Kitobni o'qish: «Кто владеет словом? Авторское право и бесправие»

Name: Кто владеет словом? Авторское право и бесправие
ISBN: 978-5-389-30939-5

Shrift:

Посвящается Кристоферу и Кукле

Закон карает строго всех,
Кто крадет гусей,
Но прощает куда худший грех —
Отбирать их у людей.

Старинное английское стихотворение

David Bellos, Alexandre Montagu

WHO OWNS THIS SENTENCE?

A History of Copyrights and Wrongs

Научный редактор: Христофор Космидис, историк

КоЛибри^®

* * *

Живая, энергичная и очень своевременная книга.
The New Yorker

Удивительно энергичная книга Беллоса и Монтегю появилась как нельзя кстати. Она заставляет мыслить глубже, а не просто рассуждать о природе того, что мы сейчас называем контентом.
New York Times

Тщательно выполненное и увлекательное исследование; долгожданное и злободневное дополнение к пониманию вопроса.
Washington Post

В коротких, хлестких, остроумных главах юрист и литературовед рассказывают, как интеллектуальная собственность стала объектом охраны, кто от этого выиграл и кто проиграл.
New York Times Book Review

Как показывает эта вдумчивая книга, законы об авторском праве переписывались и пересматривались в соответствии с меняющимися потребностями. Авторы правы, что нам нужно «широкое обсуждение» этой темы.
Wall Street Journal

Удивительно доступное изложение всех поворотов – а их немало – в развитии этой идеи. Книгу стоит прочитать всем, кто интересуется историей, издательским делом или философией.
Washington Independent Review of Books

Завораживающе. Беллос и Монтегю пишут о своей теме с бесконечным удовольствием и снабжают свое игривое и ироничное повествование немалыми дозами яда.
The Telegraph

Проницательный анализ системы, которая защищает корпоративный статус-кво в ущерб независимому изобретательству.
Kirkus Reviews

О книге

Александр Монтегю, один из авторов этой книги, – юрист в сфере интеллектуальной собственности, первое образование получивший в области сравнительного литературоведения. Дэвид Беллос – профессор сравнительного литературоведения, переводчик и автор нескольких книг. Пять лет назад мы стали вместе изучать взаимоотношения авторского права и культуры, учить этому студентов – и учиться у них в ответ. Цель этой книги – продолжить наш курс и поделиться его наработками с другими.

Это не книга по юриспруденции, хотя нам хотелось бы, чтобы ее прочитали и юристы, и не практическое руководство по хитросплетениям современного законодательства об авторском праве. В ней рассказывается история простой, в сущности, идеи – что авторы имеют права на созданные ими произведения. Множество странных и удивительных сюжетных поворотов привели к тому, что эта идея стала определять и ограничивать огромное количество вещей, которые делают люди – но не во имя общего блага, а во благо меньшинства.

При написании этой работы мы использовали Primary Sources on Copyright (1450–1900) под редакцией Л. Бентли и М. Кречмера – www.copyrighthistory.org. Эта великолепная коллекция источников на разных языках, дополненных транскрипцией и комментариями, была профинансирована Исследовательским советом искусств и гуманитарных наук Великобритании (UK Arts and Humanities Research Council). Мы глубоко признательны редакторам проекта и всем исследователям, которые добавляли информацию и комментарии на этот ресурс. Источники перечислены в примечаниях с полным указанием авторства.

Д. Б.
А. М.

1
Что такое авторское право

16 декабря 2021 года компания SONY Music Group объявила о приобретении прав на творчество 72-летнего автора и исполнителя песен Брюса Спрингстина. Газета New York Times сообщила, что стоимость покупки составила около 550 миллионов долларов¹.

Моцарт мог только мечтать о таком богатстве. Как и Рэй Чарльз².

Тема настоящей книги – это причина, по которой каталог песен и записей может быть продан по цене нескольких самолетов: авторское право.

Для покупателей творчества Спрингстина авторское право – это право на лицензионные отчисления за любое использование произведений певца (в виде нот, переводов, трансляций старых и потокового воспроизведения новых записей и т. д.) до самого конца XXI века. Поскольку Sony наверняка выложила меньше, чем рассчитывает получить обратно, рента, которую корпорация рассчитывает в течение столетия взять со слушателей Спрингстина, может исчисляться миллиардами долларов.

Однако для нас с вами авторское право означает, что большая часть современной культуры – не только Спрингстин или The Beatles, но и все фильмы, мультфильмы, романы, пьесы, картины, видеоигры, компьютерные программы, телефонные справочники и даже костюмы бананов, созданные ныне живущими творцами всех стран и народов, – не будут освобождены от лицензионных платежей и жестких ограничений на их использование до тех пор, пока наши внуки не выйдут на пенсию.

Законы, создающие возможность приватизировать и эксплуатировать всякое творчество на протяжении трех-четырех поколений, были введены сравнительно недавно и лишь в последние несколько десятилетий приобрели такой размах, срок действия и силу, что позволяют зарабатывать невообразимые богатства. Вот почему авторское право сейчас значит больше, чем когда-либо прежде, и почему нам необходимо понять, как оно вдруг стало играть такую большую роль в современном мире.

В этой книге рассказывается, где и как зародилась идея, как она прорастала, развивалась и разветвлялась на протяжении столетий, а затем за короткое время превратилась в самую большую денежную машину, какую только видел мир.

Но тогда никто этого не заметил. В былые времена изменения в авторском праве сопровождались резонансными публичными дискуссиями, в которых участвовали величайшие умы эпохи. В Англии, где вся эта история началась в XVII веке, в создании авторского права участвовали философ Джон Локк³, писатели Даниэль Дефо и Александр Поуп, а позже – поэт Уильям Вордсворт, историк Томас Маколей⁴ и сам Чарльз Диккенс. В XVIII веке французские интеллектуалы – драматург Бомарше⁵, математик Кондорсе⁶ и Дени Дидро, создатель первой универсальной энциклопедии, – публично отстаивали свою позицию по этому вопросу; многие великие писатели XIX века, в частности Оноре де Бальзак и Виктор Гюго, оставили значимый след в развитии авторского права. Но за последние 50 лет авторское право завоевало весь мир без какой-либо общественной дискуссии. Кто из современных творцов – и кто из потребителей их произведений – слышал о Женевской конвенции по охране интересов производителей фонограмм от их незаконного воспроизводства? О 107-й статье Кодекса Соединенных Штатов Америки⁷, Соглашении TRIPS⁸, Законе об авторском праве в цифровую эпоху (DMCA) или законе Сонни Боно⁹? Все эти акты, соглашения и законы сформировали стоимость прав на творчество Спрингстина и были приняты в 1971, 1976, 1994, 1996 и 1998 годах соответственно – уже после того, как выросший в простой американской семье Брюс Спрингстин начал играть свою музыку.

Эти американские законы распространились по всему миру посредством международных соглашений и кардинальным образом изменили объем прав граждан и привилегий корпораций, а также статус авторов, их заработок и границы творческой свободы. Почему же мы не услышали ни единого писка от философов, поэтов, музыкантов или творцов какой угодно другой области культуры, на которых распространились новые правила? Юридические рамки, в границах которых организуются и монетизируются изобретения и почти все формы творчества по всему миру, сегодня рассматриваются как технический нюанс, не подлежащий политической или социальной критике. Но еще не поздно задаться вопросом: а отвечает ли сложившаяся ситуация нашим интересам – интересам потребителей творчества во всех его формах?

Современное авторское право – вовсе не данность, а социальный конструкт. Каждый из шагов в его запутанной истории, в силу правового принципа stare decisis¹⁰, был построен на предыдущем. Иными словами, рассказать историю развития авторского права – это единственный способ объяснить нынешнее состояние охраны и контроля творчества. Любопытно, что спустя столько времени и несмотря на появление множества новых способов распространения произведений, в языке авторского права по-прежнему можно найти те слова, что были написаны в самом начале его истории.

Авторское право, или право на копирование, начало свой путь в начале XVIII века в Лондоне: речь шла о предоставлении авторам книг и их правопреемникам краткосрочной монополии на печать и продажу их произведений. В последующие столетия монополия расширялась на все новые и новые виды произведений; затем снова и снова увеличивался срок предоставленных монополий; затем сфера действия авторского права охватила все больше и больше вторичных видов использования: сокращение, адаптация, исполнение, перевод и т. д. Каждый из этих шагов натыкался на возражения, но ни один философский, этический или практический аргумент против ползучего расширения авторского права так и не смог его одолеть. Значит ли это, что критики все это время были неправы? Значит ли это, что вне зависимости от достоинств и недостатков авторское право – неизбежное следствие социального, промышленного и технологического прогресса, побочный продукт модернизации?

Это вовсе не риторические вопросы, и ответ на каждый из них – нет. Во-первых, многие негативные последствия авторского права в наше время были предвидены критиками в XVIII веке. Их опасения подтвердились – но тогда их отмели в сторону. Во-вторых, авторское право, очевидно, сыграло немаловажную роль в формировании современного мира, особенно в последние полвека. Оно – не просто побочный эффект необратимого течения истории, а одна из сил, которая это течение направляет. У этой силы есть особенность, отличающая ее от других сил модернизации: она не может не порождать неравенство.

Веками велась ожесточенная борьба за более справедливое распределение земли. Целью революций провозглашалось перераспределение природных ресурсов и средств производства. Партии и политики призывали к более справедливому доступу к жилью, образованию и здравоохранению. Но никто никогда не задумывался о борьбе за более равное распределение авторских прав.

Потому что авторское право и родственные ему патенты, товарные знаки и право на публичность (в совокупности известные как «интеллектуальная собственность», или IP) дают создателю произведения, устройства, услуги или изображения исключительное право на ренту с него, известную под старинным названием «роялти». Разве можно распределить такую ренту более равномерно? Сама ее цель – создать неравенство между единичным творцом и многочисленным обществом, между «владельцами» и «пользователями» текстов, изображений, изобретений, имен и брендов – между правообладателями и всеми остальными.

Даже для самых ярых сторонников равенства это не казалось проблемой, когда от системы выигрывали люди вроде Диккенса или Гюго. Их было мало, они были великими, они (по большей части) сами были прогрессивных взглядов. Никто не возмущался доходами Теккерея¹¹ от «Ярмарки тщеславия» или даже целым состоянием, которое Пикассо сколотил на своем искусстве. Но сейчас все изменилось.

Большинство авторских прав, с которых можно получать доход, теперь принадлежат не людям искусства, а компаниям, вроде той, что купила каталог Спрингстина. Причем стоит заглянуть поглубже – и окажется, что они принадлежат гигантским корпорациям. Теперь об авторском праве судятся не творцы и «пираты», а одни корпорации с другими корпорациями – они борются за источник ренты. Язык этих юридических баталий остался таким же, как и 300 лет назад, но ставки изменились. Дорогостоящие судебные процессы теперь служат лишь для того, чтобы скорректировать баланс сил между финансовыми гигантами, десятилетиями наживавшимися на творчестве, которое они купили.

Ярким примером превращения авторского права в золотую жилу для корпораций стал грандиозный иск Oracle к Google, в котором Oracle требовала от Google заплатить за использование API¹² языка программирования Java в своей операционной системе Android. Изначально иск велся в рамках патентного права, но за десять с лишним лет превратился в дело об авторском праве, поскольку оно охраняется дольше, чем патенты. Но закон, выдержанный в старомодной терминологии «авторов» и «произведений», настолько плохо подходил для этого процесса, что окружные и федеральные суды от апелляции к апелляции выносили противоречивые и несовместимые решения, пока дело, уже стоившее десятков миллионов долларов судебных издержек, не докатилось до Верховного суда США. В свою очередь, он даже не вынес решения, могут ли API быть надлежащим объектом авторского права; он лишь постановил, что если да, то конкретные элементы Java, которые использовала Google, не нарушали прав владельца. Некоторые наблюдатели посчитали это дело выигрышным для общественного интереса, поскольку решение ограничило контроль правообладателя над вторичным использованием его собственности. Однако суд так и не дал ответа на вопрос, может ли язык принадлежать корпорации. Авторское право, несмотря на свои огромные масштабы и запутанность, не является устоявшимся законом, и история подсказывает нам, что этого нельзя допускать без широкого общественного обсуждения – иначе все окажется во владении кучки крупных корпораций.

В средневековой Европевсепринадлежало Богу и, следовательно, находилось в распоряжении суверена, уполномоченного распределять Божьи творения, предоставляя привилегии на них своим вассалам. С течением веков религиозные устои феодальных монархий рушились. Место, неохотно освобождаемое Короной, заполнялось сначала правами баронов, затем простолюдинов и, в конце концов, правами граждан. За последние 50 лет историческая тенденция перехода к равенству в правах и собственности развернулась на 180 °. Самый очевидный пример этого поворота – то, как мы теперь относимся к произведениям искусства.

Изначально авторское право обещало авторам контроль над небольшим диапазоном произведений. Однако при переходе от аграрной экономики к индустриальной, а от нее – к информационной, стоимость нематериальных активов превысила стоимость земли, заводов и машин, как и других видов материальных благ. Баронами XXI века стала кучка корпораций, контролирующая бо́льшую часть интеллектуальной собственности. Сегодня шесть крупнейших корпораций мира – Apple, Microsoft, Alphabet, Amazon, Meta¹³ и Disney, рыночная стоимость каждой из которых по оценкам превышает ВВП многих стран мира, – почти полностью состоят из интеллектуальной собственности: в виде контента вроде фильмов и песен (Disney, Amazon), в виде патентов (Apple и Microsoft) и в основном в виде компьютерного программного обеспечения (Alphabet, Meta). Интеллектуальная собственность – это феодальный надел наших дней.

Поэтому недавнее развитие авторского права нельзя рассматривать как часть исторического прогресса в увеличении личных свобод. Ближе к истине был бы как раз противоположный взгляд. Недаром изменения, внесенные в законы об авторском праве в конце XX века, были названы «новым огораживанием»¹⁴ – в честь Актов об огораживании, передавшими за 300 лет почти всю общественную землю Англии в частные руки. Сегодняшние земли – это больше не зеленые поля и деревенские пруды, а потребляемые нами гуси – не из перьев, плоти и костей. Тем не менее мы, простолюдины, вынуждены платить скрытые налоги на потребляемые нами нематериальные блага. И горе тому, кто посягнет на обширные владения современных феодалов!

В этой книге рассказывается не только запутанная история того, как так получилось, но и какие опасности нас ждут в будущем. Беспокойство вызывает развитие искусственного интеллекта (ИИ): алгоритмы машинного обучения теперь позволяют компьютерам создавать музыку. Уже проводится международный конкурс по образцу «Евровидения», в котором участвуют песни, написанные и исполненные ИИ. Очень скоро – а может быть, уже сейчас! – большая часть музыки, звучащей в супермаркетах, фильмах и сериалах и, наконец, в ваших наушниках, будет создаваться не человеком, а машиной. Кому будут принадлежать эти мелодии? Пока что законы об авторском праве не дают ответа на этот вопрос, так же как они молчат о том, кому принадлежит текст, созданный сервисом машинного перевода в интернете. Владельцы авторских прав на генерирующий такую музыку и переводы компьютерный код пытались заявить авторские права на результаты его работы. В США владельцы системы захвата изображений проиграли в окружном суде иск против компании Disney¹⁵, в то время как в Китае владельцы ИИ, который автоматически создает отчеты по рынку на английском языке, получили на них авторские права.

В ближайшем будущем ИИ сможет симулировать все, что сейчас творится только человеческим сознанием, и делать это он будет путем обработки уже существующих материалов, защищенных авторским правом. Исход судебных тяжб по таким делам окажет огромное влияние на финансовые и властные отношения во всем мире. Если горстке крупных IT-корпораций, владеющих авторскими правами на программы ИИ, будет разрешено владеть производимыми симуляциями, то все мы окажемся на веки вечные в их власти.

Экономисты, политические теоретики и историки почти не рассматривали роль авторского права в развитии неравенства. Хотя Карл Маркс работал в Британской библиотеке как раз в период активного обсуждения законов об авторском праве и патентах, в своей деконструкции господства капитала он даже не упоминает интеллектуальную собственность. Серьезной критикой авторского права слева никто не занимается: даже Тома Пикетти¹⁶ в своем недавнем бестселлере «Капитал в XXI веке» (Le Capital au XXI^esiècle) проигнорировал этот вопрос.

Ирония в том, что авторские права на книгу, проданную тиражом более двух миллионов экземпляров по всему миру, приносят Пикетти значительный доход в виде роялти, ведь большинство проданных экземпляров – это переводы. Получается, Пикетти получает прибыль не только от самого авторского права, но и от расширения сферы его действия на переводы, впервые появившееся в Западной Европе в 1886 году, в США – в 1891 году, в Великобритании – в 1911 году, а в России, Китае, Албании и многих других странах – в 1990-х годах. Лишь в XXI веке «Капитал в XXI веке» смог бы создать тот капитал, которым сейчас обладает Тома Пикетти.

Случай Пикетти, безусловно, исключительный. Подавляющее большинство писателей, композиторов, художников и программистов зарабатывают немного, а некоторые из них вообще не получают дохода от своей творческой деятельности. Эффекты авторского права не только отражают, но и способствуют явлению, которое Пикетти пытается проанализировать в своей книге: зияющему и постоянно увеличивающемуся разрыву между богатыми и бедными.

Когда авторское право только появилось, считалось, что оно справедливо уравновешивает власть состоятельных книгопечатников правами авторов, которые поставляли им «сырье». Чтобы понять, как оно в итоге превратилось в машину по усугублению неравенства, мы должны в первую очередь понять, как права авторов воспринимались в обществах далекого прошлого.

2
Авторство в древности

Авторское право не является основой всех прав, которыми сегодня обладают авторы на свои произведения. Все наоборот. Это древняя традиция прав авторов обусловила современное законодательство об авторских правах.

В IV веке до н. э. афинский философ Платон основал академию, в которой вел диалоги со своими учениками, передавая таким образом свою мудрость. Один из них – его звали Гермодор – вел подробные записи бесед учителя. Когда он вернулся в свой родной город Сиракузы на Сицилии, его записи были переписаны и затем опубликованы как книга за авторством Платона. Гермодор не был плагиатором, так как не выдавал книгу за свою работу; и он не был вором, поскольку согласно законам того времени он не украл ничего, что принадлежало бы Платону. Однако его учитель все равно возмутился и счел Гермодора презренным. Игнорируя устоявшееся правило, по которому авторы сами решали, когда публиковать их работы и публиковать ли вовсе, он нарушил представления о чести¹⁷.

Право авторов решать, когда и как публиковать свои работы, лежит в основе многочисленных споров между авторами и издателями в древнем мире. Цицерон, например, жаловался своему другу Титу Помпонию Аттику, что одна из его работ была опубликована без его ведома; в том же духе ворчали Гален Пергамский¹⁸, Диодор Сицилийский¹⁹ и Квинтилиан²⁰ ²¹. В Античности люди не могли себе представить, что содержание литературных или философских произведений может быть чьей-то собственностью, но это не мешало им осуждать публикацию чужих сочинений без разрешения.

Сегодня законы об авторском праве включают в себя правило поведения, согласно которым авторы получают исключительное право публиковать свои произведения. Исходя из этого, некоторые утверждают, что авторское право само по себе настолько древнее, что является естественным правом, правом личности, но это означает поставить телегу впереди лошади. В древности права авторов не превращали их произведения в собственность, а потому ошибочны утверждения части современных ученых, что права интеллектуальной собственности существовали всегда²². Столь же ошибочным является представление, что интеллектуальная собственность была изобретена в Сибарисе²³ около 500 года до н. э., где, согласно гораздо более позднему источнику, повар, придумавший «любое необычное и превосходное блюдо» для ежегодного банкета, на котором разрешалось присутствовать женщинам, должен был весь следующий год «иметь право на всю прибыль, полученную от его изготовления, чтобы побудить других потрудиться и преуспеть в таких занятиях». Если присмотреться к источнику, то окажется, что это просто очень старая шутка, обыгрывающая упадок города-государства, погрязшего в чрезмерной роскоши (в конце концов, они были сибаритами!), который в итоге был стерт с лица земли соседями из Кротоны²⁴ в 510 году до н. э.²⁵.

На самом деле, нам не нужен закон об авторском праве, чтобы осудить неразрешенную автором публикацию. Прошло пять веков после того случая с Платоном, и «Гермодор» оставался распространенным синонимом «бездельника» или «хама» точно так же, как мы сегодня называем скрягу «Скруджем», а лицемера – «Тартюфом».

Право атрибуции – это еще одно право, закрепленное в системах авторского права англо-американского и европейского типа: никто не может утверждать, что написал произведение, кроме того лица, чьим именем оно подписано. Концепция такого права также возникла на пару тысяч лет раньше изобретения авторского права, и мы знаем об этом главным образом из-за гвалта, каждый раз поднимавшегося в случае его нарушения. Однако те обвинения, которые легче всего охватить термином «плагиат» (пусть он не совсем подходит), никогда не сводились только к нарушению права на публикацию произведения. В Древней Греции комедиографы регулярно обвиняли друг друга в плагиате, а в Древнем Риме авторы обсуждали, в какой момент адаптация превращается в воровство. Допустимо ли было взять несколько греческих пьес и превратить их в одну комедию на латыни? Или взять часть греческой драмы, уже переработанной римским автором, и использовать ее снова²⁶? Решения, принятые по каждому случаю, не выносились судами и не обсуждались в адвокатских конторах. Это не была дискуссия о создании нового закона или спор, кому принадлежат деньги. Обсуждалось то, что считать надлежащим поведением. Конфликты из-за «кражи» идей не требуют для своего разрешения юридической надстройки в виде авторского права. С самого начала письменности эту проблему решали представления о чести – за исключением последних трех столетий.

Во многих американских университетах сейчас существуют правила, регулирующие работы студентов, также опираются на представления о чести, часто так и называемые: «Кодекс чести» (Honour Code). Хотя в справочниках для поступающих могут писать иное, правила написания курсовых работ вытекают не из законов об авторском праве, а из представлений о хорошем поведении, бывших в ходу еще в древности.

Такие классики, как Аристофан²⁷, Теренций²⁸ и Цицерон, как и многие другие авторы их времени, считали неупоминание использованных источников даже более постыдным, чем чрезмерное заимствование у других авторов. Для Плиния Старшего²⁹ veteres transcribere ad verbum neque nominatos («копирование древних [авторов] слово в слово и неуказание их имен») было сродни воровству. Такой проступок постепенно стал называться плагиатом – от греческого слова, означающего «похищение» (изначально чужого раба). Плагиат не стал преступлением благодаря закону об авторском праве: это слово не найти ни в утомительно длинном Законе об авторском праве США 1976 года, ни в еще более длинном Законе об авторском праве Великобритании 1988 года. Студент может сплагиатить идеи и доводы своего профессора, не нарушая никаких авторских прав. При этом существует множество способов нарушения соответствующего закона, вообще не связанных с плагиатом, – например, трансляция песни без лицензии или публичное чтение книги, которую вы загрузили на свою «читалку». Многие не различают границу между плагиатом и нарушением авторского права, однако важно понимать, что это исторически, формально и юридически совершенно разные категории неправомерного поведения.

Ни один писатель, композитор, художник или творец любого другого вида искусства не создает ничего полностью нового. Если бы произведение было новым целиком, то его было бы нельзя отнести ни к одной из существующих областей искусства – поэтому заявления о «беспрецедентности» новых работ следует воспринимать с известной долей скепсиса. Новые пьесы возникают из многовековой традиции написания пьес; симфонии – из истории музыкальной композиции; детективные истории и соборы, сонеты и рекламные джинглы³⁰ – все они заимствуют что-то, а часто и очень многое, у своих предшественников. А раз так, то все писатели и художники в той или иной степени являются плагиаторами – и многие из них с легкой душой принимают это как данность.

Во многих культурах граница между искусством и подражанием стерта. В эпоху раннего Нового времени в России «как оригинальные, так и неоригинальные изображения святых могли быть чудотворными, и порой копия почиталась больше оригинала <…> В большинстве случаев никто не заявлял авторских прав на истории, рассказанные в книгах»³¹ ³². Джорджо Вазари³³, живший в XVI веке, считал подделку классических работ триумфом искусства – а в XIX и XX веке итальянские мастера массово производили древнеримский «антиквариат» на продажу британским туристам и американским коллекционерам и считали себя художниками, а не ворами³⁴ (а сам древнеримский «антиквариат» зачастую копировал старые греческие образцы). Шекспир брал сюжеты и персонажей из написанных задолго до него хроник, а форму сонета он заимствовал у итальянских поэтов предыдущих столетий. Подражание было не просто методом, но критерием художественной ценности с самого зарождения литературы на Западе и вплоть до современности. В XVI и XVII веках общепринятое представление о наиболее возвышенных способах написания поэзии сложилось на основе переводов древнеримского поэта Лонгина³⁵, призывавшего в своем трактате «О возвышенном» к «достойному подражанию великим поэтам и прозаикам прошлого»: «От могучего гения великих писателей древности в души их соперников, как от источника вдохновения, проникает поток, который дышит на них до тех пор, пока… они не разделяют возвышенный энтузиазм других <…> То, о чем я говорю, не является плагиатом, но напоминает процесс копирования с прекрасных форм, статуй или произведений искусного труда <…> Если мы сосредоточим взгляд соперничества на этих высоких образцах, они станут для нас подобны маякам, ведущим нас, и, возможно, возвысят наши души до полноты того величия, которое мы себе представляем»³⁶ ³⁷.

В Китае подражание древним было основой поэзии, философии, истории и изобразительного искусства, из-за чего существовало «общее отношение терпимости, проявленное со стороны великих китайских художников к подделке их произведений», а в литературе «цитирование классиков было самим методом универсальной речи»³⁸.

Но даже в этих «культурах подражания» были ограничения на то, что можно было использовать, заимствовать, перерабатывать или имитировать, а также на способы, которыми классический материал можно было достойно адаптировать или использовать по-новому. Выдача своей работы за работу другого человека – это подделка и обман, но при этом подделка не всегда была преступлением. Другое дело – выдача работы другого человека за свою в научной деятельности и студенческих работах, что наиболее очевидно, но также, с древнейших времен, в произведениях искусства.

«Энеида», эпическое повествование Вергилия о легендарном происхождении Рима (написанное в 29–19 гг. до н. э.), транспонирует и воспроизводит значительную часть материала из греческих источников – в первую очередь, самого героя Энея, который присутствовал еще в «Илиаде» Гомера. Вергилий подвергался критике за то, что он копировал речевые обороты и целые сюжетные линии из греческой литературы. Впрочем, «охотники за плагиатом» вскоре сами стали объектами критики. Апологеты поэта утверждали, что вечная заслуга Вергилия в том, что он чувствовал себя как дома в греческой культуре и участвовал в благородном состязании со своими авторитетными предшественниками, а значит, говорить о плагиате в «Энеиде» было либо плодом невежества, либо злой воли. Плиний Старший поставил точку в дискуссии, заявив, что соревноваться с мыслителями и поэтами прошлого – это славное дело³⁹.

Однако победа искусства подражания в этом знаменитом случае не решила вопроса, где же все-таки проходит граница между «новым» и «старым». Гораций⁴⁰ предупредил друга не читать слишком много, чтобы не оказаться вороной, украшенной чужими перьями, но Овидий⁴¹ и Катулл жаловались, что они не могут ничего написать, не направившись в свои библиотеки за вдохновением и материалом. Неопределенность в этом вопросе остается по сей день: Джонатан Летем⁴² с гордостью провозгласил свою зависимость от других, написав великолепное эссе, в основном состоящее из предложений, скопированных из других источников⁴³, а другая писательница подала в суд на компанию Стивена Спилберга DreamWorks за то, что та взяла сюжет фильма «Амистад» (Amistad, 1997) из ее произведения (несмотря на то, что исторические события 1839 года, изображенные в нем, были впервые выдуманы Германом Мелвиллом⁴⁴ в «Бенито Серено» (Benito Cereno) в 1855 году). Урегулирование дела почти могло быть из-под пера Сенеки⁴⁵ или Плиния: «После того, как мои юристы имели возможность ознакомиться с файлами DreamWorks и другими доказательствами, мы пришли к выводу, что ни Стивен Спилберг, ни DreamWorks не сделали ничего противозаконного, и я поручил своим юристам завершить это дело своевременно и полюбовно. Я думаю, что “Amistad” – это великолепная работа, и я аплодирую г-ну Спилбергу за то, что у него хватило смелости сделать ее»⁴⁶. Иными словами: Спилберг – достойный человек, и я сохраню свою честь, признав, что это так.

Представления о чести, регулировавшие распространение идей и произведений в Античности, как показывает заявление DreamWorks, не исчезли – на них просто наложилась правовая структура, которая уподобляет имуществу некоторые (не все) аспекты творческих произведений. Сама идея, что такие нематериальные, неосязаемые, абстрактные вещи – поэмы, пьесы и романы – могут быть приравнены к товарам, не возникла сразу, и с самого своего появления она горячо оспаривалась мыслителями и государственными деятелями самых разных направлений.

«Одно и то же чувство или учение могут в одно и то же время разделять все люди», – писал Уильям Уорбертон⁴⁷ в XVIII веке, критикуя зарождающуюся идею литературной собственности. «С таким же успехом можно было бы вознамериться лишить других возможности наслаждаться освежающим бризом»⁴⁸. Эту метафору Уорбертона несколько десятилетий спустя перенял историк Томас Бабингтон Маколей: «Как только содержащиеся в книгах идеи оказываются придуманы, они становятся столь же доступными, как солнечный свет или воздух»⁴⁹. Судья Верховного суда США Луис Брандейс⁵⁰ вновь выразил эту мысль в 1918 году: «Знания, установленные истины, концепции и идеи становятся, после добровольного сообщения другим, такими же свободными, как и воздух для общего пользования»⁵¹. Меморандум об авторском праве, подготовленный для законодателей, обсуждавших российский закон о цензуре 1828 года, трактовал факт публикации как «дар автора на благо общества, которому он обязан своим образованием и гражданством»; как и Джонатан Летем в конце своего полного плагиата эссе о плагиате: «Не пиратьте мои издания – лучше ограбьте мое видение. Название игры – “Отдай все”. Вы, читатель, можете читать мои истории. Они никогда не были моими изначально, но я дал их вам. Если у вас есть желание их забрать, возьмите их с моим благословением»⁵².

Эти аргументы ударяют в самое уязвимое место авторского права. Все, что публикуется, становится публичной, общественной собственностью самым очевидным и необратимым образом – однако авторское право снова ее приватизирует. Что же привело к возникновению и институционализации такой парадоксальной идеи?

3
Патенты и привилегии в Италии эпохи Ренессанса

Интеллектуальная собственность, термин, впервые возникший во французском языке в конце XVIII века, стала всеобъемлющим обозначением цепочки пересекающихся правил, которые касаются торговых секретов, дизайна, публичности и конфиденциальности, а также основополагающих понятий авторских прав и патентов. Старейшими из них, если не считать соглашения об использовании знаков и символов торговцами со времен Средневековья, являются не авторские права, а патенты. Однако, поскольку первые важные патенты касались использования печатного станка, две основные области интеллектуальной собственности – права на созданные произведения и права на новые изобретения – имеют общую раннюю историю.

Патенты зародились не как права собственности, а как привилегии. Это важное различие: привилегия предоставляется патроном, тогда как собственность устанавливается законом. Однако все интеллектуальные собственности в современном мире имеют одну общую черту с привилегиями: в отличие от материальной собственности, они действительны в течение ограниченного времени и должны когда-нибудь истечь.

«Патент» происходит от средневекового латинского выражения litterae patentes, что означает «письма, лежащие открытыми» – лежащие открытыми, чтобы их могли прочитать все, не нарушая печати короля или другой облеченной властью фигуры. Как и litterae patentes, современные патенты – это публичные документы, предоставляющие предъявителю привилегию определенного рода. В прошлом патентное письмо могло давать право владеть имением, торговать или вести какую-либо деятельность. В настоящее время патенты, которые открыты для публичного ознакомления в библиотеках и онлайн-поисковых инструментах патентных бюро, дают владельцу контроль над изобретением или устройством. Патенты, древние и современные, всегда называют свой объект и указывают объем привилегии в годах и штат или юрисдикцию, в которой они действительны, – поскольку, несмотря на существование Всемирной организации интеллектуальной собственности (World Intellectual Property Organization, WIPO), патенты остаются привилегиями, ограниченными границами государств, в которых они зарегистрированы (и государств, заключивших с первым соответствующие договоры). Если ваше изобретение копирует лаборатория, находящаяся в Иране, а у вас нет на него иранского патента, то никаким нарушением это не считается.

Патенты не являются чем-то тайным. Несмотря на то, что они являются публичными фактами, они могут быть предоставлены держателям, которые не желают их эксплуатировать – чтобы на время действия привилегии «сесть» на них и не допускать подобные устройства на рынок. Напротив, коммерческие тайны, такие как химическая формула, делающая напиток Coca-Cola кока-колой, подлежат защите только при постоянном коммерческом использовании. Хотя изобретатели и корпорации иногда выбирают одно, а иногда другое как лучший способ сохранить монополию на производимую ими продукцию, патенты и коммерческие секреты теоретически несовместимы. Патенты оправданы общественными интересами, поскольку они делают знание о каком-то ценном (или бесполезном) изобретении доступным для всех через архив патентного бюро. Коммерческие тайны служат исключительно частным интересам. Однако их влияние на простых людей в целом одинаково: вы одинаково несвободны производить собственную Coca-Cola и создавать устройство, работающее по патентам Apple.

Привилегии, предоставляемые патентными грамотами, возникли в конце Средневековья в Светлейшей Республике Венеция, активно торговавшей с портами Ближнего Востока. Венецианские купцы отправлялись в Смирну, Тир и Александрию, чтобы купить специи, попавшие туда из неизвестных восточных земель, и изысканные изделия из тканого шелка, кованого металла и цветного стекла. Венеция разбогатела как транзитный узел для товаров, которые не могли быть сделаны в Европе, но вскоре стала еще богаче, научившись их производить самостоятельно. Впрочем, самым долговечным из того, что Венеция привезла на Запад с базаров Каира, Дамаска и Алеппо, была восточная практика утверждения монополий через предоставление торговых привилегий⁵³.

Светлейшая Республика пригласила турецких и арабских мастеров, чтобы они поселились в Венеции и научили венецианцев делать предметы роскоши, но эти мигранты хотели чего-то взамен, чего-то знакомого им из мира: монополии на их ремесла. Такая защита компенсировала бы мигрантам-ремесленникам жизнь среди неверных, а также гарантировала бы доход от применения их навыков. Ранние венецианские привилегии были ограничены по времени семью годами, потому что тогда это была стандартная продолжительность времени обучения сложному ремеслу. То, что и сегодня многие ограничения авторского права кратны семи годам, выдает исторические корни современного авторского права: в 1710 году первый закон об авторском праве Великобритании позволил существующим произведениям быть защищенными в течение 21 года, а новым – в течение 14 лет, с возможностью продления еще на 14 лет; срок действия авторского права в США в разные эпохи составлял 14, 28, 42 и 56 лет, а теперь – 70 лет после смерти автора. Кратность этих чисел семи – долгосрочное наследие первых венецианских патентов, установленных на срок, требовавшийся местным подмастерьям, чтобы стать конкурентами своих учителей.

Венеция быстро стала знаменита как место производства роскошных тканей и цветного стекла (его все еще делают на острове Мурано). Спустя несколько десятилетий после того, как впервые были предоставлены права на монополию иностранным мастерам, город включил эту практику в свои законы.

«19 марта 1474 г.
Люди, обладающие острейшими умами, живущие в городе и приезжающие из самых разных мест, привлеченные его величием и великодушием, способны придумывать всевозможные оригинальные приспособления. Если бы было установлено законом, что сделанные ими работы и приспособления, не могут быть скопированы и изготовлены другими, что лишило бы их чести, то люди такого рода напрягали бы свои умы, изобретали и изготавливали вещи, которые бы принесли немалую пользу и выгоду для нашего Государства. Посему было принято решение, что… любой человек в этом городе, который придумает какие-либо новые и оригинальные приспособления, не сделанные до сих пор в нашем Доминионе, должен… уведомить об этом Provveditori di Comun, поскольку на срок десяти лет другим людям на любой территории запрещено делать приспособление в форме и подобии этого без согласия и лицензии автора. И если… кто-то все же сделает такое приспособление, вышеупомянутый автор и изобретатель будет иметь возможность… заставить вышеупомянутого нарушителя заплатить ему сумму в сто дукатов и немедленно уничтожить приспособление. Но наше Правительство будет свободно… брать и использовать для своих нужд любое из вышеупомянутых приспособлений и инструментов…»⁵⁴

Венецианский статут выглядит даже слишком похоже на современные иммиграционные законы, призванные привлекать в страну самые квалифицированные кадры. Знакомы нам и другие формулировки: поощрять acutissimi ingegni, apti ad excogitar et trouar varii ingegnosi artifice – «самых проницательных и изобретательных [из людей], способных придумывать и находить различные изобретательные приспособления – напрягать свой ум, изобретать и создавать вещи, которые принесли бы немалую пользу и выгоду для нашего Государства». Статут также предусматривает знакомое нам принудительное отчуждение собственности в форме принудительного выкупа: «Наше Правительство будет свободно… брать и использовать для своих нужд любое из вышеупомянутых приспособлений и инструментов». Сегодня, в случае войны или других чрезвычайных ситуаций (например, пандемии), правительства также могут изымать патенты и предоставлять их для общественного пользования.

Этот статут вступил в силу всего через несколько лет после того, как была предоставлена привилегия для новой удивительной технологии, пришедшей на этот раз не с Востока, а с Севера. В 1458 году Иоганн Гутенберг изобрел способ печатания книг подвижными свинцовыми литерами. Десять лет спустя один из его бывших учеников, Иоганн фон Шпейер, уже ставший мастером этого ремесла, перебрался через Альпы и поселился в Венеции – тогда уже знаменитой своими диковинными товарами. Его встретили с распростертыми объятиями.

«18 сентября 1469 г.
С тех пор, как искусство книгопечатания было введено в наше славное государство, оно становилось с каждым днем все более популярным и распространенным благодаря усилиям, исследованиям и изобретательности мастера Иоганна фон Шпейера, выбравшего наш город среди всех прочих… [Наше государство] обогатится… трудолюбием и силой духа этого человека. Поскольку такое нововведение… должно поддерживаться и лелеяться всеми нашими силами и благоволением и [поскольку] вышеназванный мастер Иоганн, страдающий от больших расходов на свое хозяйство и заработную плату своих мастеров, должен быть обеспечен средствами, чтобы он мог продолжать в лучшем духе и считал свое искусство печатания чем-то, что следует расширить, а не чем-то, что следует забросить… лорды настоящего Совета… постановили, что в течение следующих пяти лет никто не должен иметь желания, возможности, силы или дерзости практиковать указанное искусство»⁵⁵.

Город вскоре стал одним из главных центров производства книг и домом лучших типографов, литейщиков, печатников и книжных специалистов – Венеция навсегда вошла в историю печати. Многие шрифты, используемые сегодня, включая курсив и формат энхиридиона, предшественника сегодняшнего справочника, были разработаны учениками Иоганна фон Шпейера и их преемниками.

Слава и репутация Светлейшей Республики, безусловно, возросли благодаря ее роли в развитии искусства печати, но привилегия, предоставленная ею Иоганну фон Шпейеру, не помешала распространению печатного станка в других городах. Он появился в Париже в 1470 году, в Валенсии в 1473-м, в Барселоне в 1475-м и в Лондоне в 1476-м, а вскоре и в каждом европейском городе, большом и маленьком. Вместе со станком распространились и меры, принятые в Венеции для защиты и поощрения «светлых умов», знавших, как с ним работать. Пришедшие позже идеи о защите книготорговли напрямую вытекают из изобретенной в Венеции в XV веке схемы, столь великодушно настроенной по отношению к приезжающим в город светлым умам.

Созданные по образцу венецианского права привилегии предоставлялись книгопечатникам в Германии с 1479 года, в Португалии с 1502-го, в Испании с 1506-го, во Франции с 1515-го и в Англии с 1518-го. Чем больше такие гранты временных монополий распространялись по Европе, тем более конкретными они становились. Если Шпейер получил исключительное право на эксплуатацию печатного станка в принципе, то более поздние гранты в других городах давали право печатать не любую книгу, а определенные виды книг – например, по праву, медицине или теологии. Вскоре привилегии стали предоставляться не для категорий, а для отдельных произведений – и они предоставлялись не авторам, а печатникам, которые могли превратить рукопись в книгу⁵⁶. Современное авторское право, пусть и до его появления еще было несколько веков, уходит корнями в эти привилегии печати раннего Нового времени.

С середины XVI века было почти невозможно опубликовать что-либо длиннее песенного листа, не получив предварительно привилегию от герцога, епископа или другой гражданской или церковной власти. Система, созданная в целях щедрого поощрения развития искусства печати, превратилась в эффективное средство контроля за тем, как оно использовалось.

Вскоре эта система, хорошо работавшая в книгопечатании, была расширена для привлечения иммигрантов-ремесленников в других областях: например, новые способы ткачества и стеклоделия. Английские монархи, в частности, видели в системе привилегий мощный источник нового дохода. С конца 1400-х до 1600-х годов патентные грамоты выдавались по любому поводу за плату, уплаченную авансом или в рассрочку, для самых разных ремесел и навыков, далеко выходящих за рамки тех, что были недавно изобретены или привезены в Англию странствующими мастерами. Елизавета I превзошла в этом своих предшественников, выдавая привилегии на торговлю множеством предметов первой необходимости. Когда Шекспир ставил «Все хорошо, что хорошо кончается» в лондонском театре «Глобус», «добрая королева Бесс» сгребала деньги за патенты на изюм, железо, порох, карты, бычьи голени, китовый жир, анис, уксус, морской уголь⁵⁷, сталь, щетки, горшки, селитру, свинец, жир из ворвани и многие другие повседневные товары той эпохи⁵⁸.

Широкое использование королевских привилегий для извлечения ренты серьезно ограничивало экономическую жизнь общества и вызывало большой гнев среди торговцев и предпринимателей. Им становилось все труднее начинать дело, не натыкаясь на держателя привилегий. Борьба против королевских привилегий (и против сборов, выплачиваемых монарху за их получение, называемых роялти) велась в парламенте и за его пределами, что в итоге полностью перевернуло законодательство.

Статут о монополиях 1624 года одним махом отменил все монополии. Это решение имело эпохальное значение для Англии. Позволив возникнуть более свободной форме торговле, Статут в конечном счете превратил страну в коммерческую столицу Европы и мира. Однако, как это ни парадоксально, он не отменил патенты, изначальную форму защиты монополий. В одном из разделов закона говорилось, что его положения «не распространяются на любые патентные письма и гранты на привилегии сроком до 14 лет, выданные ранее на исключительную разработку нового производства в этом Королевстве первым и истинным изобретателям таких производств, которыми другие во время выдачи таких патентов и грантов не пользовались, с тем чтобы они не противоречили закону, или не наносили вреда государству путем повышения цен на товары внутри страны или ущерба торговле, или в целом не создавали неудобств».

Эти старые слова – первоисточник идеи, что изобретения («новые производства») могут оправдывать выдачу привилегии (патента) «первому и истинному изобретателю» при условии, что изобретение «не противоречит закону» или не вредит государству. Эти слова остаются практически неизменными в современном британском и американском патентном праве. Гораздо менее очевидна их связь с современным авторским правом.

«Компания книготорговцев» (Stationers’ Company⁵⁹) имела привилегию предоставлять права на отдельные книги по королевскому Патентному письму, а потому Статут 1624 года не затронул издательские монополии. Тем не менее в нем таилась игра слов. Поскольку книги были изготовленными предметами, и каждая книга отличалась от всех, что были до нее, то любая публикация могла быть названа новым производством, тем самым оправдывая привилегию, которой уже пользовался ее издатель. Но нужды в такой игре слов не было, и это устраивало обе стороны. Печатники были рады сохранить свои вечные книжные монополии, а государство было счастливо позволять им контролировать печатную продукцию от имени короны.

Авторское право родилось в рамках борьбы за контроль над печатным словом, но в итоге преобразилось в инструмент контроля над почти всем остальным.

4
Авторство и ответственность

Весной 2020 года, в разгар пандемии COVID-19, советник и зять президента Дональда Трампа Джаред Кушнер заявил в интервью, что Трамп «собирается владеть» выходом страны из карантина⁶⁰. Хотя Кушнер, конечно, не знал об этом, его использование глагола «владеть» (own) было бы столь же привычным в Англии XVII века, как и в Древнем Риме. Кушнер имел в виду «приписать себе» не в имущественном, а в моральном смысле с неизбежным следствием в виде «взять ответственность за». Владеть имуществом – это не просто иметь на него право собственности, но и отвечать за него. Вот почему именно домовладельцы, а не арендаторы, оформляют страховку на дом.

С момента изобретения книгопечатания и до конца XVIII века книги рассматривались как мощный инструмент распространения новых идей. Некоторые из этих идей были хорошими, другие – не особо. Власти того времени – в основном церковь и Корона – считали своим долгом поощрять хорошее и подавлять плохое. Система привилегий позволяла им делать это разными способами. В королевской Франции ни одна книга не могла быть издана законно без «одобрения и привилегии короля». В Англии контроль осуществлялся через гильдию печатников, Stationers’ Company. Никто кроме членов гильдии не имел права печатать книги в Лондоне, и ни один член гильдии не имел права печатать книги, не одобренные привилегией. Гильдия вела реестр, в котором записывалось, что будет напечатано и кем, и поэтому если бы в печать вышла какая-то неавторизованная книга, то сразу стало бы ясно, кто за это ответит. Эти меры пытались решить проблему, не решенную до сих пор: как мы знаем, сегодня распространение фейковых новостей, ложных слухов и сумасшедших идей может привести к беспорядкам даже в самых надежных демократиях⁶¹. Как безошибочно отделить хорошие книги от плохих постов – это проблема, которую ни один закон до конца не решил.

Закон о лицензировании печати (Licensing of the Press Act) 1662 года, подтвердивший монополию книготорговцев на печатание книг, позволял их членам владеть всеми правами на зарегистрированные ими книги, но его главной целью было заставить членов гильдии печатников выполнять функции королевских цензоров, о чем ясно говорится в названии закона: «Закон о предотвращении злоупотреблений при печатании подстрекательских, изменнических и нелицензированных книг и брошюр, а также о регулировании книгопечатания и печатных станков». За публикацию текстов с неприятным для церкви или Короны содержанием следовало подчас жесткое наказание. В 1634 году пуританский полемист Уильям Принн⁶² был приговорен к пожизненному заключению, огромному штрафу и отрезанию ушей за те предложения в «Биче игрока» (Histriomastix), которые сочли скрытым оскорблением королевы Генриетты Марии⁶³. Он не владел текстом в современном смысле слова – им владел книгопечатник, но он, несомненно, владел им в другом, более глубоком смысле, в том, в котором его использовал зять Трампа.

Статус привилегий зависит от престижа покровителя, который их предоставляет. Таким образом, судьба системы привилегий неразрывно связана с переменами во власти и положением покровителей. За прошедшие столетия прелаты и герцоги потеряли свой авторитет и престиж, но само покровительство – или патронаж – не исчезло, а стало главной чертой культуры наших дней. Значительная часть современной науки финансируется при покровительстве национальных институтов и исследовательских советов, и многие писатели находят прибыльные позиции в университетских кампусах. Творческие начинания поддерживаются премиями, грантами и стипендиями, которые предлагаются филантропами, благотворительными учреждениями, национальными и международными схемами финансирования. Почему эти проявления патронажа еще не отвергли как давно устаревшую форму социальной организации, пришедшую к нам из века королей и епископов? Потому что современные покровители – это университеты, экспертные группы и достойные миллиардеры, которые сейчас пользуются легитимностью и престижем – и поэтому могут предоставлять знаки уважения вместе с выделяемыми ими средствами.

В эпоху раннего Нового времени сопротивление печатным привилегиям шло рука об руку с ростом сомнений в легитимности королевской и церковной власти. Ослабление феодальных монархий и растущая секуляризация⁶⁴ европейских обществ в XVII и XVIII веках были главной причиной возникновения новых идей, как книгопечатание может контролироваться.

Мишель Фуко⁶⁵ однажды утверждал, что книги действительно начали иметь авторов только тогда, когда авторы стали подвергаться наказанию. Исторически, утверждал он, «письмо было по сути актом… жестом, чреватым рисками, прежде чем стать товаром, попавшим в круговорот собственности»⁶⁶. Даниэль Дефо, автор «Робинзона Крузо», понял бы, что имел в виду Фуко. Он был «подвергнут наказанию» в 1703 году: его посадили к позорному столбу на три дня за совершение «подстрекательского пасквиля»⁶⁷ в сатирическом памфлете под названием «Простейший способ разделаться с инакомыслящими» (The Shortest Way with the Dissenters, 1702), а затем заключили в тюрьму. После освобождения он написал предложение о новом законе о печати, которое предвосхитило саму идею Фуко, но наоборот: «Если автор не имеет права на книгу после того, как он ее создал, и эта выгода не принадлежит ему… было бы излишне сурово, если бы закон пытался наказать автора за нее»⁶⁸.

На основе мучительно приобретенного опыта знаменитый писатель пишет: «любой, кто владел произведением в том смысле, что может быть подвергнут наказанию за то, что оно не соответствовало правящему консенсусу, должен был по праву владеть им и в плане извлечения выгоды».

Однако баланс прав и обязанностей, к которому призывал Дефо и который вроде как соответствует естественной справедливости, в современности был отброшен социальными сетями. Например, лицензия конечного пользователя⁶⁹, которую вы принимаете при регистрации в Facebook⁷⁰, предоставляет компании множество прав на использование ваших данных и постов, но оставляет авторские права за вами. «Вы (пользователь) предоставляете нам (компании) неисключительную, передаваемую, сублицензируемую, безвозмездную и всемирную лицензию на размещение, использование, распространение, изменение, запуск, копирование, публичное исполнение или показ, перевод и создание производных работ вашего контента», – гласит текущая формулировка, при этом «вы владеете правами интеллектуальной собственности (такими как авторские права или товарные знаки) на любой такой контент, который вы создаете и которым делитесь⁷¹. Таким нехитрым образом Facebook имеет право делать с вашим постом все, что захочет, но он защищен от претензий о нарушении авторских прав, возникающих из-за пользовательских постов, благодаря законам конца XX века, предоставляющим соответствующую защиту. Это означает, что вы отказываетесь от всех вторичных и монетизируемых видов использования материала, который вы публикуете, но именно вы, а не Facebook, должны за него отвечать. Это похоже на шутку, но она не должна нас смешить.

В конце XVII века интеллектуальная собственность, как сказал бы Фуко, «попала в кругооборот собственности», возникший, как мы можем сейчас увидеть, из игры с двойным значением глагола «владеть».

И это был не последний случай игры слов в истории авторского права.

5
Книги до авторского права

Торговали книгами по крайней мере со времен Древней Греции. До последних этапов Римской империи в IV веке их писали на рулонах папируса и многократно копировали грамотные рабы в специальных мастерских, которые называли скрипториями. Свитки принадлежали владельцам рабов, но их содержание не принадлежало никому. Писатели же продавали свои рукописи скрипториям для копирования, и не было ничего необычного в том, что за это они получали солидные гонорары, хотя в Риме, как и в Древнем Китае, работа пером (или, скорее, стилусом или кистью) не считалась почетной профессией. Менее известные писатели часто платили скрипториям за изготовление копий, так же как многие современные авторы платят издательским фирмам, чтобы их работы вообще были напечатаны. Поэтому было бы неверно сказать, что книжный бизнес возник только после изобретения книгопечатания – и в Античности, и в Средних веках, будучи очень дорогими вещами, известные произведения все равно достигали всех уголков мира и на Западе, и на Востоке. Но при этом их можно было встретить только в домах богатых людей, а в более поздние времена – в монастырях и дворцах епископов и королевских семей.

Тот формат книги, который нам знаком, называется кодексом – текст написан на листах, скрепленных вместе таким образом, что их можно перелистывать. Ранняя христианская церковь начала использовать формат для своих текстов, и с V века кодекс быстро вытеснил свиток из Европы. Переписывание кодекса столь же трудоемко, как и переписывание свитка, но при этом большую часть требуемой работы бесплатно выполняли христианские монахи и монахини. Впрочем, скопированные таким образом книги оставались драгоценностью. Книги принадлежали тому, кто их скопировал, а эти владельцы могли свободно давать их взаймы и разрешать делать другие копии без ссылки на какого-либо предыдущего правообладателя.

Печать – одно из Четырех великих китайских изобретений. Она появилась во времена династии Тан⁷² в VIII веке и делалась методом ксилографии. Мастер вырезал на деревянной доске зеркальное отражение фрагмента текста, подготовленного до этого писцом на бумаге (еще одном китайском изобретении)⁷³. На каждом получившемся деревянном блоке помещалась одна страница текста, а количество слов на нем зависело от размера бумаги и символов. Блоки могли пригодиться всего один раз, а могли применяться на протяжении многих лет (а то и веков) для печати сотен и тысяч копий. Они позволяли коллекционерам книг (аристократам, ученым, монахам) собирать гигантские библиотеки неизменяемого текста, что было очень важно в китайской культуре, основанной на подражании великим и продолжении их традиции. Неизменяемого – потому что блок нельзя было разобрать, а потому вырезанные на них иероглифы нельзя было пересобрать в другом порядке и применить для печати другого произведения. Поэтому в Китае не возникали вопросы, кому принадлежало литературное, философское или научное произведение, ведь их копии мог печатать только владелец оригинального деревянного блока.

На Западе печать делалась совершенно иным способом, что сделало вопрос владения и контроля гораздо более сложным. Устройство, изобретенное Гутенбергом в Майнце в 1458 году, представляло собой переделанный винный пресс, в котором винтовой механизм оказывал мягкое давление на лист бумаги, положенный на покрытую чернилами поверхность. Эта поверхность была не резным деревянным блоком, а подносом, плотно набитым многоразовыми металлическими деталями, каждая из которых была отлита в форме зеркального отображения буквы алфавита (или пустоты, или знака препинания). Они изготавливались из нового сплава свинца и меди, достаточно мягкого, чтобы сделать возможным многократное литье, и достаточно твердого, чтобы выдерживать 2000–3000 отпечатков. Фактически, реальным ограничением тиража был не износ получившегося шрифта, а ослабевающее сопротивление деревянной рамы, в которую был установлен поднос. Когда рама начинала изгибаться, отдельные буквы в композиции начинали смещаться и наклоняться, и в итоге смешивались друг с другом. Если вы наткнетесь на книгу, напечатанную ранее 1830-х годов, и увидите, что нижняя строка на странице устремлена вниз в угол, знайте, что ваша книга была выпущена на последнем издыхании печатного станка.

Печать с помощью подвижных и многоразовых свинцовых шрифтов – эталон современного промышленного производства. Несмотря на высокие затраты на первоначальную настройку, предельная себестоимость каждого произведенного изделия стремится к нулю, пусть и не достигает его. Один набор выдерживал печать около 3000 экземпляров, так что основным расходом на печать книги, помимо оборудования и бумаги, была зарплата наборщиков. На такой технологической основе зародилась классическая западная издательская бизнес-модель, правившая книжным миром с 1458 года до начала XIX века.

В этой модели привилегии и патенты решали два насущных вопроса. Во-первых, как печатник получает право собственности на рукопись и разрешение на печать книги по ней? Простой ответ: либо купив его у автора, либо получив привилегию от властей (часто за плату) на печать классического или «неавторского» произведения (например, Библии). Во-вторых, раз произведение напечатано и стало доступно каждому, что мешает покупателю начать перепечатывать его? Такому покупателю не придется тратить деньги на покупку рукописи и не надо будет платить за привилегию властям, а значит, перепечатчик сможет отобрать рынок у оригинального издательства, продавая копии по более низким ценам. Первоначальный тираж распродается далеко не сразу, в то время как начать перепечатывание издания можно всего за несколько дней (при наличии опытной команды наборщиков) – вот почему на самом фундаментальном уровне западный книжный бизнес нежизнеспособен без принудительного регулирования рынка.

Печатники вовсе не были против режима привилегий и патентов. Они были нужны им для нормального функционирования бизнеса. В свою очередь, государственные органы, обеспокоенные распространением через книги богохульных и антигосударственных взглядов, стремились привлечь печатников на свою сторону и поставить их под государственный контроль. В Париже, как и в Лондоне, количество печатных станков было ограничено законом, а права и обязанности печатников были кодифицированы посредством торговых практик и создания саморегулирующихся гильдий.

Побочным (но нужным) эффектом этого регулирования стало предоставление членам печатных гильдий монополии на производство и продажу целых категорий литературы – поэзии, драмы, беллетристики, науки, философии, теологии и т. д. Издательское дело было поделено между династиями печатников, образовывающих своеобразные книжные картели⁷⁴ – гильдии. С согласия властей печатники печатали произведения – и фактически эти произведения принадлежали им, потому что ни один другой член картеля не осмелился бы перепечатать уже опубликованный текст. Например, в Лондоне почти все пьесы Шекспира были напечатаны династией печатников Тонсон⁷⁵ – по сути, она владела Шекспиром так же, как другие владели Чосером⁷⁶, Мильтоном⁷⁷, Драйденом⁷⁸ и другими авторами. Монополии на произведения, зарегистрированные на членов Stationers’ Company, были собраны в акционерное общество The English Stock⁷⁹. Печатники-издатели часто заключали синдикатные соглашения⁸⁰ касательно собраний сочинений, длинных книжных серий и роскошных изданий. В рамках The English Stock существовал оживленный вторичный рынок того, что мы сейчас бы назвали литературными правами: издатели продавали произведения друг другу и даже доли от доходов с них. Но Тонсон и его коллеги не думали об этих активах как о правах, считая их имуществом – либо в материальном смысле (в одном ряду с домами, землей и лошадьми), либо в смысле долей в коллективных предприятиях (в одном ряду с торговыми судами и угольными шахтами).

Вот почему изобретение печатного станка не принесло ожидаемого снижения стоимости книг. В XVI–XVIII веках английские и французские книги оставались недоступными для простых людей. Они были предметами роскоши не из-за дороговизны производства, а потому, что сплетение государственного регулирования с частными интересами позволило книгоиздателям устанавливать высокие цены без какой-либо конкуренции.

Но по какой логике кто-то мог заявить о владении трудами Гомера, Вергилия или Тацита⁸¹, которые жили и творили задолго до того, как в Китае, не говоря уже об Англии, появилось книгопечатание? Почему издатель Тонсон может жить за счет Гамлета и Лира, хотя сам Шекспир зарабатывал себе на хлеб, руководя театральной труппой?

К концу XVII века многим стало казаться, что книжный бизнес – это презренное занятие для пухлых печатников, которые охотно занимались цензурой, не давая распространяться новым идеям. Страсти накалялись.

6
Как появилась собственность

Собственность не существует в природе, но при этом является краеугольным камнем современного общества. Откуда она взялась? И как определяется, кому она принадлежит? Вот как на этот вопрос отвечает Янош Секей⁸², описывая сценку в школе в бедной венгерской деревушке:

«– Скажите мне, дети… думали ли вы когда-нибудь, кому принадлежит снег?
Громкий смех.
– Никому! – выкрикнул один мальчик.
– Богу! – сказал другой.
– А если кто-то сделает снеговика из этого снега, кому принадлежит снеговик?
– Тому, кто его сделал, – доносится ответ.
– Хмм… – пробормотал учитель. – А если кто-то вспашет необработанную землю, засеет ее и будет следить за ней, чтобы она стала пшеничным полем, кому это поле принадлежит?
– Тому, кто вспахал и засеял.
– Правда? – кивнул учитель. – Скажи, Петер Балога, твой отец пашет, сеет и собирает урожай, так ведь?
– Да, господин.
– И сколько земли ему принадлежит?
– Нисколько, господин.
– Правда? – учитель сделал удивленное лицо, будто он только-только узнал об этом. – Тогда здесь что-то пошло не так, вы согласны, дети?»⁸³

Этот диалог – провокационная зарисовка на философскую теорию, разработанную в XVII веке в Англии Джоном Локком. Аргумент Локка состоял в том, что право собственности на землю – а она была основным источником богатства в те времена – возникало из труда, который был вложен в ее вспашку и посев, так что ее плоды – пшеница, сено, морковь или яблоки – не были дарами Бога, природы или суверена, а творением человеческого труда. Первые люди, заставившие землю приносить плоды, приобрели моральное и, в конечном счете, формальное право собственности на землю, и поэтому по законам наследования нынешнее распределение собственности было оправдано трудом, затраченным предками. Трудовая теория собственности пришлась по нраву среднему классу, который все более скептически относился к традиционной идее, что землю распределяет король, помазанный на царство самим Богом⁸⁴.

Но что насчет «собственности» лондонских книготорговцев? Далеко не весь труд над принадлежащими им произведениями был проделан именно ими. Кроме того, книги обладают свойствами, которые нелегко вписать в общую идею собственности Локка.

Материальные блага – земля, дом, кусок говядины – могут легко быть переданы от одного владельца к другому. Их можно подарить или продать – как члены The Stationers’ Company продавали друг другу произведения. Но здесь можно заметить большую разницу. Владелец земельного участка может не дать остальным возделывать его. Обладатель куска говядины может съесть его – и все, куска больше нет. Хозяин дома может в нем жить, но тогда другой не сможет в него заселиться. Материальные блага исчерпаемы (как говядина) и ограничены в доступе (как дома). Но литературные произведения, наука и философия не являются ни исчерпаемыми, ни ограниченными в доступе. После вашего прочтения книги ее содержание не меняется. Вы можете поделиться художественным или научным произведением с кем угодно еще, и оно не потеряет своей ценности. Материальная книга может быть собственностью, как и любая другая, но ее использование – и ее полезность – открыты, неконтролируемы и не ограничены временем. Трудовая теория собственности ничего не может объяснить, когда дело касается нематериальных благ. Несмотря на эту очевидную загвоздку, аргументы в пользу строгих законов об авторском праве по-прежнему часто используют идею XVII века, что «неправильно пожинать то, что не посеял»⁸⁵.

Теория Локка предоставила аргументы таким людям, как Даниэль Дефо, который был далеко не единственным мыслителем своего времени, решительно утверждавшим, что творческие произведения по праву принадлежат тем, кто их придумал. «Книга – собственность автора, – гремел он, – она – дитя его воображения, отродье его мозга»⁸⁶. Но даже эта звучная шутка не совсем верна и играет на двойном смысле слова «владеть»: хотя родители могут нести ответственность за своего ребенка в течение (довольно ограниченного) количества лет, они не вольны распоряжаться им по своему усмотрению; в частности, им не разрешается продавать свое дитя.

Может быть, именно поэтому эта метафора не прижилась у писателей, желавших разорвать хватку The Stationers’ Company. Они прибегали к другим аргументативным стратегиям. Самая простая из них состояла в том, чтобы уподобить разум земельному поместью и думать о поэмах и пьесах как о плодах, выращенных трудом интеллектуальных земледельцев. Эссеист Джозеф Аддисон⁸⁷, например, рассказал историю о знакомом плодовитом легковесном авторе, получавшем приличный доход от писательства, и объяснил, что «мозг, который был его поместьем, регулярно давал плоды, так же, как и земельные участки других людей»⁸⁸.

Все это, конечно, просто риторика, но она превратилась в веру, а затем в доктрину. Вопрос в том, кто на самом деле посеял семена этих плодов и откуда они изначально взялись? Ответ на него было найти не так-то просто.

7
Краткая история гения

Вплоть до XVIII века считалось, что все идеи рождаются где-то извне, а не в мозгах простых смертных. Древнегреческие и римские авторы приписывали их богам или древним мудрецам, которые были ближе к богам, чем они сами. В XVII веке французский поэт Никола Буало⁸⁹ продолжал настаивать на том, что только небеса могут быть источником поэзии:

S’il ne sent point du ciel l’influence secrète
Si son astre en naissant ne l’a formé poète
Dans son génie étroit il est toujours captif.⁹⁰ ⁹¹

В то время христианская церковь заявляла в рифмованном двустишии, что «знание есть дар Божий и поэтому не может быть продано» (Scientia donum dei est, Unde vendi non potest), основанном на строке Евангелия, которую взял на вооружение Мартин Лютер⁹²: «Даром получили, даром давайте»⁹³.

Лозунг движения за свободное программное обеспечение «Информация хочет быть свободной»⁹⁴ не так современен, как могут подумать его сторонники. На самом деле, это отправная точка всей истории, которую нам предстоит рассказать.

Интеллектуальная собственность не могла бы возникнуть без коренного перелома в понимании первоначального источника всего творчества. В ходе него источник новых идей переместился из рук Бога в головы отдельных человеческих субъектов. В этой концепции не было ничего очевидного тогда, да и сейчас оно не остается без возражений: не все сегодня даже верят, что новые идеи в принципе существуют. Древнееврейское изречение «нет ничего нового под солнцем», переведенное святым Иеронимом⁹⁵ как sub sole nihil novum est⁹⁶, и сейчас порождает скептицизм насчет обоснованности собственности на идеи и выражения – это мы уже видели на примере эссе Джонатана Летема.

Однако в XVII и XVIII веках писателям, все более недовольным властью Короны, церкви и их приспешников в Stationers’ Company в мире идей, нужно было новое обоснование их претензий на интеллектуальную собственность. Метафоры вроде сравнения поэзии с дитем или разума с возделываемой землей были весьма ограничены, им нужна была совершенно новая концепция. Решение предложил не полемист и не философ, а старый поэт, проведший большую часть своей жизни в поиске покровительства у влиятельных вельмож, которые затем обанкротились. В почтенном возрасте 75 лет Эдуард Юнг⁹⁷ написал открытое письмо писателю Сэмюэлу Ричардсону⁹⁸, автору «Памелы» и «Клариссы», и предложил новую идею происхождения оригинальных произведений, а слово, которое он для этого использовал, было гений.

Он не дал формального определения понятию «оригинального сочинения», а лишь попросил своего адресата довольствоваться «тем, что все признают, что одни сочинения менее, а другие более оригинальны… [последние] расширяют владения Республики наук, присоединяя к ней новые области». Но при этом он дал новый ответ на вопрос, где и как возникают эти «более оригинальные» сочинения: «Можно сказать, что оригинал имеет растительную природу; он возникает спонтанно из жизненного корня гения; он растет, а не создается…»

Источник человеческого творчества, утверждал он, лежит не в чем-то внешнем по отношению к человеку, а в особой способности, которой обладают лишь некоторые люди. Гений – так он называл эту способность, а также людей, обладавших ею, – не был редким, но принадлежал исключительно индивидууму, так что все новые идеи порождались реальными людьми. Аргумент уподоблял этих особых людей богам древности, но это не главное. «Мысли Юнга об оригинальном сочинении» (Conjectures on Original Composition, 1759) разрушили устоявшиеся верования и дали новое понимание отношениям между старым и новым.

Слово, которое Юнг использовал для этой магической способности добавлять новый материал к мировому запасу идей и произведений, имеет любопытную историю. Оно похоже на заимствование из латыни, но в Древнем Риме слово genius относилось к богу определенного рода – тому, который был привязан к определенному месту, охраняя его от всех остальных. Юнг, понятно, вовсе не его имел в виду, хотя это значение genius все еще остается в выражении national genius в английском языке и во французском языке в Génie de la liberté, названии статуи на площади Бастилии. Использование Юнгом слова genius на самом деле происходит от совершенно другого латинского термина, ingenium, означающего врожденную способность говорить легко и умело, без которой оратору не обойтись. В итальянском языке ingenium превращается в ingenio (как мы видели в Венецианском статуте о патентах), которое указывает на природную силу ума, смекалку, проявляющуюся в практических или теоретических занятиях, – то, что в английском языке называлось native wit, а во французском esprit. Каким-то образом два латинских слова ingenium и genius слились, и во французском, и в английском, как и во многих других языках, слово genius теперь обозначает оба понятия⁹⁹.

Иронично, что Юнг не сам придумал идею гения. Он всего лишь удачно выразил и сделал популярнее мысль, которая уже была распространена. Немецкий поэт Гёте даже учился английскому языку по «Мыслям» Юнга. Он нашел в них изумительное описание того, во что он сам верил, а затем передал работу своему молодому коллеге Фридриху Шиллеру, который перевел ее на немецкий язык¹⁰⁰. Именно на этом языке «Мысли» объясняли и способствовали великому расцвету литературы и искусства в континентальной Европе. Юнг настаивал на том, что гениальность не является чем-то особенно редким и свойственна не только образованной элите. «Было много гениев, которые не умели ни писать, ни читать», – писал он. Гении могли совершать ошибки и пренебрегать общественным чувством вкуса, но носителями новой магии их делало то, что они создавали оригинальные сочинения.

Во Франции та же идея нашла свое выражение в Encyclopédie¹⁰¹, первой попытке собрать все мировое знание в алфавитном порядке. В статье о génie перечислены занятия, в которых можно найти «гениальных людей»: это не только искусства и науки, но также предпринимательство и государственное управление (как ни странно, математика не упоминается). Как и Эдуард Юнг, автор этой энциклопедической статьи не утверждает, что гении были мастерами своего дела. Они могли совершать ошибки и пренебрегать общественным вкусом, но где бы ни появлялись такие творцы, они меняли «природу вещей»: «Его характер распространяется на все, к чему он прикасается; и его разум, делая прыжок за пределы прошлого и настоящего, освещает будущее: он выходит за рамки своего времени, которое может лишь следовать по его стопам»¹⁰².

Это очень похоже на объяснение более позднего тропа в романтизме – безденежный, еще не признанный гений, пишущий стихи при свечах, чтобы согреть умирающую возлюбленную (в конце концов, это главная тема «Богемы» Джакомо Пуччини¹⁰³). Хотя сегодня может показаться, что учение об индивидуальной гениальности лежит в основе самой концепции интеллектуальной собственности, оно не предшествовало изобретению авторского права. Оно появилось лишь спустя более чем 70 лет.

Главная причина проблем – это решения, гласит закон Севарейда¹⁰⁴. Ранняя история авторского права тому показательный пример.

8
Статут королевы Анны

Авторское право не означает и никогда не означало право делать дубликаты. Английское слово copy, произошедшее от латинского copia, «полнота, множество» (как в cornucopia, «рог изобилия»), долгое время использовалось для обозначения работы писцов, которые «заполняли» старый текст, чтобы создать более красивую новую его версию. Но основное значение слова copy было фактическим продуктом действия писателя, то есть самим произведением, а не его изданием. В современном английском языке «копией журналиста» (a journalist’s copy) называют сами сюжеты журналистов, а не их дубликаты; то же самое касается «редакторов копий» (copy-editors), поправляющих не дубликаты, а фрагменты текста¹⁰⁵. По этой причине права, которые издатели-печатники имели на выпускаемые книги, назывались копиями (copies); когда они продавали друг другу долю в новом издании Чосера или Драйдена, они фактически торговали правом на издание (сору). Когда в начале XVIII века появился термин «право на копию» (copy-right), он означал лишь привилегию печатать и публиковать текст.

В 1695 году истек срок действия английского Закона о лицензировании печати 1662 года, который закреплял контроль компании The Stationers’ Company над печатными книгами. Его могли продлить, но в результате политического тупика, мало чем отличающегося от сегодняшних прений в парламентах, этого сделано не было. Внезапно не оказалось никакой правовой основы для исключительных и постоянных прав печатников-издателей на копии, которыми они владели. В принципе, теперь любой мог печатать что угодно. Катастрофу для устоявшихся книготорговых предприятий усугубила широкая доступность печатных станков за пределами Лондона и в соседних юрисдикциях вроде Шотландии и Ирландии. Нужно было что-то делать, но что?

По этому вопросу разгорелась нешуточная дискуссия. Были составлены предложения, выдвинуты законопроекты, в прессе проходили публичные дебаты. В течение 15 лет вопрос оставался нерешенным. Кто на самом деле должен иметь законное право собственности на копию писателя? Разве литературные и философские произведения не должны принадлежать по праву всем? Но если так, то как тогда печать и издательское дело смогут быть достаточно прибыльными, чтобы продолжить публикацию новых и старых произведений? И если право собственности на копию посчитать обычной собственностью, можно ли оправдать «огораживание» важнейших произведений – Гомера, Вергилия, Шекспира и самой Библии?

В дискуссию вступил сам Джон Локк: «Конечно, кажется абсурдом, что какое-либо лицо или компания теперь имеют исключительное право на печать трудов Цицерона, Цезаря или Тита Ливия¹⁰⁶, живших за много веков до них; в природе не может быть никакой причины, почему я, если бы счел это нужным, не смог бы напечатать их так же хорошо, как Stationers’ Company. Свобода каждого человека печатать эти труды, безусловно, является способом сделать их издания дешевле и лучше»¹⁰⁷.

Лоббисты печатников ответили Локку следующим образом: «Принимая во внимание, что вольность, которую в последнее время позволили себе печатники, книготорговцы и другие лица, печатая и перепечатывая изданные книги без согласия авторов, за которыми остается несомненная собственность на такие книги, что есть продукт их учения и труда, или тех лиц, кому авторы законно передали свое право, является не только действительным препятствием для учения вообще, но и явным вторжением в собственность законных владельцев, к их ущербу, а часто и к разорению их и их семей…»¹⁰⁸

В целом, апологеты Stationers’ Company здесь не лгали, даже если никто из них по-настоящему не разорился. А обанкротившийся издатель – это последнее, чего хочет писатель.

Главным фаворитом в ворохе различных решений проблемы стало предложение переуступки права собственности на копию отдельным членам Stationers’ Company, которая сама сильно вмешивалась в разработку нового законопроекта. Однако в какой-то момент парламентского процесса издатели-печатники сделали уступку, по которой авторы смогли бы получить фактическое право собственности на свои произведения, хотя и на ограниченный законом срок. Позже эта уступка дорого им обойдется, но то, что тогда удалось провернуть Stationers Company, было по меньшей мере изобретательно. В законопроекте они предложили наделять правом собственности на содержание печатных книг авторов или их правопреемников, то есть тех, кто покупал у авторов произведения для печати – то бишь, издателей. При этом ограниченный срок прав, который, согласно новому правилу, появился бы у писателей, не должен был применяться к предпринимателям, оплатившим их приобретение. На практике литературная собственность останется в руках издателей, где она пребывала на протяжении столетий. Проблема решена.

Статут королевы Анны 1710 года обычно рассматривается как начало современного авторского права. Если прочитать его первоначальную формулировку, то, конечно, можно только согласиться с этим:

«Что с и после десятого дня апреля 1710 года автор любой уже напечатанной книги, не обладающий долей Книги, или книготорговец, печатник или другое лицо или лица, которые приобрели или приобрели копию или копии любой Книги с целью напечатать или перепечатать их, будут иметь исключительное право и свободу печатать такую Книгу в течение срока, не превышающего в 21 год, начиная с указанного десятого дня апреля <…> И что Автор любой Книги или Книг, уже составленных и не напечатанных и не опубликованных или которые будут составлены впоследствии, и его правопреемник или правопреемники будут иметь исключительное право печатать и перепечатывать такую Книгу и Книги в течение срока в 14 лет, начиная со дня первой публикации их, и не более…»

«Акт о поощрении учености путем наделения авторов и покупателей правами на копирование печатных книг на нижеуказанный период времени» (Act for the Encouragement of Learning by Vesting the Copies of Printed Books in the Authors or Purchasers of such Copies, During the Times therein mentioned) – влияние этих формулировок на сегодняшний мир сложно переоценить – несколько смягчил широко распространенное негодование по поводу богатства и власти. Акт разрешал без каких-либо ограничений импорт книг, напечатанных на современных иностранных и древних языках; он предписывал издателям присылать в университетские библиотеки копии зарегистрированных произведений. Кроме того, он учредил специальный комитет под председательством архиепископа Кентерберийского для рассмотрения жалоб на взвинчивание издателями цен. Все эти уступки, впрочем, основывались на обманчивой игре слов. Может показаться, что акт давал авторам права на получение выгоды с их произведений на срок до 28 лет, но издатели воспринимали это так, что в течение этого срока они могли выкупить права у писателей, а затем владеть ими вечно. Формулировка акта лишь наложила заплатку поверх базового противоречия между правом, ограниченным в сроке действия законом, и собственностью, которая по природе своей бессрочна. Противоречие это привело к многовековым спорам и так и не было разрешено. Когда законопроект только проходил через парламент, Даниэль Дефо, понявший всю путанность формулировок, назвал его «позорным разгромом собственности личности, а именно, его книг»¹⁰⁹.

Как бы то ни было, Статут королевы Анны восстановил порядок на лондонском книжном рынке, предоставив наконец издателям законное основание для преследования и аннулирования пиратских изданий, напечатанных до этого в Шотландии и других регионах королевства.

Первая попытка прояснить закон была предпринята в 1716 году, когда лондонский издатель зарегистрировал свое намерение выпустить английский перевод произведения, изначально опубликованного на латыни. Брат и наследник тогда уже покойного автора, Томас Бёрнет, обратился в суд, чтобы предотвратить публикацию перевода, причем не столько ради денег, сколько по соображениям семейной чести. Бёрнет обосновал свой иск правами, предоставленными авторам Статутом королевы Анны, ведь он позволял пресекать несанкционированную перепечатку конкретного произведения – но был ли перевод тем же произведением или уже другим? Сейчас воспринимается как данность, что владельцы авторских прав также владеют правом и на переводы своей собственности, но в XVIII веке это было не очевидно – Статут королевы Анны ничего не говорил про переводы. Когда дело наконец дошло до Канцлерского суда¹¹⁰ в 1721 году, ответчик-издатель утверждал, что Статут был призван «поощрять науки, предоставляя автору доход от книги», но «не препятствовать переводу книги на другой язык, который в некоторых отношениях может быть назван другой книгой, а переводчик может быть назван автором, поскольку для этого требуется умение обращаться с языком». Так и было решено: лорд-канцлер постановил, что «такие усилия [как перевод] не подпадают под запрет закона»¹¹¹. Дело 1721 года стало причиной, почему Англия отказывалась полностью признавать право на перевод аж до 1911 года.

Рассматривая это дело, мы понимаем важное: что с самого момента своего появления «copy-right», как считали некоторые, выходил далеко за рамки просто права на печать. Борьба за переработку работ и производные произведения так же стара, как и само авторское право.

Любопытно, что несмотря на постановление канцлера, разрешающее переводам быть отдельными от оригинала самостоятельными работами по причине непопадания их под действие Статута, суд, тем не менее, вынес решение в пользу истца и запретил продажу этого конкретного перевода. Причиной такого парадокса стало содержание книги: суд счел, что шуточный выдуманный диалог Адама и Евы и другие «странные небылицы» не должны были быть доступны на простонародном языке. Сегодня такой довод назвали бы элитизмом и классизмом¹¹², но это еще и первый пример того, как общественный интерес был использован в качестве предлога, чтобы превратить закон об авторском праве в репрессивный инструмент.

Несмотря на судебный запрет перевода на английский язык книги Бёрнета, Stationers’ Company удалось распространить точку зрения, что Статут позволяет вести дела как раньше. После прочтения Акта могло сложиться впечатление, что стоит подождать конца 21-летнего срока и страну захлестнет волна новых дешевых изданий произведений, опубликованных до 1710 года. Но в 1731 году ничего не произошло. Не изменились цены и не увеличилась доступность произведений Чосера, Чапмена¹¹³, Шекспира или Мильтона. The Stationers’ Company с самого начала ясно дала понять, почему это должно было быть так: «Говорят, что нам должно быть достаточно многолетнего срока действия нашего исключительного права на печать. На это мы отвечаем, что если у нас есть право на десять лет, то у нас есть право навсегда. То, что человек владеет собственностью в течение 10 или 20 лет, ни в каком другом случае не считается оправданием того, чтобы другой человек ее у него отобрал…»¹¹⁴.

Пройдут десятилетия, прежде чем знаменитое изобретение авторского права в Статуте королевы Анны принесет перемены в отношения между писателями и издателями или изменит ситуацию с общественным доступом книг. Интеллектуальная собственность еще не возникла полностью: законодательное решение проблемы временного беспорядка в книготорговле не поставило точку в спорах вокруг авторского права, а просто сохранило статус-кво.

9
Миф о стимулирующем эффекте

Формулировка, использованная в названии Статута королевы Анны 1710 года, «о поощрении наук», была почти дословно повторена в названии Закона США об авторском праве 1790 года. Она регулярно приводится законодателями и судьями как аргумент в пользу того, что смысл интеллектуальной собственности – стимулировать творцов и изобретателей производить больше общественных благ. Вот несколько примеров: «Каждое увеличение срока действия или силы патентов стимулирует рост изобретательской активности». «Необходимо финансовое стимулирование, поощряющее производство и распространение интеллектуальных произведений». «Конечная цель авторского права – интеллектуальный рост в обществе, чего авторское право стремится достичь, предоставляя потенциальным творцам исключительный контроль над копированием их произведений, тем самым предоставляя им финансовый стимул для создания информативных, интеллектуально обогащающих произведений для общественного потребления».

Хотя эти заявления могут показаться кому-то сами собой разумеющимися, с ними явно что-то не так. Более длительный и сильный патент на болтовню, например, не будет стимулировать рост человеческой речи.

Стивену Сондхайму¹¹⁵ и Леонарду Бернстайну¹¹⁶ в написании «Вестсайдской истории» никак не помогло «финансовое стимулирование» потомков Линтотов и Тонсонов¹¹⁷, владельцев бессрочных прав на «Ромео и Джульетту». Если денежно поощряется не только написание новых работ, но и обладание старым хламом, то разве ведет такое поощрение к созданию информативных, интеллектуально обогащающих общество произведений? В любой другой серьезной научной дисциплине редакторы бы вычеркивали такие бессмысленные формулировки – и тем не менее они разбросаны повсюду в юридических текстах об авторском праве.

Сторонники усиления законов об авторском праве и патентах приводят в поддержку своей позиции введенные в XV веке в Венеции привилегии, дескать, в них пишется, что монополии и приносимая ими прибыль поощряет создание товаров, инструментов, пьес, поэм и песен. Но вот ведь незадача: в венецианском Статуте о привилегиях 1474 года ничего не говорится о стимулах. Принявший его Сенат писал про «острейших умов, способных придумывать и изобретать всевозможные гениальные приспособления», которые уже прибыли в Венецию иуже обогатили ее. Закон был создан, чтобы «изобретенные ими приспособления и изобретения не могли быть скопированы и сделаны другими, что обесчестило бы их». Да, конкурентам полагался штраф в размере ста дукатов, но это единственное упоминание о деньгах в Статуте – сдерживающий фактор для конкурентов, а не стимул для новых изобретений. Точно так же предоставленная в 1469 году Иоганну фон Шпейеру привилегия печати обещает «поддерживать и кормить» ремесленника и предоставлять ему средства для покрытия «больших расходов его домашнего хозяйства и заработной платы его ремесленников». Предоставленная Сенатом краткосрочная монополия была направлена только на то, чтобы помочь Иоганну фон Шпейеру «продолжать в лучшем расположении духа и считать свое искусство печати чем-то, что следует расширять, а не чем-то, что следует оставить». Привилегия поощряла продолжение работы с уже изобретенным печатным станком, а не создание чего-то нового.

Статут королевы Анны тоже нельзя назвать доказательством того, что изначальной целью авторского права было поощрение создания новых произведений. Джон Фезер, тщательно изучивший историю и разработку закона, приходит к выводу, что он был призван «обеспечить контроль над производством [книг] кучкой богатых капиталистов… [и] продолжающееся доминирование кучки лондонских фирм над английским издательским делом»¹¹⁸. Лайман Паттерсон, другой выдающийся специалист в этой области, называет Статут «законом о регулировании различных форм монополий»¹¹⁹. С ними не согласен Ронан Дизли, чьи слова мы приводили выше. Он рассматривает Статут как «компромисс, но не между книготорговцами и государством-цензором, а между авторами, книготорговцами и читателями»¹²⁰. Но «стимулирующий эффект», за который цепляются юристы, чтобы обосновать пользу авторского права, не обнаруживается ни в самом тексте Статута, ни в обсуждениях его разработки, ни в интерпретациях обоих ведущих ученых.

Статут королевы Анны нельзя рассматривать ни как победу книготорговцев, ни как признание прав авторов – прежде всего это триумф дипломатического языка. Его название позволило сторонам объединиться ради очевидно достойного дела. «Поощрение наук» было моральным обоснованием лишь в той же степени, что и компромиссным прикрытием для принятия закона. Но со временем формулировка стала восприниматься более буквально, чем изначально предполагалось, что дало крупным корпорациям возможность прикрыть захват авторских прав в невиданных масштабах риторикой «заботы об общественном благе».

Сама идея того, что писатели пишут, потому что им за это платят (и что они могли бы писать больше, если бы им больше платили) возникла спустя десятилетия после принятия Статута королевы Анны. Ее самая известная формулировка содержится в отрывке из «Жизни Сэмюэля Джонсона» (Life of Samuel Johnson) Босуэлла¹²¹. Под датой 5 апреля 1776 года биограф описывает следующий диалог с героем книги: «Когда я выразил искреннее желание, чтобы [Джонсон] что-нибудь сказал об Италии, он сказал: “Я не понимаю, как я мог бы написать книгу об Италии. Но я был бы рад получить 200 или 500 фунтов за такую работу”. Это показало… что он неизменно придерживался того странного мнения, которое он любил высказывать в ленивом расположении духа: “Только болваны что-то писали не ради денег”. Многочисленные примеры обратного придут на ум всем, кто разбирается в истории литературы».

Жаль, что ремарка Джонсона «только болваны что-то писали не ради денег», запомнилась лучше, чем мгновенное ее опровержение автором биографии. Чтобы понять неправоту Джонсона, нет нужды приводить «многочисленные примеры… в истории литературы», достаточно просто оглянуться. В Соединенных Штатах каждый год публикуются сотни тысяч новых книг, причем количество авторов примерно соответствует количеству книг¹²². Почти все их авторы зарабатывают либо гроши, либо вовсе ничего. Кто-то даже платит из собственного кармана, чтобы их работы были опубликованы в издательстве, а другие получают субсидию на публикацию от университетов, в которых они работают. В современном мире лишь небольшое количество авторов – быть может, 200 во Франции, тысяча в Великобритании – достаточно удачливы, чтобы зарабатывать на жизнь написанием книг. Более того, доходы авторов от писательства падали именно в те десятилетия, когда расширялись сфера охвата и срок действия авторского права. Последние десять лет доходы от писательства перешли в свободное падение и теперь, как правило, находятся ниже планки минимальной заработной платы¹²³. Согласно официальным данным, во Франции наблюдается долгосрочное падение писательских доходов и сокращение числа авторов, зарабатывающих исключительно творчеством¹²⁴. И все же люди продолжают писать! То же самое относится и к творцам в большинстве других областей: «Большинство людей искусства… [нынче] зарабатывают значительно меньше, чем они зарабатывали бы, не занимаясь искусством», – пишет британский экономист Рут Тауз¹²⁵. При этом производительность британских творческих отраслей не падает; напротив, они вносят больший вклад в ее экономику, чем автомобильная индустрия. Еще никогда в ходе человеческой истории не платили так мало стольким людям за так много.

Все те люди, что бьют рекорды по количеству зарегистрированных в ISBN¹²⁶ произведений в день, – они что, все болваны? Да, Максим Ровере писал, что идиоты повсюду вокруг нас¹²⁷, но нельзя же объяснить исключительно идиотизмом труд и идеи писателей со всего мира.

Люди сочиняют литературные произведения по самым разным причина, будь то самовыражение, сведение счетов, внутренняя нужда, простое удовольствие или поддержание престижа… Те же, кто пишет ради заработка, как правило, не отличаются оригинальностью – и не контролируют права на свои произведения.

Писательская халтура всегда обеспечивала доход незаметной части литературного мира: обитателям Граб-стрит¹²⁸ в XVIII веке, журналистам XIX–XX веков и литературным рабам XXI века – авторам бульварных романов, скрипт-докторам¹²⁹ и гострайтерам, пишущим тексты от лица знаменитостей. Иногда она поддерживала творцов с более высокими художественными амбициями: халтура позволяет выиграть время, нужное для создания достойных картин, песен, стихов и романов. Но, как предвидел Кондорсе в XVIII веке, литературная собственность, закрепленная за авторами, по сути, вознаграждает авторов мусорных произведений. Это же понимание лежит в основе яростной атаки на расширение авторских прав, с которой выступил в 1970 году Стивен Брейер, судья Верховного суда США: «Маловероятно, что “плод” или “награда” – это сумма денег, нужная, чтобы убедить человека написать книгу. Нет необходимости в законе об авторском праве, чтобы гарантировать выплату такой суммы, поскольку при отсутствии рабства автор не будет писать, пока ему не оплатят его “убеждающую” стоимость. “Плод” или “награда” тогда должны означать что-то еще».

И правда, они всегда значили нечто большее, начиная со времен Древнего Китая и заканчивая роскошными кампусами американских университетов сегодня:

«Можно легко представить себе более справедливую схему распределения бремени расходов, которая при этом поспособствует распространению серьезных работ, – в этом нам помогут субсидии, гранты или премии от правительства, фондов или университетов. Не будет несправедливым финансировать за счет налогов создание работ, которые приносят пользу не только покупателям, но и многим другим членам общества. Такая система сможет вознаградить автора в таком же, а то и в большем размере, чем система авторского права, при этом не ограничивая распространение его работы. На практичность такой системы – когда она ограничена работами, имеющими особую социальную ценность, – нам намекает тот факт, что сегодня целый ряд правительств и других учреждений присуждают гранты и премии такого рода. В Соединенных Штатах размеры такой поддержки достаточно ощутимы по сравнению с общими доходами научных, технических и даже художественных писателей от роялти»¹³⁰.

Брейер не ошибается, полагая, что мы никогда по-настоящему не отказывались от патронажа, даже в случае художественной литературы. Литературные резиденции, финансируемые благотворительными фондами и филантропами, ставки в колледжах и университетах, а также стипендии и премии приносят долгожданное облегчение оригинальным писателям в наши дни, когда опубликованные работы (чаще всего) приносят минимальный доход.

Если предполагаемый стимулирующий эффект закона об авторском праве настолько плохо работает и имеет столь сомнительную историческую основу, что же тогда говорить о патентах, из которых изначально выросла идея монопольной защиты?

«Новые производства», как их называл английский Статут о монополиях 1624 года, теперь охватываются термином «Research and Development»¹³¹. Патронаж остается значительным источником финансирования такой работы: из 311 миллиардов евро, потраченных на исследования в Европейском союзе в 2020 году, почти треть поступила из государственных источников¹³², а в 2021 году правительство Соединенных Штатов направило на исследования даже еще больше – более 150 миллиардов долларов¹³³. Основной аргумент крупных корпораций в пользу патентной защиты зиждется на том, что только они могут обеспечить им отдачу, необходимую для продолжения инвестиций в исследования и разработки. Корпорации напирают на этот довод, но при этом многие из их проектов предполагают тесное сотрудничество с финансируемыми государством исследовательскими лабораториями. Например, истекший патент на устройство ранжирования веб-страниц, которое принесло Google огромные состояния, «был частично поддержан грантом National Science Foundation¹³⁴ под номером IRI-9411306–4»¹³⁵, а распределение прав на вакцину от COVID-19 между частными производителями и Национальным институтом здравоохранения США все еще в процессе¹³⁶.

В настоящее время дискуссии о полезности и эффективности патентов в «новых производствах» сводятся к двум противоположным моделям того, как появляются изобретения. Одну модель можно представить на примере случайного открытия пенициллина Александром Флемингом¹³⁷ в 1928 году; другую – на примере изобретения лампочки Томасом Эдисоном¹³⁸ в 1878-м. Компанию пенициллину и Флеммингу составляют Луи Пастер¹³⁹ и его случайное наблюдение, что культуры куриной холеры со временем стали безвредными – так были изобретены вакцины; и наблюдение Пьера Бертье в 1821 году, что сплавы железа и хрома устойчивы к ржавчине – так родилась нержавеющая сталь.

Модель лампочки Эдисона, доминирующая в общественном сознании в наши дни, не так проста, как могло бы показаться. Томас Эдисон, безусловно, намеревался делать открытия и изобретения и вовсе не случайно создал амбициозную фабрику-мастерскую в Нью-Джерси, где рабочих «нанимали изобретать». Эти наемные работники придумали множество вещей, включая первую электрическую лампочку. Однако из 1093 устройств, на которые Эдисон получил американские патенты, лишь несколько оказались и полезными, и прибыльными в производстве. Более того, те, которые были полезны, продолжали приносить прибыль в течение многих десятилетий после истечения срока действия их патентов.

Итак, как и в области искусств, «стимулирующий эффект» права интеллектуальной собственности в области изобретений – это попытка натянуть сову на глобус. Возможно, если бы электрическая лампочка не защищалась патентом, то ее производство стало бы менее прибыльным для изобретателей, и она не подтолкнула бы дальнейшую работу в лаборатории Эдисона – а может быть, и нет. Возможно, Александр Флеминг нашел бы пенициллин раньше, если бы подумал о прибыли, которую он мог бы получить за патент на антибиотик. Но поскольку он не знал, что именно он ищет, вряд ли его могла бы простимулировать идея, что он может это «неведомо что» запатентовать.

Апологеты усиления защиты интеллектуальной собственности часто утверждают, что монополии дают ту дополнительную прибыль, которая необходима для исследований и разработки следующего чудо-препарата. На первый взгляд это звучит правдоподобно: на разработку новых продуктов, их тестирование и маркетинг требуются огромные суммы. Но аргумент сталкивается со стандартным тестом на логику. Чтобы доказать его действительность, нужно показать, что противоположное утверждение недействительно. Чтобы доказать от противного, что стимул имеет реальный эффект, нужно показать, что при отсутствии стимула что-то важное не было бы изучено и разработано или что при отсутствии авторского права некоторые сто́ящие произведения в литературе, искусстве или музыке не были бы написаны. К сожалению, суждения такого рода не подлежат доказательству. Никто не сможет указать на не написанные из-за отсутствия авторского права шедевры, и ни одна фармацевтическая компания не может указать на изобретения, которые она бы не сделала, если бы не имела на них патентной защиты. Аргументы в пользу стимулирующего эффекта защиты интеллектуальной собственности заперты в границах того, что Джеймс Бойл называет «зоной, свободной от доказательств»¹⁴⁰. Мы бы также добавили: «и миром, свободным от логики».

Скептицизм насчет обоснованности аргумента о стимулировании также укрепляется поведением многих крупных корпораций, владеющих ценными патентами. Например, фармацевтические гиганты обычно тратят гораздо больше на рекламу, чем на исследования: в 2019 году Eli Lilly потратила целых 5,59 миллиарда долларов на исследования, но при этом 6,2 миллиарда долларов на маркетинг и продажи. GlaxoSmithKline сообщила об инвестициях в размере 4,5 миллиарда долларов в разработку и исследования, но при этом отчиталась и о 11,4 миллиарда долларов, потраченных на маркетинг; а цифры Pfizer составили 8,65 и 14,35 миллиарда долларов соответственно¹⁴¹.

Возникает вопрос: что сократят такие компании, если потеряют патентную защиту на кучку своих молекулярных соединений – исследования или маркетинг? На практике потеря будет небольшой. Около 95 % лекарств из Перечня основных лекарств Всемирной организации здравоохранения – «непатентованные», но все равно приносят прибыль производителю¹⁴². Аргумент, что крупные фармацевтические компании обанкротятся, если потеряют защиту интеллектуальной собственности, слаб изначально – и все же его принимают на веру.

Впрочем, предоставляемый авторским правом и патентным правом стимул проявляет мощную силу – но только в стране фантазий. В 1958 году, где-то в грязных казармах на задворках французской армии, один призывник, тратя драгоценное свободное время, перепечатывал свою вторую попытку написать первый роман. В письме другу этот призывник дал волю своему воображению о всем том, что принесет ему роман: каникулы в Палм-Бич, лекционный тур по Штатам, яхта, лыжные каникулы и лечение у самого лучшего психоаналитика¹⁴³. Этот мечтательный призывник вырос и стал по-настоящему оригинальным творцом, одним из самых любимых писателей в современной Франции – но за исключением курса психоанализа у Жана-Бертрана Понталиса¹⁴⁴ ни один из «стимулов», которые он представлял себе в армии, так и не реализовался. Напротив, все его работы в качестве профессионального писателя были написаны в свободное время от 40-часовой рабочей недели в научной библиотеке. Журналисты часто спрашивали автора «Вещей» (Les Choses, 1965), почему он так и не уволился, но взрослый Жорж Перек¹⁴⁵ всегда отвечал, что не хочет писать ради денег. Вот вам и стимулирующий эффект!

В мире, вероятно, живут миллионы молодых Переков, работающих официантами или водителями автобусов, мечтающими, что великий роман, над которым они работают после работы, станет бестселлером New York Times и пойдет в основу голливудского фильма. Не сдаются на этом пути лишь единицы. Стимулирующий эффект быстро блекнет при контакте с реальным миром.

Телевизионная реклама веб-сайтов с названиями вроде Inventhelp¹⁴⁶ также опирается на фантастическую идею, что вы тоже можете построить лучший в мире компьютер в своем гараже или подвале и благодаря патентной защите стать таким же богатым, как Билл Хьюлетт и Дэвид Паккард¹⁴⁷. Шквал подросткового мастерства, подпитываемый такими надеждами, иногда приводит к стоящему прогрессу, но в реальности почти все серьезные изобретатели имеют оплачиваемую работу в университетах, исследовательских лабораториях, правительственных департаментах или корпорациях.

Существуют целые области, куда не ступала нога патентного и авторского права, и математика – самый показательный пример. Математика находится вне отношений собственности благодаря различию между природным фактом и создаваемой работой, проведенному в самом начале появления современного режима интеллектуальной собственности: Scientia donum dei est, unde vendi non potes¹⁴⁸. Всегда считалось, что вещи, существующие в природе, не могут быть собственностью, и до недавнего времени открытия математиков считались не их изобретениями, а откровениями платоновского мира идей. Почему же тогда математики не просто усердно работают, но и добиваются успехов, которые являются основополагающими для изобретений во всех других областях, от приложений для заказа такси до ядерной науки, вычислений и космических полетов? Если математикам не нужен стимулирующий эффект, то, наверное, они совсем не похожи на других людей? Конечно нет. Мерсенн¹⁴⁹, Ньютон, Гаусс¹⁵⁰, Эйнштейн и Джон Конвей¹⁵¹, как и другие люди, могли встречаться с игорными долгами, разводами и принудительным изгнанием. Они нуждались в деньгах так же, как и любой другой человек, но они не заявляли права собственности на свои открытия в попытке решить финансовые проблемы. Сталкиваясь со столь ярким исключением в лице математики, декларируемая связь между стимулом и творчеством оказывается попросту несостоятельной.

Защита интеллектуальной собственности как стимула к творчеству также опирается на смутное представление о человеческих качествах писателей, художников и изобретателей. Один самопровозглашенный эксперт в этом вопросе прямо заявляет, что авторы «более подвержены лени, чем большинство людей»¹⁵². Это необоснованное оскорбление недавно повторили на родине современной киноиндустрии: согласно Обществу по авторским правам Лос-Анджелеса, «биографии авторов показывают, что они более подвержены лени, чем большинство людей»¹⁵³. Этот аргумент всплывает, явно или неявно, почти во всех современных оправданиях сильной защиты интеллектуальной собственности – ведь если люди искусства не праздные и алчные, то их нельзя побудить к творчеству одними лишь финансовыми стимулами.

Нельзя одновременно говорить о предназначении меры «поощрять науки и содействовать прогрессу полезных искусств» и защищать ее, опираясь на тезис о моральной слабости тех самых поощряемых творческих людей. Если единственный способ объявить авторское право «стимулирующим творчество» – это принизить творцов, то нужно ли вообще воспринимать аргумент о «стимулирующем эффекте» всерьез?

10
Авторы во Франции XVIII века

В декрете, принятом Королевским советом в 1725 году для регулирования издательского дела в Париже (в 1744 году он был распространен на все королевство), прямо заявлялось, что идеи и тексты не являются собственностью. В соответствии с давно укоренившейся христианской доктриной все идеи рассматривались как дар Божий, явленный миру через писателя. Они не принадлежали автору и не могли быть им проданы. Только король имел право определять, что, кем и сколько лет будет публиковаться¹⁵⁴.

Начиная с XVI века на каждом опубликованном произведении должно было стоять имя автора. Это правило было введено не для соблюдения права атрибуции, а чтобы можно было идентифицировать авторов и наказывать их за подстрекательские или еретические сочинения. На практике, как и в Древнем Риме, произведение принадлежало приобретшему рукопись издателю при условии, что он получил привилегию на ее публикацию, как в Англии до отмены Закона о лицензировании прессы в 1695 году.

Один французский писатель XVII века заявил, что после продажи печатных экземпляров автор и книготорговец «больше не имеют права препятствовать использованию» произведения «всеми теми, кто его покупает; сделанного не воротишь, как говорят наши обычаи, и то, что мы напечатали, больше не является нашим»¹⁵⁵. В наше время эту идею повторил Джонатан Летем, выразив мнение, разделяемое движением Creative Commons и целым рядом писателей по всему миру.

Тем не менее парижские книготорговцы столкнулись с теми же проблемами, что и их коллеги из других стран. Несанкционированное переиздание процветало; и провинциальные издатели заявили о своих издательских привилегиях, чем бросили вызов монополии Корпорации книготорговцев-издателей Парижа, гильдии, чья роль была схожа с ролью компании Stationers’ Company в Лондоне.

Пиратские издания было еще сложнее подавить во Франции, чем на Британских островах. Французский язык был языком культуры европейской элиты, и произведения на французском языке писались и публиковались в городах вне власти французской Короны – в Лейпциге, Амстердаме и Женеве, и даже в таких отдаленных местах, как Санкт-Петербург и Эдинбург. Францию, в отличие от Англии, не отделял от всего остального мира Ла-Манш, становившийся естественным барьером для пиратских изданий. Иностранные переиздания наряду с книгами на французском языке, написанными иностранцами, достаточно легко попадали во Францию. Как можно было отличить книгу на французском языке, легально изданную в Амстердаме, от пиратской перепечатки авторизованной французской книги, на которой написано, что она якобы издана в Амстердаме? Проницаемые границы предоставляли французским авторам произведений, которые, вероятно, подверглись бы цензуре или были бы запрещены, удобный обходной путь: например, «Кандид» Вольтера впервые появился в издании, которое утверждало, что является переводом с немецкого, напечатанным в Женеве, что полностью выводило его за рамки французского права¹⁵⁶. Таким образом, хотя парижская корпорация имела строгую монополию на новые книги, ей было трудно ею пользоваться.

Защищая свое положение от провинциальных печатников, парижские печатники-издатели начали формулировать концепцию, согласно которой их монополия исходит от авторов, естественных владельцев их произведений. Юрист парижской Гильдии утверждал, что «книги недавнего сочинения, созданные трудом современного автора или трудолюбием книготорговца, тем более являются индивидуальными правами (sont de droit particulier); учитывая это, никто другой, кроме этого автора или книготорговца, не может претендовать на какую-либо собственность на них»¹⁵⁷. Если это и напоминает трудовую теорию собственности, заимствованную у Локка, то развивает ее в совершенно ином направлении: от отчуждаемой собственности к идее неотчуждаемых прав личности.

Другой авторитет защищал монополию книготорговцев следующим образом: «Рукопись… является в такой степени собственностью ее автора, что лишить его ее не более допустимо, чем лишить его денег, товаров или даже земли, поскольку, как мы уже отмечали, она является плодом его личного труда, которым он должен иметь право распоряжаться по своему усмотрению»¹⁵⁸.

Дени Дидро, во многих отношениях прогрессивный либеральный интеллектуал, придерживался схожей позиции: «…произведение возникло в духе литератора, в том, что делает человека личностью. И как личность человека понимается как первая собственность человека, так и оригинальное произведение должно считаться собственностью автора»¹⁵⁹.

Поражает, как эти разнообразные аргументы в защиту французских издателей XVIII века и их вечных привилегий на печатные издания, постепенно переходят к провозглашению более широких прав авторов. Как будто французские книготорговцы, а не журналисты и поэты, были изобретателями французского авторского права, которое, тем не менее, всегда называлось droit d’auteur, «право автора». Невозможно понять, кто кого обманывал.

Ключевое различие между основами английского copyright и французского droit d’auteur можно увидеть в формулировке, используемой Дидро. Он находит источник нового произведения в индивидууме, в «духе литератора», и использует это, чтобы утверждать, что «оригинальное произведение» должно, следовательно, быть личной собственностью – собственностью человека. Отсюда недалеко до того, чтобы рассматривать литературную собственность как одно из прав человека, нечто более фундаментальное, чем ограниченное коммерческое право, предоставленное в Британии как «поощрение обучения».

Король Людовик XV был более склонен благоволить авторам, чем книготорговцам. Ранг значил едва ли не больше, чем деньги во французском обществе XVIII века. Писатели вполне могли быть благородными (и многие из них были таковыми), но торговцы, конечно, не были.

Дело дошло до критической точки из-за печатника-издателя, который также был составителем образовательных книг и сам был автором. В 1770 году Люно де Буажермен попытался продать в провинции свое издание полного собрания сочинений Жана Расина без разрешения парижской корпорации. Гильдия немедленно отправила полицию арестовать тираж и возбудила против Буажермена гражданское дело. В суде его защищал адвокат Лэнге, а в публичной сфере – Вольтер. Лэнге утверждал, что автор является естественным владельцем своей работы, и что королевская привилегия была просто подтверждением авторской собственности. Поэтому Буажермен должен был иметь свободу продавать свои книги так, как он пожелает. Красноречие адвоката (и, возможно, закулисная поддержка высокопоставленных лиц, близких к королевскому двору) убедили судью встать на сторону Лэнге. Приказ об аресте был отменен, и Люно де Буажермен одержал крупную победу над монополией Корпорации книготорговцев¹⁶⁰.

Это решение совершило небольшую революцию во французской книжной торговле. Оно было формализовано в новом законе 1777 года, который предоставил авторам пожизненное право собственности на их произведения¹⁶¹. Это не отменило систему привилегий и не помешало книготорговцам покупать авторские права, но изменило баланс сил между авторами и их издателями. Писатели во Франции теперь имели более длительный срок и более прочную основу для своих прав, чем британские, и это более чем за десятилетие до того, как куда более великая революция в 1789 году смела привилегии французских книготорговцев – вместе со всеми остальными привилегиями.

11
Проигравшая сторона

Несмотря на постепенное сближение правовых норм между Англией и Францией в течение XVIII века, понятие литературной и интеллектуальной собственности активно оспаривалось в обеих странах. Так, выдающийся математик Кондорсе с ходу отверг идею, что права на интеллектуальный труд служат стимулом для творцов. Если бы привилегии на печать никогда не существовали, говорил он, «Бэкон¹⁶² все равно указал бы путь к истине, а Кеплер¹⁶³, Галилей, Декарт и Ньютон все равно совершили бы свои великие открытия»¹⁶⁴. Мы, конечно, можем добавить, что отсутствие привилегий на печать не мешало Гомеру, Софоклу¹⁶⁵, Вергилию, Платону, Конфуцию или Сэй Сёнагон¹⁶⁶ создавать свои произведения.

Кондорсе показалось сомнительным сформулированное законом различие между созданными текстами и фактами: «Я могу свободно напечатать и опубликовать решение проблемы предварения равноденствий или изложить общую теорию механики. Авторы этих великих и полезных открытий не имеют против меня никаких претензий: слава остается только за ними. Но если бы я рискнул перепечатать красивое стихотворение без согласия его автора, я бы совершил преступление».

Такие законы, утверждал он, не стимулируют гениев и не служат общественному благу, они просто субсидируют писак, облекающих общепринятые идеи в красивый язык и обеспечивают ренту посредникам, которые это легкомыслие публикуют. На практике «привилегии… ограничивают деятельность [в книжной торговле], концентрируют ее в руках небольшого числа людей, облагают ее значительным налогом и ослабляют позиции внутреннего производства против конкуренции из-за рубежа». История доказала правоту Кондорсе по большинству этих пунктов, особенно в понимании того, что права собственности на нематериальные активы неизбежно концентрируют богатство и власть в руках немногих.

Еще более решительное осуждение подобных идей прозвучало в «Рассуждении о происхождении и основаниях неравенства между людьми» Жан-Жака Руссо¹⁶⁷, в котором он блестяще раскритиковал идею собственности по Локку: «Первый, кто, огородив участок земли, придумал заявить: “Это мое!” и нашел людей достаточно простодушных, чтобы тому поверить, был подлинным основателем гражданского общества. От скольких преступлений, войн, убийств, несчастий и ужасов уберег бы род человеческий тот, кто, выдернув колья или засыпав ров, крикнул бы себе подобным: “Остерегитесь слушать этого обманщика; вы погибли, если забудете, что плоды земли – для всех, а сама она – ничья!”»¹⁶⁸ ¹⁶⁹

То же самое касается и общего достояния разума. Так, Иммануил Кант считал писаное слово не продуктом труда, а лишь записью реальной или воображаемой речью, а следовательно, не подпадающим под понятие собственности¹⁷⁰.

На протяжении всей истории высказывалось много критики против частной собственности на многие виды благ, не только на содержание книг, что частично определило то, как мы сейчас относимся к дорогам, береговым линиям, морям и океанам. Однако многие нематериальные вещи долгое время рассматривались как собственность, хотя в основном не подлежащая продаже. В образцовом римском трактате о праве, «Институциях» Гая¹⁷¹, проводится различие между физическими и бестелесными вещами:

«13. Телесные вещи – те, до которых можно дотронуться, например участок, раб, одежда, золото, серебро, а также бесчисленные другие.
14. Бестелесные – те, до которых нельзя дотронуться, каково то, что заключается в праве, как то: наследство, узуфрукт¹⁷², обязательства, заключенные каким угодно образом. И не относится к делу, что в наследство входят телесные вещи, и плоды, получаемые с имения, – телесные вещи, и то, что́ нам следует по какому-либо обязательству, как правило, телесно, например участок, раб, деньги; ведь само право наследования, и само право пользования и извлечения плодов, и само право обязательства бестелесны. Сюда же причисляются права городских и сельских имений»¹⁷³ ¹⁷⁴.

Среди всех «бестелесных вещей» наибольшее значение в Древнем Риме имели честь и репутация. Устный или письменный намек или прямая атака на пристойность вашего поведения или поведения вашего супруга/супруги умаляли ваше положение; оскорбленные римляне могли, таким образом, получить компенсацию за такие атаки в судах. Какие-то из аспектов этого античного представления о праве теперь включены в законы о клевете, но некоторые из них стали далекими предками частей современного авторского права.

Уорбертон, Кондорсе и Кант не считали, что авторы и изобретатели не имеют прав на свои произведения: они возражали против превращения их в собственность.

Однако, несмотря на их известность и обоснованность использованных ими аргументов, они проиграли борьбу в свое время – и, по крайней мере, пока, – навсегда.

Как это произошло?

12
Туман Закона

В 1603 году король Яков VI Шотландский¹⁷⁵ вступил на престол Англии по праву наследования и стал также Яковом I Английским. Спустя столетие Акт об унии 1707 года создал Соединенное Королевство из двух монархий. Это было не унитарное государство¹⁷⁶, как Франция, потому что Шотландия сохранила свою правовую систему с законами и процедурами, отличными от используемых в Лондоне. Например, английские законы о печати книг не имели силы к северу от границы. На протяжении всего XVIII века шотландские печатники, в основном в Эдинбурге, могли свободно печатать издания английских произведений наряду с местными изданиями без разрешения от The Stationers’ Company. Поэтому шотландские книги были заметно дешевле и так же хороши, как лондонские издания, и книготорговцы в английских провинциях были рады поставлять их покупателям, если выдавалась возможность. Однако шотландские издатели не должны были продавать свои книги к югу от границы, и когда они это делали, лондонские издатели подавали в суды и всегда выигрывали в английских судах. Но на каждое «шотландское пиратское» издание, подавленное судебным иском, выходило еще десять. Как бы Stationers’ Company не трактовала Статут королевы Анны, гильдия не могла поддерживать собственную монополию.

Шотландские издатели процветали, и Эдинбург стал одним из великих двигателей европейского Просвещения. Самые амбициозные из них хотели зайти на главный рынок англоязычной литературы – в Лондон.

Вот почему шотландский печатник Эндрю Миллар перенес туда свой бизнес и открыл книжный магазин в Стрэнде¹⁷⁷. В 1730 году он опубликовал ставшее классическим поэтическое произведение «Времена года» (The Seasons) шотландского поэта Джеймса Томсона (он еще был автором слов постыдно имперского гимна «Правь, Британия, морями!» (Rule, Britannia!)). В 1766 году конкурирующий лондонский печатник по фамилии Тейлор выпустил собственное издание. К тому моменту «Временам года» уже было больше 28 лет, и поэтому они перешли в общественное достояние по срокам, установленным в Статуте королевы Анны. Однако Миллар считал, что срок действия закона применяется к авторам, а не к издателям, которые приобрели копию, поэтому он подал в суд на Тейлора за нарушение его прав собственности. После мучительных речей выдающихся юристов в Суде королевской скамьи в 1769 году лорд Мэнсфилд занял твердую позицию: собственность на копии продолжала существовать после публикации, поскольку, если бы это было не так, то она не была бы собственностью изначально; закон 1710 года не имел значения¹⁷⁸. Таким образом, Миллар победил, но практической пользы в этой победе было уже мало. К тому времени, как летом 1770 года был вынесен судебный запрет, издание Тейлора, скорее всего, уже давно было распродано.

Дело Миллара против Тейлора могло остаться еще одним примером того, как регулирование английской книжной торговли образца XVII века с успехом применялось в XVIII веке – спустя столько лет после предполагаемого появления авторских прав в Статуте королевы Анны. Оно стало значимым только в ретроспективе, создав препятствие, которое вскоре попытался преодолеть другой шотландский печатник.

В середине XVIII века Александр Дональдсон открыл типографию в тени Эдинбургского замка и опубликовал множество книг по философии и медицине шотландских авторов, включая Дэвида Юма, а также легальное шотландское издание «Времен года» Томсона¹⁷⁹. Мы можем обоснованно предположить, что большая часть его дохода поступала прямо или косвенно от продажи этих книг в английских провинциях, где большинство из них были, по мнению местных печатников, незаконными. В 1763 году Дональдсон решил принять этот вызов своей чести и своему бизнесу (он, безусловно, не считал себя мошенником) и отправился в Лондон, как и Миллар до него. Он также открыл книжный магазин в Стрэнде и выставил свои шотландские издания в витрине словно красные флаги для быков лондонского картеля.

Пятнадцать столпов лондонской торговли объединились, чтобы подать в суд на выскочку-шотландца за пиратство их копий, и они выбрали в качестве тарана «Времена года» Джеймса Томсона по той простой причине, что только что Королевская скамья объявила его законно принадлежащим Эндрю Миллару на все времена.

Дональдсон ждал этого иска. У него был план.

Бекет, книготорговец, представлявший картель в деле против Дональдсона, подал иск в Канцлерский суд, и в 1772 году лорд-канцлер, как и ожидалось, вынес решение в пользу истца, следуя решению Мэнсфилда в более раннем деле по той же книге, Миллар против Тейлора. Но Дональдсон был шотландцем и печатал свои «пиратские» книги в Эдинбурге. Это давало ему право обжаловать решение Лондона в Сессионном суде своего родного города. Как он и предвидел, шотландский суд не был впечатлен претензиями лондонских книготорговцев и вынес решение в пользу Дональдсона. Понимание правовых соглашений между Шотландией и Англией в XVIII веке, по выражению Сёдзи Ямады, «подобно попытке схватить облако»¹⁸⁰, но какими бы неясными они ни были, законы позволили Дональдсону использовать свою шотландскую юридическую победу, чтобы подать апелляцию в Палату лордов против решения Канцлерского суда. Таков был его план с самого начала: добиться разъяснения прав на копии в тогдашнем Верховном суде Соединенного Королевства.

Все члены Палаты лордов были наследственными пэрами королевства. По определению они были владельцами земли (хотя часть ее была заложена по полной). Некоторые были образованными, даже учеными людьми; некоторые отслужили государству в армии или на правительственном посту; другие проводили свое время на охоте, рыбалке и игре в карты. У некоторых также были коммерческие интересы в промышленности и торговле. Не исключено, что некоторые из них даже владели долями в типографиях. Всего их было несколько сотен, и при рассмотрении дел все они становились судьями – весьма странный состав для суда.

Когда их призывали решить дело, они обращались к 12 лордам-юристам – бывшим судьями и магистратам, которые готовили юридические рекомендации. В случае с апелляцией Дональдсона в 1774 году коллегия лордов-юристов свела вопросы апеллирующего к пяти вопросам. На современном языке они звучат так:

1.New York Times, 15 декабря 2021 г.; пресс-релиз Sony Music, 16 декабря 2021 г.

2.Рэй Чарльз (1930–2004) – американский певец, пианист и автор песен. Обладатель нескольких премий Грэмми, включая премию за лучшее мужское вокальное исполнение в стиле ритм-н-блюз за песню Hit the Road Jack. –Прим. пер.

3.Джон Локк (1632–1704) – английский философ, один из главных представителей эмпиризма и либерализма. Оказал значительное влияние на политическую философию, особенно на развитие идеи общественного договора. –Здесь и далее, если не указано иное, прим. науч. ред.

4.Томас Маколей (1800–1859) – британский историк, писатель и политический деятель, автор пятитомной «Истории Англии».

5.Пьер де Бомарше (1732–1799) – французский литератор, автор пьесы «Женитьба Фигаро». –Прим. ред.

6.Никола де Кондорсе (1743–1794) – французский мыслитель эпохи Просвещения, занимавшийся философией, математикой и политикой.

7.Статья 107 Кодекса США – статья, вводящая понятие «добросовестного использования» для ограничения действия авторского права. –Прим. пер.

8.Соглашение по торговым аспектам прав интеллектуальной собственности (TRIPS) – международное соглашение, принятое в 1994 году в рамках создания Всемирной торговой организации (ВТО). –Прим. пер.

9.Закон о продлении срока охраны авторских прав (Copyright Term Extension Act) – закон, принятый в 1998 году с целью увеличения срока действия авторского права. Также известен как «Закон Микки Мауса» или «Закон Сонни Боно». –Прим. пер.

10.Stare decisis (лат. стоять на решенном) – принцип прецедентного права, обязывающий судей следовать ранее принятым решениям по аналогичным делам.

11.Уильям Мейкпис Теккерей (1811–1863) – английский писатель, совмещавший жанры сатиры и реализма.

12.API (application programming interface) – интерфейс взаимодействия одной программы с другими. –Прим. пер.

13.Корпорация Meta признана экстремистской в РФ. –Прим. пер.

14.Новое огораживание – термин, используемый для описания процесса приватизации и коммерциализации интеллектуальной собственности. Критики «нового огораживания» утверждают, что оно ограничивает доступ к знаниям и культуре, способствуя неравенству.

15.Дело Риардена против Walt Disney Co., 2018 г.

16.Тома Пикетти (род. 1971) – современный французский экономист, занимающийся исследованием проблем экономического неравенства.

17.Durantaye K.The Origins of the Protection of Literary Authorship in Ancient Rome // Boston University International Law Journal. 2007. Vol. 25. No. 1. P. 60.

18.Гален Пергамский (129 – ок. 200/216) – знаменитый римский врач и философ, чьи работы внесли существенный вклад в развитие медицины.

19.Диодор Сицилийский (ок. 90–30 до н. э.) – древнегреческий историк, автор труда «Историческая библиотека».

20.Марк Фабий Квинтилиан (ок. 35–100) – римский оратор и теоретик ораторского искусства, автор знаменитых «Наставлений оратору».

21.Ibid. P. 61.

22.Статья Гарольда Страйбиха (Streibich H.The Moral Right of Ownership to Intellectual Property // Memphis State University Law Review. 1975. 6. P. 1–35) начинается с таких слов: «Моральное право владения интеллектуальной собственностью подобно самому Богу – так было и так будет всегда». Подобные преувеличения – не редкость в научных работах по юриспруденции.

23.Сибарис – древнегреческий полис, располагавшийся на юге современной Италии.

24.Кротона (ныне Кротоне) – древнегреческий портовый полис на юге современной Италии.

25.Эту шутку, впервые найденную в третьем томе сочинения «Пир мудрецов» (The Deipnosophists, or Banquet of the Learned of Athenaeus. London: Bohn, 1854), воспроизводят без ссылок на источник в значительно искаженном виде в интернет-энциклопедиях и на сайте Jeff Williams P. L.L.C., техасской юридической фирмы, специализирующейся на интеллектуальной собственности. Колин Дарч в своей статье (Darch C.Intellectual Property Rights and their Diffusion Around the World // Callahan M., Rogers J. (eds.).A Critical Guide to Intellectual Property. London: Zed, 2017. P. 33–55) подробнейшим образом развенчивает сложившиеся вокруг Сибариса современные мифы.

26.Durantaye K.Op. cit. P. 68–72.

27.Аристофан (ок. 446–386 до н. э.) – древнегреческий комедиограф, которого называют «отцом комедии».

28.Публий Теренций Афр (ок. 195/185–159 до н. э.) – древнеримский комедиограф.

29.Гай Плиний Секунд (22/24–79) – римский эрудит, автор энциклопедического труда «Естественная история».

30.Джингл – короткая, легко запоминающаяся музыкальная фраза или песенка, как правило, используемая в рекламе.

31.Pravilova E.A Public Empire: Property and the Quest for the Common Good in Imperial Russia. Princeton: Princeton University Press, 2014. P. 216.

32.Пер. с англ. И. Ждановой и Н. Эдельмана. –Прим. пер.

33.Джорджо Вазари (1511–1574) – итальянский художник, архитектор и писатель, известный, прежде всего, своими «Жизнеописаниями…».

34.Lowenthal D.Forging the Past // Jones M. (ed.).Fake? The Art of Deception. London: British Museum, 1990. P. 17.

35.Лонгин или Псевдо-Лонгин (ок. I в.) – под этим именем известен автор трактата «О возвышенном», посвященного теории литературы, хотя его истинная личность до сих пор не установлена.

36.Longinus. On the Sublime / Trans. H. L. Havell. London: Macmillan, 1890. Разделы XII–XIII, текст адаптирован.

37.Пер. с греч. Н. Чистяковой. –Прим. пер.

38.Цит. по:Alford W.To Steal a Book Is an Elegant Offense: Intellectual Property Law in Chinese Civilization. Stanford: Stanford University Press, 1995. P. 26, 28.

39.Durantaye K.Op. cit. P. 65–66.

40.Квинт Гораций Флакк (65–8 до н. э.) – один из самых прославленных поэтов «золотого века» римской литературы.

41.Публий Овидий Назон (43 до н. э. – 17/18 н. э.) – знаменитый древнеримский поэт, автор «Метаморфоз», «Искусства любви» и любовных элегий.

42.Джонатан Летем (род. 1964) – современный американский романист.

43.Lethem J.The Ecstasy of Influence: A Plagiarism // Harpers Magazine. February 2007.

44.Герман Мелвилл (1819–1891) – американский писатель, автор романа «Моби Дик, или Белый кит».

45.Луций Анней Сенека Младший (ок. 4 до н. э. – 65 н. э.) – римский государственный деятель, философ-стоик и писатель.

46.Барбара Чейз-Рибо, цит. по:McBride J.Stephen Spielberg: A Biography. Jackson: University of Mississippi Press, 2010. P. 458.

47.Уильям Уорбертон (1698–1779) – английский священнослужитель (епископ Глостерский), писатель и литературный критик.

48.Warburton W.An Enquiry into the Nature and Origin of Literary Property. London: Flexney, 1762. P. 10.

49.Macaulay T.Speeches on copyright / Ed. C. Gaston. 1914.

50.Луис Брандейс (1856–1941) – член Верховного суда США, известный своими прогрессивными взглядами и защитой гражданских свобод.

51.Особое мнение судьи по делу International News Service против Associated Press.

52.Lethem J.Op. cit.

53.Bradford L.Inventing Patents: A Story of Legal and Technical Transfer // West Virginia Law Review. 2015. Vol. 118. No. 1. P. 315. Эта статья – одно из множества напоминаний, что своим рождением современный мир обязан не только Западу.

54.Транскрипция и перевод по:Bently L., Kretschmer M. (eds.)Primary Sources on Copyright (1450–1900). URL: www.copyrighthistory.org. Дата обращения 22 июля 2021 г. Приведено с сокращениями.

55.Транскрипция и перевод по: Ibid. Дата обращения 22 июля 2021 г. Приведено с сокращениями.

56.В некоторых случаях печатники были также авторами, редакторами и переводчиками, как, например, интеллектуал эпохи Возрождения Этьен Доле (1509–1546). Поэтому чисто технически Доле, возможно, был первым писателем, который имел привилегию на свои произведения. –Прим. авт.

57.Морской уголь – старинное название каменного угля, добываемого на морских побережьях. –Прим. пер.

58.Роберт Рос, цит. по:Fox H.Monopolies and Patents. Toronto: Toronto Press, 1947. P. 71.

59.Worshipful Company of Stationers – английская ливрейная компания (гильдия и торговая ассоциация) книгопечатников и книготорговцев, образовавшаяся в XV в.– Прим. пер.

60.Здесь в репортаже для CNN News от 28 октября 2020 г. Майкл Уоррен и Джейми Генгел цитируют заявление, сделанное 18 апреля 2020 г. URL: https://www.cnn.com/2020/10/28/politics/woodward-kushner-coronavirus-doctors/index.html (дата обращения 10.07.2021).

61.Автор имеет в виду Восстание 6 января 2020 г. в США, в ходе которого протестующие под влиянием Дональда Трампа и фейковых новостей оккупировали и разграбили здание Конгресса. –Прим. пер.

62.Уильям Принн (1600–1669) – английский писатель, известный критикой общественных развлечений и церковной иерархии.

63.Генриетта Мария Французская (1609–1669) – королева Англии, Шотландии и Ирландии, супруга короля Карла I.

64.Секуляризация – процесс снижения роли религии в обществе и переход к светским нормам и ценностям.

65.Мишель Фуко (1926–1984) – влиятельный французский философ и мыслитель XX в., известный трудами по истории власти и теории знания. Его работы оказали огромное влияние на развитие социальных и гуманитарных наук XX–XXI вв.

66.Foucalt M.What is an Author? / Trans. J. Harari // Faubion J. (ed.).Aesthetics, Method, and Epistemology. New York: The New Press, 1994. P. 205–221.

67.Подстрекательский пасквиль – клеветническое, оскорбительное сочинение, направленное на подстрекательство к каким-либо действиям.

68.Defoe D.An Essay on the Regulation of the Press. 1704. Цитата дана в современной орфографии.

69.Лицензия конечного пользователя (EULA) – юридическое соглашение между лицензиаром и покупателем программного обеспечения, определяющее права и обязанности пользователя.

70.Facebook является продуктом компании Meta, признанной экстремистской организацией в РФ. –Прим. пер.

71.URL: https://www.facebook.com/terms.php (дата обращения 07.03.2022).

72.Тан – династия, правившая Китаем с 618 по 907 г. Ее правление считается периодом расцвета китайской культуры и искусства.

73.Другие два «великих изобретения» Китая – это порох и компас. –Прим. авт.

74.Картель – форма соглашения между компаниями или организациями для ограничения конкуренции и контроля над рынком.

75.Тонсон – влиятельная династия английских издателей XVII–XVIII вв., игравшая ключевую роль в публикации и распространении произведений английской литературы, включая Шекспира.

76.Джефри Чосер (ок. 1343–1400) – английский поэт, автор «Кентерберийских рассказов», один из основоположников английской литературы.

77.Джон Мильтон (1608–1674) – английский поэт и мыслитель, автор эпической поэмы «Потерянный рай».

78.Джон Драйден (1631–1700) – английский поэт, драматург и критик эпохи классицизма, оказавший значительное влияние на развитие английской литературы.

79.Английский фонд (англ.) Торговое предприятие Stationers’ Company, основанное в 1603 г. – Прим. пер.

80.Синдикатные соглашения – договоры между издателями для совместного издания крупных произведений или серий, разделения рисков и прибылей.

81.Публий Корнелий Тацит (ок. 56–120) – один из наиболее известных историков Древнего Рима, автор «Анналов» и «Истории». Его труды являются ценным источником по истории Римской империи.

82.Янош Секей (1901–1958) – венгерский писатель и сценарист.

83.Székely J.Temptation / Trans. M. Baczoni. New York: N.Y.R.B. Classics, 2020. P. 98–99.

84.Христианская доктрина о божественном происхождении любой власти исходила из канонических христианских текстов: «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены» (Рим. 13:1).

85.Например,Mukaka G. S. (ed.).Reap What You Have Not Sown: Indigenous Knowledge Systems and Intellectual Property Laws in S. Africa. Pretoria: Pretoria University Law Press, 2010.

86.Defoe D. Article in Review, issue 130 (February 4, 1710) // Defoe D.Works. London: Pickering and Chatto. T. 6. 2008. P. 649.

87.Джозеф Аддисон (1672–1719) – известный английский писатель, чьи работы публиковались в популярных журналах The Spectator и The Tatler.

88.Статья Эддисона в The Tatler, вып. 101, 1 декабря 1709 г. Цит. по:Rose M. Authors and Owners: The Invention of Copyright. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1993. P. 41.

89.Никола Буало (1636–1711) – поэт и теоретик литературы, считавший, что поэтическое вдохновение имеет божественное происхождение.

90.Boileau N.Art poétique. Paris: Larousse, 1972. Строчки 3–5.

91.«Если он не чувствует тайного влияния небес / Если бы его звезда при рождении не сделала его поэтом / В своей узкой гениальности он всегда в плену» (фр.). – Прим. пер.

92.Мартин Лютер (1483–1546) – немецкий богослов, начинатель Реформации и протестантизма, переводчик Библии на немецкий язык. Оказал огромное влияние на историю христианства и европейскую культуру.

93.Мф. 10:8.

94.Авторы статьи в «Википедии» приписывают лозунг Стюарту Брэнду, выступавшему на конференции хакеров в 1984 г. См. https://en.wikipedia.org/wiki/Information_wants_to_be_free

95.Святой Софроний Евсевий Иероним (ок. 347–420) – христианский богослов и ученый, известный своим переводом Библии на латинский язык – Вульгатой.

96.«Что было, то и будет, и что делалось, то и будет делаться опять. Нет ничего нового под солнцем!» (Еккл 1:9)

97.Эдуард Юнг (1683–1765) – английский поэт и критик.

98.Сэмюэл Ричардсон (1689–1761) – английский писатель, известный своими сентиментальными романами в письмах.

99.Jefferson A.Genius in France: An Idea and Its Uses. Princeton: Princeton University Press, 2015. P. 2–3.

100.Young E.Über den Geist der Originalwerke. Leipzig: Beygang, 1787.

101.Encyclopédie, она же «Энциклопедия, или Толковый словарь наук, искусств и ремесел» – французская энциклопедия, издававшаяся под редакцией Дени Дидро и Жана Лерона Даламбера, являлась важным проектом эпохи Просвещения.

102.«Son caractère se répand sur tout ce qu’il touche; & ses lumières s’élançant au-delà du passé & du présent, éclairent l’avenir: il devance son siècle qui ne peut que le suivre».

103.Джакомо Пуччини (1858–1924) – итальянский оперный композитор, известный своими мелодраматическими операми.

104.Эрик Севарейд (1912–1992) – влиятельный американский журналист и телекомментатор, известный своим афоризмом, ставшим «законом Севарейда».

105.На русском языке это также можно увидеть в слове «копирайтер» (отангл.copywriter). Копирайтеры не пишут тексты под копирку (хотя и такое случается), а пишут copies в значении текстов. – Прим. пер.

106.Тит Ливий (59 г. до н. э. – 17 г. н. э.) – древнеримский историк, известный своим масштабным трудом «История Рима от основания города», охватывающим историю Рима с древнейших времен.

107.«Меморандум» Джона Локка (1694 или 1695 г.). Цит. по:Hughes J.Locke’s 1694 Memorandum // Cardozo Arts and Entertainment Law Journal. 2010. Vol. 27. No. 2. P. 558.

108.Сокращенная и переработанная версия, оригинал приводится в:Feather J.Publishing, Piracy and Politics: An Historical Study of Copyright in Britain. London: Mansell, 1994.

109.Статья Дэниеля Дефо в журнале Review 2 февраля 1720 г. Цит. по:Deazley R. Commentary on the Statute of Anne // Bently L., Kretschmer M. (eds.)Primary Sources on Copyright (1450–1900). 2008. URL: https://copyrighthistory.org/cam/tools/request/showRecord.php?id=commentary_uk_1704.

110.Канцлерский суд (Court of Chancery) – исторический суд в Англии, применявший нормы «права справедливости» (equity) для дополнения или исправления общего права. Общее право (common law) – правовая система Великобритании и других стран, воспринявших ее влияние, основанная на судебных прецедентах, в отличие от статутного права, то есть законов, принятых парламентом.

111.Deazley R.Commentary on Burnet v. Chetwood (1721) // Bently L., Kretschmer M. (eds.)Primary Sources on Copyright (1450–1900). 2008. URL: https://copyrighthistory.org/cam/tools/request/showRecord.php?id=commentary_uk_1721.

112.Классизм – дискриминация по классовому признаку. –Прим. пер.

113.Джордж Чапмен (ок. 1559–1634) – английский поэт и переводчик, известный своими стихотворными переводами гомеровских «Илиады» и «Одиссеи» на английский язык.

114.Из «Дополнительных соображений для рассмотрения достопочтенной Палатой общин» (More Reasons Humbly Offered to the Honourable House of Commons, 1710 г.) Цит. по:Rose M. Op. cit. P. 44.

115.Стивен Сондхайм (1930–2021) – американский композитор и поэт-песенник, одна из самых значительных фигур в истории американского музыкального театра.

116.Леонард Бернстайн (1918–1990) – известный американский дирижер, композитор и пианист.

117.Линтоты и Тонсоны – династии английских издателей, владевшие бессрочными правами на классические произведения, такие как «Ромео и Джульетта».

118.Nordhaus W. Invention, Growth, and Welfare: A Theoretical Treatment of Technological Change. Cambridge, MA: M.I.T. Press, 1969. Цит. по: Fisher W.Theories of Intellectual Property // Munzer S. (ed.).New Essays in the Legal and Political Theory of Property. Cambridge: Cambridge University Press, 2001. P. 5.

119.Stahlberg C.Towards a New Paradigm in Justifying Copyright: An Universalistic Transcendental Approach // Fordham Intellectual Property, Media and Entertainment Law Journal. 2007. Vol. 18. No. 2. P. 354.

120.Гильдия авторов против Google, Апелляционный суд Второго округа США, 2019 г.

121.Сэмюэл Джонсон (1709–1784) – английский писатель, автор «Толкового словаря английского языка» и десятитомного «Жизнеописания важнейших английских поэтов». Писатель Джеймс Босуэлл (1740–1795) стал широко известен как автор масштабной биографии Джонсона. –Прим. ред.

122.В 2021 г. в США было опубликовано около четырех миллионов новых произведений: большинство из них были изданы самостоятельно в интернете. [Информация взята из статьи] Криса Колмара (Chris Colmar) на сайте Zippia.com, опубликованной 17 августа 2022 г.– Прим. авт.

123.Feather J. The Book Trade in Politics: The Making of the Copyright Act of 1710 // Publishing History. 1980. 8. P. 37.

124.Patterson L.Copyright in Historical Perspective. Nashville: Vanderbilt University Press, 1968. P. 150.

125.Deazley R.Commentary on the Statute of Anne. Op. cit.

126.ISBN – это международные стандартные номера книг, которые позволяют идентифицировать авторов и работы в глобальном масштабе.– Прим. авт.

127.Доклад доступен по адресу: https://d16dqzv7ay57st.cloudfront.net/uploads/2018/06/ALCS-Authors-earnings-2018.pdf (дата обращения 20.07.2021).

128.Граб-стрит – улица в Лондоне, расположенная рядом с бедным районом Мурфилдс. Вплоть до середины XIX в. была знаменита высокой концентрацией бедных писателей и поэтов.– Прим. пер.

129.Скрипт-доктор – специалист, нанимаемый для доработки или переписывания чужого сценария.– Прим. пер.

130.Vollat G.Auteurs du livre affiliés à l’Agessa: dégradations des perspectives de revenu au fil des générations. Paris: Ministère de la Culture, 2016.

131.Исследования и разработки (англ.) – финансируемые компаниями научные исследования, необходимые для производства новых продуктов и усовершенствования старых. – Прим. пер.

132.Towse R.Creativity, Incentive and Reward: An Economic Analysis of Copyright and Culture in the Information Age. Cheltenham: Elgar, 2001. P. 60.

133.Rovere M.How to Deal with Idiots (and stop being one yourself) / Trans. D. Bellos. London: Profile Books, 2021.

134.Национальный научный фонд (англ.) – агентство при правительстве США, отвечающее за развитие науки и технологии. – Прим. пер.

135.Breyer S. The Uneasy Case for Copyright: A Study of Copyright in Books, Photocopies and Computer Programs // Harvard Law Review. 1970. Vol. 84. No. 2. P. 285, 287, 289.

136.Eurostat Statistics Explained. URL: https://ec.europa.eu/eurostat/statistics-explained/index.php?title=R%26D_expenditure&oldid=551418#R.26D_expenditure_by_source_of_funds (дата обращения 28.07.2022).

137.Александр Флеминг (1881–1955) – шотландский бактериолог, фармаколог, лауреат Нобелевской премии по физиологии и медицине за открытие пенициллина.

138.Томас Эдисон (1847–1931) – американский изобретатель и предприниматель, основатель ряда крупных компаний, включая General Electric.

139.Луи Пастер (1822–1895) – французский химик и биолог, основоположник современной микробиологии и иммунологии.

140.National Science Foundation. Federal R&D Funding, by Budget Function: Fiscal Years 2019–21 (NSF 21–315), Table 23. 22 февраля 2021 г. URL: https://ncses.nsf.gov/pubs/nsf21315

141.Заявление о государственной поддержке патента № 7058628B1, выданного в США в июне 2006 г.

142.Stolberg S., Robbins R. Moderna and US at Odds Over Vaccine Patent Rights // New York Times. 9 ноября 2021 г.

143.Boyle J.The Public Domain: Enclosing the Commons of the Mind. New Haven: Yale University Press, 2008. P. 205–229.

144.Жан-Бертран Понталис (1924–2013) – французский психоаналитик и писатель, известный своими работами по теории психоанализа и литературной критике.

145.Жорж Перек (1936–1982) – французский писатель-экспериментатор, один из наиболее значительных французских писателей XX века.

146.InventHelp – компания, основанная в 1984 г. в США, специализирующаяся на предоставлении юридических и иных услуг «изобретателям». –Прим. пер.

147.Билл Хьюлетт (1913–2001) и Дэвид Паккард (1912–1996) – американские инженеры и предприниматели, основатели компании Hewlett-Packard (HP).

148.«Знание – это дар Божий, который нельзя продать» (лат.). – Прим. пер.

149.Марен Мерсенн (1588–1648) – французский математик, теолог и философ, известный своими работами в теории чисел и акустике, а также активной перепиской с ведущими учеными своего времени.

150.Карл Фридрих Гаусс (1777–1855) – выдающийся немецкий математик, астроном и физик.

151.Джон Хортон Конвей (1937–2020) – британский математик, известный своими оригинальными и глубокими работами в различных областях математики.

152.По данным PharmacyChecker. URL: https://www.pharmacychecker.com/askpc/pharma-marketing-research-development (дата обращения 24.06.2021).

153.См. доклад Всемирной организации интеллектуальной собственности (WIPO). URL: https://www.wipo.int/edocs/mdocs/mdocs/en/wipo_gc_ip_ge_16/wipo_gc_ip_ge_16_brief.pdf

154.Hesse C.Enlightenment Epistemology and the Laws of Authorship in Revolutionary France // Representations. 1990. 30. P. 111.

155.D’Aubignac A.Troisième dissertation concernant le poëme dramatique en forme de remarques sur la tragédie de M. Corneille. Paris, 1663. Цит. по: Pfister L. Author and Work in the French Print Privileges System: Some Milestones // Kretschmer M., Bently L., Deazley R. (eds.).Privilege and Property, Essays on the History of Copyright. Open Editions, 2013. P. 16.

156.Доступно по адресу: https://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k70445g/f2.item. Известно о существовании еще четырех других первых изданий, предположительно напечатанных в четырех разных странах.

157.Aubry. Mémoire sur la contestation qui est entre les libraires de Pariset ceux de Lyon au sujet des privilèges et des continuations que le Roy accorde, Bibliothèque Nationale de France, Manus. Fçs. 22071, n. 177. Цит. по: Pfister L.Op. cit. P. 18.

158.Mémoire de Louis d’Héricourt à Monseigneur le Garde des Sceaux (1725) //Bently L., Kretschmer M. (eds.).Op. cit.

159.Diderot D.Lettre Sur Le Commerce de La Librairie. Paris: Hachette, 1861.

160.См. имя Луно де Буажермен (Luneau de Boisjermain) в:Bently L., Kretschmer M. (eds.).Op. cit.

161.Arrest du Conseil d’État du Roi Portant Règlement sur la durée des privilèges en librairie, August 30, 1777 //Bently L., Kretschmer M. (eds.).Op. cit.

162.Фрэнсис Бэкон (1561–1626) – влиятельный английский философ и ученый, один из основоположников эмпиризма.

163.Иоганн Кеплер (1571–1630) – немецкий астроном, законы которого описали движение планет и заложили основу небесной механики.

164.Condorcet N.Fragment sur la liberté de la presse // Œuvres complètes de Condorcet. Т. 9. P. 309.

165.Софокл (ок. 496–406 до н. э.) – классик древнегреческой трагедии, автор таких известных произведений, как «Царь Эдип» и «Антигона».

166.Сэй Сёнагон (ок. 966–1017) – японская писательница и поэтесса эпохи Хэйан, автор «Записок у изголовья», ценного памятника японской придворной литературы.

167.Жан-Жак Руссо (1712–1778) – французский философ и мыслитель эпохи Просвещения, оказавший значительное влияние на политическую мысль и идеи Французской революции.

168.Руссо Ж.-Ж. Трактаты. М.: Наука, 1969. С. 139–140.

169.Rousseau J.-J. Discourse on the Origin and Basis of Inequality among Men. 1755. P. 2.

170.Kant I.Von der Unrechtmässigkeit des Büchernachdrucks // Berlinische Monatsschrift. 1785. Vol. 5. P. 403–417.

171.Гай (ок. 110–180) – выдающийся римский юрист II в., автор «Институций», систематического учебника римского права.

172.Узуфрукт (лат.Ususfructus) – в римском праве – право пользования чужой вещью и получения от нее плодов с сохранением ее целостности и хозяйственного назначения.

173.Институции Гая = Gai Institutionum commentarii quattuor / Под ред. Д. В. Дождева. М.: Статут, 2020. С. 73–75.

174.Gaius.Institutiones 2.12–2.14. Цит. по: Durantaye K. Op. cit. P. 91.

175.Яков VI Шотландский / Яков I Английский (1566–1625) – первый представитель династии Стюартов на английском престоле.

176.Унитарное государство – форма государственного устройства, при которой его части являются административно-территориальными единицами и не имеют статуса государственного (суверенного) образования.

177.Стрэнд (The Strand) – улица в центре Лондона, исторически известная своими книжными магазинами и издательствами.

178.Основано на:Feather J.Publishing, Piracy and Politics: An Historical Study of Copyright in Britain. London: Mansell, 1994. P. 88–89.

179.Каталог Дональдсона приводится в:Yamada S. «Pirate» Publishing: The Battle over Perpetual Copyright in Eighteenth Century England / Trans. L. Riggs. Kyoto: International Center for Japanese Studies, 2012. P. 7–9.

180.Ibid. P. 52.

Bepul matn qismi tugad.