Kitobni o'qish: «О ней»
Первая любовь… какая она? Прекрасная или трагическая, запоминающаяся на всю жизнь или мимолетная? Каждый когда-то впервые влюблялся. Может быть, еще в юношестве, а, может быть, в более зрелом возрасте.
Эта книга содержит в себе истории о подростковой любви. Каждая из них уникальна и по-своему интересна. Любовь в ней представлена как очень сильная субстанция, которая рождается, растет и когда-то затухает.
Любовь всегда приходит неожиданно. Местом ее появления и развития в данной книге служат и школа, и небольшой колледж, и даже психбольница. Любовь заполняет собой юные сердца, полностью меняя мироощущение. Ты влюблен и не хочешь, чтобы любовь проходила. Ты не хочешь взрослеть. Герои этих новелл ошибаются, поддаются печали, но всех их объединяет одно – мощная и невероятно страстная любовь.
Тот, кто в данный момент любит кого-то или еще только готовится встретить свою вторую половинку, по достоинству оценит эти истории. Все они писались от души, с трепетом, тоской, но с верой в лучшее.
Любовь действительно меняет людей.
Любите искренне, и счастье обязательно настигнет Вас.
ВЕСНА ЗАПОМНИТ ТВОИ ГЛАЗА
1
Снег почти сошел с городских улиц, придавая им какой-то неопределенный серый оттенок грязи, оседающей темными буроватыми пятнами вдоль бордюров, урн и фонарных столбов, кстати, потушенных. Говорят, что снег белый, однако взглянув на эти ничтожные белесые кучки, невольно сомневаешься в правдивости подобной мысли. Снег белый только зимой, когда морозы бьют и колют воздух пестрыми градинами. Но ведь сейчас март в самом своем разгаре. Да, это далеко не зима, а самая настоящая весна. Весна…
Дорожки еще не успели полностью высохнуть, то и дело пуская мутные ручейки по своим просторам. Вода растачивала тонкую заледеневшую корку, вырисовывая на ней змеевидные канальцы, весьма скользкие и коварные. Вся дорожная пыль и копоть оседала едва ли не эмалью на этих ледяных островках, и те казались идеально грязно-коричневыми, не белыми. Эти темные пятна приманивали к себе солнце, стремительно набирающее свою силу на исходе первого весеннего месяца. Еще не припекало, но то было особое солнце, впервые за долгое время освободившееся от плена унылой осени и мертвой зимы. А этот чудесный запах. Можно сколько угодно говорить, что чистый воздух ничем не пахнет, но это совершенная неправда, ибо с приходом весны, он приобретает неповторимые нотки цветения. Это запах надвигающихся перемен, возрождения природы и сознания. Этот запах заставляет душу трепетать и, наверное, думать о чем-то грустном.
Тебе приходилось грустить в весеннюю пору? Лично для меня факт прощания с зимой всегда казался достаточно неприятным, даже не знаю почему. Наверное, за зиму настолько привыкаешь к всепоглощающему спокойствию и размеренности, что когда приходит черед движения, немного кружится голова. Весной приходится с чем-то прощаться, а это почти всегда грустно. Этой же весной, прощаться придется с очень многим.
Город возрождался в желтых тонах.
Где-то в лоскутах крыш скрывался дом – обычное такое девятиэтажное сооружение. Был среди них и один мальчик, а может быть, правильнее сказать юноша. Было ему семнадцать лет, и звали его Саша. Семья юноши давно переехала в город, однако даже спустя восемь лет, Саша так и не смог полностью приспособиться к городской жизни в том виде, в каком она представала перед ним каждое утро. Подсознательно недолюбливая урбанистические пейзажи, он частенько предавался мечтательным путешествиям по воспоминаниям своего детства – по тем местам, где бушевали моря и дули холодные северные ветра.
Саша ходил в самую обыкновенную школу, что располагалась рядом с его домом и своим видом пробуждала картины уходящего детства. Этот год был особенным для юноши, ибо ему суждено было стать выпускным. Тянулись последние учебные месяца, хотя нет… не тянулись, а, набирая темп, проносились в череде солнечных дней. Что и говорить, пока позволяло настроение, душа парила в голубых небесах.
Ранним утром, около пяти часов, на кухне зажегся свет. Особой необходимости в нем не было, так как небо уже стало светлым, однако для некоторых важных процедур он был все же полезен.
Мама спала под горой потертых временем одеял и не производила ровным счетом ни одного звука. Шмыгнув носом, Саша протиснулся на кухню и налил чаю. Уселся за стол в полном одиночестве, Он не был настроен о чем-либо думать и поэтому просто уткнулся носом в пакет с печеньем. Сжевав без всякого вкуса несколько черствых комков, Саша запил их чаем. Оставив желудок полупустым, юноша ушел к себе в комнату и принялся лениво собирать рюкзак. Не прикоснувшись к заданным урокам, Саша вытряхивал ненужные тетради и укладывал нужные. За ними пошли несколько учебников, запрятанных в пластиковые обложки и порванные с краев.
Время поджимало, но по какой-то странности, Сашу это не значительно волновало и можно даже сказать, что вообще не интересовало. Полуавтоматический образ жизни стал совершенно привычным для школьника. Из раза в раз повторяя одни и те же действия, они, в конечном счете, приводили к одинаковым последствиям. Так, кружку чая мальчик выпивал скорее из привычки или особого ритуала, с которого традиционно начиналось утро. В школу он ходил для того, чтобы опять просидеть на стуле ближайшие шесть или семь часов, а по возвращению домой, завалиться в кровать под плед, сетуя на вселенскую усталость. Вечером бы, как всегда, вернулись мама, и вся семья непременно уселась бы за небогатый стол. Чуть позже мама включила бы телевизор и стала смотреть новости, тихо обсуждая их с самой собой, а впрочем, иногда и громко комментируя. Проведя еще пару часов во фрустрации, Саша с вновь нахлынувшей усталостью отправился бы спать, чтобы на утро начать все сначала. Так прошло несколько лет. Конечно, были среди этого монотонного кинофильма и особо запоминающиеся моменты, иногда плохие, иногда хорошие. На самом деле, было много всего, но говорить об этом Саше не хотелось. Да и не с кем.
2
Саша стоял у окна. Школа шумела. Ожидая окончания перемены, юноша понуро склонился над подоконником, засунув руки в карманы. Рядом копошились одноклассницы, вовсю обсуждая надвигающийся последний звонок и, в частности, вальс. Саша улавливал отдельные отрывки их оживленной беседы, но по большому счету, был к ней безразличен. Тут одна из девочек подошла к Саше и задорно выпалила: «Ты танцуешь с Аней». Само это заявление несколько секунд не вызывало в сознании мальчика никакой ответной реакции, но вот спустя эти секунды взорвало его.
− Да вы что, − принялся отмахиваться Саша, − какой из меня танцор? Не буду.
− Заставят, − отозвалась уже другая одноклассница.
− Ну, пусть попробуют. Мне это не нужно.
На самом деле, внутри Саша затрепетал от услышанного. Стоит пояснить почему.
Аня уже третий год училась с Сашей после того, как классы переформировали. Эта девочка не вызывала никаких теплых чувств в сердце юноша, а порой и наоборот – служила причиной необоснованной неприязни. Саша мало чего знал об Ане. Они совершенно не общались и держались отчужденно.
Шло время, и Саша привык к новой однокласснице. Постепенно у него сформировалась скрытая симпатия к ней. Он подсознательно выделял Аню среди всех остальных девочек и считал ее наиболее приятной. Но то было очень глубоко зарытое чувство, вскрывшееся неожиданно, после заявления, что Саша будет танцевать с Аней. Да, он лишь для вида и показывал себя мало заинтересованным, на самом деле радуясь такой потенциальной партнерше.
На уроке классная руководительница – Елена Викторовна зашла в класс и, попросив сделать небольшое заявление, зачитала списки участвующих в вальсе на последний звонок. Последним пунктом были Саша и Аня.
− Это уже окончательные списки? – невесело поинтересовался один из названных мальчиков.
− Да, − отрезала учительница, − мы выбрали наиболее удачные пары. Первая репетиция будет в эту субботу.
Я лично приду туда и попрошу всех оглашенных быть в наличие.
− А можно отказаться? – выпалил другой мальчик.
− Нет! Никакого «отказаться». Все, занимайтесь математикой и не забывайте про субботу.
«Уже в субботу? – думал про себя Саша. – Это же через два дня». Юноша бросил неосторожный взгляд на Аню, но та смотрела в противоположенную от него сторону.
Она сидела на второй парте второго ряда, а Саша – на первой парте первого ряда.
«Уже в эту субботу…»
Дома царило спокойствие. Далеко не самое приятное спокойствие, как может показаться. Солнце заходило и окрашивало крошечную кухоньку багровым светом, падающим на клеенку стола. Здесь сидела мама Саши и неспешно ужинала в полном молчании. Юноша робко показался из проема прихожей и так же робко сообщил:
− Я буду танцевать на последнем звонке в школе.
Мама остановилась жевать и отложила вилку.
− О, Боже. И с кем?
− С Аней.
− Она хоть красивая? – монотонным голосом протянула мама.
− Ну да.
Саша даже для самого себя боялся признать, что Аня была самой красивой и заслуживала более эмоционального ответа, но юноша, как всегда, не нашелся на него.
− Значит, танцуй. Что там хоть будет?
− Вальс. Если честно, то я сам очень смутно все представляю. В субботу будет первая репетиция, там многое и выяснится. Сказали, что отобрали более-менее хороших. В последний раз я танцевал еще в детстве, помнишь? В музыкальной школе на утреннике. Давно это было, но думаю, у меня и теперь все получится.
Не встретив заинтересованности в глазах мамы, Саша отправился в свою комнату, где бессильно упал на кровать и закрыл глаза.
Два дня прошли быстро. Елена Викторовна еще неоднократно напоминала про самую первую репетицию танца и про важность этого мероприятия в целом. Было много недовольных, причем преимущественно в мужском контингенте.
Саша ждал этого момента, этого утра. Он проснулся задолго до начала репетиции и принялся приводить себя в порядок. Нужно было выглядеть, как можно лучше, ведь на него посмотрит Аня. Теперь она была для него не просто одноклассницей. Саша чувствовал какую-то особую связь с ней, вызванную причастностью к общему делу. Они были в определенной степени связаны друг с другом, и с этим пониманием нужно было жить.
Утро было необычным. Солнце давно встало, и на улице вовсю заиграла весна. В квартире было светло и душно. Окна пришлось открыть, дабы хоть немного свежего воздуха проникало в помещение. Саша умылся, побрызгался подаренным дедушкой одеколоном и принялся одеваться. У него были одни единственные джинсы, достаточно старые и затертые в штанинах, светло-серая толстовка, не менее потрепанная, и легкие тканевые кеды грязно-черного цвета. Это был единственный неофициальный наряд мальчика последние три года. В школу Саша ходил в рубашке и уродской текстильной жилетке с эмблемой школы. Она была ему ненавистна, но из-за простой необходимости надевать именно это Саша смирился и относился к жилетке спокойно. Все остальное время юноша ходил в этих самых джинсах и толстовке, рукава которой были явно коротки ему.
Мама тоже куда-то собиралась этим субботним утром. Она надушилась новыми дорогими духами и красовалась перед зеркалом. Саша вдохнул этот запах, и он показался ему до невозможности приятным. Легкие древесные нотки отзывались где-то глубоко в сознании и как бы дополняли общую картину этого весеннего дня. Вся прихожая была пропитана этим запахом, и Саша намеренно вдыхал его как можно глубже. До репетиции оставалось достаточно много времени, но юноша уже не мог справиться с волнением и ожиданием, из-за чего был готов выйти прямо сейчас. Бродя из комнаты в комнату, Саша то и дело посматривал на окна, за которыми щебетали птицы и шелестела молодая трава. Да, эта весна была особенной. Она что-то готовила, но до поры до времени не отваживалась раскрыться.
− Ты уже уходишь? – спросила мама, оторвавшись от зеркала, − но ведь еще полно времени.
− Ничего. Приду пораньше и найду нужный кабинет.
− Твое дело. Удачно порепетировать.
Саша спешно покинул дом и вырвался из затхлого подъезда в весну. Двор был оживлен, но это проявлялось в скрытых вещах, как например, в распускании почек на деревьях. Совершенно сухой асфальт вызывал добрые мысли, и по нему юноша уверенно побрел в сторону школы, ненамеренно ускоряя шаг.
Школа в субботний день была пуста. Охранник мельком взглянул на юношу и пропустил через турникет, после чего продолжил дремать. Саша медленно прошагал по второму этажу, и, отыскав заветную комнатку ритмики, разочарованно дернул запертую дверь. Дойдя до окна в конце коридора, Саша уставился на солнечную сторону улицы сквозь огромное стекло. Было тихо и спокойно. Умиротворенно.
И снова эти мысли. Совсем скоро все закончится, и больше не будет ни до боли знакомых коридоров, ни школьной жизни в целом. Начнется что-то совершенно новое, что-то волнующее и неизведанное. А ведь даже не верится…
Казалось бы, годы сменяли друг друга, менялась цифра класса, в котором был Саша. Годы шли, но все как бы оставалось по-прежнему. Какая-то всепоглощающая обыденность, граничащая с безразличием. Да, Саша не особо беспокоился по поводу выпуска из школы. По правде говоря, он и не представлял, что это такое. По настоящему время начало ощущаться только в десятом классе, но даже тогда иллюзии по поводу вялого течения времени не давали повода для беспокойств. Казалось, что все только впереди. Не скоро.
Юноша отчетливо помнил свою последнюю школьную осень. Первого сентября было дождливо, и вся торжественная часть прошла в тепле актового зала. Наверное, из-за этого нюанса атмосфера грустного праздника нарушилась. Выпускников провожали в последний путь и давали напутствия на дальнейший учебный год. Конечно же, не обошлось без очередного упоминания экзаменов.
И все. Месяцы шли. Незаметно прошла осень, затем Новый год и зима. Время, которого, казалось, так много, растаяло с последним снежным сугробом. Давление со стороны учителей все нарастало, приобретая вид настоящей психологической атаки. Но, как ни странно, даже в тот момент Саша чувствовал себя, как и раньше – спокойно, безразлично. Все изменилось только с назначением даты первой репетиции.
Тем временем, пришел хореограф – достаточно молодая светловолосая женщина. Она отперла коморку ритмики, куда быстро прошмыгнул Саша. Пришли еще двое одноклассников и расселись в креслица, что стояли вдоль стены. Креслиц было совсем мало, да к тому же, одно из них было сломано.
− Вы уже подумали над содержанием танца? – спросила хореограф, возясь с магнитофоном.
Внятного ответа не последовало. Те трое мальчиков, что сейчас стеснительно сидели и крутили головами, не имели и малейшего представления, как они будут выступать. Всех их, включая Сашу, просто поставили перед фактом, но при этом не снабдили хоть какими-то вспомогательными деталями.
Заметив глуповатые глаза юношей, женщина вздохнула и продолжила свои копания.
− А не хотите устроить небольшой флешмоб после основного танца? – Спросила она.
− Э-э-э, не надо, − взвыл Сашин одноклассник.
− Не, не, не!
Женщина улыбнулась.
− Ну, хорошо, значит, классический вальс.
Дверь коморки распахнулась и в ней показалась кучка девочек. Следом вошла Она. Аня…
«Вот она!» – выкрикнул про себя Саша.
Аня не обронила ни слова, а лишь встала у стенки, поправляя наряд. Она была в клетчатой рубашке и джинсах. Переполненный какой-то гордостью, Саша продолжил наблюдать, как все новые и новые одноклассники входили в коморку ритмики. Теперь здесь стало шумно. Вскоре явилась и классная руководительница.
− Хорошо, ребята, давайте начнем! – Громко оповестила всех присутствующих хореограф. – Давайте знакомиться, меня зовут С. Не обижайтесь, если я не сразу запомню ваши имена. Сегодня мы начнем осваивать самые азы бального танца. Среди вас кто-нибудь танцевал раньше?
Несколько людей подняли руки.
− Ну ладно, не страшно. Время у нас пока есть и все будет хорошо. Для начала, мы просто попробуем сделать элементарные движения, и вот еще что… пожалуйста, надевайте удобную обувь. Лучше всего, если вы принесете именно то, в чем собираетесь танцевать на последнем звонке. Привыкать нужно заранее. Не нужны мне здесь ваши сапоги!
Один из мальчиков неодобрительно цыкнул.
− Встаньте, пожалуйста, в пары, я на вас посмотрю.
Саша поднялся с кресла и направился в свободное пятно комнатки. Сюда же подошла Аня. Они не обмолвились и словечком, создавая ощущение принужденности и безрадостности.
Две стены комнатки были увешаны огромными зеркалами, в которых Саша следил за своей осанкой и периодически поглядывал на Аню.
− Ну, вроде бы, неплохо, − сделала заключение хореограф.
− Мы раскидали, чтоб более-менее подходили друг другу, − со своего места поясняла Елена Викторовна.
«И кто это интересно раскидал?»
− А теперь смотрите внимательно. Начнем мы с самого основного – с вальсового шага. Внимание! Мальчики руки убрали за спину, а девочки – опустили вниз.
Хореограф наглядно продемонстрировала, как должны держать руки танцующие, и удовлетворенно кивнула.
− Повернитесь лицом друг к другу. Да не бойтесь же.
Саша выпрямился и свел ноги вместе. Аня была ниже него почти на голову и, не поднимая глаз, смотрела то в пол, то куда-то в сторону.
− Теперь сделайте вальсовый шаг друг к другу. Вот так. Отлично! Возьмите руку партнера.
Саша несколько оторопел, но даже не успел осознать этого. Секунду спустя нежная ладонь оказалась в его ладони. Сердце забилось быстрее.
Следующие минут двадцать прошли в ускоренном темпе. Душная комнатка стала невыносимой мукой для всех без исключения. Кто-то уже причитал от усталости.
Иногда Аня поднимала глаза на Сашу, и тогда он совсем мельком, почти в одно мгновение видел то, что скрывалось под ресницами. С самого первого взгляда юноша почувствовал любопытство и какую-то внутреннюю симпатию, однако Аня не позволяла сколько-нибудь хорошо рассмотреть свои глаза и опускала их. В итоге все, что определил для себя Саша: эти глаза были светлыми. Даже не серыми и не зелеными, а какими-то светлыми. Ему хотелось получше всмотреться в них, познать всю их глубину и красоту… но не получалось.
Репетиция закончилась. Назначили новую дату встречи, после чего все стали ускоренно собираться и уходить. Аня не стала исключением. Саша посмотрел ей в спину, на этот изящный стан, и проводил одним лишь взглядом. Она ушла, так и не произнеся за все время ни слова.
− Ну как? – спросила дома мама.
− Вполне неплохо. Конечно, очень жарко, но, знаешь, у меня даже что-то получается.
Саша сделал несколько вальсовых шагов и поморщился от их несовершенства. Ноги следовало слегка пружинить, спину держать ровно, а ладони раскрыть и скрестить. Ступать надо было с пятки на носок, с пятки на носок – очень плавно и, опять же, пружинисто. После одной лишь репетиции, и то неполноценной, юноша не мог показать достойного результата, но радовался даже тем ничтожным успехам, что у него имелись.
День еще не заканчивался. Солнце по-прежнему светило свысока. Саша как будто до сих пор чувствовал этот необычный запах, что остался после ладони Ани. Сама она все еще не покидала его, оставаясь каким-то невидимым образом или силуэтом. Юноша понял, что будет с огромным нетерпением ждать новую репетицию, дабы снова увидеть ее.
3
Все последующие дни, Саша тренировал свой вальсовый шаг. Пытаясь побороть дрожь в ногах от непривычной нагрузки, юноша упражнялся снова и снова, пока в его движениях не появилась заветная легкость и пружинистость. Конечно, до идеала было далеко, но ведь и прошла всего лишь неделя.
Теперь репетиции было решено проводить в актовом зале. Здесь было намного просторнее, да и воздух хоть как-то циркулировал через открытую форточку. Кушетки стащили к одной стене, освободив достаточно большое пространство в центре зала. Отныне в нем и танцевали будущие выпускники. С каждой новой репетицией ребята разучивали новые элементы. Постепенно сложность нарастала, а вместе с ней и общий уровень нагрузок. Каждый раз по спине Саши бежали ручьи.
Что же произошло?
Сам того не признавая, Саша стал как-то по-особому относиться к той девочке, что стояла перед ним. С каждой новой репетицией мальчик все сильнее хотел заговорить с Аней, разорвать, наконец, этот барьер молчания. Что это было?
Он не знал.
Приходя домой, Саша еще несколько часов прокручивал в голове эпизоды с репетиций. Он плюхался на кровать, закрывал глаза и представлял себе танцующую Аню. Ему казалось, что она весьма грациозно справлялась со всеми поставленными задачами, хоть и было видно, что это дается ей не без труда.
Аня была какой-то особенной. Из всех девочек, что видел Саша за 17 лет своей жизни, она отчетливо выделялась. А ведь, где только он ни был, и кого только ни видел. Было в ней что-то уникальное, вот только что?…
Юноша осознал, что видит в Ане не просто партнершу по танцам, но человека, с которым хотелось бы проводить больше времени, и при том, не в пустом молчании.
Но как ему было подойти к ней?
Каждый раз Саша давал себе четкие установки сказать Ане что-нибудь после репетиций. Они часто спускались вместе по лестнице, и, казалось бы, отличный момент, но нет. Он так и не смог.
Можно было заговорить о чем-то совершенно простом, например, как ей понравилась сегодняшняя репетиция или как хорошо она запомнила все движения. Но он молчал. Каждый раз только провожал ее взглядом и проговаривал про себя: «в другой раз точно заговорю, точно подойду».
Как жаль, что этого так и не произошло.
Да, были всякие безэмоциональные фразочки во время очередной отработки движений, но они не шли в счет.
Аня была легкой. Когда Саша первый раз поднял ее в воздух, то даже поразился, с какой легкостью сделал это. И осознал ее близость, как никогда.
Время шло.
Многое изменилось в Саше. Теперь, возвращаясь домой, он прибывал в состоянии беспокойства. Что-то происходило в его душе, и это что-то было крайне остро воспринято юношей. Прогуливаясь, как и раньше, по центру города, Саша не мог смотреть на счастливых людей, одурманенных весной. А ведь был уже апрель. Мальчик отчаянно боролся с ужасным чувством одиночества, и это чувство глодало его даже без намека на пощаду. По городу ходили влюбленные парочки, и в какой-то момент Саша понял, что хотел бы точно так же ходить с Аней. Это было невозможно. О каких прогулках могла идти речь, если они до сих пор даже не обменялись парой фраз на отвлеченные темы. Мальчик страдал.
На закатах, когда красное солнце проникало в окно, Саша задергивал шторы и пытался уснуть, лишь бы не оставаться наедине со своими демонами. Аня была так красива, так привлекательна и загадочна, что не проходило и дня, чтобы мальчик не подумал о ней. Как жаль, что все его мысли имели тусклый оттенок.
«Что, интересно, она сейчас делает?»
На самом деле Саша даже не знал, где живет Аня. Он видел ее каждый день в школе, но это не вызывало правильных эмоций. Школа сама по себе очень сковывающее мысли заведение. Здесь повсюду воняет канцелярской бессмыслицей и во всем видится пародия на настоящую жизнь. Та Аня, которую видел Саша за партой, была совершенно другой, не той, которая танцевала с ним два раза в неделю в стенах актового зала. За партой сидела одноклассница, а на репетициях была прекрасная девочка, что иногда улыбалась, поднимая ресницы.
Вся жизнь начала тянуться от репетиции к репетиции. Проживая свои унылые школьные будни, Саша не рвался на улицу. Он знал, что опять почувствует свое вселенское одиночество и опять станет думать об Ане. Лежа на кровати, он вечерами выплескивал свои чувства в некоторое подобие стихов. Порой они не несли в себе никакого связного смысла, но зато обладали мощным эмоциональным посылом, который закручивался вокруг одной лишь душевной боли. Это любовь?
Саша до жути боялся этого слова, так любимого многими. Юноша не верил в любовь, считал, что глупо переживать ради другого человека, пытаться связать себя с ним и посвятить жизнь. Саша не понимал этого лишь потому, что сам никогда не чувствовал симпатии к другому. Конечно, на его пути попадались вполне симпатичные девочки, но все они казались чужими, неинтересными.
Юноша отчетливо понимал, что все переменилось. Да, это была любовь. Даже у себя в голове Саша не рисковал открыто говорить о своих чувствах. Все, что он мог проговорить про себя это: «Аня красивая». Плененный новыми для себя эмоциями, юноша в тайне мечтал видеть ее рядом с собой, прогуляться по тем местам, где он всегда бродил один. По большому счету, набережная была особо активным местом сбора людей. В хорошую весеннюю погоду сюда приходили тысячи. Многие невинно держались за ручки, соприкасались не только тела, но и души. Такие молодые и такие красивые.
Новое для Саши чувство воспринималось им крайне негативно. Если это и было тем, что называют любовью, то она скорее походила на болезнь. К слову, еще античные поэты мелики 1 характеризовали любовь именно как болезнь.
И правда, ноги подкашиваются, язык немеет, кости ломит, а глаза туманятся. Ну чем не болезнь?
Совершенно разбитый, Саша коротал вечера на кровати. Он ненавидел город, ненавидел весну, что лезет к нему даже сквозь решетки на окнах. Словно обескровленный и измученный, он отчаянно ждал спасения. Каждый раз ему хотелось забыться дремучим сном на закате, и пусть потом обязательно будет трещать башка, но это лучше, чем маяться от душевного плача.
В конце концов, крепость пала и гарнизон был снят. Все убеждения, касательно иллюзорности и вымышленности любви разломились и распались. Саша презирал любовь, а теперь сам стал ее пленником, хоть и не желая окончательно мириться с этим фактом. Необратимый процесс был запущен.
4
Любовь – это совсем не окрыленность и не воздушность. Любовь – это тяжкое бремя, сопряженное с постоянной самоотдачей. Она непредсказуема, и самая чистая, искренняя любовь приходит из самой глубины души, где таилась еще с рождения. Сначала маленького человека переполняет чувство привязанности к родителям, к маме, в частности. Через некоторое время, после взросления, человек начинает иначе присматриваться к окружающим. Всему свое время, и однажды он найдет новый объект симпатии, который и станет новой, уже взрослой основой любви. Осознание придет позже. А впрочем, любить надо сердцем, не задумываясь о каких-то рациональных мелочах, что навязывают с детства. Любовь нельзя прогнать или намеренно вызвать, в данной сфере сам человек абсолютно беспомощен. Любовь просто приходит, а как жить с ней дальше – уже другой вопрос, и, наверное, риторический.
Как же быстро наступил тот день, когда выпускники начали тянуться к школе в торжественных нарядах. Их грудь украшали ленты, а в руках то и дело появлялись цветы.
Саша волновался, но внутренний голос перебивал его напряжение. Класс наполнился уже не совсем детьми, но пока что школьниками. Их родители робко кучковались в дальнем углу, переговариваясь о чем-то своем. Светило солнце, и за окном было красиво.
Саша сидел на своем привычном месте – на первой парте первого ряда, и с безучастностью в глазах посматривал на одноклассников. Наконец, пришла Аня. Она была в черном платье и ажурном белом фартучке – символе всех выпускниц. Она пришла достаточно поздно, и некоторая растерянность всплывала на личике, немного скрытым двумя спадающими локонами. Саша обрадовался, увидев Аню, словно какой-то частицей себя боялся, что она не придет. Девочка села на придвинутую к стенке скамейку и положила на колени сумку. Саша отвернулся и попытался скрыть улыбку.
Первая, неторжественная часть длилась достаточно долго и утомительно. Первоклассники во главе со своей учительницей приготовили различные задания, которые умудренные опытом выпускники должны были выполнять. Были здесь и задания на составление букв из различных элементов, и чтение юмористических стишков. Это был самый последний урок в жизни одиннадцатиклассников, и он прошел с веселой искоркой.
Стрелки часов устремились вверх. Классная руководительница поблагодарила первоклассников и начала собирать своих «детей» на непосредственно торжественную линейку. Ребята встали парами и спустя некоторое время двинулись единой колонной по коридору. Их уже встречали младшие классы и просто любопытные лица. Здесь же были и родители. Каждой паре был выдан букет, который по сценарию следовало вручить конкретному учителю. У самого актового зала колонна остановилась, дожидаясь, когда же их позовут. Уже все началось, и громкая музыка доносилась из распахнутых дверей. Выпускники шумели, фотографировались и просто нетерпеливо топтались на месте.
«Я должен собраться. Когда еще, если не в такой праздничный день, я подойду к Ане? Да, она стоит здесь, рядом со мной, но я должен решиться. Лучшего момента и не придумаешь. Я приглашу ее погулять после праздника, сделаю это прямо здесь, в колонне, держа букет».
Не успел Саша закончить свою мысль, как колонна двинулась вперед. Недоумевая, юноша стал бормотать в голове: «Ну вот, прямо сейчас! Пока не зашли в зал». Неуверенность пересилила, и Саша промолчал. Дурак.
Аня такая красивая стояла рядом с ним, ее волосы сзади украшал аккуратный бантик, а этот дурак промолчал. Теперь было поздно. Пока не закончится весь праздник, другой возможности подойти к объекту своей симпатии у него не будет.
Саша чувствовал, как под рубашкой у него бежит пот. Смахивая его со лба, он сильно устал: и то ли во всем была виновата душная зала, то ли долгое и пустое стояние на месте. Рука, в которой он сжимал букет, начала неметь, а ведь еще предстояло танцевать и читать стих.
Мучительные минуты определенно стоили того. Кружась в отрепетированном танце, Саша впервые за долгие месяцы ощутил прилив радости. Он смотрел на Аню и видел в ней совершенно другого человека: и не одноклассницу, сидевшую за партой, и не ту девочку с репетиций. Поднимая Аню в очередной поддержке, юноша прижался к ней и услышал, как бьется ее сердце – быстро-быстро, но так трепетно. Этот момент он будет очень часто вспоминать в дальнейшем, ибо теперь стук того сердечка пульсировал в голове. Прекрасное чувство.
Вальс закончился, а вместе с ним и ушли месяцы репетиций. Все те дни, когда Саша поднимался по лестнице пустой школы, сжимая в руке пакет со сменной обувью, быстро пролетели где-то в мыслях и растаяли подобно солнцу на закате. Окончание танца было чертой, разрубившей жизнь мальчика на две совершенно разные и непропорциональные половины. Дело здесь было в Ане, ведь Саша так любил те моменты, когда видел ее не обремененное учебой лицо и светлые глаза. Она порхала, расцветая в лучших годах юности.
Взяв в руку микрофон, Саша со страхом понял, что рука настолько устала от букета, что теперь просто дрожала, не в силах удержать даже небольшой вес. Да и голос звучал несколько утробно, на что сказалась общая напряженная атмосфера и невероятная духота. К слову, стих Саша читал до заветного вальса, а не после него.
Надвигался день города. Саша даже не вспомнил бы о нем, но активная агитация в связи с надвигающимися выборами помогла ему. Повсюду раздавали листовки депутатов, и такой праздник, как день города, просто не мог остаться в стороне для их предвыборных компаний. Какие-то школьницы на улице всунули юноше буклет с приглашением на праздник. В буклете были расписаны все мероприятия в разных частях города, и Саша сразу же понял, что придумал новый повод для встречи.
Аня отказалась от приглашения посмотреть на вечерний салют, однако сама предложила просто побродить где-нибудь на день города. Такого удачного расклада Саша и не ожидал. Он сразу отметил для себя намечающийся поэтический марафон. Проходить мероприятие должно было в литературном квартале – лучшем месте, чтобы прочитать Ане свежую и чувственную поэму.
День города стал самым ярким событием в жизни юноши за последние несколько лет. Они с Аней целый день провели вместе, слоняясь по заполненным людьми улицам. Было как никогда весело, и впоследствии Саша станет постоянно с улыбкой вспоминать тот августовский день.
Незначительно опоздав на начало поэтических выступлений, ребята уселись ближе к центру. В полукруглой арене сидело достаточно много людей среднего возраста. Лишь две молодых души слушали работы какого-то поэта, и этим душам выступление явно пришлось не по вкусу. Изначально радуясь такой романтической обстановке, теперь Саша был разочарован. Слушать стихи не вызывало особого интереса у него, а уж у Ани и подавно. Он затащил ее сюда и теперь лишь искал повод уйти. Какое счастье, что через минут пятнадцать поэт дочитал свои наработки и, поблагодарив за внимание, ушел со сцены. Поставили какую-то музыку, чтобы люди немного отдохнули, но Саша воспринял это как знак, и стал собираться.
Тогда на той самой скамейке была сделана самая любимая фотография, которую юноша пересматривал едва ли не каждый день, и, в конечном счете, поставив в рамочку на стол. Тот совместный снимок Саша обожал.
− Что-то не очень здесь, − пробормотал мальчик, − давай присядем и устроим свой поэтический марафон.
Аня без лишних слов села на деревянный помост рядом с юношей. Над ними возвышалось огромное дерево, и в его тени было очень приятно сидеть. Здесь не было огненного диска.
Прочтя пару стишков из своей маленькой книжки, Саша достал листы с поэмой.
I
В глубоких пещерах уральской земли
Обитал безобразный голем.
Вечерами вы видеть, возможно, могли
Силуэт не приметный ничем.
Тот монстр – ужасный, безгласный скелет,
Затаил на весь мир мешок злобы.
В тупом безразличие был он воспет:
«Неряха гигант, но ведь робок».
Во мраке своих потаенных жилищ,
Коротал месяца на кровати.
Тяжелые думы голема влекли,
Приходясь постоянно некстати.
Он не видел рассвет, ибо в скорости лет,
Научившись язвить над природой,
Наложил на себя самый строгий запрет:
Никогда не идти за свободой.
Так томился в себе безнадежный поэт,
Сквозь решетки на окнах клубился просвет.
Дни сменяли года в хороводе ночей;
Снег сошел, побежал первый звонкий ручей.
II
Где ты бродишь, весна? Отчего так грустна?
Целый мир оживляешь от хладного сна,
Но под страхом, иль может из вредного тона,
Не заходишь в глубины големова дома.
«Там не ждут перемен, – отвечает весна, -
Там не рады ни солнцу, что шлет свысока
Легион самых ярких, искрящих лучей,
Не способных пробить толщу мертвых камней.
Ни порыву свободного, теплого ветра,
Парящего в царство грядущего лета.
Там мрак. Он застыл в одной чахлой душе.
Ах, бедный голем, как ты рано замшел».
Тем временем, монстр наш вышел наружу,
Не забыв прихватить с собой лютую стужу.
Окинув поляну презрительным взглядом,
Заметил, однако, он нечто да рядом!
Как треснул весь лед на теплеющем сердце,
Так всхлипнули все в небесах громовержцы.
Рев боли от пламени, жрущей нутро,
Издал пораженный, познавши добро.
Прекрасный, во свежести юный цветок
На мгновенье взглянул на урода.
Свет чистых озер, что под сенью ресниц,
Там должно быть сверкала природа.
Те нимфы, что некогда нежный соцвет
Привнесли в дивный мир, спустя годы,
Узрели изящество плавных фигур,
Навсегда возлюбив ее воды.
«Что ты видишь во мне? Что ты видишь во мгле?
Но я стану другим, свет в моем ты окне.
И кружись. И кружись! Пот бежит по спине,
Но пускай лучше так, пусть до пепла в огне».
На закате весны наш оживший голем
Неуклюже вздымал и кружил Ее в плен.
Он о чем-то мечтал (то был бриз перемен).
Он о чем-то страдал (будь смелее, дольмен!).
Как ни странно, но монстр стал лучше, поверь.
Трепетно в голове Ее имя теперь.
Сказать, не тая: «Хоть на мира края».
Пока смеешься Ты, пока не умер я.
III
«О вечер, мой спутник, о берег реки,
Как боюсь не почувствовать рядом руки.
Что если развеется все сладким сном?
Что если печаль затуманит мой дом?
Вы же знаете, осень забвенье несет,
А что если, о Боги… Ее украдет…
Понесусь прямо вдаль, к тем угрюмым горам,
Не оставлю Ее черно-мертвым лесам!
По лугам и дворам пусть мой шаг прогремит,
Лишь коробка могил жаркий пыл усмирит.
Пусть не птица, не зверь – мне таким уж не стать,
Но нет хуже того, чтобы быт коротать
Без возможности видеть душистый соцвет.
Обратятся лишь в прах бесконечности лет.
Слушай, ветер, пожалуйста, мне обещай,
Что, покуда в ведре не закончится чай,
Не забросишь Ее аромат доносить
До треклятой души, не уставшей любить.
Если сердце однажды оставит гнать кровь,
И покроется снегом густющая бровь,
То хотелось бы верить, что жив тот листок,
Где под пленкой прозрачной впечатан цветок».
Ты же знаешь, голем в двадцать первом числе,
Был так счастлив, печатая строки.
На него не сердись, он ведь славный малец,
Ну и пусть заплатил за все соки.
Если хочешь, то он навсегда замолчит,
И не будет назойливо письма сорить.
Если хочешь, оставь только взгляд и иди.
Жизнь такая, но лучшее лишь впереди.
Что бы ни было, верит чудовище наше,
Что нет в этом мире милее и краше;
Приятнее цветом всех тех лепестков,
Что однажды спасли от премерзких оков.
Если станет один, то не будет искать,
Существо, что могло бы заменою стать,
И до самых времен, не отправящих спать
Будет с радостью свет дней былых вспоминать.
О, наш славный голем, суждено ль тебе стать
Только ради Нее всемогущим титаном?
Если б знал, то сказал. Он не мог посвящать
Никому ни стишка о прекрасном и славном.
Да, я видел его, он все верил и ждал.
IV
Когда недолго осталось до листопадов,
Казалось, что жизнь бросает ему
Еще один шанс на радость.
Ну что ты хочешь? Скажи.
За все молчание приз храбрость.
Вставай с кровати, иди,
И не спеши встретить старость.
На твоей памяти море,
Восток, вулканы, раздолье,
Свеча на скудном столе,
И темнота в коридоре.
Деревья, солнечный диск,
Костры, сирена, все боли.
Стук в дверь, по дружбе хлопок,
И вонь у берега соли.
В тебе, голем, есть душа,
Что на просторах витает.
В тебе есть воля и стать,
Она об этом ведь знает.
Какая жизнь, оглянись!
Нет для грусти причины,
Ты столько видел существ,
Не стоящих половины.
Да тот, кто все это вынес,
Не может быть пустотой.
И если ты Ахиллес,
То слабость прячь за мечтой.
Вставай и следуй за мной!
Всего важнее старанье.
Восстань и властвуй судьбой,
Ее добейся вниманья.
Что бы там ни было дале,
Ты спину лишь распрямляй.
На этом бешеном бале,
От бед Ее прикрывай.
А знаешь, имя твое когда-то и было защитник,
И что ты можешь теперь, поэт, художник, опричник?
Цветок легко изорвать, мир зол и это оценит.
Ее люби, не души, и это жизнь переменит.
9
В жизни Саши настал тяжелый период. После такого солнечного и светлого дня города пришел черед холода.
Все письменные разговоры с Аней не задавались, что тревожило юношу. До первого осеннего дня оставалось совсем немного времени.
«Больше я ей неинтересен. Ну что ж, значит, исчезну».
Проведя пару дней в глубокой меланхолии, Саша вышел на последнюю вечернюю прогулку своего одиночества. Он шел, как и всегда, на набережную, доходил до старой мукомольни, и там, перейдя по мосту на другую сторону, возвращался. У самого спуска с моста был небольшой закуток, откуда Саша звонил Ане. Он всегда боялся набирать ее номер телефона, но какая-то глухая решимость вынуждала его на этот шаг. Вот шли гудки, и через секунду на том конце слышался родной голос.
Юноша всегда звонил ей именно с этого места, на закате.
За день до прогулки, Саша отправил Ане свое самое откровенное сообщение, в которое вложил самые потаенные мысли. Их не было смысла скрывать, ибо он чувствовал разрыв между собой и любимой. Он высказал все, даже самые сокровенные догадки облачил в слова.
Сообщение осталось без ответа.
Восприняв это как последний знак, Саша и покинул дом на закате. Он хотел забыться в одинокой прогулке, наблюдая за темнеющим небом, водой и влюбленными парами.
«Позвони ей».
«Зачем? Я и так все понял, да к тому же, что сказать?»
«Позвони, нужные слова сами придут».
Повинуясь этому внутреннему голосу, юноша сел на каменный бордюр у самой воды и достал телефон. Листая список контактов, он вчитывался в каждый из них, хотя Аня была первой. Он это отлично знал. Дернув пальцем, Саша приложил телефон к уху.
− Привет. Ничем не занята?
− Да нет. А что ты хотел?
− Так, по голосу соскучился… Я отправил тебе вчера сообщение. Ты не ответила. Я не могу это так оставить. Слушай, я не особо разбираюсь во всякой психологии, намеках и прочем. Я даже не знаю, как все это понимать, не знаю, как ты ко мне относишься, и что будет дальше.
− Ты спросил, как я к тебе отношусь… как к другу, извини.
Ноги подкосились, а голова на мгновение закружилась подобно центрифуге. Что-то сломалось.
− Ну вот, сразу бы так, − выдавил Саша, пиная бутылочную крышку. – Мне кажется, мы больше не увидимся.
− Почему? – ярко выпалила Аня.
− Не знаю… Сейчас начнется учеба, новая жизнь. К тому же, ты собралась переезжать.
− Да это не важно. Мы, может быть, вообще не скоро переедем. Это так, планы на будущее.
− Ага, через десять лет, − слегка приободрился юноша. – Ладно, я найду тебя на первом сентября. Здесь фонари зажглись… Так красиво… Я посмотрел, наши институты будут рядом находиться на построении. Как ты, готова к учебе?
− В общем-то, да. Пойду на встречу с факультетом.
− Я своих вообще не знаю и ни о какой встрече тоже. Ну да ладно… Тогда, давай, до скорого. У тебя же день рождения осенью?
− Да, в ноябре.
− Я поздравлю.
− Не надо.
− Как не надо? Я уже денег на подарок отложил.
− Лучше купи себе что-нибудь, какую-нибудь игру.
− Ты же знаешь, я забросил игры. Даже не обсуждается.
− Я не праздную дни рождения.
− Значит, будет повод начать делать это. Ну ладно, пока. Всего хорошего.
− Пока.
Это было больно. Какой-то частью себя Саша представлял такой сценарий, но так не хотел в него верить. Все встало на свои места. Аня не любит его.
В полном упадке он добрел до дома, переполняемый темными мыслями.
«Ну, хотя бы еще раз встретимся».
Как и обещал, Саша отыскал Аню в огромной толпе новоиспеченных студентов. Она была в том же черном платье, что и на последнем звонке. Какие-то добрые воспоминания всплыли в сознании. Казалось, и не было никакого разговора, не было самобичеваний и мук от разрушенных иллюзий. Они, как и раньше, весело провели день, показав друг другу новые студенческие билеты и значки. Саша снова почувствовал себя счастливым.
«Она не изменилась. Я все так же люблю ее, мне так же приятно находится с ней рядом и говорить на любые темы. Ну и пусть я для нее только друг, но это ведь не повод разрывать все контакты, что так долго строились».
Они учились в разных зданиях.
Единственный человек, который был важен Саше, находился теперь в другом кругу общения. Они продолжали переписываться, делясь впечатлениями от новой студенческой жизни. Саша пригласил Аню погулять после пар в пятницу. Она согласилась.
В назначенное время, Саша стоял под деревом и следил за всеми выходящими из здания института естественных наук. Аня же поступила на факультет прикладной химии, да еще и на бюджет. Это был значительный повод Саше гордиться ею.
То были уже не летние прогулки. Иногда шел дождь, и от него приходилось скрываться в парке, под куполом ротонды. В этом же парке Саша однажды едва не лишился своих фотографий на документы. Ничего не подозревая, юноша выкинул в урну очередную политическую листовку, в складках которой прятались снимки. Пришлось вернуться и порыться в урне. Под дождем. Зато с Аней.
Подарок на день рождения был выбран. Саша долго стоял у витрин, оценивая представленные кулоны и цепочки. Так хотелось порадовать любимую, и никаких денег не было жалко. В детстве Сашу спрашивали, что он купит себе на скопленные деньги. Маленький мальчик очень усердно откладывал все денежные подарки в темно-синий ящичек, раскладывая купюры по отдельным конвертам. Тогда он отвечал, что не знает. Говорил, что как только ему захочется купить что-то великое, он сразу же сделает это. Какой дальновидный ребенок. Вот и пригодились сбережения.
Потратив практически все, что удалось скопить за 18 лет жизни, Саша был счастлив. Ему нравился золотой кулончик и легкая изящная цепочка. Наверное, на шее Ани они смотрелись бы еще лучше.
И все бы ничего, но до дня рождения оставался еще целый месяц, который нужно было как-то пережить. Пережил.
С какой болью слышал юноша слова, что никакого праздника не будет, что у Ани нет времени, которое она готова уделить Саше. Убиваясь своей ничтожностью, ждал он десять дней, пока, наконец, не уговорил любимую девочку погулять после университета. Они пошли в ту же самую пиццерию, где некогда сидели летом. Обоим много о чем хотелось рассказать, а времени было крайне мало.
Темнело быстро. Придя в парк, у любимой скамейки, Саша вручил заветный пакет. Наступило облегчение.
Он любил ее все сильнее. Каждый вечер, ложась в кровать, Саша мысленно желал Ане спокойной ночи. Он не писал ей этого, ибо боялся, что надоест. Юноша искренне верил, что его мысли услышат силы этого мира, и Аня хоть чуть-чуть, но повезет или станет радостнее. Каждое утро, находясь в полубреду и еще не избавившись от остатков сна, Саша бормотал в голове, как любит Аню, как восхищается ею и как рад одному ее существованию. Он благодарил судьбу, что та в свое время дала ему шанс и вообще свела с одноклассницей.
Теперь-то Аня была не одноклассницей, а намного более значимой личностью.
Время шло. Иногда Саше удавалось побыть рядом с ней, но то было очень редко. Аня уставала и не имела никакого желания куда-то идти. Юноша не отчаивался, а ждал другого момента.
Напряженное расписание позволяло им видеться только по пятницам или субботам. Однако, уже в октябре Аня перестала учиться в первый выходной день, что значительно повлияло на многое.
Весна ушла. Саша ходил вблизи своего и ее двора, высматривая в проезжающих трамваях лицо Ани. Родные серо-зеленый глаза могли бы оживить его, но где они теперь?
Хотелось бы вернуть все назад и пережить снова. У нее теперь другая компания. Если Саше и отведено место в жизни Ани, то это была крошечная коморка, куда можно зайти от скуки и увидеть тощее отродье, лежащее на кровати. У нее появились люди, с которыми весело. Саша не входил в их перечень. Он стал просто одноклассником.
Мечты рушились, заваливая сады любви. Ради нее он был готов на все, мог в любой момент сорваться с места и примчаться в любое место, лишь бы поддержать любимую.
Ничего уже не будет, как прежде.
Валил снег, дул холодный промозглый ветер.
Саша медленно брел по темному берегу, где ходил весной и летом. Здесь уже не было людей, не было влюбленных и счастливых, лишь случайные прохожие, закутанные в теплые одежды, скрывающие лица. Дорожки покрывали сугробы.
Юноша с трудом дошел до привычного закутка, откуда всегда звонил Ане. Лишь несколько старых ороговевших следов напоминали о жизни. Мертвая пустошь. Саша задержался, с тоской глядя на фонари и проезжающие по мосту автобусы.
* * *
Анюта, я любил тебя, и буду ценить целую вечность. Когда-то далекой весной ты научила меня видеть красоту. Она жила в твоих глазах, так пусть же весна запомнит эти глаза.
Моя душа останется с тобой, она продолжит ходить по закатному берегу; ждать на заборе, вглядываясь в арку; летать в твоих волосах, что треплются ветром, как и подол того цветочного платья мятного цвета.
Ты вдохновляла меня творить, собственно поэтому, я и называл тебя нимфой самых чистых озер.
Живи, родная. Пускай какие-то мои мечты не осуществились, ну и черт с ними. Я старался быть рядом, старался всегда предлагать свою помощь и просто поддерживать в некоторых ситуациях. Не держи на меня зла и прости, если что-то делал не так. Спасибо за все.
Прощай.
2016 г.
АКВАРЕЛЬНОЕ НЕБО
Посвящается Даше
1
Не помню, когда это началось. После первой госпитализации в психбольницу, надо полагать. Точно не раньше.
Это какой-то бесконечный кошмарный сон, от которого невозможно избавиться. Мне страшно выйти на улицу, потому что там и поджидают приступы моей болезни. Хотя вру. Бывало и дома весь день просидишь за компьютером в полном спокойствии, а потом вечером встаешь из-за стола и понимаешь, что опять накрыло. Я пытался вести полноценный образ жизни, но всегда все сводилось к новому приступу. Я уже начал ожидать их, отчего становилось только хуже. Каждая вылазка в тренажерный зал сопровождалась страхами. Я обреченно шел туда, понимая, что едва ли дотяну до конца тренировки. А потом с дикими глазами мчался на маршрутке домой, дабы закрыться от всего мира и успокоиться.
Как это было? Я шел по улице и вдруг осознавал, что у людей одинаковые лица. Их словно подменивали, подобно карнавальным маскам. Люди следили за каждым моим движением и, более того, читали мысли. Они их воровали прямо у меня из головы, что просто ужасно. Нигде не было спасения. Внутри черепной коробки творился какой-то хаос. Мои дикие глаза бегали по двухмерной плоскости, выискивая новый источник потенциальной угрозы. Противнее всего было считать цифры, которых на улице очень много. Если цифры складывались в определенный шифр, то я слегка радовался и продолжал дальше считать. Я искал центр в увиденных словах и очень огорчался, когда центра не было, то бишь букв оставалось четное количество. А вот если в центре была лишняя буква, то я ликовал, но перепроверял это по несколько раз. Но все это пустая трата сил, ведь маршрутка с бешеной скоростью уносила меня вперед, а глаза просто не успевали сосчитать цифры или буквы. Потом я шел по улице до дома и до жути боялся встретить знакомого человека. Мне казалось, что общение во время приступа это очень опасно, ведь можно потерять над собой контроль и сказать что-то лишнее. Именно боязнь сойти с ума сильно тревожила меня, но самый большой страх заключался в том, что весь этот кошмар не закончится. От быстрой ходьбы горели икры, но одно единственное желание поскорее дойти до дома заставляло не сбавлять темп. Повсюду мерещились любопытные глаза и жестокие видеокамеры, готовые в любую секунду упрекнуть меня в чем-то. Даже дома я боялся слежки. Камеру можно спрятать в вентиляционной шахте, но я до жути боялся заглянуть за крышку вентиляции, ведь там действительно могла прятаться камера. Еда казалась мне отравленной, но я ел ее со смирением и любопытством. А вдруг я разучусь дышать или сердце не выдержит и остановится? Такие бредовые идеи занимали весь период приступов, которые случались с утомляющей регулярностью. Спасение было одно – дома лечь в кровать, закрыть глаза и ждать. Эти сладостные моменты, когда я кутался в плед и говорил себе: «надо успокоиться», были самой большой наградой за все мучения. В голове играла одна и та же песня, которую я специально берег для своей медитации. Мысли путались, глаза бегали от одного предмета к другому, но стоило лечь и включить в голове песню, как все уходило. Я не верил, что это болезнь, ведь не существует такой болезни, от которой спасает пустое лежание с закрытыми глазами.
В один момент моему терпению пришел конец, и я обратился за помощью к врачу. Невозможно жить, когда тебя косит странный процесс появления приступов. Я был готов на все, лишь бы получить желанный покой.
− Тревоги? – грустно спросил врач. – Только не волнуйтесь. Мы подойдем к ним со всей полагающей аккуратностью и уважением.
Тогда мне выписали пароксетин, который считается сильным противотревожным препаратом. Я радовался и пил его с удовольствием, думая, что спасусь. Наивный. Приступы не прекратились, дав мне лишь недельную передышку. Все повторялось снова, будто по невидимому таймеру, который отсчитывал мои дни. Врачи не верили, что пользы от новых таблеток нет.
− Но они же не помогают, − жаловался я заведующему отделением.
− Помогают, помогают, − отвечал Дмитрий Всеволодович и продолжал писать. – С ними полегче.
Ну, раз так сказал сам заведующий диспансером, то мне нечего распускать нюни.
Время сменяло сезоны, а я все мучился приступами. Со стороны казалось, что я веду активный образ жизни, занимаюсь саморазвитием и даже что-то пишу. Но я-то знал, что все это – моя наружная оболочка, скрывающая правду. «Вымышленная» болезнь, ненужные таблетки, страхи. Вот что составляло мои каждодневные дела. Но я не знал, когда это закончится, как не знал, когда это началось.
Осенью 2018 года пришло обострение. Кажется, я снова начал слышать голоса. Почему «кажется»? Да потому что в голове был полный беспорядок. Обрывки чужих фраз, тексты песен и свои собственные размышления смешивались в единый коктейль. Там и не разберешь, где говорят демоны, а где ты сам. Я хотел дотянуть до зимы, а еще лучше до весны, чтобы спокойно слечь в больницу и подлечиться. Но мои планы судьба разрушила без капли сочувствия.
Я просто пришел за рецептами на прием к врачу, желая скрыть от него свое состояние.
− Александр Владиславович, как дела? – поставил прямой вопрос врач.
− Плохо.
Я тут же осек себя за такой грубый ответ, но слово, как известно, не воробей.
− Тревоги?
− Да.
− Голоса?
− Да.
Врач нахмурился и достал чистый бланк.
− Это сезонное. Пора прокапаться у нас, − спокойным голосом оповестил меня врач.
− Да что вы! Я здоров, просто слишком много воображаю. Не хочу обратно на галоперидол в объятия злых врачей. Они даже не верят в демонов.
− Кто это не верит? – возмутился мужчина в белом халате.
− А хотя бы Лина Владимировна. Она сказала, что демонов не существует, что это просто моя болезнь.
− Так ты болен?
− Я здоров!
− Ничего, − продолжил заполнять бланк врач. – Лину Владимировну сместили, и теперь во втором отделении остались только компетентные люди. Бойцун тебя поставит на ноги.
После упоминания этой фамилии меня бросило в жар. Суть в том, что Бойцун заведовал острым отделением, от которого у меня остались крайне негативные воспоминания.
− Сейчас придет санитарка и проводит тебя.
− Пожалуйста, не надо. У моей мамы послезавтра день рождения. Что это за подарок сына: попасть в психушку?
− Уверен, она поймет. В конце концов, так ей будет спокойнее и радостнее, ведь сын под присмотром. Ты не сделаешь ничего плохого ни для кого.
Я опустил глаза и увидел свою изрезанную кисть. Там красовался шрам с одним именем «Аня». Этот свежий шрам я сделал накануне, будучи словно одержимым. Не знаю, зачем я занимался членовредительством, ведь это выходит за стандартные рамки понимания.
− Я могу позвонить?
− Позже. Позвонишь в приемном отделении, − отрезал врач.
− Но ведь у меня и вещей никаких нет с собой.
− Пусть мама вечером привезет. А вот и твоя сопровождающая.
В дверях стояла низенькая старушка, закутанная в тяжелые одежды.
− Проводите товарища в приемку. Вот направление.
Я перепугался и быстро накинул куртку. На улице шел мелкий снег, небо затянуло мрачными тучами.
− А можно как-то перевестись из второго отделения в седьмое? – лепетал я.
− Все вопросы к врачу.
− А можно позвонить?
− Можно.
Холодными пальцами я достал телефон и набрал маме.
− Как сходил? Все хорошо? – раздалось с того конца.
− Меня забирают, − коротко ответил я.
− Куда?
− Во второе отделение.
− Постой… это острое? Я же говорила, что так все закончится. Эти твои игры с ножами выписывают прямую дорогу на галоперидол. Где ты сейчас?
− Захожу в приемное отделение.
− Потом позвони, когда выйдешь оттуда.
Меня явно не ждали. Врач оформлял какую-то старушку и провозился с ней минут двадцать. Все это время я сидел в коридоре и ждал своего приговора. Действительно, доигрался…
Как такового страха не было. Лежал я уже в остром отделении и видел тамошний режим. Больше попадать в такое место совсем не хотелось, но сказал бы я это участковому врачу. Ему все равно, куда отправлять человека – домой или в ад. Не ему же терпеть все ужасы закрытой наблюдательной палаты и ждать священной выписки. Он просто пишет что-то в бланках и распоряжается душами несчастных людей.
Неожиданно меня позвали. Старушку отправили куда надо, и теперь врач был готов заняться конкретно мной.
Я продиктовал свой вес и рост, дабы избавиться от скучной процедуры замеров.
− Не вижу в вас ничего такого, из-за чего можно отправить во второе отделение, − ледяным голосом заявил мужчина в халате.
− Я порезал руку.
− Ну-ка покажи.
Свежие шрамы на кисти явно не впечатлили врача.
− Кто такая Аня?
− Девочка, которую я любил и люблю до нынешнего момента.
− Ну разве это порезал? – задал мужчина вопрос, который был скорее риторическим.
Зазвонил телефон на столе. Врач нехотя поднял трубку и что-то буркнул в нее.
− А, Елена Сергеевна, добрый день, − встрепенулся он.
У меня все сжалось внутри, стоило услышать это имя.
− Да, сидит у меня пациентик. Хочет во второе отделение. Он на руке нацарапал имя. Куда интереснее, если бы это было мужское имя, так нет! Женское! Что говорите? Отправить к вам? Это точно? Хорошо, хорошо, Елена Сергеевна, уже оформляю.
− Повезло тебе, парень, − повесил трубку врач. – В «семерку» пойдешь. Оттащили тебя от края бездны.
Пока заполнялись бланки, я думал, что случилось между разговором с мамой и звонком Елены Сергеевны в приемное отделение. И то верно − не дали случайности случиться.
Я расписался на нескольких листах, давая согласие на очередную госпитализацию. Позвали санитара, молодого парня в синем халате и с курткой на плечах.
− В «семерку» его, − отрезал врач и передал какой-то листок санитару.
В родном седьмом отделении мне будет спокойнее, ведь там я был уже три раза. Хотел хапнуть острых ощущений, сам не понимая, на что иду. Позвонил маме и все рассказал.
− Это я дозвонилась до Елены Сергеевны, − тревожным голосом сообщила мама. – Иди устраивайся, а вечером я приеду и привезу все вещи. Хорошо, что Елена Сергеевна была на месте и быстро приняла нужные меры. Таким золотым врачам надо ставить памятники.
Из-за угла гаражей раздавался надрывистый лай. Это местный хвостатый охранник работает за косточку. Забавный пес. Вроде бы громко и злобно лает, а сам виляет хвостом, словно по-щенячьи радуясь каждому прохожему.
Вот и знакомая надпись «Психиатрическое отделение №7». Тропинка вела прямиком к крыльцу, где была открыта дверь. Санитар шел позади меня, словно это он был ведомый пациент. И снова я вернулся к истокам прошлого, переступив порог больницы. Я вытер кроссовки о старый пластиковый коврик и открыл последнюю дверь, за которой шла совершенно другая жизнь. Какое-то мимолетное дежавю мелькнуло в сознании. Это было не очень большой неожиданностью, ведь каждая госпитализация начиналась именно с коврика и двери, на которой висел рисунок перечеркнутой сигареты. У меня были с собой бахилы, но я не успел их нацепить из-за слишком большой спешки санитара. В итоге, я прошлепал до кабинета Елены Сергеевны прямо в уличной обуви, стыдясь своего невыгодного положения.
А вот здесь меня уже встретили подобающим образом. За столом сидела мой лечащий врач Елена Сергеевна.
− Саша, ну что же случилось? – начала она наш разговор. – Проходи, садись. Ну-ка покажи руку. Кто такая Аня?
− Все та же, Елена Сергеевна, все та же моя нимфа.
− Два года прошло, Саш. Пора отпустить ее.
Я уставился в пол, словно не находя оправдания своему поведению.
− Ну, ложись. Прокапаешься, подлечишься. Сейчас же сезон обострений, поэтому мест в отделении нет. Но ты не волнуйся. Наркологию на третьем этаже закрыли и теперь там второй филиал нашего отделения. Только вчера открылись. Будешь в числе первопроходцев.
− А сюда мне можно будет спускаться? Здесь же моя любимая чайная комната, обвешенная рисунками.
− У тебя появится возможность заполнить своими художествами новые стены третьего этажа.
Мне не хотелось ни на какой третий этаж. Я привык лежать здесь, внизу. Зачем мне какое-то расширение «семерки», роль которого выполняла закрытая наркология?
− И остаться нельзя? – умоляюще посмотрел я.
− Мест вообще нет, а палаты полные. Там наверху уже лежит один пациент, Саша Попов. Ты, наверное, застал его раньше.
Не знал я никакого Сашу Попова и знать не хотел. Что за безысходность свалилась мне на голову? Я же просто пошел к участковому врачу получить рецепты на лекарства. И все. Как-то нелепо ложились карты судьбы, и вместо того, чтобы отдыхать дома, я ложусь в больницу в поисках новых историй. Хорошо хоть подарок маме на день рождения был готов и лежал в ожидании своего часа. Это единственный положительный оттенок на полотне быта.
Все знакомые лица. Выйдя из кабинета Елены Сергеевны, я встретил медсестер и санитарку, которых знал по прошлым госпитализациям. Мой путь лежал наверх. За мной специально спустился санитар, вид которого встревожил меня. Этот лысый мужчина в очках имел сиплый голос и лицо серийного убийцы. Раньше он сопровождал наркоманов и алкашей в столовую, а сейчас перестроился на персонажей вроде меня.
− Пошли, − просипел он. – Где твои тапки?
− У меня вообще ничего нет с собой, только паспорт и немного воды.
Откуда-то притащили резиновые сланцы небольшого размера. Мои ступни едва уместились на крошечной площади сланцев, но это было временным неудобством. Уже вечером мама привезет мои обычные тапочки, и я избавлюсь от этого гнетущего настроения, когда тебе дают какую-то вещь, не принадлежащую никому. Общие сланцы, общие правила поведения.
На третьем этаже невыносимо воняло куревом. Никому не разрешалось курить непосредственно в помещении, но, кажется, сама атмосфера бывшего наркологического отделения уже неотделима от этих стен. Здесь было просторно, но отнюдь не уютно. На посту медсестры, что располагался прямо напротив входа, сидела немолодая женщина в халате.
− Вот здесь ты и будешь лежать, − усмехнулся сиплый санитар. – Нравится? Смотри, как много места. Пошли, проведу тебя до туалета.
В отличие от первого этажа старой «семерки», туалет здесь был исключительно мужской и разделенный на две кабинки. Кто-то открыл окно, в которое задувался холодный ветер тлеющей осени. Мимо лениво пролетали снежинки, напоминая призраков. Предстояло проводить октябрь и встретить ноябрь. Не хотелось лежать здесь еще и всю зиму, как случилось в самый первый раз моих больничных похождений, но здесь все зависело совсем не от меня.
Bepul matn qismi tugad.