света. Ее основание будет прочно стоять на глубоко вырытой глинистой почве, опоясанной прочным меловым фундаментом.

Когда Эйфель и его рабочие бригады занялись делом и башня стала выглядеть как реальность, влиятельная L’Illustration продолжала издеваться над ней как над

«маяком, гвоздем, люстрой… без политики такое чудо никогда бы не было одобрено, это символ индустриальной цивилизации».

Эйфель наставлял тех, кто цеплялся за прошлое, что в

«самом высоком здании, когда-либо воздвигнутом человеком, было достаточно патриотической славы… в колоссальном есть привлекательность и очарование… Мне кажется, что к этой Эйфелевой башне стоит относиться с уважением, хотя бы потому, что она покажет, что мы не просто забавный народ, но и страна инженеров и строителей, которые призваны во всем мире строить мосты, виадуки, вокзалы и великие памятники современной промышленности».

Когда строительство было все-таки начато, а рабочая площадка была занята ежедневным прогрессом, Эйфель мог даже позволить себе просто позабавить читателей Le Temps нападками художественного истеблишмента:

«Они начинают с заявления, что моя башня не французская. Он достаточно велика и неуклюжа для англичан или американцев, но, говорят, это не наш стиль. Почему бы нам не показать миру, на что мы способны в плане великих инженерных проектов. … В конце концов, в Париже должна быть самая большая башня в мире. … На самом деле башня станет главной достопримечательностью выставки».

Убежденный в исторической важности своей башни, Эйфель нанял известного фотографа-архитектора Эдуарда Дюранделля, чтобы задокументировать ее строительство. В начале апреля 1887 года Дюранделль впервые прибыл на пыльную рабочую площадку и установил свой громоздкий фотоаппарат, чтобы запечатлеть вид четырех фундаментов, поднимающихся с Марсова поля. Поначалу он возвращался каждые несколько дней, но он ни в коем случае не был единственным фотографом, документирующим развивающуюся башню. Комиссары ярмарки поручили Пьеру Пети проследить за строительством не только башни, но и многих выставочных залов и дворцов.

К концу июня была завершена кладка фундамента для четырех опор Эйфелевой башни. Они включали в себя невероятно хитроумную систему из шестнадцати гидравлических домкратов, по одному в каждом углу четырех опор, которые скоро поднимутся.

«С помощью них, – писал Эйфель, – каждый пирс может быть смещен и поднят настолько, насколько это необходимо, если вставить под него стальные клинья».

Это было бы крайне важно, чтобы позволить Эйфелю точно настроить уровень первой платформы, которая должна была быть абсолютно ровной, иначе вся остальная часть башни не поднималась бы прямо вверх.

Среди толп любопытных, часто посещавших строительную площадку башни, был писатель Эжен-Мельхиор, виконт де Вогюэ, бывший дипломат, командированный в Константинополь, Сирию и царский двор. В последнем своем путешествии в Россию он встретил свою жену. Де Вогюэ почти ежедневно проходил мимо башни во время своих прогулок, так как находил эти быстро поднимающиеся громоздкие сооружения наиболее запоминающимися:

«Вскоре четыре мегалитические ноги слона опустились на землю; основные элементы выпрыгнули вперед, как кантилеверы из каменных башмаков, перевернув все наши представления о стабильности конструкции».

Пока зеваки собирались поглазеть, из мастерских Эйфеля, расположенных в двух километрах отсюда, прибыли конные экипажи, везущие точно спроектированные и пронумерованные секции балок и ферм. Эти частично собранные детали из кованого железа затем будут подняты передвижным краном. Строительные бригады на каждой площадке использовали буровые вышки и лебедки, чтобы поднять, а затем скрепить болтами сначала основные рамы, потом решетку и поперечные балки. Как только Эйфель и его бригадиры определили, что скрепленные болтами опоры башни были абсолютно правильными, двадцать бригад клепальщиков приступили к работе, снимая временные болты и заменяя их раскаленными постоянными заклепками. И вот гигантская трехмерная головоломка начала обретать форму.

Каждое утро на рассвете, когда небо только начинало розоветь за знаменитыми куполами города, рабочие Эйфеля прибывали, одетые в грубую рабочую одежду из синей саржи с тяжелыми деревянными башмаками.

Чертежи Эйфелевой башни

Каждый на строительной площадке знал свою задачу, и посетители с восхищением наблюдали, как

«250 рабочих приходили и уходили совершенно организованно, неся на плечах длинные балки, карабкаясь вверх и вниз по решетчатым железным конструкциям с удивительной ловкостью. Были слышны быстрые удары клепальщиков, и они работали с огнем, который горел ясным дрожащим пламенем».

По мере того как шло строительство, тола наблюдателей увеличивалась.

Трехтонные секции из кованого железа доставлялись на стройплощадку в стабильном темпе, и как только ножки стали слишком высокими, чтобы их можно было собирать с помощью буровых вышек и лебедок, Эйфель спроектировал высокие поворотные краны на паровой тяге, которые могли перемещаться вверх и вниз по секциям подъема каркаса для установки. Все, кто посетил Марсово поле, ушли ослепленные.

Изумление было вполне уместным, потому что Эйфелева башня была поистине уникальным сооружением, не похожим ни на какое другое. И несмотря на холодную уверенность Эйфеля в том, что конструкция его башни была осуществимой и полностью безопасной,

«в истории строительства практически не было опыта, из которого Эйфель мог бы извлечь что-либо, кроме серии высоких опор, которые его собственная фирма спроектировала ранее для железнодорожных мостов».

К середине октября 1887 года четыре наклонные опоры Эйфелевой башни достигли высоты 28 метров, и Эйфель построил опорную систему лесов, чтобы они не упали, когда они поднимались дальше, до 55 метров, с нижней стороны первой платформы. Ножки опирались не на настоящие деревянные леса, а на ящики с песком, которые должны были сыграть решающую роль – наряду с шестнадцатью гидравлическими домкратами под четырьмя ножками – в крайне важном выравнивании четырех опор.

Затем другой нервный сосед подал в суд, и работа была остановлена. В конце концов, каждый гражданин Франции конца XIX века был слишком хорошо знаком с такими промышленными катастрофами, как обрушение моста Тей⁶. Кто мог сказать, что этот чудовищный набор металлических балок не обрушится на них при первом же порыве ветра? На самом деле французский профессор математики «категорически предсказал, что если сооружение когда-нибудь достигнет высоты 230 метров, оно неизбежно рухнет». Эйфелю не хватало времени, и он снова согласился взять на себя ответственность, а также расходы на снос, если строительство башни окажется невозможным.

В Париже в первые холодные дни 1888 года Гюстав Эйфель наблюдал за установкой вторых огромных лесов, которые должны удерживать на месте четыре отдельные опоры, которые должны соединиться в одну гигантскую квадратную раму – первый этаж башни. После соединения вместе опор на вершине эта четырехсекционная рама также будет обеспечивать опору для железных балок и ферм, которые будут окружать и объединяться в толстый металлический пояс. Это будет первая часть и важнейший фундамент для остальных частей башни. Однако парижане, привыкшие видеть, как башня растет в высоту почти ежедневно, теперь предполагали худшее. Популярная ежедневная газета Le Matin объявила в заголовке: «Башня падает» – и предположила, что

«строительство должно прекратиться, а уже построенные секции должны быть снесены как можно быстрее».

Репортер L’Illustration зашел на строительную площадку в начале марта и ушел глубоко впечатленный.

«Несмотря на все снегопады и исключительно холодные температуры этой зимы, рабочие на Эйфелевой башне никогда не ослабляли свою работу. На данный момент высота башни достигла 60 метров».

26 марта 1888 года Эйфель и его инженеры еще раз измерили первую платформу. Она была абсолютно идеально горизонтальной. Позже он напишет:

«Соединенные поясом балок, опоры образовывали сплошной стол с широким основанием. Одного его вида было достаточно, чтобы отбросить все опасения по поводу его опрокидывания. Нам больше не нужно было беспокоиться о крупной аварии, и любые незначительные аварии, которые могли произойти сейчас, не могли поставить под угрозу завершение строительства».

Однако Эйфель все еще сталкивался с совершенно другой, но нерешенной проблемой первостепенной важности: лифты,

«очень сложная, запутанная проблема, полная опасности и неопределенности».

Поскольку никто никогда не возводил башню высотой в 300 метров, ни у кого не было опыта строительства лифтов для достижения таких высот. Если толпы людей не смогут безопасно и быстро подняться на Эйфелеву башню, тогда что это будет за аттракцион?

Начало строительства

Было ли какое-нибудь место столь же восхитительное, как Париж весной, когда каштаны расцветали пенисто-розовым цветом, фонтаны в официальных парках оживали, а фланеры⁷ прогуливались по бульварам, вертя своими тростями и приподнимая свои шелковые цилиндры перед дамами в проезжающих фиакрах? На оживленных городских тротуарах

«торговец устрицами бросает раковины нам под ноги, распространитель рекламных листовок загораживает проход, бродячий продавец привлекает толпу, идеально подходящую для карманников; лишенные тротуара, мы должны быстро выскочить на улицу, где омнибус⁸ ждет, чтобы переехать нас».

Марк Твен наслаждался парижской уличной жизнью: «такой резвый, такой приветливый, такой пугающе и удивительно французский! … Двести человек сидели за маленькими столиками на тротуаре, потягивая вино и кофе; улицы были заполнены легкими транспортными средствами и радостными искателями удовольствий; в воздухе была музыка, жизнь и действие вокруг нас».

Закладка фундамента Эйфелевой башни

К маю 1888 года некоторые из этих веселых парижских толп начали наслаждаться теплыми днями, направляясь на Марсово поле, привлеченные бесконечным зрелищем строящейся Эйфелевой башни:

«Эйфелева Вавилонская башня неуклонно растет, – сообщил парижский корреспондент лондонской “Дейли телеграф”, – и огромная масса железа, которую строители уже нагромоздили на фоне облаков, вызывает всеобщее изумление. Когда вы стоите у подножия гигантского монумента и смотрите в небо сквозь колоссальную паутину из красного металла, все это кажется вам одной из самых смелых попыток со времен Библии».

Каждое утро, вскоре после прибытия рабочих, слышались быстрые удары клепальщиков, а в серые или туманные дни можно было видеть, как пламя кузниц мерцает красным и оранжевым в верхних этажах башни. «Четыре крана – по одному на каждую колонну, – которые поднимали детали для этого огромного металлического каркаса один за другим, выделялись на фоне неба своими огромными руками по четырем углам этого возвышенного места».

Как только Эйфель уравновесил свою самую важную первую платформу, он открыл там столовую, чтобы кормить рабочих и избавить своих людей от времени и хлопот карабкаться вверх и вниз за кофе или едой.

Когда май сменился июнем, погода в Париже стала намного жарче, чем обычно. Июль принес с собой жаркие дни. Хотя Эйфель оснастил башню громоотводами – грозы нередко налетали и заставляли людей, работающих на башне, спускаться в безопасное место. Когда молния проходила, работа возобновлялась и продолжалась до тех пор, пока не стало слишком темно, чтобы что-то видеть. Выходных дней не было.

Некоторые жаловались, что огромное металлическое сооружение Эйфеля изменило климат города, вызвав странную затяжную жару и грозы. Директор газеты «Нью Йорк геральд»⁹ Джеймс Гордон Беннетт-младший¹⁰, всегда одержимый погодой, согласился и утверждал: «Люди, которые внимательно наблюдали за башней, заметили большое количество сильных дождей и грозовых облаков, которые собираются вокруг нее, а затем движутся в другую часть города».

Всемирная экспозиция 1889 года должна была быть представлена в трех различных областях. Эйфелева башня будет доминировать над первой и самой важной из них, Марсовым полем на левом берегу, и выступать в качестве большой входной арки с моста Иена для тех, кто пересекает Сену с правого берега, и дворца Трокадеро (спроектированного для выставки 1878 года Габриэлем Давиудом). Эйфелева башня стояла на одном конце большого парка Почетного двора, в то время как строящийся Центральный купол занимал другой конец. По бокам двора возвышались здания-близнецы, в одном из которых размещались все выставки живописи и изобразительного искусства, а в другом демонстрировались гуманитарные науки. За Центральным куполом рабочие возводили гигантскую Галерею машин. Неподалеку строились несколько небольших южноамериканских павильонов большого очарования, а также воссозданная бароном Делартом Каирская улица.

Вторая зона ярмарки, узкая полоса вдоль реки Сены на набережной д’Орсе, предназначенная для различных сельскохозяйственных павильонов, будет служить для соединения площади Марсово поле с другой большой частью ярмарки, эспланадой дворца инвалидов¹¹. Здесь посетители ярмарки найдут еще больше сельскохозяйственных экспонатов, павильон Военного министерства и экзотические французские колониальные павильоны, в которых представлены деревни коренных народов из Сенегала, Конго и Индокитая. Специальная маленькая ярмарочная железная дорога будет курсировать по периметру между многими акрами Марсова поля, делая простое передвижение не просто проще, но и еще одним приключением.

Гюстав Эйфель был доволен быстрым развитием башни и к 4 июля 1888 года был готов приветствовать и ухаживать за 80 самыми влиятельными журналистами Парижа на летнем банкете, который будет подан на первой платформе башни. Эйфель, в строгом сюртуке и лучшем шелковом цилиндре, ждал своих гостей на базе. Почти все писатели, чьи слова информировали Францию о политике, науке, литературе и искусстве, явились на «праздник в небе» в одинаковых нарядах. Высоко над головами журналисты могли видеть и слышать рабочих, склепывающих наполовину законченную вторую платформу.

С первой платформы журналисты смотрели на город, сильно отличающийся от Парижа, где девяносто девять лет назад штурмовали Бастилию. С 1853 по 1870 год император Наполеон Бонапарт III и барон Жорж-Эжен Османн кардинально изменили французскую столицу, создав современный монументальный городской центр, расположенный вокруг новых магистралей, площадей, бульваров, театров и железнодорожных вокзалов. Смелое видение Османна включало расчистку пространства вокруг общественных памятников, создание элегантных небольших общественных садов, а также открытие и благоустройство больших парков, где вся зелень и цвет служат для освежения и переопределения города. В рамках своего преобразования Париж был разделен на двадцать округов, в каждом из которых была своя ратуша, школы, улучшенные санитарные условия и центральный продовольственный рынок.

«На левом берегу был открыт бульвар Сен-Жермен; на правом были расширены старые бульвары. Все они были засажены деревьями, оборудованы широкими асфальтовыми пешеходными дорожками и окружены монументальными зданиями. … Новую жизнь, порожденную османским городом, можно было увидеть повсюду, на всех открытых улицах и бульварах».

Журналисты, присутствовавшие там в тот день, наслаждались тем, что были одними из первых, кто увидел Париж с такой высоты, а затем сели за праздничный обед. По ходу трапезы Эйфель, гордый строитель, встал с бокалом шампанского в руке и произнес тост за свою башню, сказав:

«Начало было трудным, и критика столь же страстная, сколь и преждевременная. Я противостоял буре, как мог, благодаря постоянной поддержке… И я стремился неуклонным ходом работы примирить если не видение художников, то, по крайней мере, видение инженеров и ученых. Я хотел показать, что Франция по-прежнему занимает ведущее место в искусстве железного строительства».

Он заявил, что его воодушевляет «интерес, который его творение вызывает как за рубежом, так и дома, и он надеется, что это будет

«триумфальная арка, столь же поразительная, как и те, которые предыдущие поколения воздвигли в честь завоевателей».

Восемьдесят присутствующих журналистов присоединились к тосту, а после обеда собрались вокруг и позировали для фотографии среди балок со своим знаменитым хозяином. Слева от Эйфеля, излучая важность, сидел буддийский Франциск Сарси, вот уже тридцать лет самый страшный театральный критик страны.

Еще весной Эйфель начал культивировать доброжелательность избранных журналистов, начав с одного из своих наиболее громогласных критиков, влиятельного основателя и редактора «Фигаро» Альберта Вольфа. Приглашение этой журналистской эминенции на завтрак оказало самое благотворное влияние, до такой степени, что парижский корреспондент «Нью-Йорк таймс», не являющийся поклонником башни, был разочарован и поражен, прочитав в «Фигаро» Вольфа, восторженно рассказывающего о происходящем такими фразами, как

«грандиозное чудо, величественно возвышающееся в воздухе, смелость его концепции, математическая точность его исполнения и одновременно изящный и внушительный, не имеющий ничего общего с Вавилонской башней».

Месье Вольф, с его хорошо отточенным журналистским чутьем на новости, присоединился к тем, кто верил, что Эйфелева башня станет сенсацией ярмарки. И, являясь проницательным редактором, он тихо заключил сделку с Эйфелем, которая будет способствовать обоим предприятиям: «Фигаро» будет предметом зависти любой другой газеты в Париже, имея настоящую (хотя и крошечную) редакцию и печатный станок на втором этаже башни, выпускающий специальную ежедневную газету «Фигаро» de la Tour, посвященную только событиям на Эйфелевой башне и на ярмарке.

Возведение фундамента для одной из опор башни. Апрель 1887 года.

В 3 часа ночи 12 июня 1888 года, вернувшись в Ориндж, штат Нью-Джерси, Томас Эдисон был в своей лаборатории, разбираясь с корреспонденцией. Он был чрезвычайно занят решением бесчисленных проблем совершенствования своего усовершенствованного фонографа, чтобы подготовить его к Всемирной выставке в Париже, в то же время наблюдая за строительством своих различных электрических компаний. Двумя неделями ранее, в разгар этого самого напряженного периода его изобретательской и деловой карьеры, у его очаровательной второй жены Мины родился их первый ребенок. Девочка по имени Мадлен была четвертой из отпрысков Эдисона, поскольку у него уже было трое детей-подростков от его умершей первой жены.

Эдисон писал полковнику. Джордж Гуро – грубоватый и выносливый американский предприниматель, который подружился с ним еще в 1873 году, когда молодой, борющийся изобретатель посетил Лондон по делам. Гуро, заслуженный ветеран Гражданской войны, который уже давно проживает в Англии, впервые отправился туда, чтобы продвигать вагон Pullman Palace. На протяжении многих лет Гуро так часто выступал в качестве партнера и промоутера Эдисона, что назвал свое поместье в Западном Суррее «Литтл Менло» в честь лаборатории Эдисона в Менло-Парке. Эдисон, естественно, нанял Гуро в качестве своего европейского партнера и представителя по фонографу. Он написал Эдисону в то утро:

Друг Гуро!

Это моя первая почтовая фонограмма. Она отправится вам обычной почтой США через северогерманский пароход «Ллойд Эйдер». Я посылаю вам с мистером Гамильтоном новый фонограф, первый из новой модели, которая только что вышла из моих рук.

Он был собран очень поспешно и еще не закончен, как вы увидите…

Миссис Эдисон и ребенок чувствуют себя хорошо. Артикуляция ребенка достаточно громкая, но немного нечеткая; ее можно улучшить, но для первого эксперимента это неплохо.

С наилучшими пожеланиями,

Твой Эдисон.

Поскольку парижане хорошо знали, что Эйфель спешил уложиться в срок, они были озадачены, когда август 1888 года наступил и прошел без видимого прогресса за пределами второй платформы. Поползли слухи: одни говорили, что Эйфель сошел с ума от напряжения, другие – что он просто сдался. Когда те дегустаторы, которые отдыхали в своих замках в сельской местности или на виллах у моря, вернулись в сентябре, они тоже были весьма удивлены, обнаружив, что башня немного выше, чем когда они уезжали в конце лета.

«Ходили слухи, – сообщала “Нью-Йорк таймс”, – что М. Эйфель не знал, как построить оставшуюся часть своего гигантского сооружения… Трудность, похоже, заключалась в транспортировке материала на второй этаж, но теперь утверждается, что все готово для продолжения работы».

К середине сентября необходимые краны и лебедки действительно были установлены, рабочие Эйфеля были заняты, и башня снова заметно поднималась к небесам. Зарплата также выросла. Когда же рабочие начали собирать последние 20 метров башни, тонкий шпиль, большую обеспокоенность вызвал климат. Осенний холод предвещал более суровую погоду, а меньшее количество дневных рабочих часов означало, что недельная зарплата скоро сократится. Прошлой зимой работа снаружи на вершине башни была изнурительной. «И не было ни минуты, чтобы расслабиться на этой работе».

19 сентября, через несколько дней после возобновления строительства, люди Эйфеля взбунтовались. Прекрасно понимая, что время, крайние сроки и недостроенная башня благоприятствуют их делу, недовольные рабочие столкнулись с Густавом Эйфелем, изложили свои претензии и потребовали повышения зарплаты. Эйфель ответил более низким предложением, чем они хотели. С этими словами мужчины спустились с башни и объявили забастовку. Эйфель, отчаянно желая избежать каких-либо задержек, торговался в течение следующих трех дней, в конце концов согласившись на компромисс, в соответствии с которым рабочие получат свою прибавку, но поэтапно в течение четырех месяцев. Он также снабдит рабочие бригады водонепроницаемой одеждой для защиты от наступающей зимы и горячим вином. Эйфель вздохнул с облегчением, наблюдая, как его команда возвращается и приступает к работе, их тяжелые кувалды час за часом отбивают знакомые ритмы ударов в заклепках. Башня снова начала подниматься, с каждой неделей выглядя все изящнее.

С приближением Рождества, когда башня приблизилась к своей отметке на полпути, проблемы с рабочими вспыхнули снова. 20 декабря один из рабочих пожаловался, что проработал десять часов, но ему заплатили только за девять. Группа снова столкнулась с Эйфелем, агитируя за дальнейшие повышения, ссылаясь на беспрецедентные высоты, на которые они будут подниматься и работать с этого момента. Эйфель не видел логики:

«Профессиональные риски остались прежними; независимо от того, упал человек с 40 метров или с 300 метров, результат был один и тот же – верная смерть».

Что более важно, он беспокоился, что если он капитулирует сейчас, это только подтолкнет к дальнейшим ударам в критические моменты.

«Я пообещал, что всем строителям, которые продолжат работать до конца, будет предоставлена премия в размере 100 франков».

Затем он бросил перчатку.

«Все те, кто не будет присутствовать в полдень следующего дня на рабочем месте, будут уволены и заменены новыми работниками».

На следующий день, 21 декабря, почти все его люди присутствовали и работали, когда наступил крайний срок в полдень. Те немногие, кто бастовал, были уволены, а те, кто их заменил, говорит Эйфель,

«сразу поднялись на 200 метров и через полдня смогли выполнять те же задачи, что и старые. Таким образом, было доказано, что при надлежащем оборудовании хороший строитель может работать на любой высоте, не чувствуя себя плохо».

Работа продвигалась быстро, рабочие начинали работать на холодном рассвете, поднимались на ледяную башню, разогревались в кузницах, а затем начинался долгий холодный день.

Когда 1888 год закончился, Гюстав Эйфель мог радоваться вдвойне. Во-первых, он решил свои проблемы с работой. Во-вторых, и это гораздо более захватывающе, Эйфелева башня выросла, превзойдя по высоте самое высокое сооружение в мире, монумент Вашингтона высотой 170 метров в Вашингтоне, округ Колумбия, сооружение, на строительство которого ушло почти сорок лет. Завершенный в 1884 году, американский памятник пострадал от неадекватного первоначального фундамента, что привело к опрокидыванию, и это потребовало дорогостоящего ремонта. Можно легко простить галльскую гордость Эйфеля, когда он кричал о своем триумфе над «американцами, которые, несмотря на их предприимчивый дух и национальный энтузиазм, вызванный возведением еще более высокого сооружения, чем памятник Вашингтону, уклонились от его исполнения».

Американцы со своей стороны не потрудились скрыть свое огорчение, нелюбезно высмеивая монументальную Эйфелеву башню как «бесполезное сооружение».

Начало возведения металлоконструкций. 18 июля 1887 года.

Эйфель, художник по использованию железа, отказался пойти по легкому пути, он не хотел лифт, который будет подниматься прямо из центра основания. Вместо этого в его произведении два лифта должны были подниматься на первый этаж по плавно изогнутым ножкам, а два других – на второй этаж по гораздо более изогнутым верхним ножкам. И наконец, третий лифт должен был подниматься со второй платформы башни на ее вершину.

Первый лифт в своем роде

24 февраля 1889 года журналист Роберт Анри Ле Ру¹² проснулся в 8.00 утра и бросился к окну, чтобы посмотреть, каким будет парижский день. Он написал:

«Небо было черным – шел снег – воздух был ледяным – термометр показывал два градуса ниже нуля».

Анри намеревался в этот день стать первым журналистом, поднявшимся на вершину почти завершенной башни.

«У меня была назначена встреча с месье Эйфелем у подножия башни в два часа!» – рассказывал он читателям «Фигаро». «Ну и ну! Мы бы совершили восхождение – даже если бы Париж полностью исчез под этим холодным белым покрывалом».

К счастью, к тому времени, когда карета Ле Ру прибыла на Марсово поле, покрытое ледяными белыми сугробами, снегопад временно прекратился. Эйфель ждал его с группой из пятнадцати человек, включая

«нескольких дам, которые намеревались подняться только на второй этаж, и моего гида, который должен был сопровождать меня на платформу в 275 метров над землей, где работали клепальщики. Четыре или пять человек, которые уже совершили восхождение, вооружились от холода плотными шапками, наушниками и меховыми перчатками».

И вот в 14.30, при температуре уже на один градус ниже нуля, они отправились в путь.

«Мы вошли в правую колонну башни. Эйфель посоветовал мне подражать его походке. Инженер поднимался медленно, опираясь правой рукой на перила. Во время каждого шага он раскачивал свое тело от одного бедра к другому, используя инерцию. Уклон был настолько плавным, что мы могли болтать, поднимаясь, никто из нас не устал, достигнув первой платформы», – писал Ле Ру.

Было уже 15.05, и они остановились, чтобы осмотреться.

«Первая платформа была похожа на “огромную верфь”, которая была наполнена лихорадочной работой. Во время обеда эта огромная платформа вмещала 4200 человек – практически население города. Внизу виднелись силуэты прохожих, напоминающие маленькие чернильные пятна, похожие на механические фигурки, которые рывками передвигаются по маленьким панорамам, часто выставляемым в витринах магазинов. Только журчащая Сена казалась еще живой», – писал Ле Ру.

В 15.25 группа исследователей, уменьшившаяся до десяти, начала подъем по небольшой винтовой лестнице на вторую платформу, что заняло двадцать минут. Там Ле Ру был поражен, увидев вагоны, установленные на рельсах. Да! На этой высоте была построена железная дорога. Когда все будет закончено, вторая платформа высотой 115 метров будет оборудована скамейками и диванами, чтобы те, кто поднимется, могли отдохнуть и насладиться видами.

«С юга открывался прекрасный вид на Экспозиционную площадку, а стеклянная крыша Машинного зала похожа на голубое озеро расплавленного свинца», – писал Ле Ру.

Свет уже начал меркнуть, и когда Ле Ру заглянул в квадратное отверстие в деревянном полу, он увидел бездну.

«Далеко внизу я мог видеть очень маленьких уток, плавающих в наполовину замерзшем пруду. Дрожь пробежала у меня по спине при мысли о возможном падении с такой высоты. Внезапно стало еще холоднее», – писал Ле Ру.

В 16.10 группа снова отправилась в путь.

«Холод теперь стал сильным – поднялся ужасный ветер и принес с собой внезапный, ослепляющий град. Холодные перила так сильно ранили мои пальцы, я попытался взобраться, засунув руки в карманы, но ветер сносил меня, я был ослеплен падающим мокрым снегом. Поэтому я снова схватился за перила и закрыл лицо рукой. Все, что я мог видеть, – это фалды пальто месье Эйфеля впереди. Дрожа от порывов ветра, мы неуклонно поднимались», – писал Ле Ру.

Было уже 17.00, и сумерки окутали город.

«Когда я снова начал подниматься, сделал пугающее открытие. Лестница не была прикреплена к башне, кроме как на самом верху. Это внезапно охладило рвение многих наших спутников, которые достаточно бодро поднялись на Промежуточную платформу… Нас теперь было всего четверо. Эйфель, Ришар, гид и я. Мы миновали ступеньки и оказались на лестницах. Здесь не было ни платформ, ни балконов – только лестницы, на толстых досках, которые пересекали необъятное пространство! Лестницы были связаны вместе толстыми веревками. Не смотрите ни вправо, ни влево! Смотрите только на ступеньку, на которую вы собираетесь поставить ногу! После третьей лестницы мы достигли платформы на высоте 275 метров над землей. Здесь работали клепальщики, дюжина рабочих, затерянных в космосе. Несмотря на страшный ветер, они работали под прикрытием брезента… Пока мы стояли там, они подняли огромную заклепку, раскаленную докрасна в кузнице, и вставили ее на место. Яростный ветер подхватил удары их звенящих железных молотков и умчался вместе с ними в ночь. Ветер злобно рвал мою одежду, словно пытаясь сорвать ее с моего тела… Я почувствовал странное покачивание, как будто доски под моими ногами были палубой какого-то судна, качающегося посреди океана… Я приближался к краю платформы. Прежде чем посмотреть вниз, в бездонную тьму… я закрыл глаза, как это бывает непроизвольно, когда сталкиваешься лицом к лицу с большой опасностью… Затем я напряг зрение, чтобы уловить очертания у основания башни. Б-р-р-р! Я и сам сходил с ума… “Пришло время спускаться”, – сказал месье Эйфель», – писал Ле Ру.

Спустившись до второй платформы, они вошли в столовую и были согреты горячими напитками. Когда они расслабились, месье Ришар потчевал их рассказами о своем восхождении на Монблан. Эйфель радостно сообщил, что поздравления поступали отовсюду, даже от многих художников. Было только три или четыре упрямых писателя, которые все еще держатся. Он действительно не понимает, почему. Разговор лениво затянулся. Гостям не хотелось покидать тепло уютного убежища и возвращаться на улицу, где выл ветер, будто издавая звуки человеческих рыданий.

Эйфелю оставалось только благодарить судьбу за то, что его гость Ле Ру во время долгого подъема на вершину сооружения не поинтересовался местонахождением лифтов. Неудачный ответ заключался в том, что у Эйфеля все еще не было функционирующих лифтов. Хотя контракт предусматривал, что они уже должны быть завершены. Менее чем через три месяца сотни тысяч людей соберутся на ярмарку, и в течение лета Эйфель надеялся, что миллион посетит ее главную достопримечательность, его уже всемирно известную башню. Но сможет ли кто-нибудь подняться на лифте? Ни одна другая проблема в строительстве башни не оказалась такой сложной, такой досадной.

Комиссия ярмарки, контролирующая строительство башни вместе с Эйфелем, на раннем этапе совместно наняла инженера по имени Бакманн для проектирования лифтов башни.

По-настоящему сложная проблема заключалась в том, как безопасно и быстро перевозить пассажиров на высоте 115 метров от земли на вторую платформу (северный участок), а также с первой платформы на вторую (южный участок). Этим двум лифтам пришлось бы преодолевать наиболее выраженную кривизну башни, что является беспрецедентной проблемой в эпоху, когда лифты работали не от электродвигателей, а от гидравлического или водяного давления. Затем, чтобы подняться на вершину башни, пассажирам на второй платформе придется воспользоваться еще одним лифтом и подняться в два этапа, совершив быструю пересадку на полпути вверх. Месье Бэкманн решил заняться только проектированием лифта для подъема со второй платформы на самый верх, предоставив комиссии искать предложения в других местах для четырех лифтов, ведущих на первый, а затем на второй этажи. Комиссия постановила, что любой лифт, установленный на Эйфелевой башне, должен быть абсолютно безопасным, достаточно быстрым и французского производства. Контракт на первый этаж, достаточно простой, был заключен с Ру, Комбалузье и Лепапе, которые должны были установить неуклюжее шарнирно-сочлененное цепное устройство, которое будет перемещать кабины вверх и вниз с заметным, но бесстрастным грохотом.

Строительство опор башни. 1887 год.

Но когда комиссия запросила заявки на лифты второго этажа, откликнулось только парижское отделение американской компании «Братья Отис и компания». Компания гордилась своим глобальным превосходством, как Чарльз Отис сказал акционерам вскоре после этого:

«Мы отправили нашу продукцию почти во все цивилизованные страны мира. Мы открыли торговый путь в Австралию… Наши лондонские связи являются многообещающими… несмотря на хорошо известное предубеждение английского народа против американских товаров… Наш бизнес на Тихоокеанском склоне также был удовлетворительным. В течение прошлого года мы поставляли лифты в Китай и Южную Америку».

Но Отис не была французской фирмой, и поэтому комиссия решительно отвергла ее интерес как дерзость и объявила еще один конкурс. И снова ни одна французская фирма не выступила с заявлением. К тому времени, летом 1887 года, Эйфель работал уже шесть месяцев, и какой-то фирме вскоре предстояло начать работы по лифту на самой сложной секции башни. Комиссия неохотно отказалась от своих собственных правил и в июле заключила контракт на сумму 22 500 долларов с Отис.