Kitobni o'qish: «Как почувствовать одиночество»

Солнышко, ласковая улыбка,

Тёплые ладони греют облака,

Тонкие пальчики вьют стальные нитки

И вплетают их в локоны дождя.

Как ты там без меня?

Знаешь, этот мир совсем не изменился –

Всё также здесь не хватает тепла,

Всё так же здесь мы не нужны тем, кто нам снился.

Наше местно солнце – обогреватель в квартире.

Но я, наверное, слишком редко смотрю на небеса.

Холодный ветер поселился в моём мире

И заставляет вспоминать тебя.

Белая…

(Ноябрь 2010 г.)

Зима пришла как-то неожиданно, как-то глупо. Тяжёлые белые хлопья закружились в тихом танце над грязной, мокрой улицей имени кого-то. Или в честь чего-то. Серое небо безразлично выпускало стаи своих отпрысков, неопытных, но грациозных танцоров, прямо на головы идущих по своим делам людей. Казалось, белый снег был всюду. Он застилал глаза, залезал в капюшоны, чернил мысли скорым приближением безжалостности зимы. Но земля оставалась такой же серой и грязной. Только на ней снег менял свой цвет. Он ещё был слабее следов осени. Где-то оставались несчастные клочки травяной растительности – обычная такая ноябрьская, преддекабрьская трава, произрастающая в местах, где неглубоко под землёй пролегала толстая кишка теплотрассы.

День. Казалось, он наступил не так давно, но уже больше трети его жизни было пройдено. Обычный, казалось бы, день, но с таким знаменательным событием – первый снег.

Асфальт разсопливился и перестал быть полноценной опорой для колёс автомобилей. Водители превышали нормы осторожности, дабы не очернить себе аварией такой «белый» день. Ленивый поток терзал обычные хитросплетенья улиц имени кого-то или в честь чего-то. Кто мог, тот не выходил на улицу. Кто не мог, тот по инерции продолжал свои дела, пытаясь не обращать внимания на этот снег. Хотя он, сука, так лез в глаза…

Он так старался понравиться. Он был на виду!

Но никто не выбегал на улицу с криками «ура!». Это ж не майский дождик, что так легко орошает землю ласковой весной, даря надежду на жаркое лето. Даже детишки ещё не торопились лепить долгожданные снежки. И лишь кто-то из детворы в недоумении рассматривал свои ладошки, видя, как этот снег на них тает. Уникальные кристаллы льда превращались в обычную воду.

* * *

Дворник смотрел в очаровании и недоумении на этот первый танец зимы. Нет, он не окрикнет эту погоду в матерной транскрипции выражения: «а ну-ка, пожалуйста, перестань, надоел!». Этот снег быстро сам по себе тает, следовательно, не надо будет его убирать. Но скоро настоящая зима и что тогда? Ничего. Не первая же зима. Да и нет ощущения, что последняя.

Вся атмосфера этого муторного события так и выражала своё настроение: слов нет. Какие тут слова, когда кругом одни картины?

* * *

Поскользнувшись на ступеньках многоэтажного дома, перспективный молодой человек засеменил мелкими шагами в сторону своего автомобиля. Щегольские ботинки оказались не в угоду такому небесному настроению. В них было скользко и зябко. Пресловутая, не отяжелённая смыслом попсовая песня разогнала глухое пространство внутри автомобиля, всё ещё «обутого» в летнюю резину.

Парень включил печку, хотя не успел ещё замёрзнуть. Было просто как-то противно от налипающих на лобовое стекло осколков неба. Заработали стеклоочистители. «Рено» аккуратно двинулось в путь, удачно вклинившись в поток грязных, давно не мытых дождями автомобилей. Песня закончилась, и знакомая всем радиостанция продолжила своё вещание прогнозом погоды: +1, -1, возможен снег.

Зараза, ты в окно-то выгляни!

Теснота пробок, убаюкивающий фон какой-то новой песни про любовь, средней крепости кофе в желудке. Всё просто. Только вот снег…

Как движение стало совсем заторможенным, вспомнилась опять эта возможность курить. Приоткрыть окно, достать сигарету, автоподжиг. Вкусный дым никотина. Мягкая слабость тела. Приятное тепло отравы. Ощущение какой-то свободы. Но нельзя, нельзя курить. Чёртовы пробки, скорее бы на работу. Звонок на не забытый в этот раз мобильный. Начальство уже вовсю беспокоится его судьбой. Всё нормально, пробки. Ах, пробки, знаем, ну ладно…

А почему бы не на трамвае? Хоть раз на весёлом, громыхающем, красно-жёлтом трамвае? Как-то и неудобно уже. Забавный транспорт, если в кармане такое же забавное число денег. Ну и пускай, что «Логан» в кредит, а «итальянские» ботинки на вторую осень «запросили каши». Зато свой маленький уголок на этой оголённой и замёрзшей улице со своим насморком в виде этого белого снега. Да и трамваи тоже рядом. В такой же пробке.

* * *

Но и в них своя жизнь. Люди, много людей. Странные, не весёлые. Кондукторша сердито смотрела в их лица и гадала: кто же не заплатил за проезд. У неё был нюх на такие ситуации, многолетний опыт. И пусть она сама занимала половину трамвая, но […] рублей – это святое.

Вот школьник прогуливал уроки, наворачивая третий круг по кольцу. У него проездной и лет пять-шесть обучения в школе. Чему сейчас учат детей? Мобильные телефоны, интернет… про телевизор уже как-то не современно говорить, что ли. Теперь каждый, кто хоть что-то знает об этой жизни, может поведать об этих знаниях всем. И никому уже не нужен личный опыт. Есть чужой. Так и жизнь может какая-то чужая получиться. Не то, чтобы ненастоящая, а просто чужая. Всё можно узнать без проб и без ошибок. Главное, суметь этот чужой опыт применить. Повезло поколению «большого пальца» жить уже в другом мире…

А вот обычные «серые» дядьки. Пальто, шляпа, портфель, проездной или мелочь. Несостоявшиеся миллионеры. И вообще, не состоявшиеся. Их жёны, такие же, как и я – думала кондукторша. Такие же романтичные в молодости. Но со своей памятью о счастье.

Но как мало людей знают, что счастье юности, молодости легко сохранить в сердце, если давать ему развиваться в настоящем, а не губить в прошлом, чтобы оно принесло плоды благополучия в будущем.

Нет, тётя Маша не чувствовала себя счастливой, но ей всегда было о чём улыбнуться. Даже сегодня, в этот снег. Даже при этой отдалённо ноющей после недавнего приёма таблетки, но уже привычной боли в груди. Надо работать.

Так, вот какая-то барышня лет восемнадцати-двадцати. Сидит. Наушники, жвачка, пустой взгляд в окно. Яркий макияж. Бесформенная, но слишком короткая куртка. Могла ли она не заплатить? Рядом с ней какая-то бабушка. Стоит. С советской авоськой, там советский бидон, с российским, наверное, молоком. Эта сидит, а эта стоит. Ну, как обычно, в принципе. Хотя не, девка ещё на Московском заплатила. А у пенсионеров пенсионный, так… куда вообще постоянно эти бабки ездят? Самый популярный «клиент» трамвайного помещения. Да, здесь меньше трясёт, чем в автобусах, но куда ехать-то? Тем более в такую погоду, да в час пик.

Кондуктор отвернулась к своему личному окну, над которым было обозначено красной краской строгое наставление: «место кондуктора не занимать!»

Вот так. Половину жизни и знать своё место…

Движение «встало». Настроение у опаздывающих упало. Кондукторша со своего места встала. Снег всё также падал…

Тётя Маша подошла к кабине водителя, отворила дверь. Миша сидел смирно, куря сигарету через открытую форточку и небрежно стряхивая пепел на крышу серебристого «Рено». Его взгляд отражал ледяную уверенность проложенных по кольцу железных трамвайных путей. Он тоже обратил внимание на первый снег. Но ему от этого было не холодно, не жарко. Ему было обычно. И в довесок – обычный разговор с тётей Машей про погоду, про пробки, про зарплату, про телевизор, и, конечно, про тех «господ», что на своих драндулетах перекрыли всё движение, не поделив где-то впереди проезжую часть.

Миша тут же забыл, о чём они на этот раз перекинулись фразами. Главное, чтобы вовремя он ей долг вернул. Ему это тоже важно. «Правда-правда» – как дочка в детстве говорила.

Тётя Маша ещё немного потусовалась в кабине водителя, но, не выдержав «газовой атаки никотином», вернулась в свои владения.

И тут её перебил другой запах. Более мерзкий. Запах безбилетника! Точно, вот он, хорошо прятался, но расслабился, наглец – пробравшись сквозь толпу к передней двери и образовав вокруг себя «неприкасаемое» пространство миру явился бомж. Обычный бомж. Ему зачем-то тоже понадобилось куда-то сегодня ехать. Он думал о чём-то своём. О чём-то своём, о чём принято говорить – ни о чём не думал. Ему даже не было плохо. Он был в тепле, в нутре тоже плескалось что-то тёплое вперемешку с аскаридами. Ему было нормально.

– Э, ты за проезд платил? – грубо вопросила тётя Маша.

– Я? – инерционно ответил бомж Витя. – Я не платил. Я забыл. Простите. Великодушно. Мне ехать всего одну остановку. Милая барышня!

У бомжа Вити было хорошее настроение и плохая дикция. Но и его речь, и вся эта ситуация потихонечку обрисовалась в сознании кондючки. Ясное дело.

– Ну-ка на х… хрен пошёл отсюда! Миш, открой дверь, у нас тут господин без билета!

Пришлось выбирать выражения. Рядом же школьник.

Миша её не слышал, он вообще ничего и не слушал. Он хотел субботы, а не среды. Пассажиры уставились на эту ситуацию в ожидании какого-нибудь шоу. Но шоу не состоялось во всей своей потенциальной фееричности.

В это время Виктор Евгеньевич стал ковыряться в карманах и извлёк оттуда горсть мелочи. Отсчитал. Протянул своё добро кондючке. Она отпрянула от данного сокровища, ещё раз осмотрела пассажира с ног до головы, и, вроде бы, запах перестал так сильно бросаться в нос. Запах безбилетника. И запах бомжа. Она сделала лицо «попроще».

– Ладно, – сказала она, – езжай, только на следующей остановке выйдешь, понял?!

– Спасибо, милая барышня, – мужик растрогался и не на шутку расщедрился. – Ну, возьми хоть рубль…

Кондукторша не взяла рубль. Она невозмутимо ушла на своё место смотреть в окно на то, как белый снег падает на крыши разных автомобилей, собранных в одну реку под названием дорога. И течение которой вещь совсем не постоянная, как и этот первый снег. Боль, вроде бы, отступила. И уже не хотелось думать о походе к врачу.

Трамвай начал делать свои первые робкие «шаги» в такт общему движению.

* * *

А внутри «Логана» царила атмосфера нервного напряжения, сопряжённого с потребностью курить, когда это дело вовсе брошено пару дней назад. Окончательно и бесповоротно. Вроде бы.

Жаль, что «Кентовая» пачка осталась дома. Целая. Целая!!! Двадцать минуток радости, минимум! И этот водила трамвая ещё душу травит своей «Примой»…

«Европа плюс» дарила очередной позитивчик в виде какой-то заезженной популярной песни, от которой многие малолетние девочки сразу должны были писаться кипятком, а сами исполнители должны были лишний раз искупаться в такой вот сомнительной славе. А что делать запертому в своей машине перспективному, красивому (хоть и не блондину), молодому, энергичному, вполне состоятельному, полному сил, человеку? Кстати, и в туалет не мешало бы…

* * *

Где-то на пятом этаже типичной панельки без лифта, на кухонной табуретке сидел старый дед. Он смотрел в окно. Чтобы было лучше видно чёрно-белое послание, он надел очки с толстенными линзами, «просвечивая» насквозь своим минусовым зрением свежую бесплатную газету с мелко напечатанной телевизионной программой. Найти бы что-нибудь интересное. Можно было бы выбирать, что читать – было бы интереснее. А телевизор давно не радует. Там мало интересного. Всё как-то… непонятно.

Молодость далеко убежала вперёд, а люди, создавшие и построившие им эту молодость, остались в своём веке. Где программа «Время» с Кирилловым, где союз нерушимый, где Гагарин, где хоккей – событие, где пиво «Жигулёвское», где сигареты «Космос»…

Курить он бросил лет двадцать назад. Чтобы… жить. Чтобы жить.

Вот старуха его, с одного с ним года, померла пять лет назад. А никогда не курила. Интересно, как это вообще – покурить после такого перерыва? Ага, и сразу «ласты склеить». Дед усмехнулся.

Вечным фоном с шести утра до полуночи на кухне «калякало» радио. Обычное, от сети которое. Многие давно его отключили, чтобы эти старые агрегаты, пережитки советского информационного поля, не печалили интерьер современного жилища.

Вот и старый «Рубин» на журнальном столике уже редко включается. Редко тревожится скатерть на нём. Белая, с бахромой. Это старуха ещё всегда так вешала: насмотрится своих мексиканских сериалов, на кнопку «вкыл/выкл» нажмёт, штепсель из розетки вытащит, и, обязательно, сверху скатертью накроет. Хрен знает зачем. Вот и у деда привычка осталась. Только ему не надо этих сериалов. Долго он избавлял себя от привычки подчеркивать в ТВ-программе сериалы и фильмы, которые могли бы заинтересовать впечатлительную супругу…

Отвлекло радио. Программа новостей. Дед прислушался. В Камбодже на празднике воды из-за сильной давки погибли люди, данные постоянно обновляются, точных цифр пока нет, много человек находятся в тяжёлом состоянии в больницах…

Девушка-диктор сбивалась, путалась в речи, будто недавно научилась говорить. Нет, у нас такого не было – думал дед.

Тут пенсионер, наконец, обратил внимание и на то, что творилось за окном. А там шёл по своим делам снег. Ага, значит, очередная зима приходит. Какая уже по счёту? Жизнь остановилась в своём развитии. И ушла обратно – в бессмыслицу существования. Остались только воспоминания, которые уже затёрты до дыр, как старые чёрно-белые фотографии, что зачем-то хранятся в тёмных семейных шкафах рядом со шкатулками с бижутерией, лекарствами, документами, современными фотоальбомами детей и внуков. Рядом с ненужными фигурками дельфинов с надписью «Крым 1983». Рядом со всякими «скелетами в шкафах», так сказать…

А ведь память важнее всего! Даже на памятник и то нужно фотографию покрасившее и где усопший помоложе. Только не чёрно-белую, она не современна, что ли… и памятник-то нужен такой, чтобы крепко стоял. Какой сейчас в моде? Растут кладбища, как города. Только жильцы в них прописку уже не меняют. Сколько памятник такой стоит? Лет сто? А потом зарастает могила, ветшает, и прах в земле окончательно переваривается. Тут и новая могила будет.

Тяжело задумался дед, а снег также бездумно валился с неба.

* * *

Она ехала очень долго, но всё равно приехала раньше. Времени было ещё вагон – почти точно такой же, что и привёз её сюда. Жёлто-красный. Выделяющийся на этом фоне снежного безумия.

Но трамвай уехал, а девушка осталась. Она сделала несколько шагов в сторону от стеклянной остановки, выплюнула жвачку и вытащила из ушей наушники, в которых и так была тишина. Девушка сегодня так и не решилась послушать что-то жизнерадостное или наоборот, грустное – под настроение. Было совсем не до музыки.

Она была без шапки, и белый ореол снега быстро налип на собранные в хвостик волосы. Пришлось надеть капюшон и разрушить попытку белоснежья высветлить чёрную от дум голову девушки.

Она достала тонкую сигарету, пристроила к накрашенным губам и стала чиркать зажигалкой. А снег валил, мешал ей закурить, заглядывая под капюшон и удачно падая на пышные ресницы, не забывая задувать в немного оголённую короткой курткой спину. А самая жирная и мощная снежинка свалилась прямо на сигарету, намочив её хрупкий, пропитанный ароматизаторами стебель. Девушка давно не курила и сегодня, значит, не следовало. Мыслей было много, они не хотели перевариваться в такую же снежную кашу, что образовывалась под ногами, чтобы потом нормализироваться бугристым льдом, с которым будет бороться своим ломом дворник и такая далёкая весна.

А подумать было над чем: надо как-то закрывать «хвосты» по учёбе в универе; найти ещё одну подработку, чтобы не увеличился долг по съёмной квартире; как-то нужно было забыть того, кого рядом уже не было. Хотелось оставить самое дорогое, что может остаться от близкого человека. Но диагнозы решили иначе. Нужно будет убить эту память и вернуться в жизнь, задавив одно, только зарождающееся её начало…

* * *

Снег казался слишком белым, слишком безупречным, слишком идеально вписывающимся в сумеречную атмосферу. Но он уже не танцевал, не кружился – он рушился вниз. Обречённо, без памяти о себе. Будто мечтая перейти в дождь. Вот что значат вариации температур от -1 до +1. Никто не говорил ему, что делать. Хотя… может быть где-то там, наверху, в небесной канцелярии, каждой снежинке давали свои указания, где и как нужно разбиться с красотой умирающего лебедя, камнем бросившегося об землю. Или смелостью японского камикадзе, что своим деревянным самолётом таранит американский крейсер.

Дворник уже менее оптимистично взирал на картину, начерченную индустриальными сооружениями, городскими голыми деревьями и падающим снегом. Завтра этого снега быть не должно. Не должно, слышишь, небесная канцелярия? А ведь мало кто помнит, что первый снег этой осенью уже был. А дворник помнил. Но и этот снег, как первый. Такой же. Рано ещё «расчехлять» лопаты.

Откуда-то взялся ветер, закружил снежную круговерть, потрепал мусор, что бездарно высовывался из мусорного бака. Несколько бумажек выпрыгнули навстречу этому буйству погоды. Пустая пивная банка перекатилась по периметру двора.

Её грохот терзал странные мысли в голове дворника. Ему хотелось выпить. И чего-нибудь покрепче. Обмыть первый снег, так сказать. Хотя, на днях только пил…

Окурок сигареты в его грязных пальцах дотлел до обморочного спокойствия. Мужчина кинул его вслед «убегающей» пивной банки. Через несколько мгновений «бычок» и банка уже наперегонки катились в сторону стража чистоты этого тихого двора, отгороженного домами от шумного проспекта, где машины и трамваи всё также мыкались в поисках лазейки к продвижению вперёд. Не гоже мусорить. Но сегодня нет настроения на банку и окурок. Очарование первым снегом сменилось грустью.

Надо выпить – думал дворник. И он выпьет. А снег должен растаять.

* * *

Стемнело. Будто раньше привычного. И не поймёшь сколько времени – то ли восемь утра, то ли пять вечера. А снег всё продолжал свою круговерть, беспристрастно, но недолго наблюдая за копошением людей с высоты своего полёта.

И вот он. Вечер дня после работы. Утренняя пробка «рассосалась», образовалась новая, но и её постигла та же участь – «узелок развязался».

Люди успели устать от своей деятельности. Только снег не уставал падать. Он победил осень – укрыл землю своим бархатом. Только чьи-нибудь подошвы давили его, и он отступал, показывая чужие следы всему миру.

* * *

Кондукторша возвращалась домой, таща большие сумки с продуктами (дали зарплату и Миша долг вернул), чтобы накормить семью. Чем? Да… макароны, гречка, тушёнка, сардельки, два батона и буханка ржаного, сахар, пряники к чаю и чай индийский, правда, уже без слона…

Уставшая женщина, уставшие мысли. Завтра опять на работу. Завтра записаться бы к врачу.

Миша тоже пришёл домой. У подъезда выпил бутылку пива, и ему стало проще воспринимать это очередное возвращение восвояси. Веселее как-то стало.

– Жена, я получку принёс! – провозгласил он свой приход громкоголосой разудалой фразой.

– Копеечки свои на стол положи и «листочек» рядышком, – отозвалась ворчанием жена, кашеварившая что-то на кухне.

Миша сразу обиделся на такой отклик, но послушно сложил деньги на письменный стол в прихожей.

Навстречу выбежал десятилетний сын:

– Папка, привет! Сегодня такой снежище валит!

– Да, я в курсе. А Дашка гуляет что ли ещё?

– Да, а ты мне чё купил?

– Ничего. Завтра, – сказал поникший Миша, прилёг на диван и включил телевизор. Уставился в него, бездумно переключая каналы пультом.

Он хотел купить, но жена знает лучше, что нужно и сыну, и дочери. Да и дорого то, что ему хотелось подарить. Нужно было купить хотя бы шоколадку. Но новый год совсем скоро, ещё подарит то, что хотел.

И ещё так тоскливо стало. Сколько новых годов у сынишки, дочки, что уже так быстро выросла? А сколько этих новых годов он будет рядом с ними? Дочь уже сказала свои первые грубые слова в его адрес. А сын ещё был в восторге от того, что Миша управлял такой большой и крутой штукой, как трамвай, а не был просто «сраным водилой» – как выразилась его дочь. Тоже ещё школьница, а уже такая взрослая, будто знающая что-то о жизни.

Горько. Почему так много мыслей об этом?

Хотелось на дачу, хоть зимой там скверно, холодно. Хотелось поторчать в сарае, что-нибудь починить, попрятать от жены чекушку в старом, кирзовом сапоге. И попрятать куда-нибудь подальше (знать бы куда) свои чёрные мысли, что вернулись в такой белый день. Мужики ведь не грустят. Лишь ненадолго уходят в себя. Но будут выходные, и почему бы не рвануть на дачу в этот раз, одному.

* * *

На кухне горел свет, а дед смотрел в окно, видя только своё отражение и слишком близко подобравшийся, мелькающий белый снег. По радио транслировали постоянную рубрику с соответствующей загадочной атмосферой чужого мира фантазии: поэзия на «Радио России».

Где-то за окном заискрились «рога» трамвая. В нём работала уже другая смена водителя и кондуктора. Дед попытался вспомнить, когда он в последний раз ездил в трамвае. Не вспомнил. Эх, слушались бы ноги – тоже бы покатался в трамвае. Да хоть просто так, показывая то, что и у него ещё есть какие-то дела в этом мире…

* * *

Пьяный дворник спал в своём углу. Но он не был счастлив, выпив чуть больше меры.

А снег ведь должен растаять. И завтра не будет много хлопот. Ведь так, небесная канцелярия?

Операция оказалась сложной. Сложным было и восприятие негатива, с которым столкнулась молодая девушка. И над возрастом её «поцокали», и указали на то, какая у неё короткая куртка и слишком яркий макияж – «будто на праздник пришла». А как же про любовь, которой все возрасты покорны? Как же тот факт, что последние полтора года она только и ездила в тёплой, хорошей машине, и хотелось просто красиво, модно выглядеть? Как же ей быть без макияжа, если для неё это по-настоящему важно? Макияж – это ритуал, это средство повышения настроения, это знак того, что день должен пройти хорошо. Должен был пройти хорошо, но не этот, конечно же.

И без этого ведь ей было тяжело.

Начала нарастать боль внизу живота. Снег свалился с карниза.

А как она когда-то танцевала! В белом, красивом наряде под взорами… скольких людей? Сколько вмещал тот зал, где проходили эти концерты? Юность была такой сложной, но она быстро оказалась лучше взрослой жизни.

А как всё было нелепо в том белом танце под сводами школьного клуба, когда она со своими почти профессиональными навыками, робко переступая ногами, смущалась до дрожи в душе, но смотрела в его глаза. Богатенький папкин сынок, как говорили другие. Мой – говорила она. Пусть так недолго и так нечестно.

Хотелось бы вернуться к танцам, в местный ДК, а не быть с болью здесь.

* * *

Перспективный молодой человек вёл свою машину в сторону родного города, дома, жилища – своей совсем не перспективной съёмной квартиры. Как было бы хорошо, если бы в ней поселился кто-нибудь ещё, кто будет его ждать с горячим ужином и разговорами про прожитый день. А пока был только старый кот – толстый, хороший друг.

Снег надоедливо шуршал где-то за территорией его недофранцузского «звездолёта».

Парню пришлось скататься в соседний город, чтобы отвезти важные бумажки с умными заголовками (накладные, раскладные, подкидные, чёрте какие). Ещё гаишник, зараза, докопался. Ну не уступил паренёк дорогу какому-то трактору на пригородной дороге, как того требовал знак. После городских пробок хотелось погонять. Ага, гаишники сразу и тормознули, рядом тусовались. И работу свою знают.

– Лейтенант Луценко, ваше водительское удостоверение.

– Да, конечно.

Документы в порядке.

– Вы в курсе, что уступить дорогу – это значит, что запрещается совершать, возобновлять или начинать какие-либо действия, мешающие движению транспортных средств, находящихся на приоритетной дороге, и тэ дэ и тэ пэ…

– Да, конечно.

Что ещё скажешь?

Но эта встреча быстро забылась. Он торопился домой, чтобы поесть свою «бэпэшку», проверить электронную почту и пустоту сообщений с сайта знакомств, потом почистить зубы и лечь спать. Может, покурить, если силы останутся. Хотя, ещё один день без сигарет по замыслу так и должен остаться безникотиновым днём!

Но летняя резина устала трепать холодное дорожное покрытие, и резкий визг тормозов оглушил загородную трассу. Неудачный поворот… и машина на обочине. Длиннющий тормозной путь, благо, не сильно занесло. Гравий помог лучшему сцеплению с невменяемым, на мгновение, автомобилем. Подошвы колёс не увидели небо. Но страху-то.

А ещё, в пяти метрах дальше, опасный кювет, где парня могла бы ждать неминуемая карусель.

Сердце бешено стучало. Двигатель работал ровно. Только передняя панель тряслась. Ну, как обычно. И руки дрожали. А это уже новые ощущения.

Первый снег не повод для смерти! Сегодня же в шиномонтажку.

Сзади остановилась старенькая «семёрка». Из неё вылез водитель. Толстый такой, с усами. Подошёл к «Рено». Спросил:

– Чё случилось?

– Да, резина подвела…

– Хэх, – усмехнулся мужик. – Голова тебя подвела, если на летней ещё ездишь. Сам-то как?

– Нормально всё. Слушай, а у тебя сигареты не будет?

Снег приятно падал на разгорячённую голову. Тёмный лес спал вдалеке, за полем. Чёрной ямой казалась ближайшая обочина. Глубокая, невообразимо страшная, скалящаяся двухметровым обрывом…

Мимо проносились одинокие легковые автомобили и брызжущие грязью гигантские фуры. Сигарета приятно мутила голову. Всё нормализовывалось. Теперь действительно стоило ехать аккуратнее, чтобы не увеличилось количество траурных венков вдоль этой трассы. Как не хотелось думать в этот светлый день о смерти. А ведь кому-то сегодня не повезло.

Снег, снег, снег…

* * *

Вот так. Кому-то первый снег, а кому-то первая и последняя смерть. От кувырка истерзанного металла с трассы, от тоски, от трудностей, от внезапно обострившейся болезни, от алкоголя, от старости, да от чего угодно…

Жаль, но кого-то когда-то чуть-чуть пораньше выберет эта рулетка статистики. Пожалуйста. Не сегодня. Не хочется. Не надо.

Молчание

(март 2011 г. – 6 января 2012 г.)

Где-то разбилось счастье, о ком-то капал дождь, к кому-то пришла осень, за кем-то пришла ночь…

Беспорядочное мелькание обрывков воспоминаний. Искажённые картинки значительных и совсем не важных событий. Тихое эхо каких-то слов, разговоров. Милое и дорогое, смешанное с подлым и грязным валяется на полу пространства, вместившим всю жизнь. И как бы то ни было – остались следы от всего. От всего, что касаемо предчувствий и послевкусия прошедшего. И глухой мрак будущего заслонил свет в конце тоннеля. То ли тупик, то ли новая бездна.

В комнате стало совсем темно. Я близко склонился над тетрадным листом, придирчиво, в очередной раз, перечитывая только что написанные мною строки. Ещё и ещё я тщательно пытаюсь узреть чужими глазами свою искренность в хитросплетениях простых человеческих слов. Пытаюсь поверить самому себе. Смотрю на себя со стороны и вижу чужого человека.

Все мои душевные переживания не идут ни в какое сравнение с  тем, что начеркал мой карандаш на бездушном двойном листе в клетку. Мелкий, неровный почерк с многочисленными помарками и исправлениями не внушал доверия даже мне самому. Куда пропала моя правда и так ли она должна была быть выражена? Как правильно признаться в том, что не имеет словесной формы? Что только можно прокричать, провыть, простонать, терзая себя в клочья… тоску, верность, отчаяние и то чувство, которое принято называть любовью. Но… слово это затёрто, запачкано, избито ложью, потеряло смысл. Каждый способен сказать его без зазрения совести к правильности произношения.

Моё умозаключение меня расстроило, и я решил вычеркнуть это слово и все его производные из своего письма.

И вот, моё послание приобрело иной смысл. Смысловой загадочностью и с некоторым вызовом смотрели на меня двадцать две пустующих глазницы лица исповеди. Двадцать два слова вычеркнулись из огромного мира, ставшего бессмысленным после такой коррекции.

Особенно я перестарался в предложении: «Знаешь, а я люблю такую погоду, когда за окном тихо падают огромные хлопья мягкого снега, а ты сидишь у окна, в тепле, с выключенным светом». Меня рассмешила подобная сентиментальность и безжалостно-слепое вычёркивание безобидного в данном случае слова. Пришлось вычеркнуть данное предложение совсем, от чего я окончательно расстроился. Единственная милая и бесполезная информация была уничтожена в моём послании к моей весне…

Я поднял уставшие, просящие света глаза к окну, и увидел этот снег. Он особенно хорошо был виден в свете уличного фонаря. Тяжёлые больные комья валились с неба на грязный асфальт. И в комнате было очень холодно. И всё это я совсем не любил. Совсем…

Достав из кармана зажигалку, я аккуратно поджёг фитиль, почти израсходовавшей себя свечи. Волшебное и столь тоскливое действо за окном затмилось отблеском от источника света, и я перестал видеть то, что творилось за холодным стеклом. Только мерцающий огонёк, да моё мрачное отражение.

Я смотрел сам себе в глаза и не находил своего взгляда. Так, чёрные круги. И тут стало ещё и страшно. Часто повторяющееся ощущение, что кто-то стоит позади тебя и может схватить в любую минуту за шею и не придушить, нет, а только напугать. Да, испуг в данном случае принесёт меньше пользы, чем смерть…

Я на всякий случай оглянулся. Никого, но ещё есть шанс, что кто-то притаился за закрытой дверью. Ведь совсем скоро должны придти.

Теперь при свете свечи я по-новому рассмотрел своё письмо. Грязная бумажка. Пустые и неразборчивые слова, которые появлялись в течение восьми дней после долгих, и, зачастую, отвлечённых от главной темы размышлений. Полнейшая неразбериха в своих мыслях… и совсем мало мгновений отделяло очередное недописанное письмо от надежды быть всё-таки отправленным до ритуального сожжения в пламени хилой свечки. Но… очередной хоровод воспоминаний заставил ненадолго успокоиться в вымышленном мире, под именем Счастье…

* * *

Раннее утро плескалось в море, что было принято звать Чёрным. Но оно совсем не чёрное, оно… оно лучезарное! И даже чайки не так противно визжали, дополняя морской пейзаж, а наоборот, подчёркивали всю реальность момента, когда мы одни на краю света и до конца этого самого света ещё достаточно долго, чтобы узнать всю радость существования. Мы одни, а море оно такое большое, и, кажется, вроде бы предназначено для всех, но сейчас как бы оно всё наше. Мы вдвоём и больше нет никого.

Её улыбка – моё солнце. И мир не такой огромный, холодный и злой, а просторный, прохладный и… наш. Радость от пойманного на лету мгновения счастья переполнило моё сердце горячей волной сладкой нежности…

* * *

И обжигающим пламенем горя.

То, что у меня весь мир погиб – самая невосполнимая потеря. И нет больше ни этого утра, ни моря, и Её больше нет. Всё раздавлено горькой правдой, смысл которой затуманивается в придуманных обстоятельствах погони от счастья в вынужденной борьбе за обычную жизнь. И пусть без моря и солнца.

Невыносимая тоска заставила вновь всматриваться в вечернюю мглу за окном. Сквозь ореол нехитрого источника света и собственное отражение я видел обрывки этой темноты, за которой ничего не должно быть. Но пока я остаюсь, пусть даже здесь и сейчас, ну, может, и не совсем сейчас, но где-то.

Пропадая и появляясь, мы меняем пространство вокруг себя. Жаль, что мы не всегда способны определить – украшаем или загаживаем мы собой это пространство…

Всё, всё может пройти мимо, оставив какие-то непонятные следы на теле и на душе.

Короткий приступ боли и сон. Точнее, не сон, а какой-то провал в безвременное пространство, где нет ничего. Очнувшись, я быстро затушил свечу. Надо экономить такой важный источник света.

А в других домах по-прежнему было уютнее, чем здесь. Погрузившись не в вечернюю, а уже ночную темноту я увидел в экране окна далёкие глыбы чёрных домов с немногочисленными огоньками света, где живут более счастливые люди. Я никого здесь не знаю и не хочу знать. Потому что меня нет, я такая же чёрная тень, как и эти дома. Дополнение ко всему глупому миру, который меняется внутри меня, оставаясь безучастным и неизменимым снаружи.

Закутавшись в одеяло и прижавшись к чуть тёплой батареи, я попытался снова уснуть. Однако сны на сегодня, похоже, закончились. Я всё приговаривал про себя: «верните мне моё счастье, верните меня, мне очень тоскливо, я очень устал, так больше нельзя…»

По кругу бесполезные причитания всё также крутились в моей голове. На шёпот напрашивалась молитва, но чёрная плоть атеизма перекрывала кислород духовному сознанию. Я беспомощно корчился в темноте от одиночества, сходил с ума и ждал утро. То утро нового дня, в котором снова растает моя надежда. Но что-то толкнуло мою реальность, и я вспомнил…

* * *

Как летний дождь падал на зелёную листву дерева, под которым мы прятались. Было очень тепло, хоть лето и отдавало последние свои силы на поддержание этой идиллии красочной поры, где так легко радуешься мелочам, и не хочешь верить ни во что плохое.

– Ты только не грусти! – сказала она, хоть и тончайшая нотка невыносимой печали тронула её голос, и капли дождя превратились во что-то такое горькое.

– И ты не грусти. Повода-то особого нет. Я приеду, да и дождь скоро кончится… – врал я и пытался держаться спокойно и даже немного равнодушно к сложившейся ситуации.

Да, мне надо было уехать, но не на «скоро», а практически навсегда. Да и дождь не думал заканчиваться. Издалека приближалась гроза. Но тогда я ещё верил, что не всё так плохо.

Она спросила:

– Мы ведь будем созваниваться каждый день после работы?

– Да, конечно, как же иначе то, – сказал я.

Телефон я выбросил прямо в аэропорту, как прилетел в чужой город.

– А ты мне чего-нибудь привезёшь? – попросила она.

– А что ты хочешь?

– Себя поскорее привези! – улыбнулась она и снова мило загрустила, видя, как наш бумажный кораблик, сделанный из двух билетов в кино, уплыл далеко по течению ручейка, образовавшегося из-за сильного ливня.

Будто вчера это прощание, будто вечно вчерашний дождь.

* * *

Заоконная свобода казалась более страшной тюрьмой, чем моё помещение без удобств и уютного электрического света. Даже странно, что я бежал именно сюда. Бежал от своего позора и страха. От своей беспомощности в свою мнимую одинокую величавость.

И вот, кажется, солнце понемногу начало появляться над густой серой массой облаков, осветляя равнодушное чужое небо. В комнате светлело. Я поднялся с пола, не выбираясь из объятий одеяла. Всё равно было прохладно и меня знобило.

На подоконнике лежало моё письмо. Загнутый край его слегка трепыхался на сквозняке. Воспалённое полумраком зрение восстанавливало визуализацию написанного, но так логически и не оконченного письма.

В очередной раз текст показался мне весьма глупым, но искренним. Да, именно искренним – все перечёркнутые слова правильно дополняли картину. За неровными линиями злости отречения от написанного, всё равно виднелись очертания спрятанных слов. Они чувствуются, ими дышит этот мятый листок бумаги. Да, это не совсем сквозняк, это дыхание! Моё, моих чувств, моей, неожиданно, посветлевшей боли! Будто крылья ожили за спиной! Я выпрямил спину, прохлада испарилась из тела…

* * *

Как когда то я летал на этих крыльях по своей стандартной жизни. Оно того стоило. И этот быт ничто, если у тебя есть крылья. Пусть и полёт не долог, а падение… а падение для меня стало синонимом бездны. И не понятно, когда первое закончилось, а второе началось. Но когда ветер треплет твои волосы, и есть ощущение невесомости, то не всегда так уж важно – ты летишь к солнцу в жгучие объятия, или в пропасть на чёрные камни холода. И бабочки в животе или тараканы в голове виноваты – не разобрать, некого винить.

– Зачем нам куда-то идти, если мы уже друг друга нашли? – спросила она.

– Понимаешь, наш мир и мир вокруг нас, это разные вещи, – философствовал я, докуривая ненужную сигарету. – И оба эти мира взаимосвязаны. Нам нужно ходить на работу, нам нужно общаться с родственниками, друзьями, коллегами.

– Но ведь они совсем не понимают нашего счастья! Я так и чувствую зависть и злость просто за то, что мы сейчас совсем другие. Они серые, а мы разноцветные и яркие!

– Думаешь, они тоже не были разноцветными и яркими?

– В том то и дело, что были. Сейчас я не вижу их цвета. Они съели сами себя бытовой ненужностью, завистью, что у других лучше. Своей примитивностью, ревностью, глупостью. И совершенно точно у них не было именно нашего счастья!

Она загадочно улыбнулась.

– Мы избранные, – засмеялся я, и она засмеялась в ответ.

– И мы спасём мир!

Нашим отношениям тогда было всего два месяца. И позже, значительно позже, да и в день нашей последней встречи, мы были верны своей яркости.

Но в то время я уже горел…

* * *

Руки мои дрожали от ненависти к себе. Письмо в последний раз дрогнуло в неосознанных конвульсиях. Возможно, это была моя попытка его изорвать, изуродовать, уничтожить голыми руками.

Но, помимо импульсивности порывов, остался ещё нежный трепет.

Я положил письмо в конверт. Адреса я не знал, или не помнил, или не хотел вспоминать. Достаточно было имени, я верил…

Одно имя, которое не редкое, но и не распространённое, но самое родное. Роднее моего имени и ближе моей боли.

Чтобы не оставить сомнений в своём решении, я, как можно быстрее, обул ботинки и накинул на плечи весеннюю ветровку и остановился у двери. Меня пронзила молния новой беды и нового страха. Помимо постоянства тоски есть ещё и наплывы дурного предчувствия.

Скоро придут, скоро за мной придут.

На улице было не так холодно, как я представлял себе, коротая долгие дни в бессмысленном одиночестве. Мне было жарко, я шёл быстрым шагом по почти незнакомой дороге к синему почтовому ящику. Мимо круглосуточных ларьков, мимо серых пятиэтажек, детских площадок с ржавыми качелями, мимо редких утренних прохожих… мимо всего мира.

Снег хрустел под ногами, и редкие проплешины раскатанного гололёда пытались помешать сбавить ход. Но я шёл. В голове моей будто били барабаны, и я не слышал окружающей обстановки. Мимо пробуксовала машина, чуть не задев меня. А из подъезда дома выбежали два школьника, даже не взглянув на не по погоде одетого прохожего. Низко пролетел голубь, заприметив где-то у мусорного бачка кусок жратвы…

Весь мир не обращал на меня внимания.

Моя хриплая одышка меня не волновала, а давление в висках пульсировало ещё больше, и мой кругозор стал менее отчётливым. Но я видел или, по крайней мере, представлял себе цель. Вот, у угла дома висит почтовый ящик. Рядом, где-то совсем рядом.

Я поскользнулся, упал…

Пропал шум в ушах, утихла барабанная дробь, взгляд прояснился. Рукавом я вытер с лица грязный снег. Предо мной висел этот синий ящик. За спиной смеялись дети, у входа в магазин что-то про пьянство ворчала старушка.

Или мне показалось. Я осмотрел всё вокруг. Этот мир всё также реален и до тошноты знаком.

Грустная правда всего окружающего слишком неприемлема для высоких чувств. Наверное, поэтому всё так и происходит в жизни – лодки разбиваются о быт, сердца об пошлость, крылья о высоту. И только этот самый мир не обо что не разбивается. Он и так разбит. Потрескан, обветрен, загажен. А внутри него множество маленьких мирков пытаются жить по своему, но рано или поздно сталкиваются с этой гигантской махиной.

Я поднялся, опустил письмо в бездушный приёмник чужих новостей, всё ещё востребованный в нашем мире высоких технологий и ржавых «Жигулей».

Обратно я шёл долго, с тупым чувством вины, и изредка проскальзывающим чувством бессмысленности всех своих поступков. Мне стало совсем холодно, и я зашёл в магазин. Там пахло только что вымытыми грязной тряпкой полами. На стене висели новогодние гирлянды. Точно, наверное, скоро праздник. Или он уже закончился?

Я пошарил в кармане куртки и нашёл сто семьдесят рублей. Больше денег у меня не было.

– Мне половинку ржаного и бутылку самой дешёвой водки.

Продавщица молча отрезала хлеб и также безэмоционально вручала мне эту жалкую краюшку. После она передала мне через прилавок бутылку «Хлебной дороги» и два рубля сдачи одной монеткой. Я, не сказав «спасибо», взял деньги и тихо удалился.

Я сидел у окна. Сначала грыз хлеб, потом начал запивать его водкой. Не чувствовал вкуса ни того, ни другого. Не пьянел, только тяжелела голова. Сны пытались ворваться в мою беспокойность, но у них ничего не получалось. Я очень ослаб, но разные чувства постоянно тормошили  мою реальность. Бедная моя… бедный я… почему?

Скоро придут.

* * *

Самолёт продолжал своё плавное воздушное шествие над тайгой, как в кармане завибрировал телефон, так и не поставленный на режим «в полёте». Я очнулся от лёгкой дремоты. Читаю: «милый, как долетел? Я очень переживаю и уже скучаю по тебе!» Пишу ответ: «долетел нормально, не скучай, скоро вернусь».

Жду отчёта о доставке, выключаю телефон.

В глубине души похвалил себя за сдержанность и чуть не разрыдался.

В аэропорту я сразу понял, что далёкий северный город самое подходящее место для духовной и физической борьбы с самим собой. Бесконечные леса со своей чистой свободой, где между деревьев затеряны мои новые мысли. И где я так и не оказался, чтобы найти их.

* * *

Жарко. Лето сквозь раскрытое окно дышит ясным небом, пением птиц, шелестом зелёных листьев деревьев.

Сижу в подъезде на грязных ступеньках, курю. Много курю. Больше всего хочется провалиться под землю и вообще никогда не появляться на свет. Мне не грустно, не одиноко, мне просто тошно! Я не знаю куда уйти, если уже и так далеко зашёл!

Достаю из кармана джинсов зажигалку. Рассматриваю её. Обычная зажигалка «Крикет». Вытаскиваю из рядом лежащей пачки очередную сигарету. Прикуриваю. Достаю из кармана рубашки неаккуратно сложенную справку, разворачиваю её, читаю в сто пятидесятый раз. Сжигаю её.

Результат повторной сдачи анализов – положительный.

А вот вера в этот результат пусть будет отрицательной.

* * *

Сколько времени я был в беспамятстве тупо пялясь в окно? Причём не в то, что за ним, а в то, что в нём. На своё отражение. Чуть мутное пасмурным днём и совершенно чёрное ночью. Что видел я в себе? Абсолютную пустоту.

Физические ощущения уже давно оставили меня. Было только что-то прохладно-равнодушное. На всё внешнее – на сквозняк в комнате, или на отсиженную ногу. Боль превратилась в снег, который падал, казалось, непрерывно, но плавно и беззвучно. Я что-то начал понимать…

Что-то такое тайное и страшное. Как судьба выбирает счастливых и несчастных. Ясное дело, что вслепую, но нет… всё сложнее. Намного сложнее. Во всём виновато наше внутреннее состояние. Да. Потому что сложнее всего поверить. Поверить и осознать своё истинное лицо. То, сколько счастья может быть в этих глазах, и что нужно подкинуть человеку в костёр души, чтобы это счастье не погасло. Кому-то и не нужно ничего подкидывать, к таким людям судьба благосклоннее. А кому-то даётся это счастье, а он и не знает куда его деть, что с ним делать. И зачем оно ему. Да, и, кстати, самое главное, счастье это то, что если у тебя его отнять, то тебя и не будет. Ты умрёшь. И с одной стороны это может быть чем угодно, и самой жизнью. Вот как-то так…

А она была лишь частью моего счастья, поэтому я вычеркнул все слова, что обозначали главное чувство…

Иллюзия это так страшно! Основное моё счастье – жизнь? И когда её начало жрать изнутри ею же созданное чудовище, я распорядился ей не правильно. Не было у меня тогда такого зеркала, чтобы посмотрев в него, я бы сразу понял, что слишком слаб, чтобы бороться с этой смертельной вольностью судьбы, что решила отнять у меня всё, чего я не достоин.

Мне очень жаль её, ведь я, получается, и её убил. Она тоже скоро умрёт. И вот уже несколько дней у меня твёрдое ощущение того, что её больше нет, что она ушла, сгорела, иссохла раньше меня, и моё письмо она получит не в этом мире. Но обязательно прочтёт и поймёт. Я верю в неё, и не верю в себя.

Ожидание всегда такая кошмарная вещь, что сумасшествие было бы лучшим исходом в той ситуации, когда то, чего ты ждёшь, слишком далеко, чтобы дождаться.

Но эгоизм бережёт жизнь до последнего. Долгие мгновения того, чего не может быть…

А в такой ситуации нет и жизни.

В дверь тихо постучали.

Старческими шаркающими шагами я отправился к источнику шума. Было очень тяжело идти, но я как-то заставил себя делать это. Стена была какой-то скользкой и шаталась, пытаясь уронить меня. А дверь никак не могла сфокусироваться в моём взоре. И вот, когда до двери оставалось всего пара шагов, меня охватило тревожное чувство… надежды.

Да, а вдруг это она?

Дверь не была заперта. Я резким движением отворил её.

У порога стояли три человека. Одежды их были до неприметности обычными и тёмными. Неопределённого возраста. Лица неизвестных были слишком холодными и безэмоциональными, но не как у продавщицы в магазине, а как у кукол, которых сотворил талантливейший мастер, пытаясь изобразить равнодушие и многогранность человечности – очертания лиц постоянно менялись, будто пытаясь успеть принять облики всех людей, что я когда-то знал. Эта изменчивость обезличивала их. Эту троицу так и хотелось назвать безликими.

Они вошли в квартиру. Сами закрыли дверь. Все трое поочерёдно начали говорить:

– Мы надеемся, ты понял, что мы пришли спросить тебя не о плате за квартиру. Хотя в какой-то небольшой степени это так. Мы пришли спросить с тебя за проживание в этом мире.

– Что ты понял для себя?

– Чего бы ты хотел, чтобы мы для тебя сделали?

Они прошли в мою единственную комнату, как-то не очень деликатно прихватив меня с собой.

Воцарилось молчание, и я понял, что всё-таки должен ответить на эти несуразные вопросы. Такой глупости я вовсе не ожидал.

Мои мысли путались:

– Я только сейчас начал… начал немного понимать суть… суть существования. И я хотел бы, чтобы вы меня… отпустили.

– Ответ неправильный, – сказал один.

Второй пнул меня ногой в живот, а третий кулаком ударил по лицу так, что меня отбросило в угол.

Кровь из носа потекла какая-то странная. Липкая и горькая. То бледно-розовая, то тёмно-красная. Пульсирующими толчками она заливала мою одежду. Боль стала невыносимо острой и одновременно, какой-то чужой. Но почему-то исчез панический страх. Видимо, я быстро привык. К ним.

К этим, явно, не ангелам.

Один из них сказал:

– Не в твоей голове должна была расцветать новыми смыслами суть существования. Почему ты не думал ни о покаянии, ни о прощении? Почему ты боялся признания?

– Я каялся! Я просил! – крикнул я, за что получил ещё один ощутимый удар.

Они говорили поочерёдно, не перебивая, а дополняя друг друга:

– Ты сам-то веришь себе? Тебе дали достаточно времени, чтобы самостоятельно выйти отсюда. Думаешь, где-то наверху судить тебя будут, такого несчастного? Ты – пыль. Но если даже пыль проявит разум, то у неё есть надежда на будущее.

– Ты нужен… был! Когда жил и не терзал жизнь своими падениями.

– Когда вкладывал себя в мир, а не ждал, что мир будет что-то решать за тебя. А теперь что с тобой делать?

– Убейте… – простонал я. – Я всё равно ничего не понимаю…

– Да ты и так мёртв!

– И не нужно тебе ничего понимать!

– Думаешь, мир это так просто: вот оно белое, а вот чёрное? Обычно, такие, как ты, думают, что чёрное не может обойтись без белого, а белое не может существовать без чёрного. Это я тебе как бы на пальцах смысл передаю, понятные человеческие объяснения. А на самом деле, в чёрном есть белое, а в белом – чёрное. Это не разные цвета, это всё одно и то же. Часть неделимого мира, вселенной, основной реальности. В общем, зачем объяснять, если ты видел только две полярности: счастье и горе…

Один из безликих проявил эмоциональность в своей речи, хотя ни в его жестах, ни в его изменчивом облике это не отразилось:

– О! Сколько ещё дебилов, мудаков, долб…ов…

– Покороче давай, – поторопил второй безликий.

– …предстоит нам увидеть! – первый продолжил мысль. – Ведь с каждым днём их всё больше и больше! Это всё потому, что люди не хотят думать сами, а слушают всё кого-то, кто блудится в мыслях и чувствах. А красоты своей жизни не ценят.

– А ты, в принципе, молодец, – неожиданно один из них вспомнил про меня.

– Нет, – прохрипел я в ответ.

Один непродолжительно рассмеялся лающим, мерзким смехом. На одно мгновение мне показалось, что один из его меняющихся ликов отобразил черты некогда самого близкого мне человека. И её лицо, недолго носимое на физической оболочке незнакомца, было несчастно.

Другой безликий будто подытожил этот короткий разговор, обратившись к тем, с кем пришёл:

– Так мы снова ничего и не узнали. Ладно, нарушений выявлено не было, добивайте. И пошли.

Они начали меня ломать, будто стирая из этой реальности. Спокойно и как бы нехотя. А я больше всего, ну просто очень, очень сильно захотел испариться отсюда, к ней. Я никогда ничего так сильно не хотел в этой жизни…

* * *

Яркий солнечный свет бил в лицо, но я не пускал его в свои глаза. Во рту был медный привкус, но следов боли и крови я не ощущал на своём теле. Как и не ощущал своего тела за небывалой лёгкостью, не знакомой мне в прошлой жизни. Я стоял, прислонившись к какому-то железному материалу.

Мне было спокойно и в темноте, но я решил открыть глаза. Свет из темноты расступился, и я увидел знакомую при счастливой жизни картину.

Городской парк. Зелёные деревья шелестели листвой, как и тем, счастливым летом. Я стоял у железного ограждения, и, как в детском саду, дожидаясь маму, кусал железные прутья, собранные в простой узор.

Только краски были вокруг какие-то выцветшие, и повсюду было очень много яркого света. Будто весь мир светился и радовался. Но я стоял за забором, ограждающим от этого праздника жизни, и был уверен, что за моей спиной находилась густая тьма.

А напротив меня в свете самого яркого солнечного луча стояла она. Смотрела на меня, и, кажется, не верила.

Тут мои чувства проявились в словах, которые я не смог когда-то сказать ей лично:

– Прости меня, пожалуйста. Я испугался… всего… и нашего счастья, и нашей смерти. Ты умерла первой?

Её ответ меня удивил:

– Я не умерла!

Она вплотную приблизилась к ограде, попыталась прикоснуться ко мне, но ни у меня, ни у неё ничего не получилось. Пальцы вязли в решётке, и только её дыхание было ощутимым и будто настоящим.

– Я не умерла! Вот ты…

– Знаю, знаю, прости меня!

– … ты разбился на этом злосчастном рейсе!!! Этот чёртов самолёт…

От удивления мои слова застряли комом в горле.

– Ты же сказал, что полетишь в Петербург! А сам полетел куда-то на север, почему?! – она разрыдалась, её лицо стало некрасивым, она будто постарела.

– Я… не…

– Ты мне снишься, я знаю, родной. Чудес не бывает… не бывает! Ты мне теперь постоянно снишься… козёл! Зачем?! Что за письма ты мне пишешь, я не понимаю ни слова в них!!!

С ней случилась настоящая истерика. Я никогда не видел её в таком состоянии при жизни. Мне нечего было сказать. Ей есть за что меня винить. И это всё я прекрасно понимал с самого начала.

Тут ко мне пришло чёткое ощущение, что сейчас наша встреча оборвётся навсегда.

– Мне пора… пора уходить…

Мои слова подействовали на неё успокаивающе.

Я начал отдалятся от неё. Она закричала мне вслед:

– У нас скоро будет ребёнок, знай это! Я абсолютно здорова, и роды должны пройти успешно! И я оставлю его, слышишь! Оставлю его, как бы тяжело мне не было без тебя! Только не снись мне больше, пожалуйста. Не снись в тех снах, где ты так одинок, будто никогда никого не любил… а то я не смогу, я не вынесу твоей тоски. Я люблю тебя!

А я снова был вынужден зачеркнуть все главные слова к ней. Меня больше не было рядом. Когда-то моё молчание было вынужденным. Сейчас мне просто заткнули рот, не дав сказать самого главного.

Мы слишком часто молчим о том, что хотим сказать. Слишком сильно в нас застряла необходимость молчать. Молчать о том, что должны говорить. Сердце – это всего лишь орган, гоняющий кровь по организму, оно ничего не скажет за нас. Что мы бы не чувствовали. А слова продумывает мозг, коверкает суть. А воспроизводит речь этот самый… речевой аппарат – до чего же это нелепо!

Чтобы сказать что-то важное, стоит забыть обо всём, что формирует звук. Сердце, мозг, язык. Пусть говорят чувства. Если вам повезло, и они у вас есть. Главное, чтобы не было поздно. Всегда обидно опоздать в очереди за счастьем.

Привязанность

(октябрь 2010 г.)

Конечно, полил дождь! Чего ещё ждать от этого мерзопакостного неба, что так долго собиралось с мыслями о воде? Теперь надо искать укрытие. Зато будет меньше людей на улице.

Торопливыми маленькими шагами я перебежал через дорогу, два раза споткнулся, перелез через бордюр и спрятался за водосточную трубу. Вскоре в этой конструкции загремела вода. Стало как-то не по себе.

Тяжёлые капли изредка попадали мне на макушку, прерывая последовательный ход мыслей в голове. Стало совсем скучно. Скорее бы следующий день. Потом следующий год. И потом следующий. Скорее бы…

Мне ведь всё равно, как жить. Лишь бы не увидели. Я даже умею говорить, но к чему это умение, если постоянно приходиться молчать? Я, наверное, заколдованный. Не помню уже. Мелкий человекоподобный. Живу тут рядом, в подвале. Сплю в пачке из под сигарет. Я не жалуюсь.

Да, слышал про Дюймовочку. Та ещё скверная девка. Но я не отказался бы от её общества в этот дождливый осенний день. Куда ж деваться, когда все большие, а ты маленький комочек грязи.

Когда вижу на стене этого дома надпись, то думаю, что она про меня. Может, кто-то меня заметил и сделал это послание?

Надпись гласит: «Не улицы грязные, а ты грязный!»

Да, я грязный, весь из отборнейшей грязи. И мыслишки у меня грязненькие. Вот стану большим, буду всем пакостить побольше. Буду во всех… плеваться! Или буду подходить сзади, хлопать по плечу и отворачиваться, будто не я это сделал. Или буду ездить в общественном транспорте, и буду всем на ноги наступать. А сейчас я ничего такого не могу. Ну, пытался пару раз людям на автобусной остановке два шнурка вместе завязать, но не простое это дело. Один шнурок развязать попроще, но что человеку? Он его завяжет и дальше пойдёт. А детей вообще боюсь. Когда они играют на площадке, я стараюсь спрятаться где-нибудь в густом кустарнике, пока они не уйдут.

Но греет меня только чувство любви! Да, и грязнульке это чувство подвластно! Мы живём в одном доме. Я в подвале, а она на самой вершине. Высокая, высокая блондинка. Сегодня она должна куда-то пойти в ближайшее время. Я это чувствую. Притаился у водосточной трубы и жду.

Нет, не первый год я здесь обитаю. Зимой холодно, а летом жарко. Хотел бы уйти в другие края, но долго это. Я слышал, что есть страны, где всегда жарко. Но что-то держит… куда я без неё, без любви своей…

Вон по двору машина едет. Старенькая «семёрка». Эх, мог бы я ездить на машине, я бы на большой скорости по лужам бы рассекал. Чтобы прохожие пачкались грязью из под колёс. А я бы ехал и смеялся. Громко слушая шум бумкающий из колонок.

Были бы у меня зубы, как у людей, моё лицо было бы более выразительным. Как-то прошлым летом тут на лавочке выпивали два мужика. Они что-то повздорили, один другому вышиб зуб. Я этот зуб нашёл и попытался приделать себе. Ничего не получилось. Он до сих пор у меня в коробочке из под чая лежит. Там много чего лежит. Деньги даже, например. За много лет жизни я бы мог уже купить себе… торт. Большой, сладкий. Мне бы его надолго хватило.

Денег могло бы быть больше. Но как-то раз дети нашли мой тайник и всё забрали. Но это давно было, я ещё накопил. А дети эти, наверное, уже выросли. А я – нет.

Ещё я раньше собирал пробки железные. Думал, тоже деньги. А это всего лишь пробки. Их так много повсюду валяется. Ну и пускай себе валяются, не буду их больше собирать. Ещё есть пара пуговиц. Просто так лежат. Ну зачем, скажите, мне пуговицы?! Ещё всякие штучки лежат. Бумажки красивые. Но в моих грязных ручках они быстро пачкаются. Я их бережно раскладываю, чтобы рассмотреть. Пока сквозной ветер не подует. И всё улетает. Зачем собирал?

Да, был и курьёзный случай. Она когда-то обронила заколку. Ещё до своего замужества. Забрал эту штучку себе, нюхал. Сладкими волосами пахла. Недолго пахла, но я её долго хранил. Пока вороны её не утащили. Представляешь? Так-то они меня боятся, но в тот момент меня не было дома. В смысле, в подвале. Разве может быть подвал домом? Так-то и мыши меня боятся, даже близко не подходят. Правильно, я всё-таки какой никакой, а человечек! Кошки иногда подойдут, понюхают, и дальше пойдут, вальяжно. Этих кошек вообще не поймёшь. То в пыли валяются, то на руках у хозяек-бабушек сидят, умываются. А собаки на меня смотрят с пониманием. Есть у нас что-то общее.

А так-то нет никому до меня дела.

Зато сейчас выйдет она. В пальто. Погода-то плохая. Я прицеплюсь за подол, и мы пойдём куда-нибудь. За пальто удобнее всего цепляться. И, если повезёт, то дойдём до автобусной остановки или магазина – куда она сегодня пойдёт, я не знаю. Не могу долго её сопровождать в этом прекрасном путешествии, ручки слабенькие. Повишу немного, да спрыгиваю. Потом долго смотрю вслед.

Лишь бы её мужа рядом не было. Может, сегодня ей сказать что-нибудь? Например: «привет, как дела?»

Ага, а она заорёт и убежит. Нет, лучше уж так, молча. А может, прикинуться её внутренним голосом? У каждого же есть внутренний голос? Забраться к ней на воротник, сказать на ухо: «это не улицы грязные, а ты ГРЯЗНАЯ!»

Или просто попросить её посмотреть под ноги? Ну, не знаю…

Вот она вышла из подъезда, раскрыла зонт. Дождь усилился. Бррр…

Я побежал по лужам к ней навстречу. Весь измок. Схватился за подол пальто. И мы пошли. Попытался забраться повыше, но руки размокли, голова закружилась от быстрого шага…

Я соскользнул, неудачно упал на асфальт, и…

Шмяк…

Она наступила.

Получилась грязь с кровью. Но крови совсем чуть-чуть. Больше грязи.

Она остановилась, вытерла каблук о бордюр и сказала:

– Ух, собаки… гадят, где попало…

Готовность к себе

(ноябрь 2009 г.)

Сколько концертов закатывала судьба! Хочешь – верь, хочешь – не верь! Вот вьюга за окном и я впустил её в дом – стало жить веселей! Никто не говорит о том, что так не должно быть. Пускай всё размело, замело…

Белая, белая, белая… чистый лист бумаги!

Но нужно идти на станцию, встречать поезд. И я пошёл. Два километра наощупь. Шаги невпопад по давно известной дороге. Но столько радости!

Я увижу друга!

Увидеть после такой разлуки близкого человека всё равно, что глотнуть хорошего вина. Дурманит голову приятная тяжесть и хочется говорить. Куда же без вина в этой ситуации? Я «затарился» заранее, а вот заранее придти на наш полустанок не успел. Вьюга, знаете ли.

Он стоял один среди уже осипшей вьюги.

Я попытался вглядеться. Осунувшийся, уже практически старый человек. Щетина, хмурый взгляд. Обычная чёрная шапка скрывает под собой короткие седые волосы.

– Ну… здравствуй!

Пришлось выгнать вьюгу из дома. Я разжёг огонь в печи.

Да, волосы седые. Но не так, чтобы сильно. Средне. Обычные седые волосы. Обычная жизнь с обычными проблемами, которые иногда казались не решаемыми. Некоторые так и осталось не решёнными. Ничего страшного, каждый знает, что ничего не бывает просто так в жизни этой. Может быть, в какой другой, но не в этой. И какое нам вообще дело до других жизней? Мы живём здесь и сейчас, не так ли, дружище?

Какое хорошее, нормальное, не простое, но счастливое детство. Школа, до школы обычный детский сад. Обычно всё. Взрослая жизнь. Всё, как у людей. Может быть, даже лучше.

Что ещё? Неудачный брак? Алкоголизм? Ну, с кем не бывает в наше-то время! Ведь не наркомания.

А то живёшь себе, сторожишь вьюгу. И никому не нужный лес. А ведь хотелось быть геологом. Я… мы, мы даже были геологами! Эти походы за булыжниками, исследования, костры, палатки, гитары… как здорово, что все мы здесь сегодня собрались. Зато сейчас не здорово. Какие костры теперь соберут нас всех вместе? Сейчас есть два собирательных момента в перспективе. Все, в определённое время, собираются перед голубым экраном телевизора. На Новый год, например. Что же ещё делать? Я в это время понимаю, что все мои бывшие одноклассники, коллеги, друзья, родственники, так же, как и я, пялятся в телевизор.

А вторая причина для всеобщего сбора? Хех, это сырая земля, брат. Земля!

Вспоминал про вино, а пили водку. В печи шелестел огонь, за окном постепенно ложилась спать вьюга, а время приближалось к полуночи. И стало как-то совсем хорошо и уютно. Редкое чувство. Обманчивое при участии алкоголя.

Какая тут может быть карьера? Скорее, больше карьеры, чем карьера. Да, хоть песчаные, хоть какие. Это сейчас почти в любой отрасли много возможностей. Но на свою банку вкуснейшей тушёнки зарабатывал.

Почему развёлся? Да, как и все, как и все… может быть, мода такая была? А вот зато я сейчас не знаю, что в моде. Вот и я был, как и все, а теперь я, как сам по себе. Один. Ничего не добился, ничего не сделал, ничего не создал. Ни-че-го…

Проснулся я где-то в полдень. Голова болела, но почему-то не тянуло опохмелиться.

Всё было по-прежнему. Старое зеркало смотрело на меня, а из него на меня смотрел старый я. Опухший, с щетиной, с хмурым взглядом, седой. Осунувшийся.

Ладно. Хочу верить, что готов принять себя тем, кем стал. Кто виноват, что ты сам себе друг? И сам себе враг.

Я выпил рюмку водки и поморщился. Тошно. Больше не буду разводить этот маскарад. Не спрятаться от себя.

Сердце снаружи

(Январь 2018 г.)

Автомобиль, под завязку заправленный биоэнергией, стоял на залитой неоновым светом вечерней улице. На улице было жарко, в машине исправно работал кондиционер, однако Лука решил открыть окно, чтобы высунуть руку в атмосферу пылающего мая. Парень разговаривал по видеосвязи со своей женой, которая находилась на последних месяцах беременности.

Василиса уже хотела спать, поэтому Луке нужно было завершать разговор:

– Ладно, Василисушка, ложись спать, я скоро вернусь домой.

– Лука, ну, правда, если мы сына Серёжей назовём, над ним не будут смеяться, не слишком ли старомодно?

– Нормально всё, ты что! Не такое уж имя и старомодное! Правда, Василиска, давай завтра на эту тему поговорим, ложись спать!

– Хорошо, май дарлинг, будь осторожен. Тут, кстати, тебе по главной почте уведомление пришло. Оно должно было ещё позавчера придти, но у них, видно, что-то на почте случилось. Как всегда. В общем, тебе дали право на ношение оружия.

Лука обрадовался:

– Вот это замечательно! Я теперь больше не стажёр и смогу работать в любое время, и ездить куда угодно! Вот это новость!

– Да, не забывай про осторожность и приезжай поскорее…

– Я же теперь больше зарабатывать буду!

На экране бортового компьютера высветилось информационное обозначение с заявкой на заказ такси. Автомобиль Луки был ближе всех. Парень радостно принял заявку.

– У меня заказ. Вот повезло! Безлимитный! – порадовался Лука.

– Из хорошего района? – заволновалась Василиса.

– Из отделения полиции кого-то повезу. С работы, наверное. Безопаснее некуда! Ложись спать, целую!

Лука отключил связь. Бортовой компьютер равнодушным, но милым женским голосом произнёс:

– Заказ принят в двадцать часов сорок минут двадцать восьмого августа две тысячи пятидесятого года.

– Можно год и не называть, – проворчал Лука. Он не так давно устроился в такси, поэтому не знал всех настроек бортового компьютера.

Парень закрыл окно, как того требовала инструкция, и плавно начал движение, ибо с открытым окном бортовой компьютер, которому Лука ещё не дал имени, не позволил бы завести двигатель.

Автомобиль подъехал в нужное место. К машине быстро подошёл очень худой и хромоногий мужчина лет сорока, сел на заднее сиденье за спину водителя. Его лицо скрывал низко сдвинутый на лицо козырёк кепки.

– Здравствуйте! Вас приветствует… – начал Лука привычную речь, но незнакомец оборвал его на полуслове.

– Выезжай на проспект, а там по прямой, – грубо сказал мужчина, чьей личной карточки не было в числе постоянных клиентов «Жёлтого такси», поэтому Лука не знал его имени.

Они поехали. Около небольшого магазинчика пассажир попросил ненадолго остановиться.

Из магазина он вышел с маленькой стеклянной бутылкой газировки. В автомобиле он съел таблетку и в несколько глотков осушил бутылку. Потом он поморщился от боли, потёр кулаком грудь и они поехали дальше.

– У пустыря останови, – скомандовал пассажир. – Жди, я сейчас вернусь.

– Пожалуйста, – послушался Лука, ведь на пустыре больше никого не было, да и хромой не мог бы далеко убежать. А если бы и убежал, не заплатив, то ничего страшного, ведь «Жёлтое такси» за это бы не оштрафовало водителя, тут были хорошие условия для сотрудников.

Хромой вновь покинул автомобиль, опасливо озираясь по сторонам. Вернулся он с небольшой спортивной сумкой, и снова приказал водителю:

– Едем прямо по пустырю.

Лука начал исполнять желание клиента, которое всегда закон.

Пассажир, всё также сидящий сзади него, достал из кармана ту самую бутылку, что купил в магазине, и приставил её горлышко к затылку водителя.

– Медленно остановись, – отдал новый приказ пассажир. – Не делай лишних движений, не оборачивайся, держи руки на руле.

Автомобиль остановился.

– Теперь дай мне сюда своё оружие, – потребовал хромой.

– Но у меня нету, я ещё стажёр! – занервничал Лука, предполагая, что к его затылку прислонено оружие.

– Не хотелось бы мне этого сейчас делать…

– Нет, пожалуйста! Я могу показать своё удостоверение, я и вправду стажёр! – Лука не на шутку испугался.

– Да, повезло мне. Есть какой-нибудь шокер? Или монтировка?

– Какая тут может быть монтировка? – удивился Лука, вспомнив старенькую отцовскую «Ладу Икс Рэй», в которой он последний раз видел монтировку.

– Аккуратно одной рукой сними зеркало заднего вида и регистратор. Не оборачиваясь, передай мне, – потребовал пассажир.

Водитель аккуратно сделал то, что просил хромой. Пассажир спешно снял защитный корпус с устройства, специальным прибором заглушил все исходящие сигналы, после чего вернул зеркало с регистратором Луке.

– Выключи навигатор, – дал очередной приказ странный грабитель.

– Но это невозможно!

– Ты и вправду стажёр. Делай то, что я скажу. Войди в свой личный кабинет.

Водитель с помощью сканирования отпечатка пальца вошёл в личный кабинет на сенсорном экране бортового компьютера. Парень выполнял те действия, что диктовал ему пассажир, что всё также держал у его затылка пустую бутылку.

– Нажми на вход для администратора. Настройки. Пароль. Ручной ввод. Смотри, не ошибись…

Бандит медленно продиктовал пароль. Лука даже не мог подумать, что ему угрожают всего лишь маленькой стеклянной бутылкой. Он был уверен, что пассажир забрал с пустыря оружие.

Бортовой компьютер приятным женским голосом озвучил результат сделанных манипуляций:

– Функции видеофиксации, навигации и определения локации отключены. Обратитесь к диспетчеру для устранения неисправностей.

– Отлично, – криво усмехнулся хромой. – Я раньше тоже в такси работал. Хорошая работа, не правда ли?

– Да, – Лука также считал до этого случая.

– Теперь едем в другую часть города. Давай на проспект Гагарина. На меня не оборачивайся, я всё равно держу тебя на прицеле.

Пассажир откинулся на спинку сиденья, и они поехали.

– Уволили меня из такси. Нагрубил клиенту. Плохо с работой, – признался хромой через несколько минут молчания.

– Да, согласен. Сложно куда-то устроиться, – поддержал разговор Лука. – Везде машины, компьютеры…

– Я город-то хорошо знаю. Устроился курьером работать. Деньги нужны. Самый близкий мне человек болеет. Очень сильно болеет.

– Сочувствую, – действительно посочувствовал Лука.

– Значит, развозил я всякую всячину, – продолжил рассказ хромой. – Но всё равно не хватало монет на лечение. Пришлось украсть дорогой товар. За мной следили, хотели убить… хорошо хоть товар скинуть удалось в укромном месте. Но теперь всё будет хорошо. И тебя не обижу, номер твой знаю. Перечислю тебе хорошую сумму, если будешь себя хорошо вести. Так что, не обессудь. Так получилось.

– Да, ничего, бывает! – порадовался Лука тому, что его не собираются убивать.

– Открой-ка бардачок, – велел пассажир.

– Зачем? – испугался Лука. Он обманул пассажира. У него там лежал шокер.

– Быстро открыл бардачок! – крикнул хромой.

Раздался голос бортового компьютера:

– Функции видеофиксации, навигации и определения локации отключены. Обратитесь к диспетчеру для устранения неисправности.

Водитель открыл бардачок. Пассажир увидел всякий хлам и большую книгу с детективными рассказами.

– Закрой. Детективами увлекаешься? – сбавил тон бандит, не заметив в этом бардаке рукоятку электрошокера.

– Да, люблю почитать на досуге, – выдохнул Лука. – Да и бумажные книги сейчас снова в моде…

– Меня Платоном зовут. Вижу, хороший ты парень.

– Я – Лука. Да, спасибо.

– Дай-ка мне свой телефон, Лука. Только разблокировать не забудь. И поставь режим инкогнито, чтобы в памяти мои действия не сохранились. Не оборачивайся. Езжай через дальний мост.

Водитель передал свой телефон пассажиру. Пассажир начал звонить. Два разговора закончились достаточно быстро. Пассажир получал отказы. Его это расстроило, но он был не сильно эмоционален.

– Эх, девочка, не хотел тебя впутывать… – прошептал Платон.

Он набрал по памяти очередной номер.

– Зайка, привет. Не спишь ещё? Да, это я. Слушай, мне надо немного перекантоваться у тебя. Помогай, да. Бери такси и езжай к тому дому, где мы квартиру снимали, помнишь? Бери только «Жёлтое такси», у них безопасно. Укажи в заявке, чтобы прислали не стажёра. Ты всё поняла? Жду!

Пассажир, проверив отсутствие истории звонков, вернул телефон водителю.

Вновь напомнил о себе бортовой компьютер:

– Функции видеофиксации, навигации и определения локации отключены. Обратитесь к диспетчеру для устранения неисправности.

– Сворачивай на Советскую улицу. Езжай во дворы. Пятый дом. Остановись у третьего подъезда, – приказал Платон.

Во мраке вечера они подъехали на нужное место. Вскоре во двор подъехал другой автомобиль, что остановился у второго подъезда, напротив авто такси. Машину было не видно в темноте, но водитель посигналил светом фар. Потом из авто вышла девушка и быстро подошла к такси со стороны водителя. Пассажир, прихватив сумку, вылез из машины.

– Привет, – радостно сказала Платону несимпатичная, но стройная девушка. – Садись в машину, я расплачусь с твоим водителем.

Хромой медленно пошёл в сторону прибывшего автомобиля. Его подруга постучала в окно водителю, что пристально всматривался в сторону автомобиля, куда шёл его недавний пассажир. Не отрывая подозрительного взгляда, он открыл окно, девушка протянула ему деньги.

– Держи, красавчик, – сказала девушка с некрасивым лицом. – Много, наверное, пришлось поездить. Уматывай отсюда поскорее!

Раздался голос бортового компьютера, который был красивее голоса незнакомки:

– Функции видеофиксации, навигации и определения локации отключены. Обратитесь к диспетчеру для устранения неисправности.

Лука взял деньги, закрыл окно и медленно тронулся с места. Но потом резко остановился у хромоногого мужчины. Дистанционно открыв заднюю пассажирскую дверь, он крикнул ему:

– Платон, быстро сюда!

Хромой, недолго думая, прыгнул в такси. Дверь закрылась, и они резко двинулись вперёд. Из противоположной машины выпрыгнули люди с оружием. Один из них крикнул: не стрелять! Такси быстро скрылось из дворов, а погоня не успела развернуться – их автомобиль, не похожий на машину такси, не смог быстро покинуть узкую дворовую территорию.

– Вот, сука! – в сердцах выругался Платон.

– Форма фар. Не как у наших машин, тебе ли не знать! – сказал Лука, довольный своими детективными навыками.

– Я даже не догадался. Ты молодец! Спасибо тебе! Валим из города. Там выкинешь меня. В долгу не останусь, когда продам товар. У меня всё продумано.

Они выехали из города, где у большого недостроенного микрорайона, хромой резво покинул автомобиль.

– А как мне вернуть настройки в бортовом компьютере? – спросил вслед Лука.

– Не надо ничего включать. Вернёшься в таксопарк, скажешь, сломалось, – ответил Платон и свернул с обочины в сторону руин недостроя.

Но водитель решил включить прежние настройки, чтобы не получить выговор от руководства. Он, помня пароль, включил видеофиксацию, навигацию и определение локации.

На его действия бортовой компьютер ответил следующее:

– Функции видеофиксации, навигации и определения локации включены. Вы находитесь в запрещённой зоне. Автомобиль будет заблокирован через десять минут.

– Чёрт! – выругался Лука.

Он завёл автомобиль и поспешил уехать из этого места. Вдруг раздался сигнал видеозвонка с планшета, что был установлен на приборной панели. Звонила его жена. Он включил видеосвязь.

На экране была его беременная Василиса. Она лежала на кровати и плакала. К её голове был приставлен пистолет. Настоящий пистолет. Вскоре на экране появился человек, который угрожал девушке оружием. Это был не молодой мужчина.

– Привет! – прохрипел богато одетый старикашка. – Вот скажи мне, зачем ты решил помогать вору, не честному человеку? Зачем стоило так рисковать? Где он?

Лука остановил автомобиль.

– Я его высадил за городом! Недостроенный район! Он ушёл!

– Так поймай его! – сказал пожилой мужчина. – Мы сейчас подъедем. Просто не дай ему далеко уйти. Только действуй аккуратно, с ним очень хрупкий предмет…

Раздался голос бортового компьютера:

– Вы находитесь в запрещённой зоне. Автомобиль будет заблокирован через девять минут.

– Видишь, времени у тебя мало, – услышал электронный голос вооружённый мужчина. – Как и у твоей подружки. Как и у меня.

Автомобиль развернулся.

А старикашка демонстративно разорвал на груди дорогую рубашку. Лука увидел, как у того в области сердца располагался какой-то прибор.

Пожилой мужчина сказал:

– Он украл моё сердце. Верни мне его.

Автомобиль такси остановился в том месте, где водитель высадил пассажира. В свете включённых фар вдалеке была видна фигура хромающего мужчины.

Бортовой компьютер не переставал информировать:

– Вы находитесь в запрещённой зоне. Автомобиль будет заблокирован через семь минут.

Водитель, выбросив из бардачка книгу с детективными историями, достал шокер – предмет, отдалённо напоминающий пистолет. После чего выскочил из автомобиля и ринулся за хромоногим мужчиной.

Платон услышал быстро приближающиеся шаги за спиной и пригрозил:

– Стой! Стрелять буду!

Но водитель выстрелил сам. Разряд парализовал хромого мужчину. Тот упал. Лука попытался выхватить сумку у Платона, но мышцы рук хромого свело, и он не мог разомкнуть свои пальцы. Да и не хотел.

– Отдай сумку! – приказал Лука.

– Нет! Они убьют и тебя, и меня! Знаешь, что это за люди?! – громко простонал Платон.

Лука взвалил себе на плечи худого мужчину, понёс его к машине.

– Ты украл чужое! – пристыдил Лука. – Они угрожают моей жене…

– Это моё! – воскликнул Платон. – Это моё сердце! Меня обманули! Да, мне дали денег, но совсем не столько, сколько обещали. В разы меньше. Знаешь, каково это жить без сердца, с имплантантом? Я не могу ничего почувствовать! Это не жизнь, это ад! Помимо здоровья, я потерял чувства! Я ничего не чувствую, даже страха и злости. Мне даже сейчас не страшно умереть, но я хочу быть снова живым! Знаешь, каково это, когда сердце снаружи? Знаешь, какое счастье, когда у тебя есть сердце…

– У меня сейчас сердце снаружи! – закричал Лука. – Они угрожают моей жене, понимаешь? Ничего ты не понимаешь. Нет у тебя сердца.

К Платону вернулось равнодушие:

– Сам виноват. Не надо было мне помогать. Но, они всё равно всех убьют. Свидетелей не оставляют…

Водитель дотащил мужчину до такси, положил его парализованное тело на переднее пассажирское сидение. Сам сел рядом, после чего развернул автомобиль с обочины в сторону дороги и заглушил двигатель. Вдалеке показались огни нескольких машин.

Бортовой компьютер известил:

– Вы находитесь в запрещённой зоне. Автомобиль будет заблокирован через две минуты.

– Чёрт, надо же вылазить, а не сидеть в машине! – выругался Лука. – Вот я тупня!

Водитель вновь попытался отнять у мужчины сумку, но тот хоть и начал потихоньку шевелиться, всё ещё крепко держал её в руках. Тогда водитель попытался её расстегнуть, чтобы вытащить содержимое. У него это почти удалось, он извлёк из сумки стеклянный контейнер с какой-то мутной жижей.

– Почему такую хрупкую, ценную вещь хранят в не менее хрупкой упаковке? – спросил Лука.

Платон злобно ответил:

– Твоё тело не менее хрупкая упаковка для такой ценной вещи!

Бортовой компьютер:

– Вы находитесь в запрещённой зоне. Автомобиль будет заблокирован через одну минуту.

– Да пошли все к чёрту! – закричал Платон.

В один момент оклемавшийся пассажир ударил водителя по голове резко вытащенной из-за пазухи бутылкой, после чего выхватил у парня ценный контейнер. Лука ненадолго потерял сознание, а Платон покинул такси, захлопнув за собой дверь.

Молодой парень не сразу пришёл в себя. Очнувшись, он попытался вылезти наружу.

Но бортовой компьютер не дал этого сделать. Он известил:

– Автомобиль заблокирован. Пожалуйста, сохраняйте спокойствие и дождитесь приезда полиции и службы собственной безопасности. Не пытайтесь самостоятельно выбраться из автомобиля и не причиняйте вред имуществу «Жёлтого такси».

Автомобиль покрылся бронированной оболочкой. Сквозь неё нельзя было увидеть то, что творилось снаружи. Послышался тихий хлопок. Водитель попытался позвонить жене, но связь тоже была заблокирована.

Бортовой компьютер не уставал напоминать:

– Автомобиль заблокирован. Пожалуйста, сохраняйте спокойствие и дождитесь приезда полиции и службы собственной безопасности. Не пытайтесь самостоятельно выбраться из автомобиля и не причиняйте вред имуществу «Жёлтого такси».

Прошло некоторое время нервного ожидания.

Раздался звук открывающегося автоматического замка. Дверь со стороны водителя медленно отворилась.

Бортовой компьютер прокомментировал это событие:

– Водительская дверь разблокирована. Пожалуйста, поднимите руки и медленно покиньте автомобиль. Службам правопорядка разрешено применить оружие на поражение.

Лука медленно покинул салон автомобиля. Его схватили полицейские и уронили на асфальт. Но парень успел увидеть труп своего недавнего пассажира. Рядом с ним валялся разбитый контейнер. В осколках лежало раздавленное человеческое сердце.

Крылья и зубы

(Июнь 2008 г.)

Смешались руины с утренним туманом. Будто никак не осядет пыль после падения великих конструкций…

Есть, конечно, и уцелевшие от времени и разрухи бестолковые сооружения. Вот, например, огромная железная дуга, обоими концами уходящая в землю. Может, это колесо, зарытое для каких-то особых нужд. Может, просто серый памятник радуге, краска с которого давно отвалилась. Но на эту конструкцию не забраться без помощи каких-нибудь приспособлений. Да и никому не нужно на неё забираться, кроме ворон, они же птицы. А я не птица. Повезло ещё и в том, что я не человек.

История примитивна и замызгана, множество раз описана фантастами древнего времени. Произошло то, что могло произойти где угодно и когда угодно. То есть, в любом мире и в любые времена – природа сошла с ума из-за невменяемости человеческих поступков. И пришлось человеку приспосабливаться к новым условиям, когда природе надоело приспосабливаться к выходкам человека. Теперь и люди, и звери – всё смешалось.

Впрочем, не так уж теперь и плохо. Говорят, раньше надо было жить ради общества, а теперь можно жить просто ради себя, хоть и труднее это. Зато никаких социальных обязательств. Но мне это до фени. Я просто иду по своему городу, и не оглядываюсь на существ, преследующих меня. Стало как-то всё равно.

Но я не жалею о своей жизни. Много пришлось кусаться зубами, и немало пришлось зализывать ран. Так получилось, что с рождения мне тяжелее ходить на двух ногах, чем на четырёх. Есть такая великая шутка, что после всех изменений, произошедших с людьми, кому-то пришлось стать родным братом птице, а кому-то – таракану. И не всегда очевидно ясно, с кем в родстве оказаться лучше.

Вот я и есть собака. Собачка, как называла меня моя подруга. Но это лучше, чем быть похожим на жабу, как мой сосед. Или на рыбу, как один мой приятель с речного посёлка. Или ещё один знакомый на бобра похож. Вот смеху-то!

А я бреду, расстроенный, хоть и не присуще больше это чувство местному населению. Значит, я настоящий человек? Но далеко мне до них, раз внешне мы, мягко говоря, не братья.

Вот иду я, иду, никого не опасаясь, держу путь этим ранним утром к речке. Умыться. А там посмотрим. Дорога дальняя, но тем лучше, больше времени всё обдумать.

Всплывает обрывками прошедшее время.

Сквозь бурю люминесцентных огней я впервые вижу её. Мы легко познакомились. Вместе проходили курсы повышения квалификации выживаемости. Ещё удивило её слишком простое отношение к собственной жизни. Она говорила, что ей совершенно не нужны эти курсы, и пошла она сюда от скуки. И всё-то ей очень просто и легко давалось. Она была необычайно красивая. И ни на какую зверушку она не была похожа: нормальное человеческое лицо, тело двуногое и двурукое. Только цвет глаз был особенно интересным. Будто бензин пролили на поверхность чистой родниковой воды. Огромные такие, бездонные глаза! Ушки у неё были тоненькие, остренькие и длинные. А волосы были медные. Чистая колючая медь! Как красиво переливались блики от солнца на её волосах! Ярким весенним днём я не мог налюбоваться на это зрелище…

А ещё мы любили гулять по ночам, и вместе отбивались от одичавших людей. Людей – нелюдей. Она была значительно сильнее и ловчее меня. Но никогда не говорила об этом. Помогала мне в бою только тогда, когда мне действительно было не справиться одному. Зато с каким восхищением она смотрела, как я зубами перегрызаю поверженному врагу горло! Ещё бы, у неё таких огромных зубов не было! У неё были маленькие аккуратненькие зубки. И белые крылья. Атавизм. Бесполезный, но очень красивый атрибут её тела.

Она меня научила спокойно выходить на улицу, не боясь случайных встречных. Это был лучший год в моей жизни. Жаль, что теперь людям положено жить лет двадцать-тридцать. Но, кто может, тот живёт дольше. А настолько изменившимся особям, как мне, больше не протянуть. А вместе, я верю, мы смогли бы прожить до самой глубокой старости.

Но я живу без неё, и даже превысил лимит выживаемости. Без потомства. Она не хотела создавать со мной семейный союз. Она говорила: «какими же уродами могут быть у нас дети!». Я особо не настаивал, но верил, что она переменит своё решение. Ведь жизнь такая короткая!

И потом её будто подменили. Она влюбилась, но не в меня. Я давно хотел увидеть эту полумифическую тварь, что отобрала у меня самую важную часть моей жизни. Увидел. Высокий, голубоглазый блондин. Тоже с крыльями. Хоть и летать он тоже не может, но крылья смотрелись очень эффектно, даже эффектнее, чем у неё. Что ж, они оба ангелы, а я так, сплю на подстилке.

Что ж, счастья вам – решил я. Но не раз возвращался в своих мечтах к плану о мести. Как мои зубы разорвут в клочья его белоснежные крылья. Посмотрел бы я на цвет его крови на фоне разбросанных повсюду перьев. Может быть, так я и должен был сделать? Но остыл, ум и мудрость взяли верх.

Но всё произошло по-другому. Парень-то молодой был совсем. Почувствовал силу, поверил в то, что умеет летать. И её заразил этой идеей. Вот они и разбились. А голодные люди-звери помогли им умереть быстрее. С переломанными ногами, руками и крыльями. Жалко, что меня не было рядом. Я бы им всё простил, и спас бы их обоих.

Но вот я и добрался до плит, покрытых звёздной пылью. Обернулся, и увидел за собой нелюдей, что так и шли за мной всю дорогу. Думали, я их не вижу. А я-то просто хотел… умыться. Но нельзя же так скучно и просто уйти из жизни. Придётся принимать бой.

Зараза

(Лето 2008 г.)

Я не люблю болеть. Это так омерзительно. Весь жизненный цикл нарушается, и ты вынужден несколько дней находиться в бездействии. Нет возможности бороться и идти вперёд. Доказывать, что ты тоже не пальцем деланный.

После обычных жизненных трудностей, я наконец-то встал на ноги. Работаю над крупным научным проектом. Снимаю квартиру в неплохом районе, когда-нибудь куплю что-нибудь своё, нужно только ещё больше потрудиться. Больше и тщательнее, ведь что может быть важнее работы? Без работы ты особенно одинок.

И вот я заболел. Проработал без выходных почти месяц и заболел. Всё, как полагается: температура, кашель, насморк. Состояние дурацкое. Проработав ещё пару дней в таком состоянии, я понял, что нужно отдохнуть. Взял отгул на три дня. Больше не могу – надо уже проект сдавать, сроки поджимают. Но и осталось доделать совсем чуть-чуть, проверить некоторые реакции, утвердить новый химический состав реагента…

В первый день я усердно лечился всеми народными и медицински обоснованными средствами. Раньше-то я почти не болел – не все ботаники хилые и слабые.

На второй день мне полегчало, но я не бросил лечения. Если лечиться, то лечиться надо также усердно, как и работаешь.

А на третий день я проснулся с ясной головой, только руки чесались. Появилась какая-то сыпь. Но ничего страшного, завтра я уже планировал выйти на работу.

Однако на следующий день я увидел в зеркале совершенно другое лицо. Какая-то желтоватая сыпь покрыла кожу вокруг глаз. Я расстроился и никуда не пошёл.

На пятый день я был весь в этой сыпи. Не зная, что делать, я весь день провёл в безразличном созерцании телевизора. Но под вечер я понял, что не должен бросать науку и следовало бы как-то задокументировать своё состояние. Но в дневнике наблюдений я описал только внешние признаки заболевания и указал, что внутри меня только апатия и какое-то спокойствие.

На следующий день я забросил дневник. Жёлтый грибок совсем одолел меня. Я сдирал его с кожи, но он вырастал заново. Никакой чесотки и зуда уже не было. Мне даже потихоньку стало нравиться это занятие – сдирать с себя слои бархатного грибка. Он был такой мягкий и пах жжёной полынью.

Потом грибок покрыл всю квартиру, и мне казалось, что я нахожусь в райском саду, где растут сказочные лианы и шевелящиеся кустарники. И мои шаги по лесному жёлтому мху были мягкими и не слышными. Я мог очень долго лежать среди этих зарослей и любоваться жёлтым потолком. Про работу я забыл. Про всё забыл – я блаженно погряз в своём жёлтом одиночестве, всё резко стало безразличным.

А в темноте мох светился. Знаете, как красиво? Будто миллионы светлячков слетелись в одно место, что бы порадовать весь мир. А весь мир – это я. Как люди заблуждаются, как далеки они от истинной красоты!

Спустя месяц пришёл хозяин квартиры. Открыл дверь своим ключом (звонок, видно, сломался) и охренел:

– Ты, ботаник, хренов! Чё ты с хатой сделал?!

Навстречу ему поднялась жёлтая, вонючая глыба.

– Иди сюда, – прошептала глыба, – ты должен это увидеть…

Жёлтая глыба утащила беднягу в цветущее волшебство, которое ни на что не променяешь. Даже если сильно захочешь…

Как почувствовать одиночество

(2008-2011 г.)

Всем привет. Да, я всё-таки решился. Буду сюда записывать свои мысли, переживания, чувства. Может быть, от скуки меня постигло это желание печатать большим пальцем правой руки слова в мой уютный кнопочный смартфон известного финского бренда, а, может, и что-то большее. Вдохновение, например. И желание хоть кому-то высказаться. Хорошо, что это никто не увидит.

Итак, дорогой дневник (шютка). Меня зовут Юра. Юрий Манин. Манин Юрий. Манурий, как зовёт меня друган Николай Стаханов, которого я зову Коля Стаканов. Мне двадцать два года. И я алкоголик (аплодисменты). Ну да, опять шутка-минутка. Хотя, в каждой шутке…

Ладно, далее. Я работаю и учусь. Учусь и работаю. Работа моя не хитрая, но физически тяжёлая. Работаю на огромном продуктовом складе наборщиком. Работа чисто в ночные смены, два через два, с восьми до восьми. И плевать на выходные и праздники, люди жрать хотят всегда, поэтому бесперебойные поставки жратвы в магазины происходят в режиме 24/7, что логично превращается в перевёрнутую восьмёрку, бесконечность. Работаю около трёх лет, а учусь на юриста. Три года я посвятил очному отделению, после чего ввиду неуспеваемости и занятости на работе, перевёлся на заочную форму обучения, при которой приходится учиться только несколько недель в году. На работе ожидалось повышение до начальника участка, но тут я «пролетел». Заболел. Сначала, заболела нога, немного выше обратной стороны колена, и немного ниже жопы. Оттуда что-то вырезали и отпустили домой, долечиваться. Что ещё о себе рассказать? Курю. Похудел, пока болел. 180/63. Шатен, кареглазый. Картавлю. Люблю смотреть футбол. Очень. Пишу стихи, слушаю русский рок. Не женат, детей нет и не надо. По знаку зодиака рыба. Думаю, достаточно. Девочки в школе писали такие же анкетки. И дневники вели такие же, наверное. Ладно, ниже будет немного подробностей.

24, 25, 26.08.

Невезуха началась немного раньше, когда я расстался со своей девушкой. Был долгий разговор, к которому она, по всей видимости, долго меня готовила. А я оказался не готов! Поначалу она рассказывала какие-то абсурдные вещи про дороги в будущее и место каждого (каждого, мать его, землянина) из нас в этом будущем. Я смирно молчал, и даже почти слушал. Я приехал к ней после рабочей смены и был немного уставшим, но меня приободряло наличие предстоящих выходных.

Пока я смаковал факт нескольких выходных дней, моя, на тот ещё момент, девушка, в своей речи переключилась с проблем глобализации на свои личностные переживания. А их у неё оказалось много. Даже очень много, я бы сказал. А я всё ещё молчал. А Ульянка вошла в раж, её было не остановить. Я в очередной раз закурил и начал понимать, о чём она говорит. Опуская множество абзацев текста, который пришёл ей на ум, краткое содержание её лекции на тему «нам надо расстаться» было весьма немудрёным – она поняла, что меня не любит. И всем своим видом Ульяна показывала, что любуется собой в этой ситуации: «какая же я сучка». Да не сучка ты, а обычная, незамысловатая дура.

Она стрельнула у меня сигарету, и, наконец-таки, замолчала, заняв свой рот. Молчал и я, но мне стало как-то горько. Я даже что-то говорил, но слова не хотели связываться с чем-то разумным. Да и будто ещё эта картавость моя усилилась. Короче, я проиграл со счётом 0:3. Ну, а что вы хотели – она подготовилась, а я не подготовился.

Мы поговорили ещё о чём-то, и она ушла домой. Весь наш разговор проходил во дворе её дома, мы сидели на небольшом железном заборчике под тенью дерева. Откуда-то сверху светило солнце, уже не такое горячее, как месяц назад. Шли в ряд двадцатые числа августа.

Она ушла, а я остался сидеть с сигаретой в зубах. Нащупал наушники, засунул в уши.

Бывает так, что сидишь у двери и плачешь о потерянном ключе,

Бывает так, что она не любит – ой, да пошла она на хрен вообще!

Бывает что-то возьмет за глотку, и кажется всё, труба!

С утра хотел я просто подохнуть, но обидно сегодня не судьба!

Группа «Пилот» спела мне свою весёлую песню. Но мне было как-то совсем не весело. Пришла смс от Ульяны с текстом: «иди домой». Я усмехнулся её любезности, и решил ответить: «ты меня прогоняешь?». Она ответила через минуту: «нет, просто ты устал после рабочей смены».

Я и вправду устал. С трудом я привстал с заборчика, почувствовав уже привычную боль в ноге. Не спеша из-за хромоты, я покинул знакомый, тихий и уютный двор. Чуть меньше года моей жизни улетели куда-то в задницу.

По дороге к автобусной остановке я купил бутылку пива. Выпил её, как воду. В голове не просветлело.

Я добрался до дома, вошёл в квартиру, в которой жил с родителями, звеня пакетом с пивом, которое я купил уже у своей автобусной остановке. Не поев, я ушёл в свою комнату спать.

Но заснуть быстро не получилось – только сев на кровать, я опять почувствовал боль в ноге. Это уже начинало надоедать. Потрогав место, из которого пульсировала боль, я нащупал какую-то опухоль, которой раньше там вроде бы не было. Меня это немного расстроило. Я открыл бутылку пива и сделал несколько больших глотков. Потом ещё несколько.

Достав свой верный кнопочный телефон, я, не думая о последствиях, написал Ульяне смс, предложив ей одуматься и не принимать поспешных решений о расставании. На что получил ответ минут через семь-восемь: «нет, я всё окончательно решила и я уже с другим».

В этот момент я повернул голову в сторону зеркала, и увидел в нём своё отражение. Долго я смотрел сам себе в глаза. Сам я себя видел очень уставшим от тяжёлой работы и вредных привычек. Ещё в моём взгляде читалось: «ну и дурак».

Несмотря на неприятную досаду, что безмозглой курицей клевала мою душу, я быстро уснул. Правда, проснулся я также быстро. Ульяна написала смс: «да, не забудь сходить ко врачу, ты очень заметно хромаешь». Ко врачу. Ко. Ко-ко-ко. Меня немного насмешила её забота обо мне, и я вновь попытался уснуть, но моя бывшая не успокоилась, и ещё раз мне написала: «обещай мне сходить к врачу!». Уже без «ко». Я ответил, что обещаю. Хотел ещё что-то написать, но как-то не срослось у меня с фантазией.

Проснулся я поздно ночью. Сходил на балкон покурить, выпил последнюю бутылку пива. Почитал свои стихи, которые написал когда-то давно. Теперь, когда не было усталости, грусть по-новому попыталась атаковать мои защитные бастионы, и ей это удалось. Я начал верить в то, что прошедший день отнял у меня «вторую» половинку моей души, а тупая боль в ноге отняла ещё и «четвертинку» того, что было когда-то мной. И тут я понял, чем отличалась моя жизнь во время отношений, и после них. Раньше я не скучал, я либо работал, либо разделял свой досуг с Ульяной, с человеком, у которого всегда было много идей и энергии эти идеи воплощать в жизнь. Мы постоянно куда-то ходили, чем-то занимались. У неё всегда было много друзей, и, видимо, кто-то из них сместил меня с должности «молодого человека Ульяны». К чему это я? К тому, что в периоде жизни «после отношений», мне стало просто дико скучно. Нечем было занять себя. Огромная часть моей жизни превратилась в пустоту, и эту пустоту надо было чем-то заполнить. Всегда в кризисной ситуации я писал стихи.

Зачем рушить чужие замки из песка?

В их фундаменте заложена вера.

Топтать ногами то, к чему прикоснулась рука,

Старательно возводившая башни и стены.

И потом в руинах печальный мечтатель

Начнёт заново строить свою хилую крепость.

Он сам себе архитектор, а Бог – работодатель.

Вся суть испытаний на преданность и верность.

И всё шепчет о счастье далёкое море,

Где в синеве неба солнце плещется румянцем.

Но всё безвозвратно загублено, повсюду следы горя,

Растоптана радость, и вновь ни с чем здесь придётся остаться.

Как ни странно, ночью мне удалось немного поспать. Но утро пришло с головной болью. В последнее время я действительно неважно себя чувствовал. Не знаю как, но я собрался с силами и побрёл в поликлинику на приём к терапевту. С помощью наушников я послушал уже сто раз переслушанные песни, стоя в углу, ожидая своей очереди. Почти все мои попутчики в кабинет врача были меня старше и находились в уже нетрудоспособном возрасте. Но я заметил, что энергии в них больше, чем во мне. Они что-то обсуждали друг с другом, жестикулировали, смеялись и ругались. А я же был мрачной тенью, плохой пародией на представителя живых существ.

Приём у врача прошёл достаточно быстро, и меня направили в больницу сдавать какие-то анализы. Я поехал в больницу, сдал всё, что нужно, потом решил немного прогуляться по городу. Взял бутылку пива. Но опять она мне показалась какой-то безвкусной и неинтересной, никак меня не развеселила, не приободрила. Зато мне на телефон пришло смс от адресата, от имени которого сердце начинало чаще стучаться. Ульяна спросила, ходил ли я к врачу. Я ответил, что ходил. И что сдавал анализы. Она спросила: «что говорят анализы?». Я ответил: «анализы не разговаривают».

Чёрт, как же мне хотелось начать с ней разговор о нас, о наших отношениях. Я не понимал, как можно так просто отвернуться от человека, который был тебе вроде бы как не чужим. Но у меня не находилось слов на то, чтобы написать ей что-то такое, на что можно было бы получить не обидный ответ. Несмотря на мою кривую ухмылку, мне было достаточно паршиво на душе.

Я допил пиво и уехал домой. Остаток дня провёл в полудрёме. Хотелось ещё выпить пива, но останавливало то, что завтра надо было опять мотаться по врачам. Хорошо, что у меня были длительные выходные, которые я заработал не менее длительными трудовыми буднями. Нога, находящаяся «в режиме удивления» от свалившегося на неё внимания, начала активно болеть, доказывая мне, что не зря я оббиваю пороги поликлиники и больницы.

Но мысли мои были об отношениях с Ульяной. Я начал винить себя в том, что мы больше не вместе. Я выпивал, был недостаточно нежен или достаточно груб. Но не было в наших отношениях какой-то лёгкости, которая привела бы нас в Загс или хотя бы под общую крышу. Может быть, это я выглядел слишком зажато рядом с ней, или она не до конца принимала меня в свой мир, в котором, оказывается, жил какой-то идеал, который, наверное, сейчас ей поёт серенады в её дворе, сидя на белом троне коне.

Зря я пытался разобраться в психологии момента женской логики. Это были несправедливые исследования того, что мне никогда не понять. У меня есть друг, достаточно весёлый парень. Так вот, как-то он расстался с девушкой, с которой он встречался продолжительное время. И я тогда спросил у него, как-то между делом:

– А почему тебя Машка бросила?

На половину мгновения он задумался, но потом ответил:

– Ну, представь себе. Едешь ты такой на мотоцикле, едешь. И тут бац! У тебя двигатель взрывается!

– Почему?

– А х… его знает почему! – размахивая руками, ответил мне друг.

Очень плохо спалось в ту ночь. Утром был в больнице, в поликлинике, потом опять в больнице. Причём в последнем пункте назначения очень долго ждал врача.

Ульяна вновь дала о себе знать. Но на этот раз она не спросила про моё здоровье, она спросила о другом: «Привет. Не ты мне сегодня ночью несколько раз звонил?». Ульянка удивляла меня всё больше и больше. Коротко я ей ответил: «не я».

Врач меня принял быстро и меня повели на операцию. Я даже не успел ничего возразить. Меня убедили, что в ноге какая-то опухоль и её нужно срочно удалять. Удалили быстро под местным наркозом. Не успел я придти в себя, как меня отправили домой. Хорошо, что домой ехал вечером, и автобус был битком. А то присесть в тот день, и, как оказалось, в последующие дни, я не мог. Ушёл на больничный тешить свою депрессию. Почему я не поехал на такси я не знаю. Наверное, любовался собой, тем, как я мужественно переношу невзгоды.

Дома пришла боль, и я даже на время забыл про Ульянку.

Образы. 1\1.

В мире, где смысл жизни в одном лишь движении вперёд, споткнувшийся путник лежит в пыли. Но давно не отплевываясь. Солнце не всегда теперь светит ему. Оно больше на стороне тех, кто убежал вперед. Всё чаще дождь его хает. И он ворочается с бока на бок, робко прикрываясь газеткой, которую услужливо принёс ему ветер.

Ему грустно.

Иногда его кто-то подпинывает. Совершенно не знакомые люди. Думают, что он просто так на дороге лежит. А тем временем, и в эту реальность пришла осень. Пришли и другие трудности в виде Лихорадки, радостно потирающей руки.

Лихорадка начала бить лежачего, дёргать его за нос, за уши. Хочет выцарапать глаза. И больной поддаётся. От крика:

– Иннах!

До прощального стона.

Ее миссия не поднять тебя, а просто замучить. На смерть. И вот ты валяешься. Я валяюсь.

Я валяюсь, и не знаю, куда мне деться. Она и щекочет меня и щиплет. Её зловонный запах не дает дышать. Ее грязные лохмотья постоянно мелькают перед глазами, а попадая в них, вызывают слезы. Её руки заражены всякой заразой. И мне противно. Когда это всё закончится?

Брось, она только принялась за тебя.

И только огонек в ночи не гаснет. Кому-то это свет в конце туннеля, а кому-то костер погребальный. Ни луна, ни звезды не сравнятся с ним. Он, в отличие от них, дарит тепло. За просто так.

Сегодня ночью, когда лихорадка уморилась и легла рядом со мной, периодически меня щипая и пиная, я попытался уползти от нее и увидел вдалеке этот огонек. И мне стало лучше, хотя я и не смог отползти на большое расстояние. Я понял, если я не могу идти, то я должен ползти. По полтора метра в день, сдирая руки в кровь. Я даже заснул.

Утром я проснулся раньше лихорадки и пополз к цели. Конечно, огонька видно не было, там вообще ничего видно не было. Мне было тяжело, но я полз. Сантиметр, ещё… Я даже поверил в свои силы. Но вот проснулась Лихорадка, и что-то неразборчиво бурча, схватила меня за ногу и отдернула на несколько метров назад. Я злобно закричал ей:

– Что ты делаешь?! Оставь меня в покое, сука! Я встану, я тебя урою!

А она только смеётся. Села на меня сверху и по башке мне стучит колотушкой своей. А мне обидно.

Лихорадка совсем достала. Только лишь сознательная потеря сознания приводила к небольшой передышке в мучениях, так было невозможно! Эта скребущая боль!

1, 2, 3.09.

Эта скребущая боль каждую ночь не давала нормально пошевелиться! Моё нестройное бедро ныло и стонало, раздираемое пульсирующей липкой болью. Я даже одеялом не мог укрыться. Зато дневной стационар. Каждый день я ездил в больницу на уколы, и день через день на приём к врачу. Никто толком не рассказал о том, что же со мной случилось. Да я и не спрашивал. Вроде, это не рак, но и у онколога я также проходил наблюдение. И лица у всех врачей были такие серьёзные-серьёзные.

Наступило первое сентября. Впервые не заметно для меня. Вспомнил лишь прикол о том, что когда я начинал учиться в эту знаменательную дату на очном отделении, мой друг, у которого учёба в универе начиналась на неделю позже, сказал, что первого сентября выйдет на балкон, и будет тыкать пальцем и смеяться над теми, кто идёт на учёбу. Так он обещал провести всё время, которое ему останется до начала обучения.

А так, самым весёлым для меня в этой реальности было лишь то, как я ездил в автобусе в больницу и из больницы. А ездил я стоя. В пустом салоне. Еду такой, держусь за поручень, типа смотрю в окно. Хорошо хоть музыка в ушах спасала. Без пива было грустно, но я держался. Антибиотики принимал, и ещё кололи что-то, капельницы ставили.

Один раз Ульяна спрашивала про здоровье Юрочки. Я один раз поплакался, снискал небольшую дозу жалости, и на этом наше общение прекратилось. На работе не были рады моему больничному. Вдруг вспомнился анекдот:

Разговор в офисе:

– А где Сидоров?

– Так он умер вчера…

– Вот подвёл, зараза…

Внимания от Ульяны мне всё ещё хотелось, но я понимал, что такое сострадание мне только вредит. Словесное сострадание, оно как жалость. Но если жалеешь себя, то поселись жить в музей. По моему разумению, настоящее сострадание должно проявляться в участии. Не в «какой бедняжечка!», а в «чем я могу помочь?». По крайней мере, я стараюсь никого не жалеть, но если есть возможность помочь не в ущерб себе, то я это делаю. Но, чёрт, как же хотелось тогда быть хоть немного ближе к той девушке, которой я посвятил когда-то часть своей жизни. И это оказалось важным, ведь человек человеку, в первую очередь, человек. А потом уже кто-то близкий или просто безынтересный прохожий. Но человек состоит из одиночества, и, увы, не только он решает, насколько близко с его одиночеством может соприкоснуться другая Вселенная, то есть другой человек. И самое обидное, что на эти, никому, собственно говоря, не нужные соприкосновения, уходит время. Жизнь состоит из этого самого времени, которое, к сожалению, иногда тратится впустую. А время не любит, когда его убивают. И, когда-нибудь, потом, его может не хватить на что-то важное.

Но единственное, чем я занимался, так это нещадно убивал время.

Пока я не ездил к врачам в гости и не видел короткими обрывками тревожные сны, я смотрел телевизор. Лёжа на одном боку, на другом лежать было пока невозможно. И смотрел я все дни сериал «Папины дочки». Днём крутили старый сезон, вечером показывали новый. По восемь серий в день. Наверное, я тупел, потому как не так давно купленные книги Гёссе, Достоевского, Кинга, и даже Минаева валялись в углу и покрывались пылью. Мозг я постарался отключить, вникая в весёленький сюжет комедийного сериала, персонажи которого меня серьёзно увлекли. Я даже начал беспокоиться, а не пропали ли у меня чувства по отношению к этому миру? Сериал был весёлым, но я ни разу не засмеялся, не улыбнулся. Моими глазами смотрело равнодушие. «И к хоккеисту жена сбежала» (с)

Как-то позвонил друган Серёга по кличке «Серёга». У всех же есть друг Серёга, ведь правда? Он откуда-то услышал про мои проблемы со здоровьем, но не знал, как начать разговор. Он спросил:

– Ну, как, тебе там ногу резали? Что-то вытащили?

– Да, блин! Вытащили! Велосипед!

Потом мы немного поболтали, посмеялись даже. Съездий на рыбалку, только удочки не бери – сломаешь на х…!

А после вечернего телефонного разговора на меня вновь обрушилась пустота. Полумраком комнаты, тикающими часами, проезжающими за окном автомобилями. Телевизор продолжал вещать что-то яркое, но за это взгляд цепляться уже не хотел. Взгляду это уже было не интересно. И эта пустота так давила, вместе с болью на пару, что хотелось убежать от неё. Но сил на побег не было.

Ночь была очень долгой. Под покрывалом было жарко, без покрывала холодно. А от обезболивающих таблеток неприятно болел живот. Стонала и рана. И на ноге, и в душе. Постоянно смотрел на телефон, не ощущая движения времени. Пищал комар. Мерзко так, противно. Пищал, садился на руку, на лоб. Но не кусал.

Сколько уходит сил

Сквозь сито равнодушия.

Чужого внимания просил,

Но меня не слушали.

Но в бездне одночасья,

Грелся тёплым взглядом.

Как мало надо для счастья

Таким ползучим гадам

Растоптанным в пыли

Своих собственных слов…

Все промолчали и ушли,

Не слыша сердца зов.

А взаперти душа

Зачахшая, больная,

Пытается не мешать,

Тихо себя истязает.

Запуганная, она боится

Несправедливого оскала.

И чередуются чужие лица,

Своих вот только мало.

Свет уходит из рук

В темноту очерствевшую.

Прошу, помоги мне, друг,

Прогони тоску оху…шую.

Душа скулит: молю!

Надеясь молчание разрушить.

Но слышно лишь тишину –

Только она умеет слушать.

Кое-как наступило утро. Я вступил в него не свежим и не выспавшимся. Автобус отвёз меня в больницу, мне стандартно сделали два укола и я побрёл на второй этаж, занимать очередь к врачу. Сегодня было достаточно людно, и я боялся не успеть на дневной сеанс сериала «Папины дочки».

И ещё я вчера забыл подзарядить телефон, и он разрядился. А ехать без музыки домой для меня было смерти подобно. И я выключил плеер и вернулся в реальный мир. Реальный мир попросил своего внимания.

Но очередь к этому врачу была не такой, как к терапевту в поликлинике. Здесь не было пенсионеров. Впрочем, людей моего возраста тоже почти не было. Но были люди, которым за тридцать, за сорок лет. Почти все сидели в каком-то сосредоточенном молчании. Я стоял в своём любимом углу, и мне стало страшно. Тут люди другие, и болезни у них другие. И моя болезнь вполне серьёзна.

Просто в своих представлениях о серьёзной болезни я отталкивался от Голливудских фильмов, когда немощный человек в белых одеялах лежит в большой палате, весь утыканный трубками, пищат какие-то датчики, ходит приветливый и заботливый персонал больницы. И все такие специалисты, и больной так выглядит смиренно. Всё как-то логично. А тут приходится лечиться совсем по-другому. Ездить на автобусе, надевать бахилы, бегать по разным кабинетам, слышать упрёки от врачей за то, что раньше не обратился за врачебной помощью, запустил болезнь. Пришёл бы раньше, сказали бы, что нечего с такой ерундой беспокоить.

Мой страх был липким и неуютным. Оказалось, что эта реальность не такая, какой я её себе представлял. Таким людям, как я, погружаться в реальность надо осторожнее. А то ещё не дай бох узнаю, что существует ещё и несправедливость, и плохие, злые люди.

Я заставил себя отвлечься от неприятных мыслей. И моим вниманием завладела сидящая в очереди девушка. Она была меня старше года на три. Или на пять. На правой руке не было колец. На левой тоже. Никаких украшений не было на ней вообще. Хотя нет. За тёмными волосами я заметил скромные серьги. И одета девушка была по скромному. Она смирно сидела и смотрела на дверь. У неё были красивые глаза, привлекательные черты лица. Правда, она была немного худовата, как и я. Мой аппетит пропал, и до сих пор не вернулся.

Меня успокоила эта девушка. Её кроткая красота и слабость. Почему людей так привлекает слабость? Благородные хотят защитить, подонки обидеть. Но без внимания слабость не обойдётся.

На «Папиных дочек» я успел. Успел и поспать, и вновь поиграть с бессонницей в прятки. Постоянно смотрю на телефон – вдруг кто напишет или позвонит. Особенно я ждал письма от Ульяны. Но несколько дней от неё не было и весточки.

Новый день повторился по сценарию с днём предыдущим. Поначалу, по крайней мере. Опять уколы, опять большая очередь к врачу. Опять пыталась сесть батарейка в телефоне.

И опять та самая девушка, что вчера мне скрасила досуг своим приятным внешним видом. Нет, ничего пошлого: ни чересчур короткой юбки, ни глубокого декольте. Просто приятная, интересная мадама.

К нам вышла медсестра и сказала, что врач на пару часов отлучится. Кому срочно, тот пусть подойдёт через два часа. Кому не срочно, тот пусть завтра приходит. Пусть канает отсюдыва.

А мне надо срочно и сегодня, и завтра, поэтому я остался ждать. Вернее, вышел на улицу. Закурил, прогулялся по аллее. Зашёл в магазин, купил ещё сигарет и бутылку колы. Добрёл, не спеша, до набережной, слушая истерики первого альбома «Инвективы». Я попытался сесть на скамейку на одно полужопие. У меня даже получилось. Я смотрел в даль, но не нашёл там ничего интересного. А потом я обратил своё внимание на ту самую девушку, на которую я положил глаз в больнице – она сидела на соседней скамейке и сосредоточенно ела булку, методично запивая её минералкой. Надо было действовать.

Я дождался того момента, когда она доест булку и подошёл к ней, шёпотом произнеся фразу: «боже, как это примитивно».

– Прекрасная погода, не правда ли? – сказал я уже громче.

Девушка обратила внимание на меня. Даже ответила:

– Да, только очень жарко. Будто не начало сентября, а июль.

Точно, на улице же жарко, а я в рубашке с длинным рукавом и плотных, широких джинсах.

Надо было что-то говорить, и я сказал:

– Я хорошо переношу жару. Но, главное, что дождя нет.

– Да, это правда. Но я всегда ношу с собой зонт. Нужно быть готовым ко всему!

Она улыбнулась!

– Разрешите вместе с вами скоротать время, присесть к вам на скамейку? Вы ведь тоже будете ждать врача?

– Да, буду ждать врача, садитесь, конечно же.

И я сел. И почувствовал, боль. Нет, не так. БОЛЬ. А ещё по ноге потёк гной, который удалили не целиком и который я лечил всякими мазями, что мне врачи навыписывали.

Но я мужественно не подал виду, хотя постоянно думал о том, как на моих тёмно-грязно-синих джинсах появляются пятна.

Мы поговорили про погоду, ещё про что-то. Я рассказал о своей болезни, она деликатно умолчала про свою. Но, в общем, мы неплохо побеседовали. И в этот день врач принял нас всех неожиданно быстро.

Девушку звали, да и сейчас зовут, Ася. И под конец нашей беседы в очереди больницы, мы мило попрощались. Хоть как-то мои будни скрасились.

Образы. 1\2.

Я отвлекся на звезды. Надоела эта лихорадка. Да и ей самой уже, наверно, скучно. Зудит и зудит. Жаль, что она спать больше не ложится. Глаза мои залиты кровью, но я всё равно смотрю на звезды. Они красивые. Но зачем они нужны? Кому они светят? Имею ли я на них какое-либо влияние? И тут я сказал:

– Эй, Лихорадка! Тебе нравятся звёзды?

– Мне по фигу на них! А почему ты спросил? Зачем спросил?

Она впервые заговорила со мной.

– Ну почему ты это у меня спросил? Отвечай! Зачем ты это спросил?!

Но я грустно улыбался и молчал. А Лихорадку лихорадило. Она бегала вокруг меня и пиналась. Материлась. И вдруг куда-то убежала, смачно плюнув на меня. Я немного приподнялся и увидел свет вдалеке. Тот самый огонёк. Он мерцал, пытался мне понравиться. И мне этот огонёк нравился. Мне нечего терять, кроме него. Он мне олицетворял упавшую звезду. Он похож на меня! Его собратья далеко, наверху. А он здесь, и всё равно полноценно живёт. Может быть, сейчас в нём даже больше смысла. И я ловлю этот смысл.

Незаметно быстро пришло утро, и пришла Лихорадка с какой-то дубиной…

Лихорадка размахнулась и ударила. Очень больно. Еще пара таких ударов, и можно попрощаться с этим существованием. Очень жаль, что всё так заканчивается. А я так мало прошёл.

– Почему ты меня спрашивал?! – всё повторяло это неразумное создание.

Я должен был что-то ответить, но не знал что. Неверный ответ и верная гибель. Но я попытался её задобрить:

– Ты очень интересная собеседница. И я хотел с тобой поговорить…

– Я? Собеседница? Сам ты дурак!

Она взбесилась. Всё бесполезно.

Новый удар пришелся по моей голове и прикрывающим её рукам. Как я не потерял сознание? Один лишь Путь ведает…

Она размахнулась заново и я приготовился. В этот момент я был предельно собран, ведь это мой последний шанс. Надо встретить финиш достойно, и, хотя бы, сопротивляясь. Хоть как-то.

Тут я вспомнил свой Путь, ведь именно в такие моменты он и мельтешит перед глазами немного расфокусированными картинками воспоминаний. Единственный смысл всего – Путь. Короткий и долгий одновременно. Множество совершенно разных шагов. От самых первых по упругой и мягкой траве, в самом начале. Когда падать было не больно. А наоборот, весело и интересно. Я знал, что эти навыки пригодятся на более жёсткой дороге. И вот я неуклюже падал, смеялся, вставал, разбегался и снова падал. Не все мои ровесники в то время были так настроены на контакт с дорогой. Но мне было всё равно, они оставались позади меня, не спеша и осторожничая. А мне хотелось идти, бежать вперёд.

Но, с возрастом я остепенился. Тоже стал осторожничать. Тоже стал обходить крутые маршруты. И балансировал на скользком льду, делая по шагу в день. И прыгал по камням, опасаясь провалиться, наступив на камни-обманки. Тогда я все силы собирал перед прыжком. Как и сейчас. Снова рядом та грань, за которой ничего нет. Я видел, как падают другие, но как-то издалека. Старался не отвлекаться, не думать о чужой скверной участи.

А теперь всё намного проще. Вот ты, а вот твоя возможная судьба…

Я не всегда любил дорогу. Но всегда чтил и уважал Путь. А дороги они разные. Интересные и не очень. Грустные и забавные. Но есть и такие, которые называются последними. У каждого она разная. Кто-то ломал шею и на мягкой траве, а кто-то перед самой вершиной умирал от боли после долгого падения. Не ко всем приходила Лихорадка. Но она всегда рядом со смертью. И вот я один перед несколькими врагами: немощью и нежеланием. Да и эта пустынная дорога с самого начала мне не нравилась. Но по ней было удобно бежать. Но вот и добегался. Знаю, пустыня скоро закончится и где-то рядом новая тропа, утопающая в свежей зелени. Но сейчас…

Лихорадка лихо замахнулась и ударила. Я поймал ее дубину и крепко сжал. Долго мы смотрели друг на друга. Она понимала, что при моем бессилье соперник я не важный. Она ухмыльнулась. Я тоже попытался. Она начала тянуть изо всех сил посох на себя, я сопротивлялся и держал его достаточно крепко, но сил мне явно не хватало.

И я отпустил. Резко.

Острый конец дубины, за который держалась моя спутница, залетел ей прямо в глаз и вышиб его напрочь. Он упал рядом со мной. Дубина также грохнулась рядом. Лихая завыла и убежала прочь. Вскоре вернулась, схватила свой глаз и опять убежала. Мне было смешно и грустно. Мне стало жалко Лихорадку.

Образы. 2\1.

Ещё в одном мире, где не нуждаются в пище и выборе стиля одежды сидит пленник. Сидит, и вполне доволен этим.

Я сижу в небольшой комнате на железной скрипучей кровати с грязным байховым одеялом и подушкой, набитой перьями. Кровать, как и полагается, стоит у стены. Стены холодные, из камня. Напротив меня деревянный стол и стул. На столе лежат книги без картинок и не на понятном мне языке. Такое ощущение, что предназначается эта тюрьма не мне, но сижу-то в ней я.

Вообще, я не люблю в дискуссиях с собой называть это тюрьмой. Я называю это клеткой. На противоположной от кровати стене висит фотография с красивой улыбающейся девушкой, которую я не знаю. Но я ее люблю. Я не помню, когда она здесь появилась и не знаю, как вообще она здесь появилась. Но без неё мне было бы тяжелее в своем одиночестве.

Ещё на стене висят большие плакаты, которые висят здесь всегда. Раньше, когда я был маленьким, я днями напролет стоял у каждого из них, всматривался, представлял что я внутри них. Живу той жизнью, которая на них изображена. Плакатов всего четыре.

На первом изображен город. Большие дома, улицы, машины, люди. Погода меняется на плакате (так же, как и на других, кроме последнего) в зависимости от погоды за моим окном, которое на левой стене – маленький край того мира свободы. Но о нём чуть попозже.

На втором плакате изображена деревня. Маленькие деревянные дома, одна улица, огороды. Мало людей, больше домашних животных: курицы, кошка на крыше дома, собаки, козы, одна корова. Все живые существа незаметно как-то для моего глаза на плакатах перемещаются, и, разумеется, на улице ночью никого нет. Я это вижу, когда луна в моем окне светит достаточно ярко. А город зажигает огни, которые совсем не дают света моей маленькой комнате. Всех людей на плакатах я знаю в лицо.

На третьем плакате людей нет вообще. Там речка, поле и лес. Еще там обычно солнце заходит. А восходит оно где-то за домами плаката, где изображен город. В общем, на третьем плакате только речка, поле, лес и большой кусок неба. Раньше я не очень любил смотреть на этот плакат, а сейчас всё чаще и чаще подхожу именно к нему.

На четвертом плакате изображен я. Стою в полный рост. Старый. Морщин на моем лице много, волосы все седые. Грустно смотрю в даль. Под ногами сырая, перепаханная земля. Большие комья земли. Как и за окном. Надо мною серое небо. Изображение на этой картине никогда не меняется. Не нравится мне этот плакат. А в детстве я вообще боялся к нему подходить. Он находится рядом с дверью, что выдолблена в правой стене, напротив окна.

Дверь всегда закрыта. Правда, проверял я это в последний раз несколько лет назад, но я чувствую. А за окном: сейчас осенняя ночь, звезды светят на пару с луной. Но очень тускло. Наверное, опять будет дождь. А так там всегда перепаханное поле, как на четвертом плакате, а вдалеке какой-то вечно серый лес. Времена года узнаю только по настроению неба.

На моём окне мутное стекло и ржавая решетка. Моя клетка находится где-то в десяти метрах от земли. Ещё я иногда вижу, как по этому полю молчаливо ходят какие-то существа. Уроды. Я их боюсь.

Вот так сижу себе и сижу. Жду.

4.09.

Новый день встретил меня ожиданиями по поводу нового общения с Асей. Я занял любимое место в углу, придя раньше её, предупредив очередь о том, что занимаю перед собой место ещё одному человеку. Никто не был против, а я начал переживать о том, что Ася не придёт. Но она пришла, робко и растерянно оглядела толпу. Нигде уже не было сидячих мест. Потом она заметила меня, подошла. Я поздоровался и сказал, что занял ей место. Она улыбнулась, рассказала причину её опоздания. В процессе неспешной беседы, я выудил у неё информацию, что здесь она живёт у родственницы, сама она из другого города. Была замужем, сейчас в разводе. Детей нет. Джек-пот!

В этот день она была разговорчива. Впереди было два выходных без больницы, которые, кстати, мне было совершенно нечем занять. Быстро подошла наша очередь, я пропустил Асю вперёд себя и пригласил её погулять в субботу. Она обещала подумать и оставила свой номер телефона. Ну, сегодня-то мой мобильник был заряжен с лихвой. Я записал её номер, и она ушла на приём. После неё я поспешил в кабинет, чтобы как можно быстрее получить нужные консультации и догнать Асю на автобусной остановке, чтобы ещё раз поговорить о ерунде и о планах на выходные. Или, может быть, она осталась ждать меня в больнице?

Но, увы, Аси не было даже на автобусной остановке. Я закурил, сразу же приехал мой почти пустой двенадцатый автобус.

Дома я соизволил немного трапезничать и откушал чаю. Да и в остальном вечер прошёл как обычно. Одиночество бежит в магазин за бутылкой, но я пока на антибиотиках, поэтому никаких бутылок, по крайней мере, пока.

Образы. 2\2.

Я сижу в этой клетке. Давно забытый неизвестно кем. Отбываю свой срок. Мои плакаты показывают утро. Холодное солнце ползет упрямо вверх по бумаге. Но ещё достаточно темно. Осень постепенно перешла в активную фазу. В комнате становится холодно по ночам. Я редко вылезаю из кровати.

За окном ночью кто-то шебуршался, издавал какие-то непонятные звуки, скрёбся по стене. Мне было очень страшно, и я не могу до сих пор уснуть. А что если оно узнает, что ко мне есть дверь. И, возможно, она не заперта.

Для поддержания своей сущности я должен спать где-то тридцать часов за двое суток, а то может не выдержать сердце. Я, как и совсем недавно, близок к коме. Но тогда я беспричинно не мог встать с кровати, но теперь что-то другое. Я могу бегать и прыгать, но чего-то боюсь. Если тогда я боялся, что пока я беспомощно лежу на кровати, ко мне кто-то зайдет, то теперь я боюсь чего-то другого. Мне давно надо было проверить дверь…

Последний раз я это делал… лет пять назад, что ли. Она, как и раньше, была заперта. Я особо и не расстраивался, хоть и хотелось выйти наружу, чтобы увидеть, что же там такое творится. Но мне некуда было бежать, да и не зачем. Я в своей клетке. Она моя, родная.

Есть и другие миры…

5. 09.

Я проснулся на удивление поздно. Был почти полдень. На улице стало холодно. Я встал, потянулся – всё тело болело от неудобной позы сна. Два дня мне не нужно было в больницу, у меня была впереди уйма времени, хоть и мало сил на реализацию досуга. Ещё у меня был телефон Аси. И я, почему-то, начал нервничать. Даже не нервничать, а бояться. На кой мне всё это дело? Что я хочу от этой встречи? Видно, что Ася не торопиться бросаться мне на шею, в отличии от Ульяны на первом свидании. Может быть, она вообще не заинтересована во мне?

Снова это глупое начало отношений, дурацкие паузы, неловкие жесты, желание как-то угодить. Я покурил, мне было страшно. Почему-то вспомнился дурацкий случай из жизни, как одна моя коллега, рассказывая другим коллегам о своей борьбе с работодателем за свои права, в конце своего повествования обронила фразу:

– Ничего бояться не надо!

Тут я, скучающий до этого момента, кинул другую фразу:

– Смерти надо бояться…

Реакции, кроме молчания, не было никакой. Зато в душе я посмеялся над своим остроумием…

Телефон, молчавший несколько дней, разразился звонком. Звонил друг и, по совместительству, коллега с работы. Старший грузчик, внушительных размеров мужик с богатым внутренним миром. Звали его Николай, а фамилия у него была наикрутейшая – Стаханов. Но он любил выпить, за что я прозвал его Коля Стаканов. На фоне неприязни к работе и работодателю, а также из-за общих увлечений в виде алкоголя, футбола и русского рока мы и сдружились.

Разговор был не интересным и не долгим. Он приглашал выпить, я ему напомнил, что болею. Я повесил трубку и позвонил Асе. Она ответила не сразу, но согласилась на встречу в парке. Пришлось надеть свою парадную чёрную рубашку.

На улице было ни жарко, ни холодно. А на душе было отчего-то тревожно.

Я, как и полагается джентльмену, приехал на встречу раньше. У автобусной остановки я заметил ларёк с цветами и подошёл к нему, чтобы купить какой-нибудь незамысловатый букетик. Не успел я подойти к ларьку, как за спиной услышал достаточно бодрое:

– Юр, привет!

Ася застала меня врасплох. Но она улыбалась, и это уже было хорошо. Цветы я покупать передумал, и тревожность никуда не прошла.

Мы шли медленным шагом по парку и разговаривали. Про погоду, про медицину, про культуру. Я немного затронул тему футбола. Как ещё описать те отношения, которые только-только начинаются? Вроде бы, наш разговор был неинтересным, несодержательным, формальным, но, казалось, что мы хотим поговорить о чём-то другом, более важном. И мы поговорим, когда станем ближе друг к другу. Конечно, она сама себя «обломала», осталась без цветов, но будем считать, что это она сделала не нарочно, просто обрадовалась, когда меня увидела. Ну а пока были разговоры про погоду, про культуру, про фигню. Я курю, а она конфетки ест.

Мы присели на лавочку и Ася начала мне жаловаться на жизнь, резко завершив какую-то формальную беседу. На жизнь она жаловалась профессиональнее меня, изрекая весьма витиеватые фразы по поводу бывшего мужа, соответственно, козла; по поводу болезни; по поводу отсутствии денег и потери работы. Да ещё и родственница, у которой она живёт, противная баба. Беда на беде просто.

Единственное, о чём она поинтересовалась о моей жизни, так это о том, есть ли у меня компьютер. Ей было что-то нужно посмотреть, какие-то документы. Она сказала смешную фразу:

– У меня проблема с компьютером. У меня его нет.

Конечно, я обещал помочь. Появилась перспектива привести Асю к себе домой и показать свою коллекцию пустых бутылок от дешёвого пива.

Потом она сменила тему, поведала ещё о каких-то невзгодах. Я слушал молча, а потом просто предложил ей выпить. Это была волшебная фраза авторства Коли Стаканова: «может выпьем?», которая разделяла мир на два противоречия – пить или не пить. Ася отказалась, сославшись на употребление антибиотиков. Впрочем, я тоже плотно на них сидел, поэтому ставил рекорды в «просыхаемости». Но от похода в кафе она не отказалась.

Мы поели суши, попили чай, я заплатил. Общение было милым, я даже немного успел рассказать о себе. Хорошо, что сидения в кафе были мягкими, а то нога опять начала неприятно болеть.

А потом мне стало плохо. Мы вышли из кафе, и у меня закружилась голова. Я закурил – мне стало только хуже. Неожиданно, правда? Но я сделал вид, что со мной всё в порядке. Ася же чувствовала себя превосходно, вновь рассказала мне о каких-то своих проблемах, и я даже снова пообещал помочь. Нужно было то ли гвоздь приколотить, то ли денег дать.

Мы немного побродили, и она тоже устала, и я проводил её до подъезда, благо она жила недалеко.

На прощание мы поцеловались.

Как-то кисло, быстро, будто по сценарию какой-то унылой пьесы, которую написала сама жизнь. Жизнь очень хреновый сценарист. В её сюжетах часто нет логики, многое происходит «просто так», нет цельного сюжета, соответствующего всем канонам. Но уволить этого сценариста можно только один раз, поэтому приходиться принимать непосредственное участие в жизненных постановках. Надеясь, что сюжетные твисты не превратят обыденность в полноценную драму с гадким финалом.

Но было немного приятно от того, что симпатичной девушке было приятно со мной, хотя бы недолго и хотя бы не всерьёз. Придя домой, моё временно улучшенное самочувствие снова ухудшилось. Не было ни на что сил, кружилась голова и ныла нога. Я лежал и не думал ни о чём. А телефон молчал, и я не посмел его тревожить. Выпил таблетку от боли.

Спускался мрак в самые низы существования людей. Проникал в их умы, завоеванные сном или же убитые бессонницей. Это было неважно. Ночью многое становится не важно. Каким героем ты не был бы днем, страх темноты может обуять тебя. Но не так страшен этот первобытный страх, как все сопутствующие компоненты грусти, которая снова мне не изменяет. Верная сучка. В одинокой постели без сна. В окне далекие и холодные огни. Шум уставших машин. Энергетика полного покоя. Бессознательность мыслей, попадающих в петлю. Тихие наркоманы, буйные гулящие, трудящиеся проститутки, предприимчивые бандиты, печальные самоубийцы, бедолаги ночных смен, спящие обыватели, творящие художники, думающие политики… всё вливается в ночь, которая говорит: тсссс! И всё молчит. Созвучия сна. Нежелание войны. Непрочность мира. А на Камчатке уже утро. В моей душе ночь. Я снова привык к такой ночи, без ламп огромного безоконного склада. Погружение в мир безмятежности. Слабое сияние наконец-то реального света в конце туннеля. Забвение…

Сон сморил ласково, но быстро прервался необъяснимым приступом страха, а тело будто бы свело судорогой. Быстро отпустило, но сердце долго отбивало быстрый ритм, иногда аритмично сбиваясь.

Но отвлёк меня от этого состояния всё тот же телефон. Пришло смс-сообщение от Ульяны. «Привет, как нога?» – написала она. Я тут же написал ответ в том стиле, что, по всей видимости, моя нога стала каким-то светским персонажем, все интересуются только ей, а не мной. И скоро она начнёт раздавать автографы. Бывшая ответила, что рада тому, что у меня есть столько позитива. И пожелала сладких снов. И поставила смайлик, похожий на жопу оленя: «*». Тут ко мне пришла ностальгия по недавнему прошлому. Вот гадина, знала, как задеть. Я пишу ровным почерком, стараюсь: «И тебе того же. Только ты, наверное, ошиблась. Твоё смс напоминает о хороших временах»

Зря я это написал. Она прислала сообщение попроще: «сладких снов». Ну, теперь-то я точно на кондитерской фабрике спать должен! Пишу в стиле озабоченного шалуна: «значит, положишь рядом?» Заметьте, стараюсь писать без смайликов! Она, конечно, спрашивает, на что это я намекаю. На адский секс, дура! Я скромно ответил, что намекаю только на сладкие сны. Она смеется: «;)». Престарелая королева флирта, мать её ети. Это уже что-то из "Крематория". Так же она ссылается на то, что устала и хочет спать. Я же пишу (хрен она от меня теперь отвертится), что спать вредно. А то приснюсь ей я злой и с костылями. Она пишет, что это очень мило. Я пишу: «ну не так уж это мило». Два раза пришлось писать, а то до неё не всегда целиком смс доходят. Только не понятно, до чего именно: до аппарата или до неё самой. Вторым предложением в сообщении я написал, что мой вид прекрасно действует как хорошее слабительное, ты готова к новым ощущениям? Она пишет, что готова, но не к таким и не сейчас. Она устала и хочет спать. Я пожелал спокойной ночи и романтично-брутальных снов.

Не надо было заводить этих разговоров, теперь опять думать, вспоминать. Но появилось на душе что-то светлое, или просто боль отступила.

Образы. 1\3.

Путник всё также лежит. Слабость сильно давит на него свинцовым одеялом.

И откуда-то взялась эта боль и ломота в теле. Невозможно ползти. Руки не слушаются, дрожат. А ноги бессмысленным балластом неподвижно лежат рядом – такое ощущение, что отдельно от тела. Вдали что-то показалось. Новая группа путников?

Нет. Это вернулась Лихорадка со своими сестрами и братьями. Двадцать или тридцать этих глупых созданий надвигались прямо на меня. Старая, теперь одноглазая, знакомая решила мне отомстить. Вот так-то.

Они идут не спеша. Предводительница этого стада улыбается мне. Ну, хоть она мне рада. Что теперь будет. Они замучают меня на смерть. Будут щекотать, шипаться, выдирать куски кожи и мяса. Я в бреду от страха.

Они принялись за меня.

Меня окружили эти уроды. Всё думали, с чего бы им начать. А Лихорадка облизывала свои грязные пальцы и зырила своим единственным глазом. В её взгляде не было ненависти или злости. И это меня удивило. В её глазах была только радость. Ух ты, моя милая! Мне это стало противно. В моих руках, по-прежнему, была дубина. Я держал её наготове, хоть и понимал, что она не поможет.

Боль притупилась, на её смену пришел страх. Ах, если бы с помощью этой дубины я мог бы покончить с собой! Я бы это обязательно сделал. Кстати, я тоже на них не злился. Я даже расслабился, когда пауза затянулась.

И вот Лихорадка сделала шаг ко мне. Второй. Была какая-то в ней неуверенность. И тут я, как ни в чем не бывало, с помощью дубины, на одних руках, поднялся на ноги. Меня шатало. Я крепко вцепился в деревяшку. Лихая остановилась. Улыбка спала с её уродливого лица. Я сказал:

– Привет!

Вот тут в ее глазах появилась злость. И она прокричала, сильно коверкая слова:

– Ты все равно упадешь!

Но я не падал. Я держался и заметил, как ее друзья безучастно начали расходиться. Теперь я уже не боялся. Я только чувствовал сильную усталость. Лихорадка смотрела на меня с ненавистью. И я заметил, что как минимум на голову выше её. И всей её родни. Неужели, только этот факт напугал их? Или они нападают только на беспомощных?

И вот я стоял и улыбался. Боль в ногах усилилась, а рук я почти не чувствовал. Лихорадка осталась один на один со мной. Я попытался сделать шаг навстречу ей. И у меня почти получилось, и я даже не упал. Лихая отскочила от меня, как ошпаренная.

– Уходи. Ты не любишь звезды…

Сказал я ей. И она ушла. Так ни разу и не оглянулась.

Я стоял один. Впервые за столько дней. Ветер катал пыль вокруг меня. А я уже больше не был пылью. Я стоял на ногах. Мне захотелось идти, хоть и клонило больше ко сну. Я сделал шаг, ещё, и ещё. И упал. На сегодня достаточно. Вечер чернил небо. Я уснул с дубиной в руках. Было прохладно.

Утром путник собрался с силами. Он больше не ждал лихорадку. Он попытался её забыть. Он просто понял, что если и дальше будет лежать, то умрет от холода. Осень всё-таки. Холодает с каждым днём. И вот, пережив несколько бессонных ночей, он снова пытается встать. Его борода и брови покрылись инеем. Изо рта валит пар – сегодня особенно холодно. Ноги совсем замерзли. Земля холодна, как смерть. И вот он, с помощью дубины, которая в его руках с тех пор, как Лихорадка с друзьями ушла восвояси, пытается подняться. Палка скользит в холодном песке, он падает, в глаза попадает пыль, текут слезы, но он снова пытается подняться. И вот на руках уже мозоли. В голове только боль и ругательства. Холодный ветер иногда подгоняет порывами в спину. Теперь подняться важнее всего в жизни. Скрипя зубами, он поднимается.

Я поднимаюсь.

И потихоньку идёт вперед, опираясь на палку. Ноги дрожат, не слушаются. Всё это путник проделывает, не сказав ни слова. Только тяжело дыша, не обращая внимания на боль и усталость, он идет…

Я иду. На тот самый огонек, что светит вдалеке. Мне, и только мне. И я дойду, хоть и не знаю, что там.

6, 7, 8. 09.

Всё воскресенье я лежал на кровати и ничего не делал. «Овощной» день. Вроде бы, я даже забыл поесть. Курить на балконе не забывал. Из хорошего за день – я пришёл к выводу, что мне уже не хочется получать глупые сообщения от Ульяны. Впрочем, весточки от Аси я тоже не ждал, хотя чувствовал себя немного обязанным в том, что должен был ей что-то написать или лучше позвонить. Мне этого не хотелось. Я чётко понял, что мне с ней скучно. Единственное, что меня интересовало, так это её возраст. Она была немного старше, но на сколько немного мне было непонятно. Из плохого за день – я понял, что мне смертельно скучно и при этом не хочется абсолютно ничего. Такая пустота.

Я усилил эту пустоту, когда представил, что бога нет. Представил, привёл какие-то свои доводы, утвердился в своей правоте. И стало совсем одиноко, по-настоящему одиноко. Столько лет жил и чувствовал Его постоянное присутствие где-то рядом. Будто Он всегда наблюдал за мной и не давал откровенному злу и лютой несправедливости ворваться в мою жизнь. Я чувствовал Его, но не понимал, как с Ним начать общаться, дружить. Просто приветливо помахать Ему рукой, точно зная, что Он в этот момент не отвернулся, отвлёкшись на какого-нибудь бедолагу, просящего о помощи. Или просто брезгуя контакта со мной. Ведь обратная связь отсутствует напрочь. Мне стало неуютно от того, что я будто верил в какое-то высшее существо, карающее за грехи и поощряющее за добрые дела. Моё восприятие начало меняться не тогда, когда я стал видеть несправедливость, а тогда, когда я начал её осознавать, анализировать. Простое принятие мира, открытие его, глупая молодость. Чужие биографии, истории из жизни, рассказы знакомых, сводки новостей, болезни детей, бессмысленные войны, безумные несчастные случаи… всё так нелепо и не логично, что не чувствуется участие бога в этом. Так слово «бог» в моём сознании стало печататься с маленькой буквы. А как я когда-то обижался на бога! Это так глупо, это всё равно, что ругать ветер за то, что он ветер и дует мне прямо в глаза, заставляя их слезиться. С балкона, вместе с моим брошенным вниз бычком, улетела часть меня, отвечающая за религиозную ответственность. Но я не перестал уважать людей, сохранивших в себе бога, и прославляющих его имя в своих правильных, справедливых поступках. Особенно тех, кто продолжает его любить не путём проставления свечек в церквях, а надолго оставаясь в чужих сердцах воспоминаниями об уместной доброте, продолжая совершать благородные дела, просто чтобы сделать этот мир лучше, а не чтобы где-то наверху им в личное дело «поставили плюсик». Бросив вниз окурок, я сделал этот мир немного хуже. Бросив окурок, я потерялся во вселенной, в которой оказался совершенно один. Один. Никому нет до меня дела, никто не влезет в мою душу, никто не хочет понять меня. Понять меня настолько, как мог бы понять сам себя я, взглянув на себя со стороны. У Ильи Кнабенгофа есть хорошие мысли по поводу веры, которые изложены в его творчестве. И я их придерживался до того дня, пока бог не покинул меня, оставив наедине с огромным злым миром, с людьми, с самим собой. Не бог меня покинул, а я его отпустил из себя. Как что-то ненужное. Нет, я не перестану делать хорошие поступки, не перестану помогать, не перестану служить справедливости в разумных пределах, не перестану не быть мразью. Делать всё ради того, чтобы в этой огромной бочке дёгтя (моей душе), да даже не дёгтя, а отборного такого дерьма, было немного мёда. Мёда, мать его. Капельку хорошего, что разбавит эту кромешную тьму. Я останусь собой, без каких-то потайных высших смыслов. Останусь, если не перелезу через перила балкона и не прыгну вниз. Равнодушие к жизни и смерти пришло с уходом из сердца бога. Никто никому, по сути, не должен помогать, в этом одиночество мира людей. Потому что никто не знает, как эту помощь оказать правильно. Нужно просто жить, делать этот мир лучше своим присутствием в нём, и никак иначе. Вся человеческая деятельность сводится к одному простому знаменателю, отражающему всю суть этой деятельности, то, ради чего она, собственно говоря, и существует. Всем всё, думаю, понятно. Всё для поддержания своего существования в достаточной степени в рамках общего баланса, не важно где это идёт в ущерб, а где льётся с избытком. Общий итог всё равно составляет стопроцентную неделимую сумму. В общем, существуем мы ради себя.

Ночью спалось плохо, дурные мысли никак не хотели отпускать мою голову.

Около полудня я поехал на уколы. К врачу в этот день мне было не нужно, и я не стал ждать Асю в больнице. Не стал звонить, писать сообщения. Я просто поехал домой.

Мрачные мысли вновь заполонили мой разум. Разум реагировал на всё происходящее вокруг, превращая всё в один весомый пласт размышлений на тему одиночества, которое было принято моей душой, если она, конечно, есть. Душой, осознанием самого себя в пространстве. До жизни этого не было, и после смерти не будет.

Я смотрю по сторонам и вижу всё сквозь призму своего тяжёлого настроения. Автобус медленно совершает манёвры по узким улицам, стремясь в сторону шоссе, площадей, бульваров. Будто бы после тяжёлых будней так и не добравшись до праздников.

И ничто уже не мешает мне отводить в смятении взгляд. Я просто смотрю на людей, потому что я стал видеть их не людьми, а организмами. Я хочу наблюдать за людьми, но не хочу участвовать в их судьбах.

Красивых девушек в автобусе не было, по крайнеё мере, я не разглядел их в толпе. Было много некрасивых женщин, которые перестали ощущать себя девушками. Ехали в автобусе и мужики: загорелые после лета, пахнущие потом, плохим парфюмом, сигаретами и перегаром.

Вот я вижу школьников, возвращающихся с уроков домой. Они пока ещё яркие. Обычные дети разных возрастов. Один листал дневник, смотрел очень долго на лист с сегодняшней датой. У него по математике пять пятерок стояло. Вот это круто, мне такое и не снилось, когда я учился в школе. А вот вчера у него была четверка по литературе. Вот смотрел он на это всё и о чём-то думал. Потом убрал дневник в портфель. Учится он где-то в пятом или шестом классе. Носит забавные круглые очки. Пиджачок, рубашечка, всё как положено. На ногах кроссовки. Может, физкультура была. Едет домой похвастаться маме своими успехами. Она его похвалит, и он будет доволен собой. Жизнь удалась. Надеюсь, мама оценит те времена, когда её сын ещё старается.

Вон ребята помладше едут, о чём-то оживленно беседуют, шутят. У них хорошее настроение. Один толстый такой, самый активный, другой мелкий вообще, портфель в два раза больше его, а третий какой-то чересчур важный, аккуратная прическа, прилежные манеры, строгая осанка. Вскоре они вышли, также радостно смеясь.

Еще один школьник лет десяти ехал. Для своего возраста достаточно высокий, но лицо такое детское. Прям олицетворение доброты и наивности. Выражение его лица было мне не понятно. То ли он грустил (может, обидную четверку получил), то ли просто о чем-то думал (о смысле жизни?), но скорее всего он просто был уставшим. Всё в окно смотрел. Потом заранее поднялся, долго стоял у выхода, и, наконец, вышел.

Конечно, на какое-то мгновение я вспомнил себя в детстве. Тоже прилежный ученик с замашками отличника, спешащий порадовать маму хорошей оценкой. Тоже слегка грустный, но не потому, что в жизни наступил кризис, а потому что каникулы или выходные закончились и опять надо в школу. Правда, нововведение о школьной форме настигло меня только в десятом классе, и то я всегда ходил в джинсах и кофте. Конечно, меня ругали, и домой отправляли, но я домой-то уходил, но на уроки возвращался только на следующий день. И опять в джинсах и кофте. Вообще, весь десятый и одиннадцатый класс я провел на последней парте с другом раздолбаем, периодически выкрикивая слово "жопа!". Имел патологические оправданные двойки по алгебре, геометрии, физике, химии, короче, по всем точным предметам. Которые, конечно, по итогам учебы превратились в тройки. Мы и пиво в женском туалете пили, и уроки прогуливали на ближайших гаражах, и страдали фигней, и портили школьное имущество – вели себя, как обезьяны. Было весело и, одновременно, грустно. Я понимал, что не так должно всё быть, надо думать, надо понимать, надо знать, куда и как поступать дальше. Надо же кем-то становиться, а не быть всю жизнь этой самой обезьяной. Но решился я на поступление в высшее учебное заведение спонтанно, неосознанно и в последний момент. И вот гляжу я на этих детишек и думаю: что же делает нас такими, что нас меняет? Почему мы не можем подольше оставаться прилежными и вежливыми? Где та грань перехода из хорошего мальчика в балбеса? Что меняется? Я вижу много факторов. Они будто бы необратимы. Это и переходный возраст, вследствие которого меняется характер, что без соответствующей психологической почвы и поддержки растущей личности приводит к зарождению в человеке той самой бытовой злости. Те же родители портят ребенка, а также не примерные, охреневшие сверстники и ребята постарше. Ну и столкновение с суровой реальностью тоже делает своё дело. Всё это обрушивается на этого маленького человечка с портфелем, и он должен это принять, огрызнуться, чтобы совсем не «слошиться» в этой уже не светлой и весёлой, а грёбаной и жестокой жизни.

Мне так жаль.

Пришёл домой и лёг спать. И приснился мне сон.

Стою я в поле. Трава вся понурая, жёлтая. Осень. Кстати, поле мне снится не в первый раз. Мне холодно, чувствую, как ветер гуляет по спине. Я оглядываюсь во все стороны. Никого. Потом из ниоткуда появляется мой друг детства Игорь. Игорь-пигорь. Мы здороваемся. Я отмечаю про себя тот факт, как он одет. По тому, каким я его и запомнил в детстве. На голове у него красно-синяя проклепанная кепка с изображением символики какой-то американской бейсбольной команды. Может, "Ред сокс", чтобы сюжет стал, как по Кингу? На нём грязно-зелено-сине-черная спортивная кофта со сломанной молнией, а под кофтой тельняшка. Сразу видно, что он опять ковырялся весь день с мопедом «Дельта». Штаны чёрные спортивные, подогнуты. Драные кроссовки, забившие столько мячей в ворота соперников. Ему не хватает только старого верного зелёного велосипеда. Тяжёлого, советского производства. И Игорь мне не улыбается, хотя его слегка придурковатая, но обаятельная улыбка всегда была ему к лицу, и почти всегда и была у него на лице. Он выглядит уставшим. Именно таким, каким я его и видел в последний раз, больше двух лет назад, когда мы случайно встретились на вокзале.

Вот мы поздоровались за руки в моём сне, стояли и молчали. Я понимал, что давно его не видел, но не спешил высказывать свои эмоции. Я чувствовал, что это не он. Это уже давно не тот Игорь. При встрече в реальности на вокзале уже тоже был не тот Игорь. Нельзя говорить, что он стал хуже, он просто был не тот, с кем мы катались на великах по всем окрестным деревням, искали приключений, играли в футбол, ездили за тридевять земель к бабам, ныряли в холодную реку, делали тарзанку, сочиняли смешные стихи, пили много пива и много пели песен группы "Король и шут", смотрели дурацкие сериалы, болтали про то, чтобы мы делали, если бы все люди на земле исчезли… прошли те времена. И мне стало тоскливо. Я понимал, что это какой-то фантом ушедшего детства. И фантом это понимал. Потому и молчал, а не размахивал руками, крича:

– Ох…ть, как давно мы не виделись!

Я смотрел куда-то вдаль. Он стоял рядом, всё также почти на голову выше меня. На небе не было солнца. Было пасмурно. Где-то семь часов вечера в двадцатых числах августа. Было, как я уже сказал, прохладно, зато не было никакой боли. Я тихо сказал:

– Пошли…

Он бодро сказал, что-то вроде "х…я-вопрос" и мы пошли. Побрели, вернее. Но я не знал, что сказать. Не думаю, что при встрече возникнет такая ситуация, но было так. Надо бы ему позвонить – в очередной раз я подумал после пробуждения. Но… я не хочу. Наверное, мне это просто не нужно.

Но во сне мы шли по полю. Я обратил внимание и на свою одежду: китайские кроссовки "Абидас", синие с тремя полосками; чёрные старые джинсы, которые мне малы; зелёный, весь в катышках, свитер. Жаль, что кепки не было. Она была нашим обязательным атрибутом в то время. И каких у меня только не было: и черная с какими-то нарисованными сигаретами; и афганка, привезённая кем-то откуда-то, такая, со звездой советской армии; была и синяя кепка с красным логотипом "Найк", купленная за 50 рублей на рынке. А в последняя время у меня была серая, уже настоящая фирма "Найк", которую я до сих пор иногда ношу. В общем, мы почти были одеты, как раньше. Лето самого первого года после миллениума. Но это были уже не мы. Не те пацаны на велосипедах. Если бы это был не сон, то я бы обязательно закурил. Сделал бы несколько больших затяжек. А так мы шли и молчали. Набрели на колею посреди поля. И тут я узнал местность. Да это же то самое поле около нашей деревни. Я начал рассматривать свою деревню. Те же дома, участки с картошкой. Зады – так эти места назывались, а ещё подальше косогоры, за которыми, собственно говоря, и находилась деревня. Дома, огороды. Вдалеке железнодорожная станция, слышно, как поезда гудят. Справа даль, за которой другая деревня, куда мы в футбол гонять ездили, её видно плохо. Слева посадка из сосен, на одной у нас был двухэтажный (даже почти трехэтажный) шалаш. Вторая попытка, так сказать. С первым шалашом мы чуть не грохнулись вниз, когда он стал не выдерживать наш вес. Рядом с рассадкой трасса, потом поле и дубовый лес, дубняк. Рядом с лесом, километра за три, другая деревня, там тоже жд станция и мост через реку. Там переезд через пути (это поближе, до деревни), за которым следующая деревня, где растет знаменитое дерево в форме петуха. Там и старый завод по переработке зерна, и амбары. Мы там любили тусить. Ещё там река и гигантский лес. Бор называется. Эх. А сзади меня четыре небольших лесочка без названия, куда мы с дедом коз ходили пасти, когда мне было лет пять, шесть. За ними ещё одна деревня, и дальше трасса до города. И вся эта местность просматривается отсюда, с середины поля. Но куда нам идти? Собственно говоря, мы нигде и не нужны. Это же сон. Мы свернули с дороги, и пошли по желтой траве. И тут мой друг заговорил. Что точно он говорил, я, когда проснулся, уже и не помнил, но что-то вроде:

– Вот мы идем, да? Каждый сам выбирает и дорогу, и скорость шага. Попутчиков. Особенно эта часть путешествия важна. То, с кем ты идешь. Кажется, что ты один, но на самом деле это не так. С тобой рядом такие же люди. Они тебе помогают. Или мешают. Но надо же ценить их какими бы они не были. Ты не можешь быть один. Это несправедливо по отношению к человеческой сущности. Человек же не единственный экземпляр в этом мире. Помни о тех, кто рядом с тобой. Не отворачивайся от тех, кто мог бы подать тебе руку, и не сердись, если эта рука все же к тебе не протянется в нужный момент. Тех, кого ты любишь, не вправе бежать от тебя (это уже из какой то песни, я потом понял. То ли "Invекtivа", то ли "Stigmаtа") и ты не можешь в душе их просто так отпустить. Они будут помогать тебе, даже если они не будут рядом. Даже если она (тут я напрягся, я это помню) с другим, и давно ушла от тебя, она же и оставила что-то в тебе, кроме злости. Какую-то такую вещь, которая помогает жить. Ты не должен ничего забывать в этой жизни. Каждая пережитая эмоция чего-то стоит и чем-то может помочь в случае необходимости. Ты же всё помнишь. Не забывай. Себя не обманешь, но если попытаться, то можно. Но не нужно. Лицемерие внутри себя отравляет. Интоксикация может быть сильной. А нездоровому организму это не нужно.

Я четко слышал, что говорит это совсем не Игорь. Да и не мог бы он таких вещей сказать и тем более в такой манере. Видно, это был голос моего подсознания. Оно меня чему-то учит, хотя всё это я знал наперед. Это не процесс открытия глаз, а скорее повторение пройденного материала. То, что было ясно, как день, но то, что я так усердно отвергаю. Проснувшись, я не кричал "Эврика!" и не стал звонить старому другу в осознании того, что он без своего ведома как-то мне помог. Нет. Просто в меня до сих пор пытается вселиться какая-то самоуверенность, основанная на том, что я не так уж и плохо себя вел в этой жизни и все еще можно поправить. Но я так усердно от этого открещиваюсь.

И вот мой друг замолчал. Замолчал мой внутренний голос, который в реальной-то жизни редко прорезался. Я шёл, глядя под ноги. Слушал, как шелестит трава под грязными кроссовками. Что-то менялось, и когда я остановился и поднял голову, то я не увидел никого рядом. И поле уже было другим. Оно опять стало бесконечным со всех сторон, как и вначале сна. Мне стало одиноко и еще холоднее на душе. Захотелось кричать (все равно же никто не услышит), но голос тонул в глубине сознания. И мне уже не хотелось куда-то идти, что-то делать. Это поле было хуже любого лабиринта. Я упал в траву. Она была какой-то твердой. Неуютной. Я быстро поднялся. Но идти я не мог, или не хотел. Тут мне вспомнилась древняя поговорка: жизнь прожить – не поле перейти. Да уж. Такое поле разве перейдешь? А что если смысл жизни у каких-нибудь других людей в каком-нибудь другом месте, только в том, чтобы идти и идти? По полям, по лесам, по пустыням. Нам же так повезло, что мы люди! Или кто-то всю жизнь сидит в клетке, или кто-то все свои года борется в Колизее. И для них это нормально, как нормально и нам страдать от душевных недугов.

Сон далее затёрся в темноте, которая обычно и снится. Когда я проснулся, то опять чувствовал себя уставшим. Будто и вправду по полям ходил. Быстро в телефоне набрал этот текст, украшая его словесными оборотами и своими выдумками. В душе было только два противоречивых желания – курить и бросить курить.

В девять вечера позвонила Ася. Мы немного пообщались на какие-то неинтересные темы. Завтра договорились встретиться в больнице. Пока-пока.

На следующий день мы с Асей даже немного приобнялись в одном закутке медицинского учреждения. Правда, ни в каких закутках моего организма и души не отозвались эти объятия теплотой или хотя бы позабытым чувством похоти. Образ Ульяны уже не мельтешил перед глазами, а образ Аси пока не застрял в моём сердце. Лишь в очереди я обратил на неё внимание, вернее, внимание на её внешний вид. Она была одета не просто, не как обычно. У неё была красивая белая блузка с какими-то узорами, удачно подчёркивающая фигуру красная юбка и какие-то модные туфли. Появился макияж. Ася стала выглядеть лучше, удачно подчеркнув черты своего лица. Только когда я ехал в автобусе домой, то понял, что она принарядилась ради меня.

Ну а после больницы она пригласила меня немного прогуляться, погода стояла хорошая. Я отказался, чувствовал себя неуютно, плохо. Одиноко? Вселенски одиноко. Ася расстроилась, хотя и пыталась не подать вида. Я уехал домой на двенадцатом автобусе. Дома посмотрел «Папины дочки» и лёг спать. Одуванчики, одуванчики…

Образы. 2\3.

Я сижу в клетке. Холодно ужасно. Какая-то холодная осень. Даже эти уроды за окном не появляются. Сидят в своих норах, прячутся от дождя. На плакатах из-за этого дождя ничего и не видно.

За окном всё стало по-другому. Такая жестокая осень. Моя тюрьма больше не спасает меня от неё. Это звучит так фатально грустно. На плакатах пеленой идет дождь, за которым ничего не видно. Круглосуточный мрак в моем доме. А вчера ещё и крыша течь начала. Отсюда вывод, что я, вероятнее всего, живу на последнем этаже. Или этажи надо мной уже затоплены.

Да, таких холодов еще не было. А впереди зима – это значит, что будет еще холоднее. Странно, сколько лет я здесь сижу, а таких холодов еще не чувствовал. Что-то где-то сломалось. Я не выдержу этой зимы. Правда, есть один плюс: уродов за окном стало меньше. Последнего я видел только три дня назад. Такой нескладный, высокий, глаза стеклянные, навыкате, и весь покрыт какой-то серой шерстью. Идёт не спеша, ветер мотает его из стороны в сторону. А он всё равно идёт, спотыкается. Потом остановился, чихнул, и дальше побрел бесцельно. Кто знает, откуда они берутся? Ходят, жрут друг друга (видел я и такое), ничего не делают умного.

Вот я сижу и мечтаю. Об обществе таких же, как и я, чтобы мы, люди, жили в таких же городах и деревнях, что изображены на плакатах. Чтобы также свободно ходили по полю, только бы не ели себе подобных. Эх, мечты, мечты…

Я просто устал от одиночества. Мне хочется быть среди людей, хоть я и не знаю, что мы будем делать, когда окажемся вместе. Всё равно надо что-то решать. И я знаю что.

Укутавшись в одеяло, я подошел к двери. Теперь у меня было предчувствие, что она открыта. Я дернул за ручку на себя и открыл ее…

Вышел в какой-то коридор. Огляделся. Пол был очень грязный. На нём виднелись свежие следы. Кто знает, сколько уродов и людей тут прошло. Я увидел рядом со своей дверью еще несколько. На каждой был номер. На моей двери был номер 86. Я открыл дверь с цифрой 87 и увидел такого же несчастного и замерзшего человека, как и я. Он посмотрел на меня и спросил:

– Пора уже?

Я ответил:

– Пора. Давно пора. Хватит сидеть.

И мы пошли искать таких же, как мы.

Нашли еще пятнадцать человек во всём трехэтажном здании. Во многих комнатах было пусто. А где-то заперто.

И вот мы вышли из своей тюрьмы наружу. Молча, без каких либо эмоций. Смотрели впервые на это небо. Дышали "живым" воздухом. Не зная, куда идти. Не зная ничего. Совсем ничего. Каждый так привык к одиночеству, что даже сейчас в компании себе подобных не воспринимает себя, как часть общества. Молчание и неуверенность. А нужно ли нам это было?

Но я был уверен, что каждый хотел что-то поменять в своей жизни. И вот мы стоим и молчим. Смотрим друг на друга. Смотрим на небо. Смотрим на приближающегося со стороны леса урода. Он был огромного роста, с маленькой, понятное дело тупой, головой. Его длинные руки болтались в разные стороны. Увидев нас своим единственным глазом, он заметно ускорил свой шаг. Мы занервничали – переминались с ноги на ногу, месили грязь своими домашними тапочками. Мелко накрапывал дождь.

Урод приближался. Я слышал, как кто-то за спиной закричал и побежал в дом. Пара человек последовало за ним. Я думал, таких будет больше. Они теперь никогда не выйдут из своих комнат. Остальные вряд ли когда вернутся обратно. Урод подбежал к нам, схватил одного из нас и моментально своими длиннющими руками сломал ему шею. Я слышал, как затрещали позвонки, как беспомощно стали болтаться руки несчастного. Урод засунул его голову себе в рот, попытался откусить её, но его зубы оказались не такими острыми и крепкими. Он искромсал и так многострадальную шею бедняги.

Мы стояли, оцепенев от ужаса. Никто и никогда из нас не ожидал увидеть такое шоу…

Урод, вытащил челюсть у беспомощного трупа и одним рывком засунул ее себе в рот, затем схватил еще одного из нас. Его крик вывел нас из оцепенения. Уроду явно нравилось играться ещё одним живым существом. Он так увлекся, что не заметил, как один из нас прыгнул ему сзади на спину. Но на него это никак не подействовало. Спина бедняги была сломана о колено этого чудовища. Ещё несколько человек запрыгнули на него. Он зашатался, теряя равновесие. Я, с оставшимися товарищами по несчастьям, набросился на него спереди, но два его удара наотмашь руками отбросили меня вместе с ещё четырьмя, такими же узниками, далеко, в грязь…

Падая, я видел, как падает и это чудовище. Но урод делал это осознанно, придавив всех, кто висел у него на спине. Раздался страшный хруст и чавканье лопающихся внутренних органов. Противно.

Пока эта тварь не поднялась, кто-то поспешил опять на него наброситься, но ловкий удар ногой этой сволочи отбил нападавшего далеко вперёд. Я прекрасно видел, как проломилась грудная клетка человека.

Не давая себе отчета в том, что делаю, я бросился на урода. Вцепился обеими руками в его единственный гигантский, воспаленный из-за ветров и осадков глаз. Я сжал свои пальцы внутри мягкого тягучего вещества, что было когда-то глазным яблоком. Теплая жидкость потекла по моим рукам. Чудище одним рывком вскочило на ноги, а я свалился лицом в грязь. Меня поразило его молчаливое отношение к потере зрения. Он не кричал, не издавал никаких звуков. Зато долго корчился от боли. Пинался и махал руками.

Оставшиеся в живых люди свалили его в грязь и забили ногами.

Прошло много времени, прежде чем заметно поредевшая толпа разъяренных людей перестала смешивать с грязью обмякшее тело урода. Нескоро и урод смог успокоиться.

Как только все посчитали его мертвым, он издал крик. Его видно били до такой степени, что он перестал быть немым. Однако такой крик я иногда слышал под своим окном. Они так кричали тогда, когда умирали. На их предсмертный громкий рёв обычно сбегались все уроды, находящиеся поблизости. Я думаю, все это знали. Поэтому били его до тех пор, пока от него практически ничего не осталось. Так, мешок с переломанными костями. Нас осталось шестеро. Еще такую встречу мы не переживём.

Мы сидели в грязи и тяжело дышали. Дождь усилился. Нам было страшно. Это не та свобода. Каждый молча встал в свой момент и ушел. Куда-то далеко от дома. А я всё сидел и думал, что же я натворил и кому это на благо. Одновременно я чувствовал себя единым целым с этими людьми. И с теми, кто убежал, и с теми, кто погиб, и с теми, кто просто ушёл. Я будто всегда был с ними. Я – это они. И без меня их бы не было.

Дождь стал сильнее и я грязный побрёл к крыльцу своего дома. Одежда промокла, стала тяжелой. Холод бил насквозь. Стоя под козырьком крыльца спиной к свободе, я услышал чьи-то тяжелые шаги и бормотание. Я обернулся и увидел огромный силуэт ещё одного урода. Он был низкий, но широкий. Голова его была на уровне плеч. Глаз и вовсе не было, зато был большой сопливый нос и несколько рядов выпирающих во все стороны тупых жёлтых зубов. Он медленно шёл ко мне. Переваливаясь с ноги на ногу, и шепча что-то непонятное.

И эта чушь шла прямо на меня. Я вбежал в дом, поднялся на свой третий этаж и попытался найти свою комнату. Нашел, но заходить не стал. Этот уют и безопасность звали меня, но я знал, что потом отсюда не уйду.

Я увидел одну открытую дверь, почти в самом конце коридора. Хозяин этой комнаты лежит под дождем с переломанными костями. Мертвый навсегда. И навечно. В этой комнате его больше не будет. Его три плаката показывают черноту. А четвертый показывает его лежащим мертвым под этим самым дождем. Интересно, эта картинка всегда была такой?

Заходить туда я не стал. Хоть комната надрывом звала. Но её хозяин кормит дождевых червей под холодный душ дождя и собственных снов. Мне не жалко его. Мне жалко себя. Его съедят после его смерти, а меня до моей смерти, так как чудище уже поднялось на наш этаж. Я решил войти спрятаться за открытой наружу дверью. Сквозь большую щель между стеной и дверью я мог наблюдать. Урод начал открывать все двери подряд. Открыл и мою, там также никого не нашёл, аккуратно закрыл. А в соседней комнате был один из беглецов, участи которого я не позавидовал. Раздался его крик и хруст разрываемой плоти.

Пока урод развлекался с ним, я побежал к лестнице, спустился на второй этаж, где и столкнулся нос к носу с еще четырьмя различными монстрами. Пришлось побегать…

Вернувшись на третий этаж, я увидел, что мой старый друг жрёт кого-то уже в другой комнате. Дверь за собой он не закрывал. Видно тоже чувствовал своенравный характер этих комнат.

Я был в отчаянии. Хоть мне и не верилось в собственную смерть. Наверное, в этот момент я сдался. Побежал к какой-то двери, открыл её, заглянул внутрь. Там никого не было. И только я хотел навсегда захлопнуть за собой дверь, как мой взгляд наткнулся на странный деревянный ящик, стоящий рядом с дверью. На нем была надпись "ПК". Я не знал, что это такое, но открыл его. Там лежал какой-то красный баллон, топор (данного предмета я никогда не видел, но знал его назначение и название) и гвоздодёр, вроде бы. Я схватил два последних предмета и закрыл за собой дверь комнаты номер 72.

Когда захлопнулась дверь, поменялось мое сознание. Я будто стал старше или заболел. Плакаты на стене приняли свой обычный вид, кроме последнего. Там никак не могли определиться, что же показывать, в итоге там так и остались какие-то бегающие помехи.

Дверь я подпер гвоздодёром. Потом сел на кровать, снял с себя сырую одежду, повесил её на стул. Выжал перед этим. Лёг. Стал слушать. Было тихо. Никаких шагов, никаких криков. Я уже пожалел, что не остался биться с ними. Но это же абсурд?

Много суток я провел без сна, держа наготове топор и тупо пялясь на дверь. Потом я уснул тяжелым сном на неизвестно какое время.

13, 14. 09.

Спать – это блаженство. Вспоминаю Илюху Черта, на концерт которого я скоро пойду, про то, что сон равняет пастуха и короля, мудреца и дурака… одним только плох крепкий сон, говорят, что он очень смахивает на смерть.

Проснулся по будильнику. Понедельник. Для кого-то день тяжёлый, а мне снова в больницу – на уколы и к врачу. Дело идёт к выписке – болей в ноге нет, гной весь вытек, осталось только лёгкое раздражение. А сил и позитива всё так же нет.

Вчера был день города, и Ася вытащила меня погулять. Она заехала ко мне домой, я впустил её в свою комнату-берлогу. Пустые бутылки из под пива я засунул под кровать. После выздоровления обязательно наведу тут порядок, а то уже рыжие мошки завелись. У меня мы посидели недолго – Ася почитала на моём компьютере что-то про свою болезнь. Было видно, что она озадачена.

Хорошо, что она смогла переключить своё внимание на мои стихи – у меня на столе был бардак, и валялось много клочков бумаги с моими рифмами. Она их заценила, хотя последние мои «шедевры» меня не радовали. Наверное, рифмовать я не перестал больше по привычки, моё вдохновение оказалось не таким уж важным моментом в этой жизни. Мои стихи мне стали больше не нужны. Это была моя терапия от грусти. Есть грусть – есть стих. Но после того, как я утратил интерес ко всему, что было важным когда-то (даже футбол смотрел без интереса, запоминая лишь результат, а не игру), я перестал писать стихи, которые мне бы нравились. Но Ася оценила что-то из последнего:

Внезапно наступили холода.

Мы, как всегда, были не готовы.

Запетляла наша дорога в Никуда,

Окаменели бумажные оковы…

Холодное небо за кронами деревьев

Расцарапано осколками звёзд.

И я смотрю наверх, и верю,

Что всё происходит со мной не всерьёз…

Но потом Ася прочитала стихотворение про труп, и ей стало как-то не комфортно. Может быть, она поняла, что посетила не уютную мастерскую гения, а обитель сумасшедшего.

Лежит себе в поле,

Привлекая мух

Труп.

Он очень спокоен

На вид и на слух

Этот труп.

Ему не надо

Совсем ничего –

Он труп.

В глазах прохлада,

Вонь от него –

Труп!

Может быть, он любил,

Может быть, был умён,

Может, он правильно жил,

Был при жизни вознесён?

Но какая разница,

Чего не стало вдруг?

Вокруг трава ластится,

А он – труп.

Мы вместе с Асей покормили рыбку в моём аквариуме, которую я давно не кормил, и вышли из дома. Кстати, у рыбки кличка Барсик, если что.

На автобусе мы добрались до центра города. Народу там было много, все пили и веселились. Мне было дико не комфортно, но ради Аси я попытался не убежать куда подальше от этого безграничного веселья. Наверное, мне просто хотелось выпить, а не смотреть издалека, как две несвежие женщины из разряда дискотеки 90-х развлекали с большой сцены ликующую многотысячную толпу. Многотысячную. Плохие песни для хороших (наверное) людей. Или наоборот. Выпить хотелось всё сильнее, но антибиотики, уколы, мази. Незаметно для Аси я вставил в ухо наушник, и вместо творчества попсовой группы в моё сознание вплыл первый альбом группы «Deform».

Во мне даже возникла какая-то нежность под песню «Мёртвая романтика». Я обнял за талию Асю и мы несколько раз поцеловались. Потом из толпы мне кто-то сказал:

– Юра, привет!

И я громко ответил:

– Привет!

На букве «р» моя картавость достигла небывалых доселе высот, растянув обычную согласную в необычно долгий, монотонный звук, похожий на урчание компрессора. Видимо, моё волнение проявило себя раньше, чем разум начал полностью воспринимать ситуацию.

Поздоровалась со мной Ульяна. Она как-то кривовато улыбалась (может, она всегда такой была?), от неё пахло каким-то баночным коктейлем, и она была с компанией парней и девчонок. Кого-то я, вроде бы, когда-то видел. Но это было не важно. Важно, что как-то кольнуло в области сердца, и неприятный холод пробежался по телу. То ли не прошедшее чувство, то ли мини сердечный приступ. То ли мини-юбка Ульяны, на которую скользнул мой прячущийся взгляд, избегающий прямого столкновения с голубизной глаз бывшей девушки.

– Как твои дела? – спросила она. Бывшая девушка.

Разум, избегая слов «хорошо» и «нормально», выдал:

– Бывало лучше, бывало хуже! У тебя как?

А можно было просто ответить «отлично», и не спрашивать про её дела.

Ульяна с интересом посмотрела на Асю и двумя руками показала, что дела у неё отлично. Или, может быть, она так оценила Асю. Интересно, она вообще поняла, что Ася со мной? Всё произошло очень быстро, и вот уже Ульяна смешалась с толпой, а я смешался с каким-то неприятным чувством. Закурил.

– Это твои друзья? – спросила Ася.

– Так, знакомые, – ответил я.

– Ты так много куришь, – она сделала мне замечание.

Опять захотелось домой, но впереди ещё этот чёртов салют. Потом удалось встретиться с Колей Стахановым по кличке Коля Стаканов, и Серёгой по кличке Серёга. Коля был уже пьян, и почему-то кричал вслед уезжающему автобусу: «пошёл ты к чёрту!», а Серёга провожал этот перформанс каким-то стеклянным взглядом. Глядя на моих настоящих друзей, Асе почему-то захотелось домой. Я проводил её, потом удалился в свою обитель и лёг спать.

Вернёмся к нашему понедельнику.

Проснулся я почему-то с таким ощущением, что у меня похмелье. На улице было теплее, чем вчера. Даже ярко светило солнце. В комнате летали знакомые мошки и пахло горечью сигарет. Я порылся в гардеробе, достал что-то более свежее и менее удобное.

Взял, надел, пошёл и сошёл с ума (С) АукцЫон.

В больнице мне сделали уколы, и я сходил к врачу, который сказал, что через несколько дней меня выпишет, но мне придётся находиться под наблюдением ещё очень долгое время. Ася предложила прогуляться. Мы дошли до набережной, потом ещё немного обошли местные края, и я поспешил домой.

Ася на прощание сказала мне, что хочет уехать из этого города к себе на родину, в соседнюю область в маленький, неинтересный городок. В это момент я как-то по-новому посмотрел на неё. Она всё также продолжала использовать красивый макияж, который перестал скрывать её печаль и болезнь. Мне захотелось в туалет, и я не смог нормально поговорить с ней о ней. Впрочем, мы почти всегда и вели беседы про её жизнь, однако, не вдавались в какие-то интимные подробности. Моя депрессия была не слабее, но от неё было меньше слов. Она таилась в моей душе неповоротливой грязной массой, не желая выплёскиваться наружу.

Когда я ехал в автобусе номер 12 домой, то в туалет мне почему-то расхотелось. Захотелось чем-то утешить Асю, но у меня не было правильных слов, и я ей не позвонил.

Дома я, как всегда, проверил, не сдох ли в аквариуме Барсик, снял штаны и закурил, выйдя на балкон. Замёрз, вернулся за штанами, ещё покурил.

Когда я вернулся в комнату и включил телевизор, то услышал уже знакомую песню, как к хоккеисту жена сбежала и прочее. Разумеется, я стал смотреть сериал, забыв про то, что где-то в кармане вновь снятых штанов, которые валялись на полу, лежал мой мобильный телефон, который полчаса назад принял два сообщения от Ульяны. Когда я добрался до аппарата, то поспешил ей ответить. А написала она следующее: «Юрка, привет, извини, что беспокою, но мне нужен твой совет». Вторым сообщением было: «Алё».

Наша переписка была какой-то дурацкой, но почему-то смогла поднять мне настроение. Я так и не понял, что ей было от меня нужно, но на завтра мы решили встретиться недалеко от моего дома.

Образы. 3\1.

Я здесь всегда. Как это странно и не звучало. Это моя жизнь и я за неё борюсь. Я – гладиатор. Я много убивал, хоть и случались поражения. Но всё это пока не даёт мне права вырваться отсюда и обрести свободу.

В детстве я боролся на деревянных мечах со сверстниками за право стать гладиатором, а не лекарем, или оруженосцем, или охранником, или могильщиком. Или кем-то другим. Конечно, все остальные рабы живут дольше, но у них нет возможности стать свободным и богатым. Стать одним из тех, кто раз в неделю приходит сюда, в Колизей, чтобы насладиться кровавым зрелищем, не принимая в нём никакого участия.

Я сейчас очень молод (мне всего двадцать два года, правда, если до тридцати лет ты не выигрываешь турниры за свободу, то дела твои плохи), но я многого добился. Я – привилегированная личность. У меня немало побед, а все поражения не стали фатальными. У меня неплохое состояние, несмотря на мой жизненный статус. Я лучше многих. Я в числе фаворитов. И вот настают мои последние бои, выиграв которые, у меня будет всё. Действительно всё. И свобода и то, что нельзя купить. Я борюсь за абсолютное счастье, как бы громко это не звучало. Я уверен, что сначала стоит рассказать про мою жизнь, уместившуюся в этот круг арены убийств и боли.

В общем, в мире есть только два сословия: хозяева и рабы. Каждое из них делится на разные подсословия. Но почти невозможно перейти из одного в другое. Я родился в сословии рабов, мои родители были из гладиаторов (правда, посредственной лиги, предпоследней, в которой они и провели короткую жизнь без особых побед и с общим поражением, вылившимся в смерть в коллективном бою). Они меня не воспитывали, а сразу вынуждены были отдать в специальную школу. Другие подсословия рабов меня не касались, в итоге я смог обучиться бою на смерть, и в четырнадцать лет я вышел на первый поединок. С деревянным мечом, против остальных сверстников, которые тоже хотели стать гладиаторами. И я выиграл (не до летального исхода, конечно) три боя подряд и стал тем, кем мечтал. Мои поверженные соперники стали до конца моей жизни моей же прислугой.

Первый проигравший стал, откровенно говоря, рабом, отвечающим за все мои требования "принеси-отнеси", второй стал подготавливать мне оружие и амуницию к бою, третий стал моим лекарем, получив соответствующее образование. Никто из них на жизнь не жаловался, но я знал, что в тайне они меня ненавидели, завидовали мне.

И вот я, постепенно, турнир за турниром, иду к свободе. Пройдя за четыре года все низшие лиги, я попал в самую элитную, где проведя ряд успешных боев, волею счастливого случая, попал на свой главный турнир. Который в любом случае должен стать последним. "Турнир сердца" – милое название для столь кровожадного действия. Здесь нельзя в любой момент признать поражение, здесь упавших обязательно добивают, здесь всё предельно.

Но это самый желанный турнир. Из великого множества гладиаторов высшей лиги, сама очередная дочь Великого Воина (которых у него множество, благодаря большому количеству наложниц в его гареме, и которые все, как ни странно, неземной красоты), выбирает 64 гладиатора, из которых в живых останется один, который и должен будет стать её мужем и обрести свободу. Турнир проводится редко (где-то раз в четыре года), ведь не все его дочери, достигшие восемнадцатилетнего возраста, соглашаются на это смертоубийство.

Но данное состязание является основной мечтой всех без исключения гладиаторов. После того, когда она отберет именно тебя из числа многих других, и поговорит с тобой лично за бокалом вина, ты сделаешь что угодно, чтобы отдать за неё жизнь. Ты влюбишься в неё навечно и без памяти. Но если выиграешь все шесть боёв, и устроишь её, как мужчина, то будешь жить свободно, рядом с ней, в роскоши и достатке до конца своей, теперь заметно увеличившейся в продолжительности, жизни. Вот такая высокая цена.

И я оказался на этом празднике жизни и смерти. Я помню, как разговаривал с ней, как сразу влюбился в неё. Хотя, наверно, это был не самый удачный дубликат нашего императора, Великого Воина, но она заколдовала меня. Невысокая, но с потрясающе заманчивыми голубыми глазами и длинными шелковистыми волосами белого цвета. С чувственными губами. Она так выразительно смеялась, а я ощущал себя рядом с ней так хорошо, будто уже выиграл этот турнир. И ещё я понял главное: я явно ей понравился. После того, как время общения закончилось, и она ушла, послав мне воздушный поцелуй, я почувствовал такую сильную усталость, что решил совсем скоро всегда быть рядом с ней и никогда не чувствовать этой усталости от расставания. Благо, на каждом бою она будет присутствовать, и, надеюсь, будет болеть за меня.

С такими мыслями я направился в барак, где мои слуги занимались привычными делами. Я объявил им о том, что выбран для участия в этом состязании. Было видно, что они расстроились, ведь если гладиатор погибает, то слуги уходят к какому-нибудь гладиатору из низшей лиги, а если выигрывает весь турнир, то слуг отправляют, что называется, в неизвестность, и им заново придётся искать работу, оставшись в своём сословии. Я пообещал им, что когда дойду до финала, то перед решающим боем устрою им побег на вольные хлеба, о чём каждый из них в тайне и мечтает. Они приободрились и начали вместе со мной подготовку к турниру.

Я так жаждал увидеть её снова, что был готов выйти на поле брани прямо сейчас. В это же время все остальные 63 участника чувствовали то же самое.

Перед каждым боем гладиатор сам решает для себя, надевать ему защитный шлем на голову или нет. Я для себя решил, что буду сражаться без него, и перед каждым боем буду бросать его на землю, чтобы моя возлюбленная всегда видела лицо своего героя.

Первый бой вышел на редкость удачным: за пару минут я разделался с достаточно серьезным соперником, заставив того истекать кровью на горячем песке под восторженный рёв трибун, робкие аплодисменты моей любви и безразличный взгляд императора Великого Воина и его свиты. Под красивейший закат жаркого лета.

Второй бой сложился не менее удачно. Мой соперник, так же как и предыдущий, сражался в защитной амуниции на лице, когда я геройствовал без неё. Начал он с непрерывных атак, пытаясь своим зазубренным мечом достать до моих глаз. Он так увлекся верховыми выпадами, что пропустил мой нижний секущий удар, и его кишки в одно мгновение забавно вывалились наружу. Но до главной победы было ещё далеко. А пока она строила мне глазки и мило улыбалась. Кокетка. Я же за неё проливал кровь. И теперь не только чужую.

Третий бой вышел достаточно тяжёлым. Мой противник был не из робких, хоть и был на голову ниже меня. Он не побоялся показать своё лицо. Первым же ударом он серьезно рассёк мне бровь и мой правый глаз почти перестал видеть. Соперник был очень ловок и проворен. Я не успевал отбиваться.

И вот я получил точный удар в правую ногу. Хромать по рингу было неудобно, и я отбивался стоя на одном месте, спиной к своей принцессе. Я не знаю, какие эмоции были у неё на лице. Но я чувствовал её тепло.

Ошибкой моего врага стала попытка пойти со мной на ближний бой. Мы буквально вцепились друг в друга. Мечи повалились на пол и мой враг, выхватив кинжал, пробил мне насквозь и так раненую ногу. От боли я ударил его наотмашь в его смазливое лицо. Он отлетел метра на два.

Он перевернулся на живот и пополз к своему упавшему мечу, ведь кинжал он уже потерял. Мой меч валялся ближе, и я схватил его и одним рывком попытался прыгнуть на спину противника. Враг опять оказался проворнее, и, перевернувшись на спину, встретил мой прыжок с мечом наготове. Я наткнулся на его острое лезвие, которое продырявило мой левый бок.

Однако я смог вогнать свой меч ему ровно между глаз. Я чувствовал, что теряю сознание, но даже в мыслях не допустил, что это смерть.

Я победоносно вскинул руки вверх, обернулся, поймал тревожный и восторженный взгляд принцессы, оглядел ликующую толпу и потерял сознание.

Потом я усиленно лечился всякими травами, мазями, настойками. Но постепенно приходил в себя. Мне не терпелось выйти на бой. Тем более в любом состоянии по правилам я должен был это сделать. Иначе – казнь. Времени на полное восстановление не было.

Лето ушло из нашей жизни. Мне разрешили перенести бой на неделю. Я этим воспользовался и вышел на четвертый поединок полным сил и отваги. Это был, наверное, мой лучший бой с одним очень серьезным и сильным противником. Я дрался великолепно. Бой длился очень долго и доставил массу удовольствия зрителям. А вот принцесса, похоже, скучала…

Но несколько моих удачных ударов бросили обезглавленное тело моего врага буквально к её ногам. Тут она позволила волю эмоциям. Она впервые аплодировала стоя. Даже император был доволен этим боем.

Только после ухода с ринга я почувствовал сильнейшую боль в недолеченной ноге. Осталось два боя. И я морально был готов их выиграть.

Но однажды вечером, перед тем как лечь спать, я почувствовал некоторое сомнение. Соперники, что остались, были и старше, и мастеровитее меня. И, насколько я слышал, благосклонность к ним у нашей возлюбленной выше, чем ко мне. Так в раздумьях я и не смог уснуть до самого утра. И так было почти каждую ночь. Мой лекарь объяснил это осенней депрессией и давал мне какие-то капли, толку от которых, впрочем, не было.

Я стал очень нервным, и на новый бой вышел с дрожью в коленях и болях в ноге, которая из-за сырости в наших бараках, стала гнить. Это мешало мне полноценно тренироваться. Но я всё-таки нашел в себе волю в очередной раз бросить защитный шлем на холодный, мокрый, из-за недавно прошедшего дождя, песок. Мой соперник сделал то же самое. Мы встретились взглядами, и я понял, что больше всего в жизни он хочет меня убить. Моей же первостепенной целью было просто быть рядом с любимой. Во мне не было такой злости. Но теперь было ещё что-то другое. Чувство ответа на злость? И я с рычанием бросился на соперника.

Бой длился недолго. Первые мои удачные выпады соперник с легкостью парировал. А вот его ответ оказался более удачным. Он задел мое больное бедро своим мечом и крик отчаяния и боли потряс всю арену. Я упал. Выронил меч. Прикрылся щитом в ожидании неминуемого удара.

Но мой враг не спешил. Он начал наворачивать круги вокруг меня. Такого больного и поверженного. Беззащитного. Мне стало жалко себя. А этот гад бросил мне свой щит и жестом велел подняться. Поиграть хочет. Я еле-еле поднялся.

Он же взял мой меч и ходил вокруг меня уже с двумя клинками.

Вскоре он нанёс первый удар, который я с трудом отбил, и хотел было нанести свой удар, но вовремя понял, что нечем. Так он и пытался найти слабое место в моей обороне. Публика молча, с явным интересом, наблюдала за всей этой игрой. Я чувствовал себя унизительно. А этот садист улыбался.

Но очередной, неожиданно прямой удар с правой руки я поймал в тиски своих щитов. Вторым мечом он попытался ударить снизу, но я слегка увернулся и ногой отбил удар, попав прямо по руке противника. Его меч воткнулся в песок. Мы стояли и смотрели друг на друга. Я не отпускал его руку с мечом, зажатую между щитами, а он не сильно-то и сопротивлялся.

И тут полил холодный дождь, который прервал наше молчание. Я отбросил противника в сторону, вытащил меч из песка, и сразу почувствовал неуютность рукоятки – меч был не мой. Попутно этим же самым мечом я зачерпнул песка и бросил в сторону увёртывающегося противника. Он слишком увлекся своим маневром, который я заранее разгадал, и на миг отвернулся, чтобы нанести разящий удар с разворота. Но мне хватило времени, ловкости и подлости, чтобы нанести роковой удар в спину.

Враг был повержен. Арена приветствовала своего героя. Дама моего сердца тревожно улыбалась. Мне же осталось сделать один шаг навстречу своему счастью. Ещё один враг ждёт меня через две недели, когда деревья начнут бросаться красно-желтыми листьями. Но я не чувствовал ничего, кроме боли в ноге. Мне хотелось прилечь, отдохнуть. Ну и ещё, чтобы она была рядом. И я ушел с арены, не замечая ничего, кроме своей боли и холодного дождя.

15.09.

В этот день я также не смог надолго составить компанию Асе на прогулке после больницы. Впрочем, она не сильно и настаивала. Она была озадачена и расстроена чем-то другим.

По дороге к дому меня посетила тревожность. Я не понимал, нужна ли мне эта встреча с Ульяной. Мне захотелось избежать этого, но было уже поздно. Я шёл по аллее, где мы должны были встретиться, и Ульяна на встречу не опоздала.

Она была одета в спортивный костюм, будто собиралась сделать пробежку. Но я знал, что со спортом эта девушка была не дружна, и мои мысли подтвердились, когда она стрельнула у меня сигарету. Мы сели на лавочку.

– Ну, ты хотела поговорить со мной о чём-то важном? – спросил я.

– Да не то, чтобы важном. Просто хотелось с тобой увидеться. Ты выздоровел?

– Мне лучше, всё нормально.

– Ты как-то сухо со мной общаешься.

– А надо мокро? – не удержался я от иронии.

– Просто я скоро уеду из города. Надолго, возможно, навсегда, – со скорбью в голосе сказала Ульяна.

– Зачем? – мне стала интересно.

– Ну, а что тут делать? Уеду в город побольше…

После недолгих расспросов она призналась, что мечтает о Питере. Боже, что ж всех людей так туда тянет. Был я там целую неделю. Духом рока не пропитался, с Гребенщиковым и Шевчуком в метро не пересёкся, местные поребрики с парадными не впечатлили. Впечатлили раздвижные мосты, много неформальной молодёжи и долгие, холодные дожди. Но это не вызвало у меня мыслей о том, что надо срочно переезжать в Питер. Зато все знакомые, что там побывали, грезили об этом городе и мне, как творческой личности и поклоннику «Зенита», просто советовали сменить прописку на питерскую. Но, я не поддавался. Я где родился, там и… не пригодился.

Я процитировал группу «Пилот»:

– Если дан тебе талант писать на стенах в сортире – в Питере ты художник в андерграундном стиле…

Ульяна юмор проигнорировала:

– У меня подруга оттуда, Катька Ветер, знаешь…

– Не знаю, но слово «ветер» может многое сказать о человеке…

– Так вот, она предложила там вместе работать в крутом ресторане и жить у неё. Я долго думала и согласилась. Но, хотела бы знать, что ты на это скажешь.

– Долго думала со вчерашнего дня? – поинтересовался я.

– Нет. Дольше.

– А что говорит твоя новая любовь по этому поводу?

– Ничего не говорит. У меня старой-то любви не было, а ты про новую…

– А у меня была, – как-то горько признался я.

– Вы встречаетесь с той девочкой, с которой ты был на дне города?

– Дно города, – задумчиво сказал я.

– Колись! – потребовала от меня Ульянка и легонько ущипнула за руку.

– Нет, просто знакомая, – смутился я.

Сегодня я мельком взглянул в медицинскую карту Аси, и узнал, что она меня на четыре года старше. Впрочем, это было не важно. Почему-то стало важным то создание, что сидело рядом со мной на лавочке. И любовь, и отвращение боролось во мне к этой непосредственной особе. Но в ней была жизнь, а в Асе я нашёл только тоску зелёную.

– Вы хорошо смотритесь вместе, – подметила Ульяна и сменила разговор. – Извини, я, наверное, много лишнего тебе когда-то наговорила. Просто, у меня такой период в жизни.

– Смотря, что считать лишним. Вот в твоей жизни я стал лишним, и ничего. Такой период. Играем в хоккей.

– Ты не думай, что я ушла от тебя к кому-то другому. Я просто ушла. И этого кого-то другого нет. Да, завязывались какие-то отношения, но всё оказалось не то.

– Ясно. А с Питером-то что? Если хочешь – езжай, – сказал я, хотя мне не хотелось, чтобы она покидала наш уютный город. Впрочем, зачем мне это?

– Спасибо тебе большое, я тоже так думаю. Просто немного сомневалась. Чуть-чуть.

– А знаешь, я не хочу, чтобы ты уезжала, – почему-то выпалил я, противореча всему здравому и непоколебимому.

– А что ты хочешь? – заискивающе спросила она.

– Я хочу, чтобы ты снова была со мной.

Она отвернулась, я закурил. Театральная пауза.

– Нет, извини, мы не можем быть вместе. Я хочу, чтобы ты был моим другом.

– Извини, но с друзьями я пью водку и ругаюсь матом, не думаю, что нам это подходит, – сказал я. Я был вроде и расстроен, а вроде ничего по сути и не изменилось.

– Это значит – нет?

– Я подумаю, – зачем-то сказал я.

После этого мне удалось быстро сменить тему. Мы поговорили про мою болезнь, про Питер, ещё про что-то. Потом разошлись. Она обняла меня на прощание.

Дома я опоздал на «Папиных дочек». Ночью спал плохо. Похолодание.

Образы. 3\2.

Здесь, в мире боев на смерть, я, именитый гладиатор, вышел на последний бой, когда в других мирах наступило затишье. Я оказался отслоившимся персонажем…

Дождя не было. Было сухо, но холодно. Зрителей, как ни странно, пришло не так много, как предполагалось. Император сидел со скучающим взглядом, закутанный в одеяла. Его свита о чем-то не спеша шепталась. Моя любовь сидела всё в том же синем платье с обнаженными плечами (как и велит обычай) и не обращала никакого внимания на холод. Взгляд её был пустым и отрешённым. И каким-то грустным. Будто она поняла свой грех, что ради неё погибло столько людей, хотя у неё и была возможность отказаться от этой крови. Она могла выбрать себе в мужья любого мужчину из сословия хозяев. Но нет, ей захотелось настоящего мужчину. Убийцу. Она и сама была своего рода убийца. Надеюсь, ты вдоволь напилась крови? Я её даже возненавидел. Но любить не перестал. Сейчас это очень важно перед последним боем.

Я вышел на арену, поклонился всем, громко произнёс клятву, назвал своё имя, снял защитный шлем и бросил его на землю. Мой соперник сделал также, только более уверенным голосом. Я тяжко вздохнул.

Мой соперник был выше меня, худощав. Шатен с голубыми глазами. Не красавец, на мой взгляд. Но мужества в его чертах было хоть отбавляй. Было заметно, какой он прошел путь к этому бою, но каких-либо следов ранений у него я не обнаружил. Он вытащил меч и выбросил в сторону щит. Я последовал его примеру. Мы молча сошлись в серии первых ударов.

Перед боем я отпустил на волю всех своих слуг. Позаботился о том, чтобы они смогли незамеченными добежать до самого леса, а там их точно не найдут. Они молча собрали меня в последний бой. Лекарь подготовил более удобные примочки на ногу, чтобы в бою не мешались, оружейник достал мне новый меч. Красивый и прочный. Но они ушли, не сказав ни слова. Я тоже промолчал. Так или иначе, я иду навстречу новому существованию.

И вот только в самом начале боя я понял, что новая повязка на ноге доставляет мне массу неудобств. Я снова стал хромать. Мой соперник, про которого говорили, что ему всегда везёт, увидел это, и начал бить очень неудобными для меня ударами, заставил много перемещаться по арене. Я совсем измотался, а он все наступал и наступал.

Всё кончилось так банально. Он меня вымотал. Совсем. Один из его ударов сократил мой меч в длине примерно в два раза – сталь оказалась некачественной. Второй такой удар я отбить не смог. Остатки меча улетели далеко в сторону.

Мигом ранее я получил прямое ранение в живот и левой рукой прикрывал дырку в нём, искренне надеясь, что кровь перестанет так течь, уменьшая мои силы. Но голова кружилась, я стоял в оцепенении и без оружия. Я всё понял. Я всё знал.

Сейчас, по законам жанра, мой враг красивым и сильным ударом отшибет мне мою дурную голову. Я посмотрел в сторону императорского ложа. Она сидела, напряжённо вглядываясь в нашу сторону. Я так хотел поймать её взгляд. Больше всего на свете мне хотелось встретиться с ней взглядом. Но этому не суждено было случиться. Я надеюсь, у них не будет счастья.

Я перевел взгляд на своего противника. Он выпрямлял руку с мечом для решающего удара. Я немного отступил в сторону, выставив вперед правую руку. Левая всё также зажимала дырку в животе. Мой враг смазал свой последний удар, не отрубив мне голову, а разрезав горло и лишив меня четырёх пальцев. Но этого хватило, что бы потемнело в глазах.

Я моментально оглох, но падая куда то в бездну, я видел замедленно картину вокруг себя. Мой враг ликующе отвернулся от меня, выкинув свой окровавленный меч. Публика взорвалась аплодисментами, император довольно ухмыльнулся, а она… она поднялась со своего трона и стала хлопать своими нежными ладошками. В мою сторону она так и не посмотрела. Я вообще не понимал, куда она всё это время смотрела. Может, просто не любит вид голой крови? Она видела своего героя. Не меня. Я перевёл взгляд на приближающуюся землю. И уткнулся лицом прямо в холод. Вечный холод смерти.

Потом, наверное, полил дождь…

18, 19. 09.

Медсестра сделала мне последний укол в мою несчастную задницу. Врач закрыл мой больничный лист. В воскресенье по графику нужно было выходить на работу на склад.

Дул холодный ветер, было пасмурно. Набережная была безлюдной, впрочем, как и всегда в это время. Осень как-то резко взяла ситуацию в свои руки.

И значит осеннее небо!!! (С) Lumen

Ася была какой-то совсем маленькой и вызывала жалость, когда ёжилась от холода. Я как-то нелепо её обнимал. И снова не находил слов. У неё терапия также закончилась и она тоже, как и Ульяна хочет уехать из этого города. Только в город поменьше. И я даже попытался её отговорить, но она нашла свои аргументы. Здесь у неё не было работы, а там её согласились принять на прежнее место. Да и с тёткой она не ужилась под одной крышей. Я попытался предложить ей вместе снять квартиру, но она отказалась.

– Знаешь, я, может быть, ещё приеду, – сказала она. – Приеду, когда мой маленький город вновь станет для меня слишком тесным. Когда мне вновь захочется попытаться проявить себя в этой жизни.

– Приезжай. И мы вместе переедем жить в Питер, – почему-то сказал я.

– Почему в Питер? – не поняла и Ася.

– Потому что все туда едут. И мы поедем.

– Знаешь, а я не против, – Ася улыбнулась. – Но, явно не сейчас.

– Приезжай к новому году? – попросил я. Жалобно. Считая график своих смен и пытаясь понять, работаю ли я на праздники, до которых ещё очень долго.

– Посмотрим. Может, приеду весной. Мне опять нужно будет ложиться в больницу, и я не знаю, в каком городе это будет. Может, и не придётся никуда ложиться. Это всё так грустно.

– Да. Ты права. Какое-то ерундяйство творится.

Я попытался её поцеловать на прощание, но она отстранилась.

– Не надо. Мы не смогли стать кем-либо друг другу. Если хочешь, можешь завтра помочь мне уехать с вокзала.

Я дал ей немного денег, зная, что она в них нуждается, и обещал проводить её. Дома я не стал смотреть сериал. Я стоял в куртке на балконе, пил горькое пиво и курил тоже совершенно не сладкие сигареты. Ветер трепел мои волосы, высыпая из них снежинки перхоти, и, наверное, мои опилки, которые жили у меня в голове вместо мозга. Я как-то тяжело пьянел. Почти месяц без алкоголя странно на меня повлиял. Ещё я почувствовал, что простужен. Не помню, как уснул. Постоянно ругал себя за то, что так просто отпустил Асю. Наши отношения должны были быть другими. Я должен был быть рядом с ней, и моя роль должна была быть другой. Она ведь хорошая. Чёртов дурак, почему же ты дурак? Но с другой стороны – оно мне надо?

Проснулся я с головной болью и болью в горле. Телефон мой был выключен, разрядившись ночью. Я не поставил будильник. Я опоздал. Я не проводил Асю.

В замешательстве я сидел в трусах на кровати. Я пытался надеть штаны, но понял, что этого можно и не делать. Потом всё-таки надел, вышел на балкон, закурил. Пошёл дождь.

Я написал Асе длинное сообщение. Излил душу многими словами, о которых не хотелось бы упоминать в этом дневнике, который я достаточно подробно вёл до этого дня. Она мне ответила одной строчкой: «Прощай, Юра».

Образы. 2\4.

Узник. Комната, плакаты, кровать. Окно и закрытая дверь.

Когда я проснулся, то за окном была та же осень. Зато голова была ясная и лёгкая. Это странно, ведь когда долго спишь, то просыпаешься вообще никаким.

Плакаты показывали пелену сильнейшего дождя. Я подошел к последнему, на котором в моей комнате был изображен я, а в этой комнате транслировались сплошные помехи. Так вот, я подошел к этому плакату и, что никогда не делал, сорвал его со стены. Он почернел, обуглился и вскоре пеплом рассыпался по полу. Мне это показалось забавным, и я содрал остальные три плаката.

Если я останусь тут навсегда, то мне будет весьма скучно. Единственное развлечение превратилось в четыре кучки пепла. Я с тоской посмотрел в окно. На эту решетку. Это так всё не важно. Это окно, эта решетка, эта жизнь.

Я подошел к двери. Все дороги в этой жизни начинаются с дверей. И если ты не открыл эту дверь, то считай, что и дороги-то у тебя не было. Оправдания "значит так надо" не катят. Вытащил гвоздодер, что подпирал эту хрупкую оборонительную конструкцию. Я схватился за ручку и дернул на себя. Дверь не поддалась. Я тоже не поддался. Дернул сильнее, еще сильнее, теперь уже истерически и… оторвал ручку. Но не отступил. Схватил с пола топор. И тут же дал волю своим запертым в глубинах сознания эмоциям. Я вышиб эту чертову дверь…

Выйдя в коридор, я не увидел никаких уродов. Но шлепки грязи с их ног были повсюду. Некоторые были совсем свежими. Я пошел осторожно к лестнице, и услышал какие-то чавкающие звуки на втором этаже.

Спускался туда я уже без страха. Со мной был топор – путеводитель в мир бесстрашия и свободы. Возможно, и смерти. Надеюсь, не моей.

На втором этаже путь к лестнице мне преграждали три урода. Точнее, двое пожирали третьего. Его длинное, нескладное, змеевидное тело извивалось в зубах двух огромных ртов. Его длинные ноги были почти сжеваны одним монстром, который имел почти человекоподобное тело, правда кожа его напоминала поверхность нечищеной картошки. Два красных глаза блестели от удовольствия. Острые зубы пережевывали суставы только так. Слюни и кровь капали на деревянный пол. Другой урод, голова которого была огромной и также являлась его туловищем, своим чрезмерно большим ртом пытался с таким же успехом жевать голову бедняги, но не всегда это получалось удачно. Жертва была многорукой и ещё не откусанными конечностями пыталась выколоть глаза этому большеголовому гаду. Но так как глаз у этого убийцы было штук сорок, то его мало тревожила потеря где-то десяти зыркалок. Он даже весело слизывал языком жидкость, вытекающую из своих проколотых глаз. В такие моменты маленькая голова жертвы, уже еле болтавшаяся на своей длиной тонкой шее, выглядывала длинным клювом наружу. Два жалобных птичьих глаза смотрели на меня. Из клюва доносился противный писк. А оставшиеся ручёнки с многочисленными переломами беспомощно болтались в воздухе.

Мне даже стало жалко этого урода. Но главным моим чувством было чувство самосохранения. И паника. Ноги меня не слушались. Я просто смотрел на это. Мне было так противно. Слёзы выступили на глаза. К горлу подступила рвота. Но я держался, не падал в обморок.

Сколько времени это шоу продолжалось я не могу сказать. Помню только, что этот здоровый валун с огромным ртом и многочисленными глазами всё-таки откусил бедолаге голову. И проглотил. Не подавился. Эта штука ничем, наверное, не подавится. А его друг, сжевав свою половину, уже уставился на меня. И улыбнулся. Мне. Ох, ты ж сволочь!

Он сделал шаг навстречу ко мне. Улыбаясь. Меня взяло такое зло. Когда он, тяжело охая, подбежал ко мне, я сделал замах топором, наклонился и отрубил ему левую ногу. Ну не так, чтобы уж отрубил… но немного обкромсал, и этого хватило, чтобы он упал, доломав свою левую ходилку.

Упав, он одной рукой схватил мою ладонь и моментально засунул ее к себе в рот! Я успел подставить топор под его зубы, которые он с треском сломал. Другой рукой он с силой ударил меня в бок, но челюсть разжать он не удосужился, и моя левая ладонь осталась в его пасти. Ударившись об стену, я застонал от боли и свалился. Два моих ребра выпирали наружу. А эта мразь, правда, уже без улыбки, поползла ко мне. Я ударил топором наотмашь – половина его черепа грохнулась рядом со мной на пол. Я увидел, что у него в голове какая-то черная жижа, кишащая червями. Я так и знал, что у них нет мозгов. Однако и без половины своей тупой башки он стремительно потянул ко мне свои руки. Я отбивался, как мог. Его пальцы с треском отлетали в стороны. Второй яйцеголовый урод стоял в стороне (хоть и ног у него вовсе не было), дожевывал останки менее везучего урода и с таким интересом и даже переживаниями смотрел на нас. Вряд ли болел он за меня.

И вот когда уже культяпки моего соперника не представляли большой опасности, чем его полноценные руки, я, без особого труда, но с особым рвением, расчленил его на несколько частей. Я так увлекся, что сломал топор. Прочный железный набалдашник улетел куда-то в сторону. Я остановился. Почувствовал за спиной, совсем рядом, чьё-то вонючее дыхание…

Я побежал. Круглое чудовище еле-еле катилось за мной. Видимо, сказался плотный ужин. Колобок чёртов. Я побежал на свой третий этаж, так как дороги назад не было. Кровь на моей изуродованной руке запеклась и перестала течь. Рёбра мешали дышать, и я задерживал дыхание.

Добравшись до последней ступени, я понял, что бежать больше не смогу. А этот урод уже потихоньку, как какой-нибудь старик, поднимался за мной. Я попытался ползти. Но с одной-то рукой, да и рёбра. Я заплакал. От боли и досады, что так просто достанусь этому уроду. Оставался бы в комнате…

Но тут мою жизнь продлило чудо. Единственная лестница, по которой поднимался урод, обвалилась. И он полетел вниз. Сильно грохнулся. Заорал. Его стошнило. Он долго плевался остатками ужина…

Улыбаясь от радости, что это говно меня теперь не достанет, я пополз вдоль открытых комнат. И вот я прополз мимо своей родной комнаты, и, наконец, добрался до того помещения, в котором недавно жил, и где сломал дверь. Там на полу лежал мой железный гвоздодер. Я взял его. Поднялся с пола, подошел к одному из окон, что находились в коридоре, и под злобные крики оставшегося ни с чем урода, начал гвоздодером выбивать окно, благо на нём не было решетки. Третий этаж. Это высоко. Либо разобьюсь, либо постигну свободу. Голова не соображала. Лил дождь. Был уже вечер. Внизу никого не было. Урод этажом ниже все кричал что-то про меня, а я с гвоздодером в руке прыгнул на свободу. Упал.

Так темно.

14, 15, 16, 18, 20, 22, 23, 24, 26, 27. 10.

Время течёт чёрной, тягучей рекой. Работа делается на автоматизме, выходные проходят в блужданиях по городу в поисках своей души. Пару раз ходил в больницу, не желающую прощаться со мной. Настроение стабильно стремное. Я гуляю по серым улицам, пью и курю, делая остановки, чтобы отметить в своём телефоне какие-то случайные мысли.

Весь мрак этого пустого мира обрушился на жужжащий город беспредельной тревогой из-за скрытой вероятности невозможности завтрашнего дня. Обычный вечер, в котором осень медленно опускается ко дну своего существования. Ничто не мешает ей быть теплее и холоднее, кроме странного обычая умирать. Первый снег лёгкокрылой молью растаял, и земля ждёт нового покрывала, чтобы уснуть на сезон, не видя этих индустриальных подошв человечества. Но небеса пока не пускают белую чистоту на свободу, пытаясь ещё помучиться в своей хмурости, в которой убаюканное солнце засыпает всё раньше и раньше, не видя людских мук, не слыша этого тайного зова обожания тепла от обычных, на первый взгляд, душ. Ему ещё долго лицезреть потуги тёплых существ, желающих попробовать светило на вкус. И солнце в глубине своих неизвестных им раздумий понимает, что оно не такое доброе, как они себе возомнили. Ждут, хандрят, зная каждое число ушедшего дня и осознавая неизбежность зимы. Но, всё-таки, принимая за факт лучезарность всего этого мира. Хотя настоящий источник света в нём только один – солнце.

Белесые огоньки электричества вплыли в этот мрак и сделали его менее страшным. Мелкий дождь рассыпался микроскопическими брызгами, растворяясь в потоках тепла, исходящих от теплотрасс, что связывают этот город своеобразными венами железного существования, без которого нет того ленивого комфорта, что окутывает каждого человека своим псевдо теплом. Этот дождь обречённым испугом растворялся в брызгах грязи куда-то спешащих машин. И, может быть, где-то, эти самые капли дождя смешивались с людскими слезами и истекали однообразной жидкостью боли и облегчения в никуда. Не все люди, стоя на остановке, просто ловят свой трамвай. Или автобус, маршрутку, троллейбус. Или такси. Кто-то ловит свои слёзы, так и не выстраданные обычной жизнью, что так горько замедляет бег в момент отчаяния. Вряд ли среди этой горечи найдёшь что-то верное, но как хочется разобраться в этой сумятице исковерканных и больных эмоций. Какая бытовая заноза так может задеть душу, что всё существование превращается в формальность? Только воспалённый разум может сотворить эту занозу.

Но тающая тяжесть никому не нужных дел давит на плечи усталостью, сутулит спину, обводит круги под глазами. Ядовитость очередной сигареты уже практически бесследно проветривает голову, забивая лёгкие. Я вижу всё приходящее и уходящее, не хуже, чем находящиеся рядом на остановке люди видят приближающийся и отдаляющийся трамваи. Но мне не успеть за этим круговоротом событий, как и не успеть этой старушке на тот самый уезжающий трамвай, что уже достаточно ускорил своё движение, чтобы не быть настигнутым даже спортсменом спринтером, слишком торопящимся попасть в салон именно этого, отдельно взятого транспортного средства. И вот трамвай уже далеко. Ожидание на лицах сограждан принимает более нервозные оттенки. Но жвачки, сигареты, мобильники, и подсчёты денег на проезд расслабляют и дают немного отвлечься от этого ожидания. Всё устало и пусто, будто нет другого продолжения жизни. Много ли бесполезного везения потрачено на вовремя подъехавший транспорт? Доля беспредельности легла на холодные рельсы и окольцевала их неминуемым тупиком.

Резко развернувшись в сторону предстоящей дороги к дому, я осмотрел толпу. Много людей, и много тяжести среди них. И много уже времени…

И вот уже никого нет, я иду по блаженствующей грязи в потоке мутного дождя. Всё моё прошлое идёт за мной чёрной тучей, затягивая всё больше и больше настоящего в свой мрак. А будущее так скромно теплится впереди, не понимая, бежать ему от меня или поддаться логическому свершению событий. Каждую секунду поток встречного будущего проходит сквозь меня, накапливаясь в прошлом отрешённой массой усталости. Такое же будущее, как и прошлое, всё в серости, сырости, беспричинности. И какой-то обособленной беспробудности. Обособленной от всей жизни, что так ярко растекается, немного переливаясь мутным оттенком смертей, по всей планете, подвешенной в чёрной пустоте. Все мои одиночные пути истерзаны тяжёлыми раздумьями и печалью. Впрочем, как и весь мир, что в своей немой грации предстал передо мной в тёмных тонах.

Суета обычных в своей уникальности дел мелькает перед глазами будничными красками цинизма и насмешек обязательств, что дают человеку статус занятости. Спешка никогда не иссекаемых хлопот терзает разум мыслями по существу, не дающих остыть от правильного функционирования индивида и общества в целом. Но что если все повседневные действия доведены до автоматизма и никак не проникают в мой внутренний мир своей… глупостью. Глубоко внутри есть другие миры, нуждающиеся в жизненной подпитке. Пусть даже если и эти миры пахнут гнилью болот и жжёной травой.

Примитивное существование белки в колесе. Что на поверку и не белка вовсе, а обычная крыса. И колесо это не какое-то там волеизлияние этого существа, а единственный образ досуга в прочной железной клетке. Монотонно шевеля лапами можно вечно бежать. Только «вечность», конечно, обусловлена продолжительностью жизни… но стоит только сделать остановку или просто обернуться назад, сбиться с ритма, как весь мир полетит к чертям. Если раньше мы вращали колесо, то теперь колесо начнёт вращать нами. Но недолго. И вот этот примитивный пример сути жизнедеятельности останавливается, головокружение проходит. Всё встаёт с головы на ноги. И если стабилизация состояния прошла успешно, без последствий в виде сломанной шеи (что не так уж редко случается), то на мир уже можно посмотреть по-другому. Тщательнее осмотреться, без мельтешения этих жёрдочек, сформированных в каркасе колеса. Своеобразно именуемыми буднями, делами и временем, что летит так незаметно.

А мир, оказывается, чуть сложнее, шире и крепче колеса. Клетка. Что за ней уже не так уж и важно. Страшно. Вот знакомая кормушка, подстилка. Всё также, только чего-то не хватает. Еда просто так в кормушку не падает. Ради неё надо что-то делать. В данном случае, либо жрать самого себя, либо крутить колесо. Другие варианты, воспитанные ленью, отвергаются, либо изначально неверны. Если есть руки и ноги, значит как-то нужно их использовать. Да и спина предназначена не только для того, чтобы на ней лежать. Колесо. Остаётся колесо. И много таких клеток заточают в себе нас. Мало кто соскочив со своих «колёс», ринулся бы в бездну заклеточного пространства. И мало кому приятно чувствовать себя вне своих же собственных ограничений. Возможно, выдуманных чересчур крепкими. Хотя кто-то большой и сильный может взять эту клетку и сломать её, вместе с её маленьким мирком, что является такой же маленькой частицей всего общего мира. Поэтому очень выгодно крутить это колесо.

Коллегиальное собрание путём громогласных высказываний, имеющих, по сути, одну лишь мысль (я лучше, значит, ко мне несправедливы) пришло к заведомо предсказанному консенсусу: всё сказали, но ничего не решили. Это состязание за жестяное слово бодрит людей, зарабатывающих не большие деньги. Поэтому, всё в порядке, слушать не обязательно, итого – догонят и ещё дадут. Коллективный разум, не решающий большие вопросы по дальнейшему развитию ростка под названием «бизнес», рождает ненужные для решения вопроса эмоции. Зато нужны эти эмоции для бодрости спорящих. Да и, если ковыряться, то и вопроса как такового нет. Есть только волны прилива и отлива в корпоративном болоте.

И я не решаю проблем. Я нахожу им своё применение в хозяйственном складе своего разума. Там они копятся, я их рассовываю по другим пустующим помещениям, запираю их на замок. Но они видны и они тяжелы. И я не в силах их решать/уничтожать. Я пока в силах их копить. Отсутствие денег означает присутствие Дамоклова меча над головой. Чем их меньше, тем он больше. Закон убавления и прибавления. И вот эта железная штуковина своим остриём уже упирается в темечко. Ничего приятного нет. А обида давит шерстяным шарфом на шею. Так душит. Копится, немой змеёй сдавливает голосовые связки. И сказать ничего не получается и не получается забыть тот факт, что кто-то крадёт твой воздух без какой-либо надобности в нём для себя. Воздуха пока достаточно каждому из нас, так почему мы бросаем свои удавки на чужие шеи и забываем их снять своим извинением? Так и выходит в борьбе за воздух, которого не видно. Получил кольцо на шею, прочно оно сидит. Увидел соседа по существованию, снял часть этого «украшения» с себя и набросил на него. Может и полегчало, может, и нет. Причём, чем ближе к душе сосед, тем проще ему кидать более тяжёлые «колечки», что ядовитыми ошейниками впиваются в кожу жертвы, которая должна сама всё простить и забыть. Но не всегда прощает и почти никогда не забывает.

Ещё иногда на этом пресловутом складском помещении, коим мы нарекли разум, поселяются такие весёлые друзья, как тараканы. Но любые квартиранты, тем паче, если их много, надоедают всегда. Сначала с ними весело и не так одиноко. Потом они уже пьют из твоей любимой кружки и надевают твои тапочки. Постепенно выселяют с ПМЖ бедный разум, сдвигая вместе с ним «крышу», чтобы больше свободного воздуха проникало в жилище. Невдомёк этим гадам, что дышать лучше всего носом, но доступ к нему бывает перекрыт жёстким шарфом. «Дом» ходит ходуном. Дискотека глупости, скрывающей всё более и более обоснованный страх. А так проще, когда кто-то помогает тебе выбрать дальнейший путь, даже если это и тараканы в голове. А они, суки, разношёрстные. Те, что пьют из твоей любимой кружки, могут заставить тебя пить уже из пластиковых стаканчиков и совсем не полезные жидкости. Другие, в твоих тапочках, погонят твоего главного квартиросъёмщика ночью под настоящий дождь, и всё равно уже на чужие слёзы. Они же такими огромными холодными каплями не падают с неба. Они проливаются где-то втихаря. Возможно, порождая своих тараканов. Да, и это всё не обязательно является причиной проявления депрессии, возможны варианты и с какой-либо идейной одержимостью, также способствующей выносу мозга.

Ещё бывает такое жжение в груди, что просто не находишь себе места, чтобы выдрать его. Или погасить. Ласковый, необузданный огонёк может сжечь изнутри всё, вместе со всеми тараканами. Если не принять соответствующих мер. И нередко эти меры предлагают радикальные решения. Им то что, они бесшабашные. Плохо, когда тот, кто неаккуратно зажёг этот огонь, даже и не пытается утихомирить его в своих ласковых объятиях, на двоих разделив его буйство. Но и очень часто этого огня не хватает, чтобы дотянуть до весны, когда равнодушный зимний холод одиночества не отпускает из своих стен отречения от тёплого бытия. Но искусственное тепло греет только тело, а душа так и остаётся зябнуть где-то в другом измерении. Жалко, что нельзя эту образность применить в быту, воссоздав эдакую керосиновую горелку с регулятором пламени и спичками про запас, вкупе с щитом ПК. Никакие меры здесь не примешь. Ни содержание стали в нервных узлах, ни навороченная система кондиционирования чувствительного сердца, не служат гарантом попадания в самый центр души яркой кометы под названием любовь. Но как можно судить о яркости этого феномена, если это обстоятельство наполнено некоторой долей лжи и притворства? Так ли часто получается дать себе правильный ответ на вопрос: что же это со мной? Может просто тоска по светлым дням подпалило больное нутро жаждой новых чувств. Как же тогда быть?

Ещё если оглянувшись назад понимаешь, что это не просто было, что было, да забыло, а действительно что-то яркое, глупое, грустное и просто прошедшее. Не вспыхнувшее вновь случайным знакомым взглядом. К тому же, с присутствием ощущения бессмысленности того, что было. Пустая реальность, пульсирующая разноцветными придумками разных людей. С организмом всё так же, как и с механизмом – если есть в конструкции кнопка, значит нужно на неё нажать. Да и разум наш не для скуки… но, порой, так обидно носить в себе этот огонь, который даже не может обрести определённое имя. Просто горит.

Стоит ещё поведать о паразитах. Они в самом низу сознания точат, переваривают, грызут сущность. Втихаря и незаметно дарят свой яд изначально ослабшему разуму, что умудрился пустить их к себе во дворец свершения своих грандиозных мыслей. И они незаметно творят свои дела. Чёрные черви злости, ненависти и нетерпения порождают страшные энергетические волны, которые никому не приносят пользы. В этом может быть виновата и обида, и та же самая любовь, да что угодно. Их не просто вывести, даже не просто призвать к ответу о смысле этих негативных переживаний с картинками то ли кровавой мести, то ли изначальной резни без особой причины. Здесь соседствует и страх, и ненависть. Всё подземное коварство, что если и проявляет свою силу, то это точно не ведёт к добру.

Всё это носим в себе, на себе или при себе, в кармане и про запас. А так вроде люди, как люди.

Как будто не было радости и какой-то другой подобной шелухи, что обрамляют жизнь в ореол полноценности. Весь пережитый смех не более, чем огранка чёрного булыжника, называющимся судьбой. Который никогда до конца не сточится и когда-нибудь рухнет вниз на голову.

Чем можно сильно дорожить в этой повседневности? Для всех, даже для родных и друзей, ты всего лишь спутник. Который сегодня рядом, а завтра, по каким-либо безусловно веским причинам, отсутствует. И что тогда? Да вокруг полно людей веселее, интереснее и жизнерадостнее. Зачем тогда подстраиваться под чужую судьбу? Сегодня рядом, завтра – уйди. Каждый одинок, каждый один решает в себе вечные проблемы жизни, которые не так сильно соприкасаются с обыденностью, но как-то являются неотъемлемой её частью. Кто-то и не думает об этом вовсе. Конечно, какие мысли, когда такая жизнь! Выживаемость, как необходимость, как верность своей сущности. Ну а что потом? Как можно прожить эту жизнь, чтобы она не стала проблемой? Скорее всего, почти каждый думает, что этот морок не так важен в его жизнедеятельности, когда нужно платить за квартиру, купить новые штаны и подарить что-то на день рождения подруге. И все мы ставим на первый план эти размышления, но как они теребят мою совесть, что так не хочет оставаться здесь!

Машины, трамваи, люди. Выходя на улицу, я постоянно чувствую тот пресс, который создан всеми нами. Эти улицы, на которых так органично уместились дома, проезжие части и сами люди. А где-то ещё и пара-тройка деревьев, что уже также гармонично соприкасаются с индустрией. И все люди, и их творения душат меня в этот момент, не отпускают своим присутствиям, кричат во весь голос, что ТЫ с нами и ТЫ здесь и никуда от этого не деться. ТЫ это МЫ, а МЫ гораздо сильнее и важнее, чем ты…

Чужая музыка в моих наушниках глушит эти слуховые эффекты, но жаль, ничего нельзя предложить взамен эффектам визуальным. Только абсолютная слепота. Розовые или чёрные очки лишь делают цвет, который в единоличной палитре этого мира не естественен. И я иду к людям, они мне нужны, а некоторые даже важны. Так же важны, как спутники. Кто сегодня посмеет оказаться чуть ближе, чем другие, с человеком, чья душа омрачена присутствием общества и одновременно кромсаема одиночеством при отсутствии верного человека, что может быть так похож на меня или же являть собой полную противоположность. Но такие походы к обычным делам нельзя назвать поиском. Что можно найти в этой жизни, когда всё так знакомо и понятно? Согласитесь, не до конца, но вполне понятно то или иное чувство? Нет, всё полностью индивидуально.

Тяжёлый трамвай везёт в своём нутре меня и мои тяжёлые мысли. Стекло окна сквозь свою грязную призму показывает мне кино из мрачных пейзажей с попытками разбавить их жизнерадостными рекламными вывесками. Но этот карнавал с показом реальной возможности улучшить свою жизнь опротивел бестолковостью этих попыток. Когда есть недостаток в чём-то, и ты утоляешь этот недостаток каким-нибудь средством, купленным в магазине, то теряешь свою естественность. Конечно, организму чистой воды и краюшки хлеба, а эго требует минералки за сто рублей и фуагра. Разнообразие вкусов перекрашивает этот мир в разные комбинации цветов, поэтому стоит смириться и с такими взглядами на жизнь, как у меня. Если кто-то где-то принёс в этот мир фломастер красного цвета и написал на бесцветной стене слово «радость», то кто-то должен принести чёрный и написать слово «горе». И каждый знает оба эти слова, но не каждому они присуще в равной степени. Все эти фломастеры из одной коробки.

Снова люди, пьяные, трезвые меняются местами в одном и том же общественном транспорте. Я тоже скоро покину своё место и займу другое. Все привязаны к местам, которые по определению должны быть всегда заняты. Но как правильно занять своё место в жизни? Она такая всеобъемлющая и тесная одновременно. И почти все чувствуют себя не на своём месте. Если представить себя кем-то другим, но находящимся на своём месте, каковы же будут ощущения? Но я должен быть счастлив здесь и сейчас, ибо в своём несовершенном теле я вынашиваю такой подарок, как жизнь. Но как она складывается и отчего такой милый добрый мальчик, который стеснялся других людей и был вежлив в любой ситуации, стал таким хмурым молодым человеком со старой душой, «переварившей» столько мыслей о том, насколько всё неправильно изначально? Все причины такого перевоплощения ясны, но почему они необратимы?

Солнце, будто предчувствуя моё настроение, окончательно скрылось за чёрными тучами. Холодное небо опять разразилось дождём. Уставшие капли обречённо разбивались о землю. Казалось, всё светлое также рушилось вниз. Скука всего существования переживала не лучшие времена. Я вышел из трамвая, закурил. Чужое помещение создавало иллюзию настоящего тепла, где можно снять свою тяжёлую верхнюю одежду с плеч, но невозможно здесь снять с плеч груз своих размышлений, что ночью душат, воруя сон, а днём заслоняют обычный мир своими серыми тенями, не давая всмотреться в то редкое прекрасное, что иногда нас окружает.

Как много счастья вокруг, даже в простых вещах. Настроение из ничего и глупый мой смех преданно скрашивают мою ненависть, мой страх, мою злость, мою боль. Будто и нет всего этого, а есть только я и моя лживая радость, что огромной ширмой заслоняет весь мой душевный хлам. Вся моя горечь из гримасы злости превращается в гримасу пустого веселья. От чего может случиться эта радость? От всего, над чем можно посмеяться, к чему уместна ирония. Вокруг люди, и все они, по-своему, забавны. Преувеличение своего мнения при разборе очевидных вещей, не требующих особого объяснения, нелепо. Забавно наблюдать со стороны, а иногда и скучно, поэтому иногда глупости интереснее денег, имущественных споров, выяснений отношений.

Всё это я переосмыслил и написал ради прикола. Всё вроде бы касается меня, и, одновременно, хочется быть в теме, оставаясь безучастным. Прости, у меня для тебя нет выводов.

* * *

Серёга встретил нас утром на пороге своей квартиры фразой:

– Лучше бы мне в утреннюю кашу насрали.

Мы с Колей Стакановым принесли много пива и веселья. Мы общались, много смеялись. Но Коля видел иногда мою тоску и всё приговаривал:

– Не расстраивайся, сегодня ты на коне, а завтра под конём!

– Но я и сегодня под конём!

– Это тебе только кажется!

А Серёга меня совсем не жалел (это было, кстати, правильнее всего), злился на меня. Мне самому стало противно, что я так поддаюсь своим… чувствам? Он прав, нельзя терять своего достоинства. Нельзя никаким обстоятельствам брать верх над нашей волей, самолюбием, амбициям. Что ж, такой словесный холодный душ меня взбодрил. Тем более с такими угарами. Нога немного побаливала, но так, ничего страшного.

После душевной беседы, подробностей которой я не запомнил, мы стали весело угарать над разными девушками с помощью аськи, пытаясь с кем-нибудь познакомиться. Выходило плохо.

Она: А ты читаешь?

Мы: Читал когда-то, пока книжка в унитаз не упала.

Она: Ты ранимый человек?

Мы: Да, я ранимый человек. Роняю всё время что-то.

Она: Кто тебе дал номер моей аськи?

Мы: Он мне приснился. Я его выиграл в лотерею. Его мне птички выкакали на окне. (варианты)

Она: Какой-то юмор у тебя плоский!

Мы: Нет, он прямой. Как кишка.

Она: Что-то часто у тебя всё в унитаз падает!

Мы: Да у меня вообще вся мебель туда провалилась! Я и сам туда периодически проваливаюсь…

Она: Что-то ты помешан на теме унитаза?

Мы: Да просто в туалет хочется…

Она: Ты глупый что ли?

Мы: Нет.

Она: Иди на х.

Мы: А пошли вместе?

Она: Я из Брянска.

Мы: Поехали в Питер. Вдарим по две баклашки пивка.

Она же: С чего вообще ты решил, что я поеду?!

Мы: Ну… пивка вдарим…

Опять она: А если я тебе по башке этим пивком вдарю?!

Мы: Так ты все-таки приедешь?!:)

Она: А каких авторов ты читаешь? И что они вообще пишут?

Мы: Я читаю (далее называются наши фамилии и фамилии наших знакомых). Они пишут рассказы, стихи, басни, пословицы, сканворды, караоке.

И так далее. Не знаю, но нам было смешно.

На следующий день я приехал домой. Головную боль сняли две бутылки пива. А вот душе не полегчало. Совсем.

Чёрно-белые осколки дней

Разбросаны в памяти осколками слов,

Обрывками взглядов, не ставших теплей

В воспоминаниях несбыточных снов.

Можно оставить всё в серой пыли,

В фотографиях образы прошлого.

Конечно, за всё нас давно простили,

Но почему же ты так встревожена

Моя память, моя больная память?

Как забыть о том, что ты есть?

Мне не исправиться, знаешь теперь.

Сколько можно ещё мне терпеть

Эту злую холодную метель?!

Но не верь, ты и так хороша,

Пока не знаешь, где бездна,

Где вечность на острие ножа,

Как перед ней мне остаться честным?

Если движение твоей руки

Заставляет замертво падать

Таящим льдом солёной воды.

Ну и что же ты делаешь, память?

Знаешь, как себя простить тяжело,

Свою обескровленную душу,

Там где можно найти тепло,

Или всё безвозвратно разрушить?

Гниение людей разношёрстных масс,

Навечно осквернённая земля…

Никто никогда не поверит в нас,

Зато я очень верю в тебя!

В прямолинейном течении лет,

Мы придуманы и снова разлучены.

Знаешь, как тенью заелся свет

В твоём равнодушии зимы?

Я сидел на спинке скамейки у самого входа в парк. Около моей ноги лежал мой рюкзак, и я прижал сапогом его лямку, чтобы не забыть, что он со мной. Внутри него лежало две бутылки пива, третью я держал в руке, иногда прикладываясь к горлышку. Вчера выпало неожиданно много снега. Небо прорвало по-настоящему. Я наслаждался холодным пивом, шмыгал носом, курил и слушал музыку через наушники. Было немного зябко, не мешало бы прогуляться, но я ленился. Белый снег прикрыл мою хандру, либо подействовало пиво. Но мне было как-то легко. Давно такого не было. Будто какая-то недосказанность в жизненных сюжетах, незавершённость историй, ушли на второй план, оказались не так важны в логике происходящего. Жизнь решила немного успокоить меня отсутствием каких-либо событий.

Так было до того момента, пока телефон не известил меня о прибытии смс-сообщения. Я нехотя достал из кармана аппарат, который решил зависнуть, выключив песню группы «Люмен» на строчке «мы не можем быть добрее людей».

Но сообщение я смог открыть и под тишину почти зимнего парка я прочитал то, что мне написала Ульяна. Давненько её корявых строчек не было в моём телефоне. «Привет, Юрка! Как дела? Я никуда не уехала! Может, встретимся?» – написала она.

У входа в парк остановилась вишнёвая «девятка». Из неё выскочила девушка, за ней последовал парень. Они начали ругаться. Мне стало тревожно, я думал, что дело дойдёт до драки. Но девушка просто развернулась и пошла быстрым шагом подальше от него, а парень остался у машины.

– Слышь, коза! Эй! – закричал он ей вслед. – Книгу хотя бы верни!

Девушка остановилась совсем рядом. Я начал её рассматривать. Симпатичная шатенка. Не более, не менее. Более-менее.

Она достала из своей сумки толстую потрёпанную книгу в мягком переплёте, и, не глядя, бросила её в сторону парня.

Книга угодила ему прямо в лоб, который был защищён белой шапкой.

– Трёхочковый! – тихо прокомментировал я.

Парень ловко не дал книжке упасть в снег. Он выбросил её в салон автомобиля, потом сам забрался в его нутро, громко хлопнул дверью и уехал.

Девушка продолжила свой путь по дороге, навстречу мне. Я понял, что отморозил попу и привстал со спинки скамейки. В этот момент мой рюкзак решил свалиться с сидушки в снег. И, по счастливой случайности, девушка то ли поскользнулась, то ли запнулась, то ли просто захотела потанцевать. Она сделала какой-то пируэт, взмахнула рукой, выбросив вперёд сумку, сделала пару шагов и грохнулась вперёд.

Я видел в интернете смешные видео, как падают девушки. И эта девушка упала лицом вниз, как и все остальные. Девушки всегда падают лицом вниз, как бутерброд вниз маслом. Падают, не подставляя перед собой руки. Но я не засмеялся. Я подошёл к ней, помог подняться, подал её упавшую сумку. В её длинных, будто сухих волосах, был снег. На лбу тоже снег. Она отряхнулась, сказала своё «спасибо». Вроде бы, даже попыталась рассмеяться. А я стоял рядом, как дурак, и чуть было не ляпнул свою коронную фразу: «хорошая погода, не так ли?»

– Может, выпьем? – решил сказать я коронную фразу Коли Стаканова.

– В смысле? – не поняла девушка.

– Ну, у меня есть две бутылки пива, и я предложил тебе их выпить.

– А если я скажу, что согласна? – серьёзно сказала девушка.

– Я знал, что так и будет!

– Ну, вот и мой бывший парень говорит, что я скучная.

– Нет, падала ты очень весело, кстати. А по поводу всего остального, то надо просто узнать друг друга получше!

Мы подошли к скамейке, я вытащил из рюкзака две бутылки «Лёвенбрау». Моя початая бутылка свалилась в сугроб, когда я, как стервятник-падальщик, поспешил к жертве гололёда и расстроенных отношений.

Она открыла пиво, сделала небольшой глоток.

– Я почти не пью, – сказала она.

– Я тоже, – соврал я.

– Просто день плохой. Мы с парнем расстались почти месяц назад, а он иногда приезжал, чтобы отвести меня в университет. А я, дурра, пользовалась, экономила двенадцать рублей на проезд. Сегодня он начал обзываться, упрекать. Ну, ты видел. Но, хорошо я ему зарядила книгой?

Она рассмеялась, я поддержал веселье:

– Да, ты выбила страйк!

– В «девятку»!

– Ты любишь футбол? – удивился я. На фоне моего воображения заиграла романтическая музыка, я даже забыл глотнуть пива.

– Люблю. Без фанатизма, но люблю.

– «Зенит»? – не верил я своему счастью. – Ты точно должна была видеть, как они кубок УЕФА взяли!

Она снова засмеялась. Как же мне понравился её смех.

– Я за красивый футбол, за всех сразу!

– Ну, так-то я тоже, – сказал я.

– Мира. Имя такое. Меня так зовут, – сказала она.

– Войн… Война.

– Что за чушь?

– Извини, я – Юра. Просто юмор у меня дурацкий. Думал, Мира. Война и мир. Это как Бонни и Клайд. Сид и Нэнси. Микки и Маус.

– Ладно, я поняла, Юра. Так и запишем: Юра с дурацким юмором.

– Может, ещё что-нибудь запишем? – выразил надежду я.

– Может.

– Например, номер моего телефона?

– А ты ловкий, Юра, – подметила она. – Как Павел Погребняк. Ладно, запишем и номер.

– Думаю, с пивом на учёбу ты не пойдёшь. Прогуляемся? Я обещаю тебя не возить никуда на машине. Тем более, у меня её нет, – я говорил и улыбался. – Как говорила одна моя знакомая: у меня проблема с компьютером, у меня его нет.

– Что за знакомая?

– Это ревность?

– Нет, это не ревность.

– Что была за книга?

– Там сборник книг Ошо. Счастье, это радость, приходящая изнутри, – Мира тоже говорила и улыбалась.

– У меня такое с пивом происходит.

Мы неплохо погуляли. Не напились. Ульяне я ответил поздно вечером, что нам лучше не встречаться. Она ничего не ответила.

Образы. 1\4.

В мире путника ночь. Человек уверенно ковыляет с помощью какой-то дубины по направлению к огоньку, не обращая внимания на стойкие и падающие звезды. Пустыня сменилась полем с сырой желтой травой по колено. Изредка попадаются на пути одинокие деревья.

А тропинки нет. Но я иду на четкий ориентир впереди. И ночью, и днем, набрав хорошую скорость. Надо идти. Но дубину всё равно бросить боязно. И рядом не встречаю никого. Неужели, я вступил на какой-то особенный путь? Но такие отрезки, когда никто рядом не разделяет общую дорогу, есть у каждого. И будет ещё и оживленная магистраль, и глухие дремучие леса. Надо пройти столько, сколько действительно нужно. Ночи очень холодны. Валит пар изо рта. А днем хлещут дожди. Моют голову и мысли в ней. Но ничего, скоро выпадет тёплый белый снег. Здесь он тёплый. Можно будет в нём отоспаться. А пока надо идти, невзирая на мокрую до нитки одежду. Еще должно повезти. По крайней мере, я так считаю.

Со временем идти стало сложнее. Я укрываюсь своими лохмотьями и иду против ветра и ледяного дождя в редеющем лесу. Шмыгаю носом. Плачу иногда, но слёзы сливаются с дождём и стекают в мою душу. Но по ночам, всё также необъяснимо, среди деревьев горит тот самый огонёк. Он не становится ближе. Может, он от меня убегает?

Я зашёл в лес. Холодная вода падала на меня и становилась моей неотъемлемой частью. Холод так привычен, что не мешает моему разгоряченному телу. Где-то с неделю назад, после долгого блуждания в лесной непогоде, мне на миг показалось, что моя упавшая звезда стала немного ближе. Такое, в принципе, невозможно, чтобы среди деревьев постоянно что-то мерцало. Я всеми силами отгонял от себя мысль, что этот огонь убегает от меня. Старался не расстраиваться из-за этого, но всё равно бежал за ним. И во мраке дня и во тьме ночи. Я устал. Я разучился дышать. Но я не разучился бежать.

Я снова падал, даже чаще, чем обычно. Но поднимался и не оглядывался. У меня нет своего пресловутого тёмного тоннеля, зато у меня есть свой лес. И мне он, как ни странно, нравится. Как бы я не боялся, как бы я в сердцах не ненавидел… но гримаса боли и слёз тоже похожа на улыбку. Молодость это то, что мы ни в коем случае не должны терять, в любом случае узнав свою старость. Наши души стары, как мир. Но наше сознание себя такого, именно в такой ситуации и именно в такое время, должно быть молодым.

Я бегу и думаю. И этот огонь мне очень важен. Пусть даже я в нём и сгорю. Смерть не такая важная штука в жизни. Вот я спотыкаюсь, и падаю. Лицом в осеннюю грязь. А дождь бьёт по спине. Что он имеет в виду? Эй, дружище, вставай? Или: на тебе, сука! Но мне всё равно на чужое мнение. Я встаю. Умываюсь в этом же дожде. И понимаю, что устал. Но вдали со мной заигрывает мой огонёк. Я улыбаюсь (это тяжело) и бегу. Мои мысли в кольце. Они повторяются, зато не повторяется мой путь. Я не бегу по кругу. Такое одиночество это удел эгоистов. У меня нет попутчиков. Очень хочется верить, что в этом вечном лесу я один. Конечно, это не так. Лес сам по себе живой. Лес из людей конечно, поактивнее живет, но мне нужно именно это. Именно так. Наверно…

И вот, когда самые последние силы уходят, приходят классические обороты жанра. Я в очередной раз упал. В какую-то странную лужу, в которой отражалось небо. Значит, лес поредел. И лужа на странном покрытии каком-то. Асфальт – услышал я в голове свой же голос. Я стал медленно поднимать глаза. С ресниц капала грязная вода. Дождь на время прекратился.

Я увидел что-то. Я также не знал что это. Но внутренний голос всё объяснил, и мне стало всё очень понятно…

Это дом. Маленькая, но аккуратная избушка. Вокруг неё асфальт. Давно не используемый огород за дорожкой. Скамейка. Вокруг тот же лес, а невдалеке течёт речушка. Огонь заметно потускнел, зато горит он внутри избушки. Светится теплом и уютом. Обычная лампочка.

Я засунул руку в карман и вытащил оттуда ключ. Откуда он у меня я не знал. Значит так надо. На самом деле это очень важный момент предрешённости.

Я открыл дверь. Зашёл в дом. Уютный, тёплый. Закрыл дубовую дверь на прочный засов. Разулся. Не спеша снял с себя мокрую одежду. Умылся нормальной водой из ведра, что стояло на табуретке, изначально выпив чуть ли не половину содержимого. В печке лежали дрова. Спички лежали на полке…

Стало теплее. Я снял всю мокрую одежду. Обтёрся полотенцем и лёг в мягкую пуховую перину. Сразу почувствовал сумасшедшую усталость…

Поднял руку до выключателя. Поставил реле в положение "откл". Свет погас. Я дома. Я сплю.

Образы. 2\5.

И в мире узника всё та же осень.

После падения, он очнулся. Я очнулся. Боли не было. Была только усталость. Дождя тоже не было. Надо мной светило солнце. Я так обрадовался!

Но тут пришла боль. Причём боль в левой ноге. Я приподнялся и увидел, что ногу грызла обычная худая собака. Я, правда, никогда их раньше не видел. Она пыталась вырвать кусок мяса. Моего мяса! Одним ударом гвоздодера, который по-прежнему был в моей правой руке, я проломил ей череп. Потом еле поднялся из грязи, осмотрелся.

День. Осень. Холодно. Вокруг лежит иней. Лужи покрылись корочкой льда. Я почесал нос левой рукой и увидел, что ладонь моя растет заново! И даже пальцы начали понемногу отрастать, пока я здесь валялся! Рёбра уже не доставляли столько неудобств! А разбитая при падении голова практически зажила! Только на ноге свежая кровь. Неужели, я превращаюсь в урода? Неужели, я им стал?

Нет… если уж назвался человеком и до сих пор у тебя вызывают отвращение уродские выходки, значит ты ещё нормальный. Человек – это звучит правильно! Я больше не вернусь в дом, осквернённый уродами. Я пойду по своей дороге, зная, зачем мне своя свобода. Раньше моим в этой жизни была только маленькая комната, а теперь в моих владениях целый мир. Я, немного хромая, пошёл куда-то вдаль. За поле, за лес, за горы…

Интересно, что сейчас творится на моём последнем плакате?

Я шёл по грязи в холоде, в своей и чужой крови, которая постепенно высыхала в потоках встречного ветра. Я сжимал в руке гвоздодёр и улыбался. Меня радовал мой путь.

29, 30. 11.

Отношения с Мирой складываются как-то правильно, причём в этом нет ничего плохого. Мы смотрим футбол, пару раз сходили на рок-концерты. Приятно вспоминать, как мы с Серёгой и Колей Стакановым защищали её от слэма, который принял неожиданно серьёзный масштаб на концерте группы «Слот». Коля пинками отправлял в толпу тех, кто хотел потолкаться с Мирой. Впрочем, я не отставал. Потом это переросло в такое развлечение – вырвись из толпы, получи пинок от кого-то из троих, стоящих в углу с пивом, и влейся в толпу обратно. Но было весело. Мире, вроде бы, тоже понравилось. Она вообще ОК. АнгелОК.

Я подружился с её семьёй. Её дядя обещал меня устроить на хорошую, не пыльную работу охранником на какое-то крутое предприятие. Ещё кто-то из её знакомых продал мне по дешёвке старенькую «Ниву» и теперь я тоже отвожу Миру на учёбу. Мы хорошо ладим, не хочется сглазить. В принципе, и рассказать-то об этом особо нечего.

Что же касается одиночества. То оно осталось. В груди, что называется, дырка размером с Вселенную. Этот мир стоит пожалеть.

Как-то странно всё катится вниз. Я это вижу сам, несмотря на стабильность в быту. Никто не открывал мне этих секретов, не шептал загадочно на ухо об этих падениях. Есть единственный плюс: я всё вижу. Здесь дело не в физиологических свойствах организма (что, в принципе, тоже немаловажно), а в том, что скольжение миров, событий, восприятий, совершенно четко мелькает перед озадаченным сознанием. Важно всё уловить, и, в случае необходимости, увернуться. Жизнь не даст второго шанса. Душа не меркнет до тех пор, пока мы в нее верим. Берегите ваши души! Хотя, под душой стоит обозначать сознание, а не какого-нибудь Каспера, который заточён в твоём туловище.

Смотрел телевизор. Весь обплевался от злости.

Один мать свою убил. Кипятком обварил. Два урода малолеток держали в рабстве и использовали их, как проституток, зарабатывали на них достаточно длительное время. Где-то появился очередной маньяк. Очередной пьяный водитель прервал жизнь пешехода. Родители держали на цепи пятилетнего сына всю его недолгую жизнь. Кроме как гавкать он ничего не умеет. Пьяные девки убили парня, нанеся ему сто пятьдесят ножевых ранений. Потом разрезали его тело на части и закопали по отдельности. Подростки сняли на мобильник очередное избиение своего одноклассника. И так далее и тому подобное. Это всё очень ужасно. Нельзя же так. Это всё наше общество. Общее.

Но был и хороший сюжет. Обычный парень в дутой спортивной куртке "адидас" и стремной шапке-гондонке с дебильным выражением лица оказался и героем, и преступником одновременно. Ещё недавно он отжимал мобильники, но сегодня услышал крики о помощи, и внутри него всё переменилось – он спас кого-то от такого же грабежа. Надеюсь, хоть он стал лучше в этом мире.

Будто во главе мира глупость. И больше ничего. Одни – убийцы, другие – жертвы, третьи – зрители. Вот такой вот треугольник лицемерия и ханжества. Очень страшно понимать внутри чего ты находишься. И у кого постепенно перенимаешь манеры. Внутри меня такая злость и отчаяние. Вот так незамысловатая телевизионная передачка, коих десятки на нашем тв, испортила мне настроение. На весь оставшийся день. А осадок на оставшуюся жизнь остался таким же – ни прибавилось, ни убавилось.

Хорошо, что мою жизнь, эту рваную газету, которую ветер гоняет по пространству этого мира, кто-то поднял своей нежной рукой. Так я перестал быть макулатурой. Спасибо, Мира.

Но я никогда не забуду это чувство, когда ты что-то строил внутри себя и любовно наблюдал за результатом своих трудов, и, на минуту, отвлекся, чтобы по возможности ещё прочнее завязать шнурки и вступить в светлое будущее… твоя постройка в этот момент взяла и развалилась. Вот так, в пух и прах. И никакое солнце уже не хочет вставать над такими руинами. Каких гастарбайтеров ругать за это? Только себя. Это я говорю про неоправданные ожидания от людей. Их быть не должно.

Если бы после каждых наших поступков рождались, например, дети, подстать этим поступкам по внешности, и визуально ходили бы всегда за нами, и каждый бы их видел… интересно, какие уроды бы бродили за нашими человеческими обликами? Вот у меня, наверное, точно монстр-шоу бы был, а не детишки. Но, как знать, вдруг и у других не лучше. Но я же позволил себе нас всех сравнивать, значит и у меня не всё в порядке. В структуре души (сознания) заложены тонкие серебреные нити, задевать которые нельзя и обращаться нужно с ними очень осторожно.

И хочется верить, что утверждение, что жизнь нам даётся один раз, не совсем верно. Ощущаем мы её, наверное, как один раз, а существуем постоянно. Всё очень важно. Каждое слово, каждый поступок. Мы делаем сами свое существование. Сами строим себе будущее – то, чего мы достойны. Это очевидно. Так вот, я себе программирую большое счастливое будущее, а веду себя, как чмо. Нестыковочка. Надо что-то делать.

Мы можем ходить, поэтому почему бы нам не выйти? Здесь не физиология, а только психология. Только жизнь, дарящая нам эти уникальные моменты затруднения. Мы в силах, если адекватно воспринимаем свои силы. А вот здесь уже проблема, но если есть осознание этой проблемы, так что же сомневаться? Я не веду себя к простым решениям. Сначала, заговаривают, задабривают рану, а потом уже из нее вынимают пулю. Пора вытащить эти пули, занозы, гвозди. А? Но настраиваясь на лучшее нельзя мнить себя лучшим.

Я сказал Мире самое откровенное, что мог сказать. А вообще, только мат является более искреннем и точным выражением эмоций. Это так неправильно. Зато фраза "я тебя люблю" (что я и сказал, не мат, нет-нет) по-другому, наверное, и не звучит. Никакого мата, никаких излишеств. Но это такая фраза… её можно сказать по-разному, но почувствовать её можно только по одному душевному стандарту. Она так тяжело даётся. Нельзя её кидать. Мы подчинены этой фразе и дай Бог (видимо, Бог вернулся в моё сердце?), чтобы сказав её честно, ты услышишь не менее честный ответ. Тогда всё, круг замыкается, и есть смысл существования в какой-то более развитой оболочке. И в этом есть совершенствование.

Но всё также тяжело следить за этим миром. Он какой-то хреновый что ли. И мы подстать ему. Неразлучные демоны и ангелы. Кто из нас кто? Вроде, если присмотреться, то над каждым из нас нимб светится. Но держится он, похоже, на козлиных рогах. И эти рога не от измен наших возлюбленных, а от своей чертоподобности. Но что это спина чешется? Крылья мешают? Ох, и неудобно чесаться копытам-то…

Пишу этот дневник урывками, и мне всё больше кажется, что пора с этим завязывать. Это та рукопись, которой можно отмахаться от тоски и предъявить при входе в ад, как проездной. Также, с помощью неё можно получить оплеуху у личного психолога и исключение из комсомола. Ещё эти шедевры можно использовать, как туалетную бумагу, правда вся злость может негативно повлиять на ранимую поверхность жопы. Но, всё-таки, это произведение должно пахнуть скорее лекарствами, чем говном. И не какими-нибудь транквилизаторами, а шалфеем, мятой, зверобоем и т.д., ну, в общем, тем, чем пахнут рецепты крутых аутентичных знахарей. Правда, руки и мозги всё равно испачкаются. Лучше не трогать, лучше почитать поверхностно. Это всё выплюнуто и не должно быть съедено. Я напечатал это, и не хочу перечитывать. Ведь главное помнить, что время не любит, когда его убивают.

Когда-нибудь можно получить всё и сразу. Только вряд ли ты будешь счастлив. Вряд ли до тебя дойдёт вся светлость и чистота момента, когда обратный отсчет времени не несёт в себе подвоха. И это совершенно не обязательно конец пути. Главное, узнать самого же себя в своей собственной жизни…

Как много верных истин не в самой жизни, а в её понимании. Насколько грамотно само существование. Получай прямо в лоб! Мы окружаем себя только теми людьми и вещами, которых достойны. Если хочешь поменять что-то… меняй! Справедливость есть, только мы её не поймем. Это тебе не зуб за зуб, око за око, это значительно более сложная систематизированная проекция событий, в значительной степени влияющих на нас. Важно всё принять. К каждому приходит время прочувствовать всю черствость этого мира и узнать в лицо своё одиночество. Мы одиноки, но мы не одни. Благодарите всех за всё. Ненавидьте всех за всё. Будьте счастливы. Это так просто и так невозможно. Ты часть всего этого, но ты индивидуален. Ты есть во многих пространствах, но нигде тебя нет единого целого. И везёт тому, кто везёт. И расправят крылья змеи. Да всё, что угодно, но только не смерть.

2.12.

И вот мой очередной день в самой главной реальности. Я вижу это важное, наверное, утро и думаю о том, что пора завязывать с этим повествованием. Не буду подводить каких-либо громких итогов, просто хочу сказать, что и я узнал свое одиночество. Оно достаточно неприятное. Это не разлука с, как её там, Ульяной, это ощущение того, что ты просто потерялся в этой жизни. Что-то на уровне химии, не верьте в басни про душу. Она не материальна, в отличие от организма, который может серьёзно сбоить. Вот и всё. Никогда не знаешь, сколько ещё осталось жизни. Может, это последняя капля? А, может, впереди ещё множество лет? Главное, что жизнь не посылает нам тех трудностей, с которыми мы не могли бы справиться – ладно-ладно, это неправда.

Я не имею права утверждать, что я с достойностью вышел из своей депрессии, но, так или иначе, я здесь. И у меня есть всё. Тот минимум, что не дает стать психологическим бомжем и тот максимум, которого хватает для обычного счастья. Улыбаться так важно.

Хотелось бы, конечно, раздать всем часть той глупости, которая происходит в моей жизни, но у каждого найдется своя. Мы все очень умны до безобразия, и никто не хочет говорить о своей глупости. Жизнь растает и что останется? Поступки. Резаные вены, опрокинутые стаканы, брошенные на ветер слова, обиженные личности, отдавленные в общественном транспорте ноги, забытые мечты…

Себя можно жалеть, но не долго. И если ты насупил в говно по самые уши, то постарайся в первую очередь вытереть лицо, и чтобы никто не видел, как ты этим всем наелся. И чаще мойте руки.

Надо радоваться тому, что есть. И не думать трагически о том, чего нет, и не будет. Больше мечтать, ведь мечты проектируют будущее! Желания загадывать можно и нужно. Они имеют свойство сбываться. Надо думать всегда головой (это очень важный совет). И когда совсем плохо, то не нужно искать кого-то вокруг себя, найди сначала того, кто смог бы тебя выслушать внутри себя самого. И знай, что рядом всегда есть люди, которые оценят твои слова. Чаще улыбайся, хотя бы не другим, так самому себе. Мы живем много раз, но каждый раз для нас последний. Я не учитель, я просто консультант. Самому себе. Тараканы из моей головы выползают на страницы этого шедевра неслышной литературы, оценят которую лишь долгие часы моих раздумий над ценой такой бесценной вещички, как Жизнь.

Иду на работу, и не хочу курить, хочу лететь!

17, 18. 07.

Иногда в заметках телефона попадается эта рукопись. Перечитал, вспомнил, что было. Почему-то захотелось позвонить Асе, узнать, как у неё дела. Дела Ульяны не интересуют, она раз в пару месяцев мне что-то пишет. Хорошо, что про это всё не знает Мира. А я просто угараю. Как я вообще мог переживать из-за расставания с Ульяной?

Всё-таки позвонил на следующий день Асе. Трубку взяла какая-то пожилая женщина. Я робко попросил Асю к телефону, а мне ответили, что Ася умерла. Спросили, кто её спрашивает. Я промолчал. Помнил это старушечье «алё», и сам был совсем не «алё» от её слов. Моя болезнь отступила, а Асе, похоже, не повезло.

Много пустых слов в голове, но не хочу ничего писать по этому поводу. Пойду выпью.

Эпилог.

Два бомжа сидели у костра и пили какую-то гадость. Один смотрел на огонь, другой что-то читал в телефоне, который он вытащил у пьяного парня, что так неаккуратно уснул под мостом. Была жаркая ночь.

– Багданыч, ты чего, ещё не продал этот телефон?

– Неа, – ухмыльнулся бородатый бомж, у него было хорошее настроение.

– А чё так, Багданыч?

– Да я тут в заметках нашёл дневник этого парня. Читаю, интересно.

– Что за дневник, с оценками что ли?

– Тупой ты, Иваныч! Это он про жизнь свою пишет! Молодой ещё, много у него эмоций, чувство несправедливости! Это, как его там… депрессия! Он просто жизни ещё не знает, глупый ещё! Меня чем-то в молодости напоминает! Прям, как я! Дочитаю всё и продам телефон. Сотру дневник, а то не гоже. Продам, и чего-нибудь хорошего выпьем!

– Пошёл ты в задницу, Багданыч, – заторможено ответил Иваныч. – Сам ты тупой! Продавай быстрее нахрен!

– Дочитаю и продам, выпердень бездуховный ты!