Kitobni o'qish: «Исчезающий Север. Непридуманные сюжеты из жизни русской глубинки»

Россия с душой. Авторский взгляд

© Моисеев А.Ф., текст, фото, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Введение

И каждый раз, входя в новую, неизвестную тебе деревню, глядишь во все глаза, слушаешь и нюхаешь, подмечаешь все мелочи, архитектуру, выражение народа, населяющего этот уголок, напитываешься сразу, все принимаешь к сердцу, чтобы потом вечером равнодушно лечь спать или, наоборот, выйти и ходить, ходить в надежде снова очароваться и с охотой говорить с хозяевами или с соседями, которые зайдут, с удовольствием слушать их, вникать в их жизнь и по возможности понятнее объяснять им свою и зачем ты здесь появился.

Ю. П. Казаков, писатель

Десять лет назад я отправился в небольшую поездку по северо-востоку Ленинградской области в поисках старинных деревень и уникальных деревянных храмов. Увидев Никольский храм в деревне Согиницы, а особенно год его создания – 1696-й, я был поражен. Ведь это за семь лет до появления Санкт-Петербурга. А дальше была встреча с самой старой деревянной церковью России, стоящей на своем месте в деревне Юксовичи, рубленная в 1496 году – больше пяти столетий назад. Эта дата вообще не укладывается в сознании обычного человека. Вот тогда и появилась мысль снять что-то вроде «год из жизни нескольких деревень», но, начав снимать, понял, что тема эта гораздо глубже и всесторонней, что судьбы деревянных шедевров настолько тесно переплетены с судьбами людскими, что порой сложно бывает отделить жизнь простого человека от жизни деревянного храма, которому уже три сотни лет. И обычными обывательскими мерками, а тем более такими короткими временными отрезками, как год, тему деревянного зодчества, русской деревни не раскрыть. Тут и жизни не хватит, пожалуй.

Русский Север огромен, и вместить его душой и сердцем гораздо проще, чем объехать, обойти либо попытаться собрать крупицы оставшихся в нашем наследии сокровищ в рамках одного, даже самого пухлого, тома.

Фотоальбом, который вы держите в руках, в первую очередь попытка собрать впечатления, встречи с людьми, настроение и многие пройденные версты бесконечной дороги Русского Севера в одно целое.

Невозможно глубоко снять жизнь деревни ни за день, ни за неделю. Нужно пожить в ней некоторое время и летом, наслаждаясь белыми ночами, и зимой, утопая по пояс в снегу, но и в этом случае история окажется недосказанной. Впрочем, я не ставил перед собой задачу исчерпывающе показать жизнь Северных деревень, а хотел лишь поделиться своими впечатлениями и историями простых людей, которые накопились за десять лет съемок. Где-то бывал всего единожды, где-то в каждое время года, но все вместе, словно лоскутное одеяло, создает некую мозаику жизни Русского Севера, складывается в ту самую гармонию, которая исчезает у нас на глазах. И лишь отдельные нотки продолжают настойчиво звучать громче, вопреки всему, и таких примеров немало. За рамками этой книги остались многие десятки храмов и часовень. Но невозможно объять необъятное, наоборот, хотелось показать, возможно, чуть менее известные, но от этого не менее уникальные места.

Стоит упомянуть, что факты о местах и событиях, истории и рассказы справедливы на свой момент времени и все меняется очень быстро, да так, что, приезжая через некоторое время, трудно бывает узнать это место, да и стариков, равно как и тех самых часовен, с каждым годом, к сожалению, становится все меньше, ведь, увы, люди не живут так долго, как созданные теплом их рук деревянные шедевры. Так, некоторых из моих героев уже нет на этой земле, и тем ценнее мгновения, проведенные рядом.

Хочется выразить слова благодарности издательству за предложение воплотить проект в жизнь. Вековечный поклон родителям, за то, что они есть, спасибо жене и сыну, всем, кто поддерживает словом и делом, и, конечно, спасибо тем, кто встретился мне на путях-дорогах Русского Севера, ведь без них сложно было бы рассказать эту историю.

Невозможно глубоко снять жизнь деревни ни за день, ни за неделю. Нужно пожить в ней некоторое время и летом, наслаждаясь белыми ночами, и зимой, утопая по пояс в снегу, но и в этом случае история окажется недосказанной.

Пусть эти истории оставят у читателя ощущение определенной недосказанности, но я искренне надеюсь, что для кого-то это станет поводом самому отправиться в эти замечательные края и впитать в себя частичку той благодати, которая (хочется верить) есть и на страницах этой книги. Душевного вам чтения!

Посвирье

Многих памятников древности, священных реликвий прошлого мы уже не можем досчитаться, о них можем только сказать словами поэта: одних уж нет (небрежением ли людским или изъявлением милости Божьей) – сгорели они, а те далече – расхищены, рассеяны по разным углам нашего обширного отечества, и не скоро их отыщешь, если только возможно еще отыскать.

А. А. Каретников, архитектор, инженер. 1912 год

Согиницы

Как все же сильно время меняет облик северных деревень, особенно тех, что ближе к городу и доступнее транспорту. Причем за последние годы скорость изменений поражает как в лучшую сторону, так и наоборот. Когда я вспоминаю свои первые приезды в Согиницы, в моей памяти непременно возникает баба Люся – Людмила Николаевна, которая тогда значилась хранительницей ключей от Никольского храма, рубленного за семь лет до основания Северной столицы в 1696 году. Храм этот долгое время закрывался на простой амбарный замок, ключи от которого хранились как раз в доме бабы Люси – тогда одного из двух круглогодично обитаемых в деревне. Но годы шли, и здоровье у Людмилы Николаевны, уже тогда восьмидесятилетней старушки, не улучшалось, ее забрали в город, да и многое поменялось в деревне. Вырастают как грибы новые дома (главное, чтобы без сайдинга), причем даже гостевые. В этом плане деревянное зодчество Посвирья и Обонежья находится в гораздо лучшем положении, прежде всего в силу своей близости к мегаполису. Однако, несмотря на три сотни километров до большого города, далеко не все знают, что совсем рядом уникальнейшие, стоящие на своих исконных местах шедевры мирового наследия.

Сентябрьский рассвет

Деревня Согиницы стоит на реке Важинке, которая раньше была вполне судоходной и служила, как и остальные реки той эпохи, такой же транспортной системой, как и та пыльная, но вполне ровная грунтовка, по которой едешь сегодня. Храм Николая Чудотворца стоит на самом берегу Важинки и прекрасно смотрится с воды, именно с реки открывается лучший вид на чудо русской архитектуры конца XVII века, вокруг которого выстраивается вся деревня.

Храм в свое время несколько раз перестраивался, но к нам дошел именно в таком виде: изящный шатровый восьмерик – типичная обонежская конструкция церквей того времени.

Церковь Николая Чудотворца до реставрации, XVII век

Интерьер церкви Николая Чудотворца до реставрации

Река Важинка весной

Храм в свое время несколько раз перестраивался, но к нам дошел именно в таком виде: изящный шатровый восьмерик – типичная обонежская конструкция церквей того времени. Именно шатровыми храмами славится весь Русский Север. Рядом с основным шатром стоит шестерик колокольни, которая ниже и меньше основного храма, да и рублена она была позже. Но благодаря четким пропорциям и меткому глазу наших предков вся композиция составляет единое целое: деревянный ансамбль, который стоит аккурат на излучине Важинки, а с колокольни открывается чудесный вид на небольшую речушку и море тайги за ней. Внутри поражают воображение два круглых столба, уходящие вверх, словно два великана с воздетыми к небу руками, несущими на себе всю тяжесть векового сруба. Суровый, осиротевший после дикого лихолетья начала двадцатого века внутренний облик храма зияет глазницами опустошенного иконостаса. Ну а спустя несколько лет началась реставрация, и на сегодняшний день Никольская церковь почти как новенькая, хотя бы снаружи.

Людмила Николаевна. Баба Люся русской деревни

Та самая баба Люся, с которой я познакомился в самые первые приезды в Согиницы, надолго стала для меня олицетворением русской деревни, образом той деревенской бабушки с кошкой, которая, казалось, была всегда. Она вне времени, вне пространства и существует где-то в грезах, в беззаботном детстве белым одуванчиковым пухом, пролетевшим по бескрайним полям-косогорам.

Юрий Викторович и его «Запорожец»

Иногда бывает так, что люди хотят, чтобы их сфотографировали. Надо сказать честно, это бывает редко, а точнее, почти никогда. Хотя вот это как раз такой случай.

Отшумела осень жизни

Однажды белой ночью

Однажды возле Никольского храма вижу, что ко мне направляется мужчина в кепке и в байковой рубахе. Здороваемся.

– У меня тут дом рядом, я же за этим храмом присматривал, когда в деревне жил, – говорит мужичок. – Всю жизнь почти здесь прожил. Мать у меня, могила тут… – Показывает он мне на голубоватый металлический памятник неподалеку. – А вы меня не сфотографируете? – Этим вопросом были разом сломаны все правила и шаблоны.

– Конечно, давайте, – говорю и немного смущаюсь. Услышать такое предложение было как минимум необычно. Делаю несколько снимков на фоне церкви.

– Вы снимки мне пришлете? Я в Подпорожье живу, сюда только на лето приезжаю картошку посадить. Юначев Юрий Викторович. – Он протягивает мне свою сухую жилистую ладонь.

Юрий Викторович

После этого всякий раз, когда оказываюсь в Согиницах в теплое время года, стараюсь зайти к Юрию Викторовичу. Тут у него и старый дом, и баня по-черному, и куры в старом «Запорожце».

Заозерье

Деревенька Заозерье очаровывает сразу. Избами зацепившаяся за край огромного блюдца Вачозера, да так и повисшая на нем вот уже несколько веков, находится она в Подпорожском районе Ленинградской области. С дороги открываются несколько небольших домиков, затем взору предстает Петропавловская часовенка в остатках священной рощи. Потом грунтовка уходит вниз и правее, затем опять холмик и вновь вниз к берегу огромного Вачозера, на котором и приютилось Заозерье. Озеро издревле слыло среди рыбаков местом уловистым, да и не зря – в честь Петра (покровителя рыбаков) и Павла. До революции и вплоть до 30-х годов в деревне жило больше 200 человек. Народ жил и на другом берегу Вачозера напротив Заозерья, там была несуществующая ныне деревня Кокино. Дороги туда не было, поэтому добирались на лодках – от Заозерья туда рукой подать. В 60-е годы Кокино постигла участь неперспективной деревни: обрезали провода, людей согнали с мест. Некоторые перевезли свои дома сюда, в Заозерье, – благо от Кокино всего километр по воде.

Ритмы зимы

Деревня была благополучной, но богачей не было. До революции многие мужики санным путем ездили в Финляндию на заработки, на стекольные мануфактуры, – уж больно ценились здешние мастера. Ну а летом хозяйство, рыбалка. Как мне рассказывали: в деревне был знатный печник, многим дворам из окрестных деревень печи клал. Была тут и школа, и большие двухэтажные дома. Сейчас тут остался один старинный дом с мезонином и деревянным взвозом. Редкий пример подобного дома, сохранившегося в Ленинградской области, – такие тут мало где можно найти, больше их в Архангельской области и заповедных Мезени да Пинеге. Стоит ли изба сегодня в том виде, который был несколько лет назад? Ведь ландшафт русской деревни меняется довольно быстрыми темпами.

Часовня Петра и Павла, вторая половина XVIII века

Во время войны, до 1944 года, деревня была оккупирована финнами. Они считали ее своей, поэтому ничего не ломали, местных не обижали, ушли по дороге, которую сами же и построили.

Интересно, что электричество в деревне появилось только в 50-х годах, и до середины XX века здесь сохранялся старинный уклад жизни, несмотря на то что Санкт-Петербург всего в трехстах километрах отсюда.

Бесспорно, Петропавловская часовня – украшение деревни, чудесный пример классических пропорций с изящной звонницей и барабаном с крохотной маковкой. Единого года постройки в источниках нет, называют и конец XVII века, и XVIII, и начало XIX века. Наиболее правдоподобной датой, как мне кажется, является вторая половина XVIII века. В советское время в ней был устроен… курятник. Во время финской оккупации исчезли иконы. Колокол еще продолжал висеть, но вскоре исчез и он. В 70-е часовню реставрировали (тогда реставрации подверглись все памятники деревянного зодчества Подпорожского кольца), а в начале нашего века перекрыли крышу, правда частично. Так и стояла она, надломленная, с покосившимся крылечком и, наверное, рухнула бы, но кажется, что призывы были услышаны, и не так давно часовня была капитально отреставрирована, фактически воссоздана вновь. Выглядит она сейчас эдакой деревянной игрушкой со светлыми еще бревнами. Но часовню удалось сохранить, и это, пожалуй, главное.

Алевтина Георгиевна или моя самая необычная рыбалка

Так получилось, что эту историю я снимал четыре года. Нет, конечно, длилось это не все четыре года напролет, просто, когда я впервые познакомился с одной замечательной бабушкой из деревни Заозерье, что в Ленобласти, на дворе стоял 2016 год, а когда мне наконец-то удалось снять ту историю, о которой я услышал от нее тогда, календарь показывал конец июня 2020 года.

Как все начиналось

Четыре года назад в Заозерье я познакомился с удивительной Алевтиной Георгиевной, коренной жительницей, которая в силу возраста приезжает в деревню только на лето, понянчиться с внуками (а в большом старинном доме порой собирается больше десятка родственников), испечь пирогов, да… сходить на рыбалку. Да-да, вы не ослышались. Когда мы беседовали с ней в 2016-м, она рассказала мне, что сама ходит на рыбалку, но не пешком, а на весельной лодке – в ее-то 80! Вот тогда я непременно решил, что должен это увидеть своими глазами.

В ожидании клева

С той нашей встречи минуло четыре года, Алевтине Георгиевне исполнилось уже 84, и я мог ее уже не застать, но чудеса случаются. Алевтина Георгиевна была на месте, более того, она все так же ходила на рыбалку в своей скромной лодчонке.

Как я на рыбалку готовился

– Можно с вами на рыбалку-то? – напрашивался я, когда мы сидели у ее столетней избы погожим июньским деньком.

– Червей нет, вот беда, лето-то ведь совсем сухое – попрятались все. Найдешь – поедем, – заявила по-деловому Алевтина Георгиевна.

Да-да, вы не ослышались. Когда мы беседовали с ней в 2016-м, она рассказала мне, что сама ходит на рыбалку, но не пешком, а на весельной лодке – в ее-то 80! Вот тогда я непременно решил, что должен это увидеть своими глазами.

Но где же их найти, если дождей не было уже вторую неделю подряд, кругом пыль да сушь.

Но желание пойти на рыбалку было сильнее, и после часа упорной пахоты под палящим солнцем и жалящими из травы комарами, которые непременно вознамерились коллективно отомстить мне за то, что посмел нарушить их полуденный сон в сочной травке, довольный и счастливый, я с черпачком свеженакопанных червяков топаю отдавать сокровище на хранение до завтрашней необычной рыбалки.

И она была. Самая что ни на есть рыбалка из лодочки на просторах Вачозера. В этот раз с нами пошел один из внуков Алевтины Георгиевны и грести ей не пришлось. «Так-то сама гребу, недалеко от берега встаю».

Мы отошли довольно далеко от берега, поскольку Алевтина Георгиевна хотела на «дальний кордон» к болотам. «Там окунь хорошо клюет». Она проворно закидывала маленькую «лодочную» удочку, вырубленную давным-давно из тальников ее покойным ныне мужем, и, когда надо было отходить дальше, резво гребла веслами и вновь закидывала свою нехитрую снасть.

Помню, тогда мы надергали десятка два небольших, с ладошку, окушков для кошки. «Она у меня их знаешь, как любит, за раз штук шесть-семь съедает, только успевай, ты что!» Наблюдать за ней было одно удовольствие, и такой рыбалки у меня уж точно не бывало никогда. А уж сколько историй поведала мне бабушка Аля. Не только про рыбу, но и про зверя лесного. Вот, к примеру, одна из них: «Один раз ездили мы с племянницей. Ей 12 лет было, она с Великой Губы приезжала. Рыбачим, вдруг бульк, бульк. Там за деревней, далеко, около болота, лось, а следом медведь за ним гонится. Лось подплыл к нашей лодке рядом совсем, я встала, веслом бью, бью, кричу, а мишка сразу на болото обратно. Лось развернулся и поплыл не к болоту, а в другую сторону от медведя. Медведь его загнал бедного. Да, это вот было, не сказка… Давно, лет 10 тому назад. Этой девочке 21 год сейчас, ей было 12 лет. Она испугалась: «Тетя Аля, поехали быстрее!» – «Я гребу, я гребу, да не бойся, не бойся», – говорю, а сама хуже ее испугалась. А если бы лось лодку перевернул? Мишка совсем рядом на болоте был. Но он сразу на болото прыгнул. Ой, всяких тут чудес есть».

Уезжал я тогда с чувством выполненного долга и полным пакетом душистой мяты с хрустящим лучком в качестве гостинца.

Юксовичи

Стоит на северо-востоке Ленинградской области в Подпорожском районе деревенька с непривычным русскому уху названием – Юксовичи. «Юкс» с вепсского – первое поселение, либо поселение, расположенное вокруг озера. И действительно, деревня поставлена на высоком правом берегу озера, старые деревянные избы, притаившиеся практически у самой воды, как бы нависают сверху. Озеро также называется Юксовским. Отсюда, собственно, и пошла деревня. До революции вокруг озера насчитывалось, по разным данным, до 26 деревень. Это был целый куст крепких крестьянских хозяйств. Соседняя деревня называлась Родионово, она была частью большой деревни Юксовичи. Сейчас кроме нее вокруг озера осталась всего пара деревень.

На самом въезде встречает стройная фигура Георгиевской церкви, своими ярусами уходя ввысь, с небольшой главкой в центре. Самая старая церковь России, стоящая на своем исконном месте. Это определение можно встретить во всех источниках и книгах по деревянному зодчеству, во всех справочниках, статьях в журналах и интернете. Это своеобразная «визитная карточка» храма и деревни в целом. В самом деле, есть у нас в стране еще более древние церкви и часовни, но все они ныне находятся в музеях деревянного зодчества. Из общей троицы самых старых деревянных церквей лишь одна Георгиевская церковь стоит там, где была срублена в 1493 (по другим источникам, 1496) году, и с небольшими изменениями и переделками сохранилась до наших дней. Две другие – церковь Ризоположения из села Бородава (1485 год), находится в Кирилло-Белозерском монастыре; и церковь Воскресения Лазаря из Муромского монастыря (около 1391 года), стоящая ныне в Кижах.

Осознание исторического масштаба, значимости этого величественного, словно парящего в воздухе блестящего творения мужицких рук приходит не сразу. Церковь-пламя, церковь-свеча. Уже полтысячи лет стоит она на берегах Юксовского озера. В голове не укладывается исторический размах такого порядка. Сколько видел этот сруб. В том числе и оккупацию финских войск в 1941–1944 годах. Здесь не было боев, возможно, именно поэтому Георгиевская церковь как назидание всем нам стоит застывшей молитвой в деревне Юксовичи. А еще мне нравится вот такая параллель: когда в Европе творил Микеланджело, в деревне Юксовичи мужики рубили Георгиевскую церковь…

Гармония симметрии

Интересно то, что с разных точек церковь и смотрится совсем по-другому. Если стоять со стороны алтарного прируба, то кажется, что она выполнена в виде высокого сооружения с одним объемом, наподобие сгоревшей в 2018 году церкви в Кондопоге… Но, если обойти ее со стороны озера, видно, что помимо основного объема и трапезной, есть еще другой уступ двускатной клинчатой кровли. Еще один ярус представляет великолепное двухвсходное резное крыльцо. Самая же величественная картина открывается взгляду с озера, прямо с воды. Каскады двускатных крыш постепенно спускаются к обрывистому берегу. Глаз скользит по ним сверху вниз, и вся конструкция начинает оживать. Четкий ритм рубленых форм, будто музыка, звучит на фоне леса, колышется на ветру, словно дерево или пламя свечи. Финальные нотки этой деревянной партитуры принадлежат величественной сосне, в вечном поклоне склонившей свою седую крону перед шедевром рук человеческих. Причем все ветви направлены в одну сторону, и чем дальше ты отходишь в озеро, тем целостнее и гармоничнее смотрится общая картина. Поистине необыкновенно. Такая красота и гармония складываются из четких пропорций, невероятной выверенности всех деталей и элементов кровли, сруба. Увеличь маковку или барабан, расширь скаты кровли или ширину трапезной, и все – пропадет симметрия, исчезнет потрясающая гармоничность дерева. Как могли мужики пять сотен лет назад рассчитать такую сложную многоярусную конструкцию, а потом взять да сотворить это чудо? Да, видно, духом они были другим, вольным дышали воздухом.

Петр Тимофеевич. Почти с веком наравне

Есть на земле люди, которые держат то место, в котором живут. Возьми их, вырви с корнем, и опустеет деревня, лишится того стержня, опоры, на котором замкнуто все вокруг. И неважно, кто это – хозяин с крепкой рукой, хозяйка ли с лаской и добротой, старик или молодец. Вот таким человеком-глыбой богата деревенька Юксовичи, или Родионово, как написано на дорожном указателе. Я помню свою первую встречу с Петром Тимофеевичем, помню его старенькую вишневую «пятерку», впрочем, вполне ухоженную. Сначала из «жигуленка» появилась аккуратная белоснежная борода, а затем и небольшая фигура в пиджачке. Маленький улыбающийся старичок просто светился каким-то невероятным чувством добра, и внутри начинала оживать и откликаться позабытая в суете человечность и что-то корневое, спрятанное совсем далеко.

Петр Тимофеевич

Помню, как мы приезжали к нему в родительскую избу и пили чай в его маленькой комнатке со множеством икон и простой металлической кроватью в углу. И всякий раз на душе благодать.

«Мы должны нести людям радость, со злом надо бороться. Я считаю, что я малограмотный, никуды не гожий, мечтаю просветиться еще. Читаю, а не запоминаю».

О себе и семье

«Отец мне так говорил: мы-то, говорил, с матерью пожили хорошо, ну до революции. Но вам-то так не живать, как мы жили. И лошадь своя была, коровушка там и земля. Они были свободные, мы-то все равно были подчиненные. Колхоз уже, бригадир постоянно гонит на работу, давай, вставай. А они на себя, они сами хозяева были, и все свое было. Этим они преимущество имели. Вот фотографии. Отец и мама. Екатерина Федосеевна. Отец Тимофей Васильевич. Это он дом построил. До войны мне было 11 лет уже. Я с 55-го года из-за руля не выходил до пенсии. На грузовых машинах работал в Юксовском леспромхозе.

До войны только стали жить хорошо. Война в 41-м году, Гитлер напал. Я в 4-й класс пошел. Машин не было, нам дали лошадь на пять семей. Нас угнали в лагерь, в Петрозаводск. Бараки нам дали. Давали по стакану муки на сутки, ржаной, и больше ничего. Одной мукой питались. До 44-го года были в Петрозаводске. Многие остались там, мы могли бы там остаться. Узнавали, что домов нету, и оставались. А мы узнали, что дом живой, и решили вернуться. А если бы не было дома, там бы остались, в Петрозаводске. Ну и отец-то старался вернуться на Родину. Родина, она милая для каждого – где родился, там и пригодился, как говорят. После войны я в колхозе работал, сначала боронили на лошадях, потом пахал. Плуга, инвентарь стали поставлять. Работали от зари до зари. Сначала посевная, потом сенокос, потом уборочная. Ни отпуска, ни выходных».

О деревне

«Здесь все глухо, дома-то все пустые, никто не живет, только летом приезжают дачники. Всякие приезжают тут с музыкой такой, бум-бум, мне как молотком по голове. Что за музыка? В советские времена песни хорошие были, жизненные. Я советскую власть не осуждаю. Только вот что религию. Богоборцами их назвали. В Важинах даже с горкома приходила женщина, всех вызывали, с работы снимали. Это что такое? Это разве нарушение – человек пошел Богу молиться? Это не мешает никакому труду. Даже наоборот, лучше работает человек, когда с Богом живет. Одна, помню, Варвара Федоровна (помяни ее, Господи), она была секретарем горкома партии, коммунист. Вот пришла к Богу, мы с ней общались. Храм-то в Важинах действующий. Мы с ней познакомились. Она говорит «я уверовала» и пошла к секретарю. Они там все удивились. Положила партбилет свой на стол».

О церкви

«Финны церковь не трогали. На берегу озера клуб был, я даже туда ходил, когда холостовал. Реставрация была произведена в 75-м году. Крыша была перекрыта. Но время идет, доски-то гниют. Денег не было, никакого результата не было. Потом я сам рубероид положил. Шесть лет под рубероидом церковь стояла. Если бы не сделал, сгнила бы. В позапрошлом году крышу новую сделали, лемех».

Я был рад услышать его голос вновь спустя 10 лет после нашей первой встречи. В свои 93 Петр Тимофеевич, конечно, уже не столь бодр и все реже покидает свою комнатку, но по-прежнему из телефонной трубки слышится голос человека, который, несмотря ни на что, рад каждому дню, и по-прежнему чувствуется необъяснимая благодать. Запомнились его слова: «Моя задача – чтобы спаслись люди, которые рядом, спаслись их души». Да будет так.

Тяжелый воздух, казалось, можно было разрубить топором – настолько он был тяжел и абсолютно недвижим.

Одну из красивейших гроз на моей памяти довелось лицезреть как-то в Юксовичах. Было пасмурно и душно. Тяжелый воздух, казалось, можно было разрубить топором – настолько он был тяжел и абсолютно недвижим. Стоял лишь гул от тысяч крошечных кровопийц. Мокрец мельче мошки, но кусает он очень неприятно. Все открытые части тела были немедленно атакованы этими маленькими мучителями. Тихая мощь завораживала. Свинцовые облака наступали все стремительнее. Несмотря на полный штиль, все происходило очень быстро. Из сплошной синевы облаков стали отделяться темные, почти черные вихри. Крошечный отблеск заката догорал на западном небе, стало еще темнее. Ветра по-прежнему не было. Смолкли птахи, грандиозный спектакль природы близился к своей кульминации. Наконец, драма стала разворачиваться на глазах. Первые крупные капли дождя упали на пыльную дорогу. И тут началось. Резкий порыв ветра, и вот уже упругие струи дождя хлестко ударили по ветвям деревьев. Разразился ливень такой силы, что впереди себя нельзя было разобрать и нескольких метров. Занавес.

Обонежье

В старину достигали простыми средствами поразительных результатов. Эти шатровые церкви, кубические и бочечные покрытия на них так часто здесь встречаются, что, казалось бы, глаз должен присмотреться к сим формам, и последние должны были потерять интерес, но нет – всегда нельзя не смотреть на них с чувством удовлетворения: они так своеобразно венчают холмистую и лесистую местность края, что без них недоставало бы чего-то в природе, а без холмов и лесов не было бы основания для существования таких церквей, иначе говоря, тогдашний человек нашел средство украсить, разумно оживить окружавшую его природу.

А. А. Каретников, архитектор, инженер. 1909 год

Памятники русского деревянного зодчества тем и значительны, что в них, при всей их красоте, гармоничности и сродстве с природой, везде закон логики конструкции не только главенствует, но и из него вытекает и вся сущность, и красота здания. В них решительно нет ничего искусственного, надуманного в угоду только декорации.

П. Д. Барановский, архитектор

Щелейки

Онежское озеро – Онего, как его издревле называют на Руси, – своеобразное сердце и, пожалуй, квинтэссенция всего деревянного зодчества нашей страны. Онежское озеро объединило на своих берегах подлинные шедевры деревянных храмов Русского Севера. Оно, словно изящное ожерелье в руках умелого мастера, собрало воедино на незримой цепочке такие богатства земли Русской, что не уместятся ни в какой, даже самой большой шкатулке в мире. Драгоценными камнями блестят на онежских берегах храмы и часовни, лемех куполов и ажурные узоры причелин. Венчают онежское ожерелье шедевров безымянных народных зодчих, бесспорно, Кижи.

Осенний день на Онежском озере

Деревня Щелейки (местные ударение ставят на первом слоге) и статный храм Димитрия Солунского, что стоит здесь с 1786 года. Широкий, многоглавый, с колокольней, где простор и озерный ветер. Недалеко от деревни есть высокий скальный уступ с разломом, отчего и пошло название Щелейки. Сейчас тут ведется активная добыча габбро-диабаза – вулканической горной породы, которая используется в основном для строительства дорог, и карьер дает рабочие места.

Сан Саныч и его Онего

Под стать могучему озеру и люди. Сан Саныч – один из тех мужиков, видя которых сразу понимаешь: вот настоящий хозяин на своей земле, в своем доме, в жизни в целом. Невысокий, но крепкий, в вечной морской фуражке и с огромными кулачищами. Кажется, будто он эту рыбу ловит голыми руками и не нужна ему никакая снасть и крючки.

Сан Саныч на промысле

В свое время Сан Саныч помогал мне с открытием первой выставки про Север, средства на которую тогда собирали с миру по нитке, а через несколько лет также всем миром помогали уже Сан Санычу, после того как одной зимней ночью у него сгорел дом почти со всем имуществом и они с женой тогда чудом остались в живых…

Онежское озеро объединило на своих берегах подлинные шедевры деревянных храмов Русского Севера. Оно, словно изящное ожерелье в руках умелого мастера, собрало воедино на незримой цепочке такие богатства земли Русской, что не уместятся ни в какой, даже самой большой шкатулке в мире.

В Щелейках испокон веку жили озером, рыбой, устраивали шумные ярмарки. Смотря на сегодняшнюю деревню в пару десятков домов, трудно поверить, что до революции здесь жило больше тысячи человек. Оттого и храм Димитрия Солунского большой, пятикупольный, с размахом. Такой на онежских берегах один.

Зимний улов

Помню, как-то пронзительным синим октябрьским днем мы собирались уезжать обратно в Питер, но на большом Онего поднялся шторм, ветер накатывал белые буруны волн, где-то на подстанции оборвало провода, и света в деревне потом не было несколько дней. А из-за большой волны закрыли паром через Свирь, и пришлось давать большой круг через Петрозаводск, благо грунтовка, минуя деревню, серою лентою вьется до столицы Карелии. Однажды пришлось добираться по этой дороге автостопом, потому что проходящий через Щелейки вологодский автобус (говорят, что вроде бы эти маршруты и вовсе отменили) был переполнен, и водитель лишь развел руками. Не отпускают просто так Щелейки, не отпускают.

Храм Димитрия Солунского до реставрации, XVIII век

Интерьер храма Димитрия Солунского до реставрации

В один из своих приездов получилось поговорить с Сан Санычем по душам. Говорили о разном, но больше о своем, наболевшем, и Сан Саныч поделился своими думами о будущем деревни:

«К великому сожалению, идет процесс вымирания населения Севера России, и это не только у нас, но и по всему Северу. Деревни вымирают из-за того, что нет перспектив у молодежи, доживают свой век люди преклонного возраста, которым некуда идти. Все зависит от хозяина, перспектива для нашего края только в том, чтобы были хозяева. Но откуда их взять, если молодежь уезжает. Если нет лидеров, то и толку не будет. Лидеры есть – их очень мало, к сожалению. В деревнях смотришь – может, по одному человеку кто остался и крепко стоит на ногах. И мы друг друга все знаем. Это по дороге на Петрозаводск. В этом проблема, нет работы. Какова перспектива, трудно сказать, что останется от наших деревень через десяток-другой лет. Скорее всего, это будут дачные поселки. Если работы не будет, то молодежь будет искать лучшей доли в городе. Возможно, будет развиваться туризм. Но это максимум пара семей. Погоды это не сделает. Перспектива печальна, но на все воля Бога. Надо со смирением принять это».

О себе и семье

«Сам родом из Питера, родился в Ленинграде в 1952 году. Закончил Лесотехническую академию в 1978 году с красным дипломом. Был я первый на потоке, поэтому у меня был выбор по распределению, куда поехать. Я прекрасно знал Карельский перешеек, провел там все свое детство, послевоенное детство, я живу этими воспоминаниями. Но когда встал вопрос выбора будущей жизни, я подумал, что нет смысла жить вот так рядом, поскольку лет через 20 будет очень много народу, а душа моя – душа отшельника. Она требует, просит, чтобы была тишь и благодать, чтобы я мог находиться наедине с природой, наедине с Богом. Так и получилось. Я выбрал для себя Вознесение случайно, хотя неслучайно – случайностей нет. Отработал здесь лесничим семь лет, а потом по разным причинам мы уехали.

Сквозь осень

Уехали в Эстонию. Валя, моя жена, родом из Тарту, и мы уехали, там был хороший большой дом у родителей. Мы там прожили 13 лет. Много, но дело в том, что, когда распался Советский Союз, мы поняли, что в свободной Эстонии нам делать нечего, потому что никаких перспектив у наших детей не было, люди второго сорта. У нас был свой дом в Тарту, на Чудском озере. Я занимался лесом. Говорил на двух языках – на немецком и на финском – сейчас, конечно, забыл. Был у меня товарищ – профессор Геттингенского университета, с ним мы общались. С финнами работал и по лесу. Сначала в Эстонии, потом в Псковской области. Когда мы поняли, что перспектив нет, то решили уехать сюда. Должен сказать, что на протяжении всех этих 13 лет мне было очень, очень тяжело. Как оказалось, душа моя требует не только больших лесов, тайги непролазной, но и больших водных просторов. Маленькие озера меня никак не устраивали, и надо, чтобы было народу поменьше. В общем, через моего хорошего товарища в Вознесенском рыбфлоте попали в Щелейки и в 2001 году начали строить дом. Вот такая судьба. У нас трое детей, пять внуков».

О церкви

«Очень много было дискуссий, когда хотели перенести нашу церковь в Мандроги. Мы все восстали, дошли до губернатора. Я писал письмо патриарху. Но он ответил, что это все вопросы, которые решают местные власти, епархия. Позиции разные, но сейчас, когда все повернулось, все это очень здорово, и это милость Божья. Я так считаю. Впервые за сорок лет этот храм реставрируют, и это замечательно. Надежда для России – чтобы такие храмы стояли на земле Русской. Наша церковь принадлежит не только людям, которые здесь живут. Она принадлежит и тем, кто даже не знает о ее существовании. Кто будет смотреть фотографии, будет сюда приезжать, восхищаться. Для них тоже это важно. Прикоснувшись к истории своей Родины, наверное, и народ будет чище немного…»

Онего штормит

«Как оказалось, душа моя требует не только больших лесов, тайги непролазной, но и больших водных просторов».

Сейчас церковь в Щелейках полностью отреставрирована и лемех куполов вновь серебрится на онежском просторе, как и век назад. Вспоминая тревожные думы Сан Саныча и наш разговор почти десятилетней давности, понимаешь, что та «надежда», о которой мечталось, – не пустой звук. Небыстро, а зачастую тяжело, с преодолением, но что-то меняется, только бы хватило сил подвижникам земли Русской.

Гимрека

Гимрека – то место, которое всякий раз, когда туда приезжаешь, выглядит по-разному, и каждый раз открывается с другой стороны, не говоря уже о разном времени года. Осенью там особенно чудно, хотя осень любое место красит. Багряный лес и зеленая еще трава в сентябре, мирно пасущиеся коровы, – благодать, одним словом. Из столицы Карелии, города Петрозаводска, ехать сюда всего чуть больше сотни километров, и плохая грунтовка изредка переходит на еще более скудный асфальт. Не раз приходилось мне видеть лежащий в кювете транспорт – здешние повороты коварны, особенно в межсезонье.

Герань

Деревня Гимрека крайняя на северо-востоке Ленобласти, дальше Карелия. В войну здесь стояли финские войска, кто-то оставался в оккупации, а многие были угнаны в лагеря. Финны считали территорию своей родной землей и относились ко всему достаточно бережно, оставляли все для себя на будущее… Интересно было узнавать об этом от местных бабушек – самых стареньких из них уже нет, и эта народная история, рассказы и воспоминания уходят вместе с ними. Ведь, как было на самом деле, помнят они – те, кто жил в деревне в те годы. И оживают имена, мешки с мукой и казавшиеся такими вкусными для голодных детей в оккупации финские галеты. Здесь можно долго рассуждать о том, что происходит с исторической памятью, но стариков, помнящих войну, с каждым днем все меньше, и зачастую уже их дети не знают ничего об этом героическом прошлом, забывать которое мы не в праве.

Кончилась зима

Вепсская изба

Январские кружева

Парадоксально, но многое из уникального наследия деревянного зодчества Обонежья и Заонежья было сохранено именно в жестокие годы войны. Сохранено на фотопленку. Если бы не молодой 24-летний финский солдат, будущий профессор Ларс Петтерссон, многие из утраченных ныне старинных церквей и часовен мы бы не увидели никогда. В 1950-м году в Хельсинки была издана монография Петтерсона «Культовая архитектура Заонежья», где впервые были научно классифицированы в таком объеме все существовавшие на тот момент церкви и часовни Заонежья. А вот яркие цифры, только вдумайтесь. Из 242 обмеренных и сфотографированных церквей и часовен Межозерья (территория между Ладожским и Онежским озерами) на сегодняшний день сохранилось около 30, а когда вы будете читать эти строки, возможно, их число станет еще меньше. Впечатляющие цифры, не правда ли?! В России это издание было представлено только в 2020 году, когда в издательстве «Три квадрата» вышла книга «Ларс Петтерссон: Архитектура деревянных церквей и часовен Заонежья».

Крыльцо

А вот яркие цифры, только вдумайтесь. Из 242 обмеренных и сфотографированных церквей и часовен Межозерья (территория между Ладожским и Онежским озерами) на сегодняшний день сохранилось около 30, а когда вы будете читать эти строки, возможно, их число станет еще меньше. Впечатляющие цифры, не правда ли?!

Ансамбль Гиморецкого погоста до реставрации, XVII век

Вернемся в деревню. «Хийм» по-вепсски означает родной, родня. Выходит, что «Гимрека» есть Родная река, так просто и душевно. Интересно то, что река через саму деревню не течет, а находится немного поодаль, но, возможно, ранее там тоже стояли дома. В соседних Щелейках, по данным 1905 года, проживал 421 человек, а Гимрека тогда же насчитывала 342 человека и 75 домов! И весь этот путь, от парома через Свирь в Вознесенье, от домов в Щелейках, будто взбежавших на пригорок онежского берега, и пятиглавой церкви Димитрия Солунского, всей мощью своих куполов устремленной в просторы Онего, именно в Гимреке достигает своей кульминации. Дремучие леса разворачиваются, расступаются перед деревней, дорога проходит сквозь глядящие друг в друга избы, и вот на холме, на самом высоком месте деревни, взору предстает Гиморецкий погост, и онежский простор, словно песня, разносится по округе в весело-розовых макушках кипрея да темно-зеленой хвое благородных елей.

Фронтонный пояс

Двухвсходное крыльцо Рождественской церкви

Как органически вписывается она в местный ландшафт, как гармонично выбрана высота ее шатра на восьмерике, необычайно высоком и стройном, как удачно играет свою партию и шатер колокольни, словно две скрипки в оркестре. Эта музыка дерева уже больше 300 лет радует нас своей гармоничной мелодией.

Интерьер Рождественской церкви до реставрации, XVII век

Как же правильно наши предки умели выбрать место под храм, врожденным чутьем и «чувством меры и красоты» поставили церковь на самом высоком, лучшем месте в деревне. Как органически вписывается она в местный ландшафт, как гармонично выбрана высота ее шатра на восьмерике, необычайно высоком и стройном, как удачно играет свою партию и шатер колокольни, словно две скрипки в оркестре. Эта музыка дерева уже больше 300 лет радует нас своей гармоничной мелодией. Точная дата постройки церкви Рождества Богородицы неизвестна до сих пор, и разные источники называют цифры в диапазоне от 1650 до 1695 года, но чаще всего встречается 1659 год, еще до церковного раскола в 1666-м. В любом случае, почти три с половиной столетия стоит на Онежском берегу замечательный шатер Рождественской церкви. Из особенностей – двойной фронтонный пояс основного здания, такой же как у Никольской церкви в Согиницах. К слову сказать, фронтонные пояса вокруг четвериков и восьмериков выполняют не просто декоративную функцию, они отводят воду от сруба, и по специальным желобам она скатывается вниз. Интересна и форма крыльца, имеющего по два всхода с каждой стороны. Церковь реставрировалась в 70-е, ее раскатывали по бревнышку и собирали вновь. Тогда же и допустили ошибку – врезали окно, которого не было. В результате северную стену повело, и слава Богу, что храм достоял до реставрации, начавшейся в марте 2020 года, что не может не радовать.

Казалось, что сруб ее стал еще прочнее, бревна срослись меж собой, стали одним нерушимым целым, и нет в природе силы, способной расцепить их.

За счет того, что храм поставлен на возвышенности, с колокольни прекрасно видно не только всю деревню, но и синеющее вдалеке Онего-озеро, хотя до берега еще пяток километров. На колокольне всегда свежий ветер, все продувается. В том числе и сама колокольня, что способствует долгой сохранности деревянных срубов. Хорошая вентиляция, умело созданная руками деревенских зодчих, просто жизненно необходима дереву. Все устраивалось так, чтобы тяга способствовала быстрому просыханию всей конструкции, иначе не простояли бы эти храмы по несколько столетий.

К слову, о ветре. Как-то осенью, лет семь назад, в середине октября подходя к церкви, увидел возле ограды старенький «ГАЗ-69». Такие сейчас уже практически музейная редкость. Калитка в ограде была открыта. Поднявшись на колокольню, встретил там двух рыбаков с Петрозаводска. Проезжали по деревне и заглянули сюда. Разыгравшийся на Онего шторм не пустил их в озеро. «Лодку почти вертикально ставит, какая тут рыбалка, сейчас обратно поедем», – с досадой голосили они.

Рождественская церковь в деревне Гимрека предстала тем морозным днем совсем заснеженной, скованной морозом, стоящей, словно елка в зимнем лесу, – безмолвно, с тихою грустью и в то же время нерушимым величием. Казалось, что сруб ее стал еще прочнее, бревна срослись меж собой, стали одним нерушимым целым, и нет в природе силы, способной расцепить их.

Осенью

Прячась за покрытыми инеем тополями да березами, глядели на нас шатры колокольни и Богородицкой церкви, струившиеся ровным серебристым светом. Серебро было разлито повсюду. Казалось, что все на земле и воздухе было прошито невидимыми серебряными нитями, державшими пространство, и стоит только дотронутся рукой, как зазвенит стройным колокольчиком березовая ветка, в такт ей ответит тополь, отзовется сугробом застывшая ширь, эхом качнется морозный воздух и закружит все в удивительном ансамбле веков, которые вот прямо здесь проступают сквозь метельную пыль времен.

Когда я несколько лет назад искал коренных жителей Гимреки, которые еще помнят военное и довоенное время, многие указывали на дом Валентины Николаевны. На тот момент она была, наверное, старейшей из тех, кто родился и вырос в деревне.

Низенький заборчик, ухоженный старый домик под стать своей хозяйке – милой старушке с добродушной улыбкой и теплым сердцем. До сих пор в памяти ее добрые морщинки и живые глаза. На тот момент Валентине Николаевне было 87. Держалась она тогда бодро, говорила своим быстрым северным говорком и радушно встречала меня на пороге своей родной избы. Тогда наша встреча вышла почти случайно, и всякий раз, когда я оказывался в Гимреке, был то не сезон, когда ее увозили в город, то просто не было возможности найти ту калитку. И вот спустя пять лет одним августовским днем я вновь оказался в деревне, зашел на удачу в тот самый домик, где меня встретила дочь Валентины Николаевны, уже сама в возрасте, потому как маме ее было 92. Радостно было вновь встретится с ней в столь почтенном возрасте. Вот только не было уже того блеска в глазах, все же годы берут свое. А может быть, просто шалило сердце… В какой раз жизнь напомнила простую истину о том, что все нужно делать вовремя. Дай Бог ей здоровья, а нам памяти. Привожу ее рассказ, записанный в 2015 году.

Валентина Николаевна. О годах окаянных

«Мы же всю войну здесь и прожили в деревне, в школу ходили. У финнов мост понтонный был через Свирь. Стали отступать, они и взорвали мост. А нашим-то как – бедные. А когда раньше Маннергейм был в Финляндии, он сюда приезжал. Мы жили вверху, а финны внизу. Днем все спят, а ночью ни одного финна дома нет. Все в дозоре. Спали все вповалку, низ-то ведь большой у нас. Полевая кухня была с другой стороны. Они питались не как бедные наши русские. Галеты-то какие вкусные, а наши, бедные, черные сухари ели. Одежда у них вся с иголочки. А кухня полевая была. Мама мне даст кастрюлю, они спят, а я через них перешагиваю. Повару подам кастрюлю. Ничего не говоря, он полную нальет, и обратно. Вот мы и жили так. Потом, когда все стали отступать, а утром мама вышла: винтовка в углу стоит на крылечке, а потом еще сковорода лежит круглая, и под сковородой русские деньги. Они отступали и деньги оставили. Русские деньги, красные десятки-то были. Скажут: куда нам деньги в Финляндию везти? А потом наши пришли».

Валентина Николаевна

Александр Андреевич

Еще одним коренным оказался Александр Андреевич, говорил он тихо, с тоской и какой-то обреченностью в голосе. Мы разговаривали в его доме, а из окна с одинокой красной геранью, на выкрашенном охрой подоконнике, и старой банкой из-под кильки с окурками бодро глядели ряды сложенных аккуратно полешек, которые гнали прочь тоску и говорили о том, что здесь собираются зимовать. Мне часто кажется, что былое составляет лучшую часть жизни этих стариков, прошлым живут, дышат, и даже лихая военная година предстает в памяти яркими лоскутами какого-то красочного покрывала, которое вдруг кто-то изорвал на эти самые лоскуты с неровными краями и выбросил в давно не мытое окно с крепкими стеклами. Знаете, есть такие стекла ударопрочные, как в автомобилях, и когда, приложив немалые усилия, их все-таки разбиваешь, стекла эти разлетаются на кучу мелких осколков, но, в отличие от обычного стекла, осколки не острые, они не ранят, наоборот, края у них мягкие, точно шлифованные. Также и память доживающих свой век стариков, равно как и память страны, разлетелась вдребезги, а ты проводишь по ним ладонями, прижимаешь к себе в надежде хоть что-то собрать, не потерять последнее, но осколки лишь только ранят душу, как не может не ранить свое прошлое, история своей страны, которая в этих стариках, в этих покосившихся домах и храмах, пусть далеко не всегда приглядная, но такая до боли родная.

Александр Андреевич и далекие предки

«Здесь были финны, но мы здесь не жили, в Карелии мы жили. Матушка местная, отец с Костромы. Матушка 1898 года, еще царя застала, а отец на год старше, 1897 года, погиб на войне. Отца перебрасывали из леспромхоза в леспромхоз. Перед войной мы жили там, за Шолтозером еще. А война началась, отец ушел на третий день сразу на войну с директором леспромхоза Михеевым. Подъехала военная машина. Мне шесть лет еще не было. «Быстренько собирайтесь, вам здесь оставаться нельзя, вас расстреляют, финны наступают. Поджидает вас баржа в Шолтозере». Вот нас в машину, бабушка собрала что могла, и сестренка была младше меня на два года. Погрузили на баржу и толкнули на тот берег, на Вытегру. А с баржи нас в поезд и повезли. В конце июня нас увезли, а на место прибыли только 1 декабря. Все составы шли на фронт, на фронт, на фронт. Июль, август, сентябрь, октябрь, ноябрь. Четыре месяца нас везли. Приехали в Молотовскую область, нынче Пермскую, вот там мы и жили до 44-го года. Потом письмо пришло отсюда, что ваша местность освобождена. Матушка говорит: «Останемся, может быть?» Я говорю: «Не, поехали домой». Вот так приехали мы обратно 30 сентября 1944 года. Здесь не было ничего разрушено, а вот Вознесенье все было разрушено, осталось только несколько домов. Все было сожжено и разрушено там…»

О прошлом

«Дед тоже здесь жил, лошадей держал, а прадед у меня поляк. У него мельница здесь построена была, только два жернова оставши большущих. Людям молол муку, он нахальным не был, никого не обижал. Поэтому со всех волостей к нему сюда молоть, молоть, он никому не отказывал. Там с километр от дороги мельница была. Как прадед здесь оказался, не знаю, видно, не из бедных был, раз мельницу построил. Раньше скрывали, кто откуда, это церковные книги надо, узнать можно чего-нибудь. Дом у него тут был, где сейчас магазин. Большой дом был. Вепсы, русские, евреи были, жили люди. Начинается весна, он лодку на плечи и пошел на речку, на мельницу, отмолол, – все сделал. Потом опять лодку на плечи и домой. Старики, которых уже нет, рассказывали, что он здоровенный был, на медведя ходил один с рогатиной, хоть и ружья были у него, и все было, пистоли были, а ходил для интереса, видимо, кто кого. Возьмет медведя – приходите все, мясо раздаст всем. Он был Иоан Казимирович. А потом ему сказали: Иваном будешь. Стреленский был, польская фамилия. А велели переписать на Стрелин и стал Стрелиным. Вот так.

Золотая осень. На горизонте Онежское озеро

Саминский погост

Погост, согласно словарю Даля, состоит из «нескольких деревень, под общим управлением и одного прихода». В Древней Руси – место, где останавливались и торговали купцы.

Волшебство летнего заката

В ожидании весны

Оно стало для меня неким символом быстротечности времени, хрупкости всего нашего деревянного зодчества. Но дело не в Ильинской церкви, стройной свечой рвущейся в небесную высь, этой вселенской вертикали, собирающей пространство реки и ближайшего леса в единое целое. Без нее мигом рухнет округа, сожмется ландшафт, станет плоским и скучным пейзаж.

Ильинская церковь, конец XVII века

Рядом с шатровой Ильинской красавицей до недавнего времени располагалась поставленная здесь в конце XIX века церковь Тихвинской иконы Божьей Матери, остатки которой еще были здесь с десяток лет назад. Каждый приезд оказывалось, что руин на месте бывшей церкви становится все больше, и сама она превратилась для меня в образ безвозвратно уходящего от нас храмового деревянного зодчества. Конечно, сложно сравнивать столь разные исторические периоды, ведь Ильинский храм возводился на рубеже XVII и XVIII веков, а к концу XIX века даже сами бревна, строительный материал значительно отличались от того, что было за два века до. Тем не менее спасти Тихвинскую не удалось. Так и стоят бок о бок эти два храма – порушенный и сохраненный, словно показательный образ северного зодчества и назидание нам: дескать, смотрите, как может статься с нашим наследием.

Река Саминка

Спокойное и удивительно тихое место, если учесть, что современная трасса проходит совсем рядом с деревней. Умиротворенная речка и старые избы рассыпались, как бусинки, по берегу. Саминский Погост умеет удивлять и почти всякий раз кажет свои красоты путнику. И ядреными закатами белых ночей, и белоснежными сугробами в солнечный зимний день, и стремительным разбегом осеннего листа, кружащим вальс торопливой северной осени.

Заонежье

Редко бывает совершенно спокойно бурное Онежское озеро. Но случилось так, что, когда мы ехали, не было ни малейшей зыби. Оно было необыкновенно красиво. Большие пышные облака гляделись в спокойную чистую воду или ложились фиолетовыми тенями на волнистые темно-зеленые берега. Острова словно поднимались над водой и висели в воздухе, как это кажется здесь в очень тихую теплую погоду.

М. М. Пришвин, писатель

Космозеро

Еще одна интересная история связана у меня с заонежскими деревнями. А интересна она тем, что вышла, можно сказать, случайно.

Несколько раз проезжал я мимо старинной деревни Космозеро, точнее, даже не мимо, а прямо через деревню – одна из грунтовок Заонежья проходит аккурат по деревенской улице. А однажды получилось так, что ночевать нам пришлось прямо на берегу одноименного озера Космозеро, посреди деревни. Возле воды лежала перевернутая вверх дном старая, отслужившая свой век деревянная лодка, причем шита она была явно вручную. «Вот было бы здорово вживую встретить мастера, который такие лодки делал», – подумалось мне тогда. Тут вдруг к нам подходит местный мужичок. Он узнал, откуда мы, разговорились. Спрашиваю его: «А остались у вас еще мастера, кто такие лодки делал?» И понимаю, что вопрос скорее риторический, история давняя, где уже сейчас таких людей застать… Но тут вдруг мужичок показывает рукой куда-то вдаль: «Во-он, видите там зелененький домик, вон там живет мастер, это ведь его лодка лежит на берегу, можете к нему сходить». Сказать, что я обрадовался, – это ничего не сказать. Пообщаться лично с человеком, который шил деревянные лодки более полувека назад! Да это же просто какое-то дикое везение. Таких людей сейчас осталось… ну просто по пальцам пересчитать можно, это живая история, которая уходит прямо у нас на глазах.

Деревенский берег

И вот мы уже в гостях у Николая Алексеевича в старой избе, в мастерской, среди никому уже не нужных уникальных деревянных инструментов, которые сейчас можно увидеть разве только в музее. И оживает история, которой не найти в учебниках.

Уже зимой отправляю старому мастеру его фотографии на память. Минул месяц, и моя бандероль вернулась мне же обратно, хотя отправлял в город, зиму Николай Алексеевич коротает там. Телефонного номера его у меня не было, и в голову полезли всякие мысли – почему же вернули посылку?

Пару лет спустя вновь оказался в Космозере и, разыскав избу Николая Алексеевича, поспешил к калитке. Спустя некоторое время дверь отворилась, и на пороге показалась невысокая фигура. Старичок пристально рассматривал непрошеного гостя и, подойдя ко мне, не сразу узнал, но видя, что зову его по имени-отчеству, немного оттаял и вспомнил нашу беседу двухгодичной давности.

В первую же нашу встречу мы стояли посреди пыльных рубанков, струбцин, деревянных дрелей, фуганков, запчастей старых лодок… При этом почти все лежало на своих местах, как будто лишь вчера закончилась эта удивительная песнь дерева и эхо последних нот еще гулко отдается озерными берегами, бежит по холмам, торопится вернуться обратно. Вот что он рассказал в ту встречу.

Николай Алексеевич. Лодочных дел мастер

О себе и семье

«Здесь и родители жили, и мы родились, здешние, со своей деревни все. Щас людей нет, старые умерли. Раньше в столярке делали окна, двери, шкафы, делали паркет для школ. Я в 51-м году начал работать, блоки оконные, дверные, шкаф, если потребуется в контору, тумбочки, стулья… С ФЗО были четыре человека присланы здесь работать, потом и научили меня. ФЗО – это училище в Петрозаводске, столярное. Теперь нету столярной мастерской нигде. Время вышло. Сам старый стал, и мастерская старая стала. Сейчас ничего не делаю, по хозяйству только маленько, огородик маленький разработанный, посажу картошечки немного, да и все. Тяжело, было бы здоровье, а щас у нас в деревне ни одного столяра не стало, никто не хочет столярным делом заниматься, все на готовленном, купленном».

Николай Алексеевич и его старинное ремесло

Он периодически брал в руки то разных мастей рубанки, то какие-то старые заклепки и кованные вручную гвозди, и тихо лились на свет Божий воспоминания.

«В свое время много финны домов сожгли. Школу уже наши потом сожгли. Во-он тот двухэтажный дом – наверху финны жили, а внизу тюрьма была. В окнах там сделаны для воздуха открывашки такие. А в пять часов или в шесть был комендантский час. Для взрослых была тоже тюрьма. В Космозеро приехали они, забрали всех коров. Потом каждый месяц масло нам давали и галеты. Мы таких, конечно, здесь и не видели в то время. Сколько человек, столько и галет давали. Не обижали сильно. Здесь только вот домишко был, небольшой лагерь был. А в большом доме поодиночке сидели.

Я помню, зимой мы жили в одной половине – в другой половине бросили тех, кто в тюрьме был, к нам жить. Ночью стучатся, отец наш инвалид был, на войне не был, он открыл двери. Нас с печки выгнали, они на печку легли. Отцу сказали, во сколько их разбудить, чтобы они ушли. А потом сказали: «А вы знаете, что он партизан пустил?» Мол, если бы кто донес, что пустили партизан, плохо было бы. Не знаю, сколько человек их было, но на печку они уместились».

О лодочном деле

«Так-то лодочные мастера все в Кижах. Кижанки лодки назывались, у нас тоже подобие кижанок. Обычно сосны использовали, а так, что попадется. Сосны рудовые только чтобы. Значит, здоровая, не мяндовая. Есть сосны, сердца мало, а остальное мянда. Не пойдет такая. Надо, рудовая чтоб была. Мастеровые люди пилили бревна полностью. Посмотришь, какая доска получше, такую и брали. Подбираешь бревна немного кривые, чтоб загибать легче было.

Николай Алексеевич

Сначала матицу делаешь – нижнюю доску. А потом уже к этой доске начинают пришиваться доски. И так движется помаленьку. Где-то сколются, выкинешь…»

Сидящая неподалеку хозяйка избы добавляет: «Дед наготовил досок на последнюю лодку, так и не сделаны лежат, сам уже занемог, да и некуда делать…»

Мне всегда интересно, какие деревья больше шли на лодки, благо лес-то вот, совсем рядом.

«Килевая часть больше из ели, а доски сосновые. Матица идет одна планка, а потом доски крепятся к носу и корму. Корни только выбираешь, а другой раз попадется саморослая такая, кривая елка.

Бани

Январский вечер в деревне

Вечерами после работы шили, когда время есть, делаешь. В Кижах шили за два дня мужики мастеровые, у них все причиндалы. А мы начинали делать, так и не знаешь чем прижать доску к доске. Надо, чтоб шинки были деревянные. И гвозди тоже были. Потом смолили смолой. Смолу продавали даже. Раньше смолу из корней сосновых жгли. В печках специальных. В Ламбасручье были смолокурки, все оттуда брали. Как весна начнется, так смолу привозили, мы брали ведрами».

О церкви

Слово вновь берет хозяйка, но тут ей видней: «В церкви служб нету, только если упокой делают, то с Великой Губы приезжают. До этого клуб был в церкви. Я 15 лет там работала, сначала уборщицей, потом киномехаником. Потом клуб рядом построили, где деревья-то растут. А совхоз как разорился, клуб продали, и все. Теперь в деревне и клуба нет, ничего. Рядом другая церковь была, так сожгли в войну. Церковь, когда реставрировали, была высокая, на целую юбку ниже опустили, шатер ниже стал. Может, так и надо, не знаю, но была высокая».

Церковь Александра Свирского, XVIII век

Николай Алексеевич говорил медленно, с хрипотцой в голосе и после каждой пары предложений брал паузу, будто тщательно обдумывал речь. Разговорить его было непросто. В конце я попросил его вспомнить еще что-нибудь о прошлом деревни.

О деревне

«У нас клуб с батареями был, тепло было, электрик был. Все праздники у нас справляли в клубе. День строителя, День сельского хозяйства, День животновода. А потом продали за 15 тысяч, разобрали, в Петрозаводск. Дык совхоз разорился, одни долги были. В последнее время вместо денег буханки хлеба давали. Это в 90-е годы было. Раньше жил тут иконописец Абрамов, а дом его перевезли в Великую. Так-то мы тут на лето, в ноябре уезжаем в Медвежьегорск. Я бы и зимой здесь жил, да бабка туда тянет. Здесь как-то веселее…»

Закат над старинной избой

Кижанки, водлозерки, карбаса, шитики, соймы, кочи, мезенки, зырянки… всего и не перечислить. Сколько было их на Русском Севере! Рожденные из таежных недр, сшитые умелыми мужицкими руками. А ведь пойди еще найди нужный корень на кокору, заготовь, вывези.

Сколько труда, сколько теплоты душевной через эти натруженные руки и топорище. Почему-то вспомнились енисейские охотники, поднимающиеся на длинных деревянных лодках по бурным таежным рекам на промысел, или поморские мужики, идущие по студеному морю в шторм к матерому берегу, в тепло рыбацкой тони. И шитый вручную карбас здесь не просто транспорт, но живая часть ходящих под ногами пенных волн и бурой утробы морских или озерных глубин. И нет ничего ближе и роднее этих срощенных плах, скрипящих уключин и просмоленного борта, который и кров, и постель, а порой и последний приют этой нелегкой рыбацкой долюшки.

Усть-Яндома

Полнолуние над Онежским озером

Одна из самых красивых часовен Заонежья, стройная, с высокой шатровой звонницей, часовня Георгия Победоносца, поставленная в деревне Усть-Яндома в первой половине XIX века. Смотрится в необъятные воды Онежского озера, на небольшом мыске поставлена она очень красиво. Особенно хорошо подняться на звонницу тихой белой ночью и глядеть с нее вдаль на застывшие воды Онего, на просторы с мохнатыми островками, когда воздух вокруг залит волшебным лунным светом, с синеющим огромным небом над головой и не потухшей до конца зарей. Когда притихла необъятная даль, и слышно, как плывет над водой туман, и прибрежный тростник шелестит тихо-тихо, боясь спугнуть это зыбкое равновесие. Лишь где-то далеко мелькнет за островом лодка запоздалого рыбака, и кажется, будто звонница – неведомый остров в океане мироздания, и хочется раствориться в этом сказочном сне и дышать едва слышно посреди этого великолепия, как невольный свидетель невероятного таинства природы…

Интерьер часовни Георгия Победоносца, XIX век

Величественный, красновато-розовый диск медленно выплывал из-за горизонта. Казалось, будто он рождался из огромного озера.

Всегда хочется снять красивую большую полную Луну. Чтобы она красиво всходила над горизонтом, чтобы отливала благородной медью, чтобы было видно лунные моря, чтобы при этом в кадре был не только лунный диск, но и достойный окружающий пейзаж! Мечты, мечты, ах, сколько всего нужно сложить вместе, чтобы все получилось… Ведь банально в самый ответственный момент набегут облачка или просто ракурс неудачный, и все.

Но вот как-то летом пазл наконец сошелся. Вуаля, и вот вам красивый лунный диск и чистый горизонт, и какое благородное окружение – Онежское озеро.

Конечно, я знал, что в тот вечер будет полнолуние, и даже примерно прикидывал, откуда ждать нашу красавицу. Оставалось найти чистый, ровный, незакрытый горизонт и надеяться, что облачка не испортят все в нужный час.

Прозрачная белая ночь

Величественный, красновато-розовый диск медленно выплывал из-за горизонта. Казалось, будто он рождался из огромного озера. Он был его частью, как большая розовая капля, он поднимался все выше, пока не выплыл полностью, а лунная дорожка протянулась до самого берега, как мостик из лунного мира на грешную землю. Отделившись от материнского чрева, наш вечный спутник предстал землянам во всей красе, постепенно наливаясь спелостью. Он плыл все быстрее, все выше, прочь от бренной земли, от отблеска вечерней зорьки. Теперь он хозяин ночи, властитель дум, пусть хоть на несколько часов.

Часовня Георгия Победоносца, XIX век

Декор иконостаса часовни Георгия Победоносца

А потом я забрался на ту самую звонницу и продолжил зачарованно наблюдать лунный спектакль. Сверху озеро было видно куда лучше, и разбросанные повсюду острова кижских шхер, словно музыканты дивного оркестра – каждый играет свою партию под чутким руководством небесного маэстро.

Мунозеро

На взвозе

Когда-то давно, изучая заонежские деревни и сохранившиеся в них часовни и храмы, я наткнулся на фотографию деревеньки, точнее, бывшей уже деревеньки с оставшимся в ней одним домом без электричества и маленькой часовней с крышей, покрытой металлическим листом зеленого цвета. Взглянув на все это, я махнул на деревню рукой и отложил в дальний угол. Тогда мне не понравилась эта зеленая крыша, портившая, как мне казалось, весь вид и вообще никак не вписывающаяся в мои представления об аутентичности русского деревянного зодчества. Ах, как я ошибался…

Последний дом в покинутой деревне

И вот как-то несколько лет спустя, оказавшись в Заонежье, мы все же решили заглянуть в Мунозеро – деревеньку с осиротевшим домом и скромной часовней под зеленой крышей. Хотя слово «заглянуть» не совсем верно передает суть места. «Заглянуть» здесь значит преодолеть несколько десятков километров совсем непростых грунтовок, а порой и вовсе лесных дорог. И вот лесная чаща расступается, и взору предстает широкое лесное поле с большой избой на берегу длинного озера и непременной часовней с зеленой крышей. Почти звенящая тишина и ни души вокруг. Мы заходим в часовню, поднимаемся на звонницу… Удивительное дело – колокол, настоящий! Совсем рядом тихо блестит лесное озеро. Неужели никого, и хозяева здесь появляются редко?.. Спустя некоторое время замечаю вдруг промелькнувшую в окне любопытную мальчишескую мордашку. Какое-то время мы молча смотрим друг на друга, пытаясь понять, что вообще происходит. Секунда – и задернувшаяся вмиг занавеска скрывает юного разведчика. Потом он появляется снова и вновь исчезает. А спустя некоторое время в окне появляется доброе лицо бабушки Гали: «Ну чай-то заходите пить!»

Часовня Георгия Победоносца, начало XX века

Так мы оказались в буквальном смысле в деревенской сказке – настолько настоящей и многоплановой предстала эта уединенная жизнь единственного дома и последнего коренного жителя уже несуществующей деревни Мунозеро. У Галины Владимировны нет электричества, как она сама говорит, показывая на избяные окна: «Вот мой зеленый телевизор панорамный». Удивительное чувство гармонии, старины, какого-то невероятного ушедшего прошлого нашей деревни испытываешь в этом месте – подлинная машина времени, прокрутив которую оказываешься в ином измерении, где все так же, как и сто, и двести лет назад… В большой избе сохранилась поветь – нежилое помещение для скотины и утвари, что чрезвычайная редкость в наши дни, если учесть, что до сих пор Галина Владимировна держит там несколько козочек.

Старинная дверца

Берестяные поплавки

Искренне завидую ее внукам – лето, проведенное в такой деревне, бесценно, как и заботливые бабушкины руки, вечно хлопочущие по хозяйству, с добротой испеченный пирог из русской печки и беспокойный любящий взгляд, – глаза, которые ловят каждое слово. И долго будет сниться детство ускользающих белых ночей, всплески щучьих хвостов в озере, звенящая тишина комариного вечера и тяга утиных стай, и вечно мокрые от вечерних и утренних рос ноги, и затаившийся лесной зверь, непременно выкрадывающий тебя из-за мшистого пня, и звездная даль сентябрьской ночи, когда кажется, будто космос можно потрогать руками, когда звезды падают в озерную бездну, а ты все летишь над землей и боишься упустить момент, боишься проснуться от этого волшебного сна, где все понятно и просто, где все рядом, где нет обид и разочарований, а близкие тебе люди сидят за столом и пьют ароматный чай из того самого бабушкиного самовара. И нет ничего ближе и родней скрипучей половицы и булки пахучего свежего хлеба да пирожка с капустой…