Kitobni o'qish: «Кризис короны. Любовь и крах британской монархии»

Alexander Larman

THE CROWN IN CRISIS

Countdown to the Abdication

Опубликовано с согласия Johnson & Alcock Ltd. и The Van Lear Agency

© Alexander Larman, 2020

© Жукова Е. О., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

КоЛибри^®

* * *

Захватывающая хроника… Мистер Ларман живо воссоздает своих персонажей в динамичной, живой постановке драмы. Читается как хороший политический триллер.

Wall Street Journal

Увлекательное многослойное исследование кризиса отречения от престола 1936 года и многоликого окружения короля Эдуарда VIII.

Kirkus Reviews

Читатели, интересующиеся историей Великобритании и королевской семьи, а также поклонники сериала «Корона» получат огромное удовольствие от этой глубокой и познавательной книги.

Library Journal

Превосходное, хорошо написанное, глубокое исследование. Это динамичная история отречения от престола, которая воссоздает национальную и личную драму с участием принцев, шарлатанов, светских львиц, придворных, газетных магнатов, политиков и авантюристов. Книга одновременно душераздирающая и гламурная, научная и очень увлекательная.

Саймон Себаг-Монтефиоре, автор книги «Романовы»

Ларман сочетает личное с политическим, высокий драматизм с низкими моральными принципами и создает захватывающий и всеобъемлющий рассказ. Любой, кто хочет углубить свое понимание одного из ключевых событий XX века, отголоски которого до сих пор звучат в нашей памяти, должен прочитать эту увлекательную и подробную книгу.

Энн Себба, автор книги «Эта женщина: Жизнь Уоллис Симпсон, герцогини Виндзорской»

Действующие лица

Королевская семья и приближенные

Эдуард Альберт Кристиан Георг Эндрю Патрик Давид, позднее Эдуард VIII, позднее герцог Виндзорский, из принца – в короля, из короля – в герцога

Принц Альберт «Берти» Георг, герцог Йоркский, позднее Георг VI, младший брат Эдуарда

Георг V, покойный король, отец Эдуарда

Королева Мария, мать Эдуарда

Принц Георг, герцог Кентский, младший брат Эдуарда

Принц Генри, герцог Глостерский, младший брат Эдуарда

Мария, Королевская принцесса, графиня Хэрвуд, младшая сестра Эдуарда

Карл Эдуард, герцог Саксен-Кобург-Готский, кузен Эдуарда

Луис Маунтбеттен, кузен Эдуарда

Елизавета, герцогиня Йоркская, жена Берти

Принцессы Елизавета и Маргарет, дети Берти и племянницы Эдуарда

Уоллис Симпсон, ставшая для Эдуарда той самой Еленой Троянской

Граф Уинфилд Спенсер-младший, первый муж Уоллис

Эрнест Симпсон, второй муж Уоллис

Бесси Мерриман, тетя Уоллис

Фреда Дадли Уорд, бывшая любовница Эдуарда

Тельма Фернесс, любовница Эдуарда до Уоллис

Алек Хардинг, личный секретарь Эдуарда VIII

Хелен Хардинг, жена Алека

Сэр Годфри Томас, помощник личного секретаря Эдуарда VIII

Алан «Томми» Ласселс, помощник личного секретаря Эдуарда VIII

Джон Эйрд, королевский конюший

Адмирал сэр Лайонел Хэлси, королевский конюший

Мэйбелл Огилви, графиня Эйрли, фрейлина королевы Марии

Улик Александер, придворный

Перегрин «Перри» Браунлоу, камерге́р Эдуарда

Сэр Эрик Мьевиль, личный секретарь Берти

Эдвард Пикок, генеральный казначей герцогства Корнуолл

Клайв Уиграм, барон Уиграм, бывший личный секретарь короля

Сэр Уильям Фишер, адмирал и главнокомандующий флотом

Юристы

Уолтер Монктон, юрист и советник Эдуарда VIII

Сент-Джон «Джек» Хатчинсон, барристер Джорджа Макмагона

Альфред Керстайн, солиситор Джорджа Макмагона

Сэр Дональд Сомервелл, генеральный атторней

Теодор Годдард, солиситор Уоллис по делу о разводе

Роберт Эгертон, клерк Годдарда

Норман Биркетт, адвокат по бракоразводным процессам Уоллис

Сэр Энтони Хоук, судья Высокого суда

Джордж Аллен, солиситор Эдуарда

Сэр Томас Барнс, Королевский проктор (представитель Короны в суде)

Пресса

Лорд Бивербрук, газетный магнат

Лорд Камроуз, владелец газеты Daily Sketch

Лорд Ротермир, владелец газеты Daily Mail

Эсмонд Хармсворт, его сын и председатель Ассоциации владельцев газет

Бернард Рикатсон-Хатт, главный редактор The Reuters

Джеффри Доусон, редактор The Times

Джон Рейт, генеральный директор BBC

Х. Л. Менкен, колумнист Baltimore Sun

Политики

Стэнли Болдуин, премьер-министр Великобритании

Клемент Эттли, лидер Лейбористской партии

Дэвид Ллойд-Джордж, бывший премьер-министр Великобритании

Рамсей Макдональд, бывший премьер-министр

Невилл Чемберлен, канцлер казначейства

Энтони Иден, министр иностранных дел

Дж. К. К. Дэвидсон, канцлер герцогства Ланкастерского

Сэр Джон Саймон, министр внутренних дел

Дафф Купер, военный министр

Сэр Роберт Ванситтарт, постоянный заместитель министра иностранных дел

Дэвид Линдси, граф Кроуфорд, бывший главный парламентский организатор от консерваторов

Уинстон Черчилль, политик-консерватор

Сэр Сэмюэл Хор, первый лорд адмиралтейства

Сэр Хорас Уилсон, высокопоставленный государственный служащий и помощник Болдуина

Роберт «Боб» Бутби, политик-консерватор

Эдвард Спирс, политик-консерватор

Томас «Томми» Дагдейл, личный секретарь Болдуина

Лео Эмери, политик-консерватор

Генри Марджессон, главный парламентский организатор от консерваторов

Освальд Мосли, лидер Британского союза фашистов

Адольф Гитлер, фюрер Германии

Иоахим фон Риббентроп, посол Германии в Великобритании

Константин фон Нейрат, министр иностранных дел Германии

Фриц Хессе, пресс-атташе посольства Германии

Сэр Эрик Фиппс, посол Великобритании в Германии

Кемаль Ататюрк, президент Турции

Сэр Рональд Линдсей, посол Великобритании в Соединенных Штатах

Религия

Космо Лэнг, архиепископ Кентерберийский

Альфред Блант, епископ Брэдфорда

Высшее общество

Леди Мод «Эмеральд» Кунард, светская львица, симпатизирующая Германии

Генри «Чипс» Ченнон, политик-консерватор и мемуарист

Диана Купер, жена Даффа, «самая желанная женщина в Англии»

Сесил Битон, светский фотограф и мемуарист

Сэр Морис Дженкс, лорд-мэр Лондона

Баттеркап («Лютик») Кеннеди, также известная как Мэри Кирк, подруга Уоллис и Эрнеста Симпсон

Гарольд Николсон, политик-консерватор и мемуарист

Люси Болдуин, жена премьер-министра

Вернон Келл, основатель и первый директор MI5

Джон Оттауэй, глава детективного отдела MI5

Томас Аргайл «Тар» Робинсон, оперативник MI5

Кэрью Робинсон, сотрудник Министерства внутренних дел

Герман и Кэтрин Роджерс, друзья Уоллис

Осберт Ситуэлл, писатель и острослов

Маргарет «Тетя Мэгги» Гревилл, светская львица

Сибил Коулфакс, светская дама

Прочее общество

Гай Трандл, продавец автомобилей и друг Уоллис

Джордж Макмагон, несостоявшийся королевский убийца

Мэй Макмагон, его жена

Элис Лоуренс, поклонница королевской семьи и патриотка

Энтони Дик, специальный констебль полиции

 
Давайте сядем наземь и припомним
Предания о смерти королей.
Тот был низложен, тот убит в бою,
Тот призраками жертв своих замучен,
Тот был отравлен собственной женой,
А тот во сне зарезан – всех убили.
Внутри венца, который окружает
Нам, государям, бренное чело,
Сидит на троне смерть, шутиха злая,
Глумясь над нами, над величьем нашим.
Она потешиться нам позволяет:
Сыграть роль короля, который всем
Внушает страх и убивает взглядом;
Она дает нам призрачную власть
И уверяет нас, что наша плоть
Несокрушимая стена из меди.
Но лишь поверим ей, – она булавкой
Проткнет ту стену, – и прощай, король!
Накройте ваши головы: почтенье
К бессильной этой плоти – лишь насмешка.
Забудьте долг, обычай, этикет:
Они вводили в заблужденье вас.
Ведь, как и вы, я насыщаюсь хлебом,
Желаю, стражду и друзей ищу,
Я подчинен своим страстям – зачем же
Вы все меня зовете «государь»?¹
 

Введение

8 декабря 1936 года Ивлин Во так отозвался о саге отречения в своем дневнике: «Симпсоновский кризис – истинное наслаждение для всех!» В его словах сквозило ликование. «В лечебнице у Мейди, – продолжал он, – сообщают о явном улучшении самочувствия у всех взрослых пациентов. Едва ли они застали хотя бы одно событие, которое принесло так много радости – и никаких страданий». В этом остроумном и несколько легковесном наблюдении Во была доля истины. Однако если для одних радость и впрямь была безмерна, то страдания, уравновешивающие ее для других, были столь же сильны.

События того года не имели прецедента в истории Англии. До Эдуарда VIII на троне восседали самые разные монархи: гнусные и героические, невежественные, тщеславные и святые. Но история еще не знала короля, отринувшего корону ради брака. Если же прежние властители, желая взять в жены избранницу, сталкивались с общественным порицанием, они не гнушались грубой силы.

Однако для Эдуарда столь радикальное изменение общественных устоев было невозможно – ему не досталось проницательного и сговорчивого советника, способного претворить в жизнь его вожделенные реформы. Вместо этого ему пришлось иметь дело с объединенным фронтом могущественнейших деятелей Британии, многие из которых пытались сорвать его замыслы. Мотивы одних были продиктованы принципами, других – личной неприязнью. Борьба, казалось бы, была неравной, но Эдуард все-таки был королем, а еще – обладал несомненной харизмой и неотразимым обаянием. В развернувшейся схватке умов и влияний силы уравновешивали друг друга. До самого исхода кризиса ни одна из сторон не могла предвидеть триумфа, и даже когда шаткое перемирие, для Эдуарда обернувшееся, по сути, сдачей позиций, ознаменовало победу консервативного истеблишмента, этот триумф был оплачен немалой ценой для самих победителей.

Недооценили они и ту силу, что таилась в женщине, едва не сокрушившей монархию: Уоллис Симпсон. Едва ли не самая фотографируемая и обсуждаемая женщина своего времени, вплоть до самой кончины в 1986 году, она тем не менее снискала репутацию амбициозной искательницы наживы. Сегодня все более весомыми становятся аргументы тех, кто склонен видеть в ней фигуру, предвосхитившую феминистическое движение, предлагая взглянуть на Уоллис как на женщину, сумевшую утвердиться в патриархальном обществе, получив влияние благодаря интеллекту и целеустремленности. В то же время не утихают споры о ее роли как искусной манипуляторши, хладнокровно использовавшей уязвимость короля в своих интересах, пренебрегая государственными соображениями. Я же считаю, что элементы истины есть в обоих подходах, равно как и в многообразии нюансов, что лежат между этими крайностями. И при всем значении любовной линии Эдуарда и Уоллис для понимания событий было бы опрометчиво сводить к ней все причины отречения.

Изначально эта книга задумывалась как биография Уолтера Монктона, одной из ключевых фигур в драме отречения. Погружаясь в исследование жизни Монктона и его роли в кризисные дни, я осознал, что отречение стало не просто кульминацией его судьбы, но и поворотным моментом для многих, кто оказался вовлечен в этот водоворот событий. Имя личного секретаря короля, Алека Хардинга, вряд ли сохранилось бы в памяти потомков, если бы не его экстраординарные, граничащие с предательством, действия в отношении своего монарха. И уж точно канул бы в Лету Джером Браниган, известный также как Джордж Макмагон, если бы не его таинственное покушение на Эдуарда в июле 1936 года, загадка которого не разгадана до сих пор.

По мере того как я углублялся в изучение мемуаров (опубликованных и сохранившихся в архивах) участников кризиса, а также газетных свидетельств тех лет, передо мной разворачивалась картина все более многогранная и противоречивая. Почему Эдуард не смог принять решение об отречении единолично, как только стало очевидно, что Уоллис не суждено стать королевой? Какая власть была у нее над ним? Какими были отношения короля с его ближайшим окружением? Кто были его союзники, а кто – противники? И эти вопросы влекли за собой новые. Почему Эрнест, муж Уоллис, оставался безучастным наблюдателем? Что на самом деле чувствовала Уоллис, оказавшись в центре бури? Что же представляла собой «Королевская партия» и насколько близка она была к свержению правительства? Почему Стэнли Болдуин и лорд Бивербрук питали друг к другу столь непримиримую ненависть? Имел ли Эдуард в действительности нацистские симпатии? И наконец, что заставило тайного агента MI5 покуситься на его жизнь?

Для меня стало большой честью погрузиться в изучение редких архивных источников, многие из которых были рассекречены лишь недавно, а некоторые и вовсе впервые обнародованы на страницах этой книги. Я смог провести интервью с теми, кто знал Эдуарда и Уоллис, изучить обширную коллекцию дневников, писем и свидетельств очевидцев кризиса отречения, что позволило мне выстроить собственную, надеюсь, обоснованную интерпретацию событий. Исследование одного из самых драматичных периодов в истории Англии стало для меня откровением и бесценным опытом. Я искренне надеюсь, что эта книга станет достойным итогом моих изысканий и что ее выводы и открытия окажутся столь же неожиданными и захватывающими для читателя, как когда-то для меня, ее автора.

Справедливости ради стоит отметить, что некоторые из этих выводов могут показаться неоднозначными. Признаюсь, я так и не смог проникнуться чувством симпатии к Эдуарду VIII, хотя, к своему удивлению, был тронут до слез, читая в Виндзорском замке исполненные скорби письма, адресованные ему друзьями и почитателями в дни, когда он готовился сложить с себя королевские полномочия. Не разделяя, однако, той крайней неприязни, свойственной премьер-министру и придворному Томми Ласселсу, которые открыто желали смерти Эдуарду еще до коронации, я все же склонен считать Эдуарда одной из самых заурядных фигур на британском престоле. И в судьбоносный момент начала Второй мировой войны стране, несомненно, повезло обрести во главе куда более ответственного и достойного монарха – Георга VI.

Во многом благодаря блестящей игре Алекса Дженнингса и Дерека Джекоби, воплотивших образ герцога Виндзорского в первых трех сезонах сериала Питера Моргана «Корона» (The Crown), у многих сложилось достаточно отчетливое представление, каким он стал в зрелые годы. Актеры их калибра и глубины способны наделить благородством даже самые неприглядные натуры, кроме того, Эдуард искусно перековал свой образ, представ умудренным жизнью государственным деятелем, безупречно одетым, ревностным блюстителем королевского этикета – разумеется, в той мере, в какой это соответствовало его личным пристрастиям. О его, прямо скажем, не самой выдающейся монаршей службе предпочитали не вспоминать публично, за исключением тех редких случаев, когда на горизонте маячил внушительный гонорар. И все же именно события 1936 года определили его дальнейшую судьбу – и его репутацию.

Стремясь к объективности и справедливости, я не мог не отметить его обаяние и харизму, как и то, какую неподдельную любовь и преданность он внушал людям, превосходящим его по всем статьям. При всем этом я не могу заставить себя восхищаться человеком, которого даже друг Монктон характеризовал как верующего в некое божество, которое «подкидывает ему козырей и не ставит преград никаким его желаниям». В конечном счете, он жил лишь ради собственных прихотей и удовольствий, ожидая, что его воля будет исполняться беспрекословно и незамедлительно. Как писал его личный секретарь Алек Хардинг, «едва ли стоит удивляться, что за десять месяцев непрестанной работы и тяжкого бремени ответственности он так и не снизошел до слова благодарности или признательности в адрес кого-либо из своих служащих». Иные, возможно, проникнутся к нему бо́льшей симпатией; его мемуары, написанные гострайтерами, «История короля» (A King’s Story: The Memoirs of H.R.H. the Duke of Windsor K. G.), представляют его личное, неизбежно пристрастное, видение кризиса.

И все же эта книга не просто история Эдуарда или Уоллис. Она – летопись переломной эпохи в британской истории, когда рухнули устоявшиеся представления о королевском достоинстве и долге, и образовавшаяся в результате нравственная и общественная пустота едва не ввергла страну в хаос, превосходящий самые мрачные пророчества современников. Благополучное разрешение кризиса стало свидетельством как традиционных добродетелей британского характера – стойкости, изобретательности и мужества, – так и менее афишируемых, но столь же неотъемлемых черт национального сознания, таких как лицемерие и отступничество. Такова была цена спасения трона. И в преддверии надвигающейся международной катастрофы мало кто осмелился бы поспорить задним числом с тем, что цена эта, сколь бы беспрецедентной она ни была, была заплачена не зря.

Оксфорд, февраль 2020 года

Пролог
«Добудь мне английский союз»

Это был беспрецедентный шанс перекроить мировой порядок.

Два человека, встретившиеся в уединенной комнате в Байройте 21 июля 1936 года, оба не понаслышке знали о неприглядной изнанке общества. Первый, бывший торговец вином, взмыл к нынешним впечатляющим высотам рейхсминистра – чрезвычайного и полномочного посла – лишь благодаря готовности льстить всякому, от кого зависело его продвижение. Враги презирали его, считая его не более чем выскочкой и подхалимом, но он знал, что их презрение – ничто в сравнении с благосклонностью человека, сидящего напротив: фюрера Германии. Иоахим фон Риббентроп и Адольф Гитлер встретились, чтобы определить, какая из имевшихся у Гитлера дипломатических должностей могла бы удовлетворить амбиции потенциального посла.

Риббентроп долгое время грезил о кресле статс-секретаря Министерства иностранных дел, однако Гитлер не спешил одаривать своего сподвижника столь высокой наградой. Несмотря на значительное доверие к Риббентропу, фюрер сознавал, что найдутся те – и в первую очередь действующий министр иностранных дел Германии Константин фон Нейрат, – кто воспротивится подобному назначению. Взамен Гитлер решил предложить Риббентропу другую должность, которая, как оказалось впоследствии, была не менее важной: пост посла в Лондоне. Это место, освободившееся после смерти предыдущего посла Леопольда фон Хёша несколькими месяцами ранее, сулило амбициозному и влиятельному человеку большие возможности.

Для Риббентропа как англофила, коллекционировавшего английские книги и свободно говорившего на этом языке, это назначение было большой честью. Пусть первоначальное разочарование от упущенной, казалось бы, более престижной должности и кольнуло его самолюбие, он быстро свыкся с новой перспективой. Гитлер недвусмысленно дал понять жаждущему власти Риббентропу, что публичная поддержка его режима в Лондоне станет триумфом неслыханных масштабов, и намекнул, что в случае успеха его ждет пост министра иностранных дел, взамен фон Нейрата.

Прощаясь, Гитлер, по преданию, обронил: «Риббентроп, добудь мне английский союз»².

Десять лет спустя Риббентроп жалко ютился в камере нюрнбергской тюрьмы в ожидании неминуемой участи, которая настигла его 16 октября 1946 года. Как же далек был этот мрачный каземат от роскошного дома в Далеме под Берлином, где некогда кипела жизнь! В тюремной камере, сочиняя свои полные самообмана и лжи мемуары, Риббентроп предавался воспоминаниям о своих сокрушительных провалах. Посольство в Англии, без сомнения, занимало в этом списке важное место. Будь он чуть менее тщеславен и заносчив, он мог бы извлечь ценный урок из встречи в Берлине в августе 1936 года с сэром Робертом Ванситтартом, заместителем государственного секретаря по иностранным делам. Ванситтарт, прочитав «Майн Кампф»³, был потрясен ею, полагая, что «ничто, кроме изменения переворота в немецких убеждениях, не сможет предотвратить новую катастрофу, но на это, увы, надежды мало, ибо истинная сущность немцев неподвластна переменам»⁴.

Даже когда Риббентроп нудил, что «Гитлер предложил уникальную возможность для поистине нерушимого союза между Германией и Британией… Фюрер искренне стремится к взаимопониманию на основе равенства»⁵, он словно в упор не замечал презрительной усмешки и глубокого скепсиса, застывших в глазах собеседника. Возможно, пелена самообмана спала с его глаз лишь в Нюрнберге, когда в зале суда прозвучали слова Ванситтарта: «Я никогда не был сторонником соглашения с Германией, ибо немцы в редких случаях держат свое слово»⁶. И только тогда Риббентроп огрызнулся, заявив: «Полагаю… политика Гитлера была лишь следствием политики, проводимой Ванситтартом в 1936 году»⁷.

Когда 26 октября 1936 года Риббентроп прибыл в Лондон, воздух в городе был наэлектризован, атмосфера накалена до предела, хотя к Германии это не имело почти никакого отношения. Газетный магнат лорд Бивербрук, всегда чутко улавливавший настроения своей читательской аудитории, утверждал, что простому обывателю дела нет до Гитлера, что он для них – лишь «политический феномен, который скоро канет в Лету»⁸. Пророчества о провале посольства Риббентропа звучали задолго до его приезда. Сэр Эрик Фиппс, британский посол в Германии, еще за две недели до этого в письме Ванситтарту предрекал фиаско. Фиппс писал, что фон Нейрат «не на шутку обеспокоен… [они] с тревогой взирают на его лондонскую миссию, ибо он начисто лишен уважения к устоявшимся традициям и чувства времени»⁹.

Риббентроп оправдал худшие ожидания. Едва вступив на новую должность, он начал допускать промах за промахом, превращая каждый свой шаг в дипломатический конфуз. Чего стоила хотя бы его попытка вскинуть руку в нацистском приветствии в Даремском соборе, когда грянул гимн «Славные дела Твои воспеваются», исполняемый на мелодию, до боли напоминающую «Германия превыше всего»! Вскоре за ним прочно закрепилось прозвище «посол Брикендроп»¹⁰, и с каждым днем он все больше и больше компрометировал свой высокий пост и ставил в неловкое положение своего фюрера. Бывший премьер-министр Дэвид Ллойд Джордж, не стесняясь в выражениях, заявил о нем: «Этот человек не способен вести политическую беседу на равных, а уж представлять свою страну на международной конференции – это и вовсе не для него. Он там будет как слепой котенок, беззащитный перед любым мало-мальски сообразительным противником»¹¹. Чтобы назначение было хоть в какой-то степени оправданным, Риббентропу нужен был громкий дипломатический успех, прорыв, который затмил бы все его предыдущие неудачи. И он нашел, как ему казалось, человека, заинтересованного в тесном англо-германском сближении, «своего рода английского национал-социалиста»¹². К счастью для Риббентропа, этим человеком оказался сам король Англии.

Новый монарх, Эдуард VIII, унаследовал корону 20 января 1936 года, после смерти своего отца, Георга V. Статный красавец, обладавший неотразимым обаянием и юношеским задором, Эдуард был любимцем публики, он словно вдохнул в чопорный королевский двор струю свежего воздуха, привнеся в него немного блеска и очарования. Поговаривали, что он не прочь опрокинуть пару-тройку коктейлей в ночных клубах, да и в обществе прекрасных дам чувствует себя весьма непринужденно. Именно его неутолимая страсть к cherchez la femme¹³ создавала в Лондоне в конце 1936 года атмосферу тревожного ожидания, хотя Риббентроп поначалу и не подозревал о масштабах надвигающейся бури.

Король, ко всему прочему, оказался убежденным националистом, не чуждым порой и ксенофобии. В письме 1921 года к своей возлюбленной Фреде Дадли Уорд он позволил себе крайне нелестно высказаться об австралийских аборигенах: «самые отвратительные создания, которых я когда-либо видел… почти обезьяны». Он водил дружбу с Освальдом Мосли, харизматичным лидером Британского союза фашистов, и, согласно полицейскому отчету от марта 1935 года, с явным интересом расспрашивал Мосли о «силе и политической программе» БСФ¹⁴. Ему также приписывали симпатии к Гитлеру, которого он считал энергичным реформатором, а немецкие корни укрепляли его давнюю привязанность к Германии. Риббентроп с придыханием говорил, что «он жаждет добрых англо-германских отношений… Король Эдуард VIII неоднократно демонстрировал свою благосклонность к Германии и горячо поддержал идею встречи лидеров ветеранских организаций Германии и Британии»¹⁵. Не кто иной, как личный секретарь короля, Алек Хардинг, впоследствии жаловался, что «его [короля] связи вызывали серьезную тревогу у тех, кто знал о прогерманских симпатиях этой группы и с опасением наблюдал за вектором немецкой политики»¹⁶.

В июле 1935 года принц Уэльский, тогда еще наследник престола, нанес визит в посольство Германии в качестве почетного гостя, став первым членом королевской семьи, посетившим немецкое представительство, с 1914 года. Проявляя столь свойственный ему дар эмпатии, хотя иные склонны были объяснять такие действия лишь жаждой внимания, он публично призвал протянуть немцам «руку дружбы» бывших солдат «некогда враждовавших, а ныне забывших о былом и Великой войне»¹⁷. Это заявление вызвало в Англии неоднозначную реакцию и бурю споров, в то время как нацисты ликовали в единодушном восторге. Для них это был настоящий пропагандистский триумф, и Эдуард в их глазах выглядел как идеальный партнер для Германии. Впечатление усилилось благодаря донесению двоюродного брата принца, герцога Саксен-Кобургского¹⁸, утверждавшего, что принц считает англо-германский союз «насущной необходимостью и основополагающим принципом британской внешней политики». Герцог, чья предвзятость не вызывала сомнений, уверял, что Эдуард, уже взойдя на престол, в ответ на опасения премьер-министра относительно его излишней политической активности якобы заявил: «Кто здесь король? Болдуин или я? Я сам намерен говорить с Гитлером и сделаю это, будь то здесь или в Германии. Передайте ему мои слова»¹⁹.

Амбициозный Риббентроп поставил личной целью снискать расположение этого принца, чья душа, как ему виделось, была распахнута навстречу новому. Начало было положено еще на первой их встрече – в июне 1935 года, на званом обеде, что давала светская львица и пылкая поклонница Германии леди Мод «Эмеральд» Кунард, которая была в восторге от присутствия гостя, которого она с упоением представила как «самого настоящего, живого нациста»²⁰. Встреча, однако, вышла неловкой²¹. Лорд Уиграм, личный секретарь Георга V, в письме королю доносил, что «Риббентроп излил поток немецкой пропаганды, которая, полагаю, наскучила Его Королевскому Высочеству. Тем не менее мне сообщили, что Риббентроп телеграфировал в Германию, будто принц всецело разделяет его взгляды и даже добавил, что в конце концов он наполовину немец». Тут же, впрочем, Уиграм счел необходимым оговориться, выразив сомнение в достоверности слов Риббентропа: «Не могу поверить, что в этом есть хоть доля правды», – и посетовал: «Вот что бывает, если принимать приглашения от таких особ, как леди Кунард, на встречи с немецкими пропагандистами»²².

Последствия встречи оказались, мягко говоря, досадными. Уиграм впоследствии вынужден был доложить оставшемуся безучастным королю: «По словам французского посла [сэру Сэмюэлю Хору, Первому лорду Адмиралтейства], он предположил, что эта перестройка правительства и смена министров иностранных дел свидетельствует об изменении политики в отношении Германии и теперь мы собираемся поддерживать Германию. Очевидно, Риббентроп телеграфировал в Германию самый благоприятный отчет о речи принца Уэльского, а также, как я понимаю, доложил о разговоре, который у него был с Его Королевским Высочеством… нет сомнений, что эта неосторожность крайне смутила Министерство иностранных дел».

Немалая доля вины лежала и на самом Эдуарде. Уиграму пришлось сообщить Георгу, что его сын «вчера вечером долго беседовал с немецким послом на виду у дипломатического корпуса, который, казалось, изо всех сил старался расслышать, что происходит… несомненно, уже пошли слухи»²³. Кроме того, в протоколах заседания Кабинета министров от 19 июня 1935 года говорилось, что после благожелательных высказываний Эдуарда в адрес Германии на Ежегодной конференции Британского легиона 11 июня «Кабинет министров был поставлен в известность, что дружелюбные ремарки в адрес Германии оказались несколько неловкими и осложнили отношения как с Францией, так и с Германией, особенно в разгар англо-германских военно-морских переговоров»²⁴.

Подписание англо-германского военно-морского соглашения 18 июня послужило поводом для Риббентропа, встретившегося с Эдуардом вновь 20-го числа, провозгласить себя дипломатическим гением, способным на немыслимое – примирить две европейские нации спустя лишь два десятилетия после Первой мировой войны. Впрочем, этот триумф был по большому счету самопиаром, так как реальные достижения, по совести говоря, были на счету фон Хёша. И все же долгожданный союз между Англией и Германией казался близок как никогда. Ни одна дебютантка, даже самая искушенная в искусстве обольщения, не мечтала так страстно покорить сердце Эдуарда, как Риббентроп и Гитлер, понимавшие, что даже тени намека на поддержку принца – или хотя бы явного нейтралитета – будет достаточно, чтобы в корне изменить ситуацию как внутри страны, так и за ее пределами.

В ход были пущены все инструменты влияния и обольщения, которыми так искусно владел Риббентроп. Благодаря тому, что именно он присвоил себе заслугу за военно-морское соглашение, широко ожидалось, что во время своего назначения в Лондон он добьется аналогичного успеха, несмотря на то что Ллойд Джордж принизил его достижения, заметив: «Любой дурак может дать кошке сливки»²⁵. Даже его враг Геринг похвалил его за «необычайное влияние в Англии и особые навыки переговорщика»²⁶²⁷. Филипп Зиглер, авторизованный биограф Эдуарда VIII, отдавая должное способностям Риббентропа, отмечает, что тот был «в своем роде вполне способным и добился своего положения благодаря немалым талантам и навыкам», но тут же честно добавляет: «не думаю, что он бы мне понравился»²⁸.

К несчастью для Риббентропа, слащавость и угодливость, так восхитившие немецкое высшее командование, не произвели большого впечатления в Лондоне, где его родовитые обитатели относились к нему и его семье с особым английским презрением, которое аристократия приберегает для выскочек и нуворишей²⁹.

Политик и мемуарист Генри «Чипс» Ченнон язвительно окрестил улыбку Риббентропа «улыбкой зубного врача»³⁰, а Фиппс был еще категоричнее, назвав его «несусветным снобом, [который] уверен, что в Англии в чести тот же самый снобизм… Дошло до того, что он заставил [свою дочь] брать уроки гольфа в гольф-клубе по соседству, куда частенько заглядывают евреи. Тем самым он навлек на себя гнев нацистских экстремистов, которые пожаловались Гитлеру». Риббентроп, однако, не смутился и, словно подражая Старейшему члену клуба гольфистов из произведений П. Г. Вудхауза – персонажу, известному своими ироничными оправданиями любых нелепостей, – заявил, что «для завоевания Англии младшим членам его семьи просто-напросто необходимо играть в гольф». Фиппс, считая немца «пустышкой… раздражительной, невежественной и донельзя самодовольной»³¹, резюмировал с иронией: «Не могу отделаться от мысли, что не успеет он сделать и пары ударов в своей игре, как он сам, катя свой шар к лунке, угодит в бункер³², и, боюсь, ему оттуда не выбраться»³³.

Рьяная приверженность герра Брикентропа фашизму, помноженная на его упрямый и агрессивный характер, обусловила то, что его первая аудиенция в качестве посла у Эдуарда была отягощена бременем ожиданий, способных свести на нет потенциал практически любой встречи. Риббентроп считал свой официальный прием, состоявшийся 30 октября 1936 года, успешным. В марте того же года их встреча носила лишь формальный характер, не выйдя за рамки дежурных любезностей. Теперь же, в октябре, Риббентроп ощущал иное – он считал своим долгом использовать благоприятный момент и склонить короля к безоговорочному союзу, завербовав его на службу своему делу. Не преминув скрупулезно зафиксировать в своих мемуарах, что он воздержался от нацистского приветствия в адрес Эдуарда³⁴, Риббентроп счел короля, представшего в сопровождении министра иностранных дел Энтони Идена, «весьма любезным». Эдуард поинтересовался здоровьем Гитлера, и Риббентроп с удовлетворением отметил, что король «недвусмысленно подтвердил свое желание поддерживать добрые отношения между Англией и Германией»³⁵.

Риббентроп лелеял надежду на кулуарную встречу с Эдуардом, втайне рассчитывая, при посредничестве неких «друзей», нащупать пути к новому взаимопониманию. Но увы, его мечтам не суждено было сбыться. Эдуард, со своей стороны, впоследствии отзывался о Гитлере как о «несколько смехотворной фигуре с театральными жестами и напыщенными притязаниями»³⁶, а первую встречу с Риббентропом, которого окрестил «лощеным, но претенциозным дельцом», описал как «не вполне непринужденную», не в последнюю очередь из-за того, что «этот приближенный фюрера начинал карьеру… продавцом шампанского, что не могло не покоробить тех, кто застал целую плеяду куда более выдающихся немецких послов»³⁷. Класс, не меньше чем компетентность, влиял на суждения Эдуарда. «Высокая, чопорная фигура» в «безупречном фраке и белом галстуке» твердила о «миролюбии фюрера», а король, поглощенный мыслями о разводе своей любовницы Уоллис Симпсон, предварительное решение суда по которому было получено накануне, принял его вежливо, но отстраненно, пожелав лишь «успешной миссии в своей стране»³⁸. Дипломатическая история знала примеры триумфов, выросших из провальных начинаний, но в данном случае надежды Гитлера на своего посланника едва ли могли оправдаться.

В последующие недели Эдуард и Риббентроп виделись в Лондоне, но исключительно на светских мероприятиях. Посол сетовал на их «короткие беседы» и на то, что ему не удалось «установить какой-либо особый контакт с Эдуардом VIII… всегда вмешивалось что-то непредвиденное»³⁹. И без того непростую ситуацию усугубляло невежество Риббентропа, начисто лишенного представления о реальном балансе сил в Англии, не понимавшего ни тонкостей взаимоотношений монарха и парламента, ни ограниченности королевской власти. В своем неведении он дошел до того, что стал приписывать самым безобидным, порой даже глуповатым, фразам Эдуарда революционный подтекст. Он вообразил себе ожесточенное противостояние между «влиятельными кругами», стремящимися к тому, чтобы король помалкивал, и восторженной толпой поклонников, обожающих его новый, прямолинейный стиль правления.

Ирония заключалась в том, что он был куда ближе к истине, чем мог себе представить.

К «влиятельным кругам», восставшим против Эдуарда, принадлежали верхи британского общества: премьер-министр Стэнли Болдуин и практически весь состав его Кабинета, его личный секретарь, архиепископ Кентерберийский, руководители ведущих газетных изданий, предприниматели, а также наиболее искушенные в политических интригах хозяйки светских салонов и завсегдатаи элитарных мужских клубов – и многим из них уже была очевидна неизбежность грядущей конфронтации с Германией. Большинство из них уже не питали иллюзий относительно своего монарха, понимая, что в вопросах защиты национальных интересов на него полагаться не стоит. Последующие события лишь подтвердили их прозорливость. Риббентроп же, несмотря на все свои амбиции, был далек от по-настоящему влиятельных людей, волочась на обочине значимых событий, в то время как его фюрер уже вынашивал планы своего Тысячелетнего рейха.

Фриц Гессе, пресс-атташе посольства, отличавшийся бо́льшей проницательностью в отношении тайных течений, нежели его начальник, дерзнул высказать послу мысль, что вероятное отречение Эдуарда и последующее изгнание из Британии сделают всякое взаимодействие с ним лишенным практического смысла. Риббентроп ответил с ужасом и недоумением: «Неужели вам неведомо, какие надежды возлагает фюрер на поддержку короля в грядущих переговорах? Он – наша последняя надежда! Разве вы не видите, что вся эта интрига – дело рук наших недругов, чтобы лишить нас одной из двух последних ключевых позиций в этой стране?»⁴⁰.

Пусть Брикендроп, несмотря на свою запятнанную репутацию, и не был глупцом, фанатичная преданность Гитлеру и его утопическим планам застилала ему глаза, не позволяя осознать очевидное: события, разворачивающиеся на чужой земле – даже в той, где он ныне пребывал в ранге посла, – неподвластны законам привычного ему мира. Пусть он и грозился: «Вот увидите, король женится на Уолли, и они вдвоем пошлют Болдуина и всю его шайку к черту»⁴¹, вероятность того, что Гитлер лишится желанной награды, росла с каждым днем. И допустить этого было никак нельзя.

Предостережения Гессе, что королевская тайна перестанет быть тайной, перешагнет порог частных покоев и станет главной новостью дня, не замедлили сбыться. К 3 декабря 1936 года полуоткрытый секрет захватил умы и языки всего общества, от мала до велика, и Риббентроп, обещавший Гитлеру золотые горы в деле англо-германского сближения, о котором так мечтали в Берлине, окончательно предстал в своем истинном свете – Брикендроп-дилетант, Брикендроп-профан, Брикендроп-балабол. И все же, парадоксально, он не утратил доверия своего вождя и в телефонной беседе сумел убедить Гитлера, что газетная шумиха в Англии – не более чем злонамеренная дезинформация, цель которой – подорвать немецкие надежды на союз, навязанная «кликой реакционеров и евреев»⁴².

Такова была сила его красноречия – обращать небылицы в правду, – телефонный разговор он закончил не побежденным, а ликующим триумфатором. С торжеством в голосе он сообщил Гессе: «Фюрер прав, вся эта история развеется как дым, и король еще оценит нашу тактичность и сдержанность в этом щекотливом деле»⁴³. Гитлер, которому порой не были чужды сентиментальные порывы, более уместные на поздравительной открытке, лишь укрепился в своей уверенности, что «эти плутократы и марксисты» всячески препятствуют желанию Эдуарда соединить судьбу с «девушкой из народа»⁴⁴ – весьма приукрашенное представление об искушенной Уоллис, – и заставил немецкую прессу молчать о кризисе. В конце концов, посол уверил его – все это не более чем чепуха.

Риббентроп умел говорить складно, но упрямая пелена невежества, закрывавшая от него британское общество и политику («его невежество безгранично»⁴⁵, – сетовал один из высших чиновников), делала его безмятежные уверения в благополучном исходе событий в высшей степени наивными. С ним, как известно, было невыносимо работать: он то изводил подчиненных невыполнимыми поручениями, требуя невозможного, то слегал в постель, осаждаемый мнимыми хворями. Эти приступы, прозванные в посольстве «танго ноктюрно», парадоксальным образом приветствовались сотрудниками, поскольку давали им возможность выполнить работу, которую его чванство и уклончивость обычно срывали. Но стоило ему вновь обрести вертикальное положение, как кривая карусель самообмана вновь начинала вертеться, определяя весь ход работы посольства. Даже когда сага об отречении короля достигла апогея, он упорно отказывался верить в неизбежное – в то, что Эдуард VIII лишится трона. Друг Болдуина Дж. К. К. Дэвидсон, канцлер герцогства Ланкастерского, с изумлением констатировал, что Риббентроп с непоколебимой уверенностью пророчит: прежде чем государь добровольно откажется от короны, «на улицах разразится пальба… и это будет конец Болдуина»⁴⁶, и что так называемая Королевская партия скорее низвергнет правительство, чем допустит смещения своего монарха.

Дэвидсон, как и все вокруг, не был впечатлен Риббентропом («столь нелепых речей я не слышал ни от кого, занимающего столь ответственный пост, как посол»⁴⁷), однако, как ни парадоксально, в диких заявлениях посла была доля правды. Человек, которому путь в высшее общество был заказан и чьи потуги вызывали лишь презрительную гримасу у «сливок общества», Риббентроп тем не менее нутром чуял, что общественное мнение – не аморфная масса, а подвижная, неуловимая субстанция, подвластная манипуляциям со стороны прессы и политиков, но в то же время восприимчивая к мольбам харизматичного и, на первый взгляд, искреннего монарха, ведомого любовью. Сумей Эдуард обратиться напрямую к народу – к «своим» подданным – с призывом, способным перевернуть все мыслимые каноны, но вызвать взрыв сочувствия в сердцах каждого жителя Англии, – случиться могло все что угодно. В том числе, кто знает, и исполнение предсказаний Риббентропа.

События, предшествовавшие, сопровождавшие и последовавшие за кризисом отречения 1936 года, представляют собой социально-политический переворот, подобного которому страна почти не знала. Единственная сколь-нибудь сопоставимая аналогия – переломные годы 1642–1660, включавшие в себя Гражданскую войну, суд и казнь Карла I и правление Содружества Оливера Кромвеля; период, утвердивший фундаментальный принцип: король может править лишь при условии согласия парламента – конституционный вопрос, который стал решающим в 1936 году. Это было время, когда страна тоже была расколота и королевское высокомерие и безрассудство встретили столь же ледяной отпор.

Так называемый Год трех королей был временем высоких порывов и низменных интриг, рыцарских идеалов и гнусного вероломства, царивших повсюду. Это был период, когда тщательно взращенные веками устои noblesse oblige⁴⁸ зашатались, готовые рухнуть и развеяться прахом – или, быть может, наоборот, обрести новую, небывалую прочность. И в эту смутную эпоху Риббентроп, при всей своей комичности, социальной неловкости и непроходимом невежестве, оставался лишь марионеткой хищного государства, без зазрения совести игравшего на чужих слабостях, – равно как и те, кто, окружив королевский кризис, увидели в нем шанс – будь то для себя или для собственной страны.

И все же главная ответственность лежит на одном человеке. Она была миниатюрной, безукоризненно одетой американской разведенной женщиной невзрачной внешности, бездетной и уже не юной, которая оказалась в нужном месте в неподходящее время. Эта женщина незамедлительно утвердила себя в роли самой значительной королевской фаворитки со времен Марии Фитцхерберт, той самой «жены сердца и души» Георга IV. В последующие десятилетия ее имя обросло густой сетью слухов и нелепых домыслов о ее роли в жизни Эдуарда и кризисе отречения. Но за всеми кривотолками и домыслами скрывается простой, но поразительный факт: Уоллис Симпсон оказалась той самой женщиной, что повергла Британию в пучину кризиса, угрожавшего самому существованию государства. Кризис, в конечном счете, был разрешен, но какой ценой – ценой тяжких потерь, которые могли обернуться еще бо́льшей катастрофой. Как сказал герцог Веллингтон о битве при Ватерлоо, это была «самая близкая к поражению победа, что мне когда-либо доводилось видеть».

И вот – история этого кризиса.

1
Королевская фаворитка

На вопрос о том, могли ли отношения Эдуарда и Уоллис до брака носить платонический характер, придворный Алан «Томми» Ласселс презрительно ответил, что это столь же невероятно, «как если бы в Гайд-парке паслось стадо единорогов, а в озере Серпентайн плескался косяк русалок»⁴⁹. И хотя Ласселс, в пору принца Уэльского служивший помощником его личного секретаря, едва ли мог претендовать на беспристрастность в оценке событий, предшествовавших отречению, его суждения об Уоллис Симпсон в целом точно отражали общее настроение, царившее в придворных и политических кругах тех лет.

Ласселс резко отзывается о событиях 1936 года: вину за «кошмар» он безоговорочно возлагает на Уоллис. «Философы школы принца Гарри⁵⁰, – писал он с сарказмом, – тешили себя несбыточными грезами… Леопард, как и следовало ожидать, не только не поменял свои пятна, но и приобрел новые – все под влиянием своей леопардессы»⁵¹. Признавая Эрнеста, второго супруга Уоллис, «не более чем жалким недотепой», Ласселс тем не менее главной причиной отречения считал денежный вопрос. Завещание Георга V оставило Эдуарда ни с чем, кроме доходного герцогства Корнуолл, тогда как его братья стали наследниками состояния, исчислявшегося в три четверти миллиона фунтов стерлингов на каждого.

Ласселс с горечью отмечал: «Деньги и все, что на них можно приобрести, были главной ценностью в мировоззрении миссис Симпсон, а возможно, и его, и когда они обнаружили, что им, так сказать, досталась Корона, но без звонкой монеты, я убежден, что именно тогда, в том нескончаемом телефонном разговоре, они и сговорились отказаться от своих планов на обычную жизнь и решить, как им нажиться на королевском сане, не упуская из виду и дальнейшую перспективу восшествия ее на трон в качестве королевы»⁵².

Мотивы Уоллис оставались предметом нескончаемых споров при ее жизни и не утихают по сей день. Адепты романтической версии настаивают, что Эдуарда и Уоллис связывала неземная любовь, и лишь злая ирония судьбы превратила их роман в драму, возведя его на престол в самый разгар их отношений. Ее искреннее и бескорыстное великодушие, дескать, даже толкнуло ее на отчаянный шаг – попытку отказаться от возлюбленного и покинуть обретенную родину, лишь бы удержать его от непоправимого – отречения от короны. Эта интерпретация пользовалась – и по-прежнему пользуется – особой популярностью в Америке, где журнал Liberty однажды сорвал куш, выпустив колоссальный тираж в два с половиной миллиона экземпляров под кричащим заголовком «Британка, которой все завидуют». Именно эта неувядающая народная любовь и подвигла Мадонну, поп-икону, сменившую микрофон на режиссерское кресло, воплотить их историю на экране в фильме «М.Ы.» (W.E.) 2011 года, представив ее как один из самых величайших романов в истории, где Андреа Райзборо сыграла Уоллис, а Джеймс Д’Арси – Эдуарда⁵³.

Попытки представить историю в таком свете кажутся не слишком убедительными, учитывая факты биографии Эдуарда, где романтика уступала место трезвому практицизму. Ласселс, не стесняясь в выражениях, высмеивал расхожий миф, что «одинокий холостяк “воспылал страстью” впервые в жизни к долгожданной родственной душе». Предостерегая «слезливых биографов», готовых поверить в эту версию, он отмел ее как «полнейшую чушь», не скрывая иронии: Эдуард, дескать, «никогда не выходил из-под каблука одной дамы, чтобы тут же не угодить под башмак другой… Всегда была grande affaire⁵⁴, а параллельно, поверьте моему опыту, тянулась бесконечная вереница petites affaires⁵⁵⁵⁶». Хрестоматийным примером тому послужила история с обольщением Эдуардом некой миссис Барнс, супруги местного комиссара в Додоме, Танзании, в 1928 году. Причина, по которой негодующий Ласселс заклеймил этот поступок «невероятно бесчеловечным», крылась в том, что известие о тяжелой болезни отца достигло принца буквально накануне. Эдуард же, отмахнувшись от тревожных новостей, назвав их «дешевым предвыборным трюком Болдуина»⁵⁷, вернулся к своим разгульным забавам.

Уоллис явила собой нечто доселе невиданное, выходящее за рамки привычного. Циники твердили, что она была тщеславна, алчна и своенравна, искусно манипулируя Эдуардом с помощью экзотических сексуальных чар и непоколебимой внутренней силы. Уже одного того факта, что она дважды побывала замужем и встретила принца, будучи замужем во второй раз, было достаточно, чтобы разжечь негодование в обществе. Она и сама, не таясь, признавала, что не блистала красотой – «Мне нечем похвастаться, так что единственное, что я могу сделать, это постараться одеваться лучше всех»⁵⁸ – и не отличалась особой интеллектуальностью, хотя не была лишена сухого, порой колкого, остроумия. Даже ее крылатая фраза «Нельзя быть слишком богатой или слишком худой» звучала плоско и самодовольно. И все же именно она, неустанно преследуемая фотографами женщина, сумела пленить сердце принца, едва не сокрушив монархию и став предметом бесчисленных статей, биографий и ожесточенных дискуссий. Кто же она, эта непостижимая Уоллис Симпсон?

Поговаривают, где-то в пыльных архивах томится некий документ – тот самый, что хоть и не тянет на тайну убийства Кеннеди или загадку «Марии Селесты», но все же обрел собственный, причудливый мифический флер. Речь о легендарном «китайском досье», якобы составленном по указанию самого Болдуина, чтобы во всех красках описать «год лотоса», проведенный Уоллис в Шанхае в 1924–1925 годах. И хотя ни один биограф или историк так и не увидел это досье собственными глазами – даже скептик Зиглер не исключает его существования, признавая: «Что-то там несомненно было, но в воображении толпы оно раздулось до неимоверных размеров»⁵⁹, – именно китайские приключения Уоллис породили упорные слухи о ее неведомой власти над Эдуардом, которые смакуются с разной степенью достоверности и пикантности. И даже если она и впрямь была той еще искательницей сексуальных приключений, посвятившей своего высокопоставленного любовника в тайны восточной страсти, – это лишь один – хотя и весьма красноречивый – штрих к ее портрету.

Уоллис Уорфилд родилась 19 июня 1896 года в Блу-Ридж-Саммит, штат Пенсильвания. Обстоятельства ее рождения были окутаны тайной. Ходили слухи, что она была рождена вне брака, а также что она была интерсексуальна, то есть имела признаки обоих полов. Многие из ее поздних биографов, в частности Майкл Блох и Энн Себба, предполагали, что эти обстоятельства во многом объясняют отношение к ее внешности и сексуальности. Однако Филипп Зиглер выразил сомнение в этой версии, отметив: «Я не обнаружил никаких сведений, которые подтверждали бы ее интерсексуальность, и убедительных доказательств этому нет»⁶⁰. Ее характерная квадратная челюсть и несколько андрогинная внешность нередко становились предметом слухов о ее особенностях еще при жизни. Так, писатель Джеймс Поуп-Хеннесси в 1958 году заметил: «Она – одна из самых необычных женщин, которых мне доводилось видеть… Я был бы склонен назвать ее образцовой американской женщиной … если бы не подозрение, что она и вовсе не женщина»⁶¹.

Однако, независимо от вопроса о женственности Уоллис, ее детство сложно назвать безмятежным. Ее мать Элис овдовела, когда девочке едва исполнилось несколько месяцев, и их жизнь превратилась в беспокойное и полное лишений странствие. К этому, вероятно, добавилось и тягостное внимание «дядюшки Сола», Соломона Уорфилда, приходившегося Уоллис дядей. Нужда была постоянным спутником ее детства, и именно близость к матери помогла Уоллис осознать: путь к успеху лежит не через внешнюю красоту или знатное происхождение, а через собственный ум и упорство. Элис, несмотря на трудности, сделала все возможное, чтобы дать дочери достойное образование, и Уоллис училась в лучших школах, которые мать могла себе позволить. Именно там Уоллис и обрела изысканную манеру держать себя, которая впоследствии стали ее визитной карточкой, а также взрастила в себе трепетное отношение к миру красоты и роскоши.

Едва вступив во взрослую жизнь, очаровательная дебютантка Уоллис повстречала военно-морского летчика Эрла Уинфилда Спенсера-младшего. Сын состоятельного брокера, он пленил ее воображение своей статью и галантностью, его волевой подбородок казался сошедшим со страниц рыцарских романов. Они поженились 8 ноября 1916 года, но союзу не суждено было быть счастливым. Уоллис, воспитанная в пуританских традициях, с отвращением отмечала неумеренность мужа, горько констатируя, что «бутылка редко покидала мысли или руку моего мужа»⁶². Ее бравый избранник оказался неотесанным грубияном и невыносимым занудой, а его запойное пьянство могло быть вызвано горьким разочарованием из-за отсутствия близости в их браке. По непроверенным слухам⁶³, Уоллис якобы обмолвилась, что до встречи с Эдуардом «никогда не знала плотской любви ни с одним из своих первых мужей и не позволяла никому переступать границу того, что называла своей неприкосновенной линией Мейсона – Диксона»⁶⁴. Спенсера, вероятно, бесили ее «живость и кокетство»⁶⁵, а Уоллис, издерганная «бесконечными потоками издевательских намеков и оскорблений», сопровождавшимися порой и физическим насилием, решилась на разрыв, получив долгожданный развод в 1927 году. Но сначала она отправилась в далекий Китай на поиски особенного опыта.

Даже если «китайское досье», окутанное мраком неизвестности, так и не будет обнаружено, кое-что о его содержании все же просочилось наружу. Близкие подруги Уоллис, такие как Синтия Джебб и леди Глэдвин, пытаясь обелить ее репутацию, утверждали, что ее «восточные навыки» не выходили за рамки приличий и ограничивались лишь оральным сексом – «ничего китайского, обычная практика»⁶⁶, – настаивая на ее консервативных взглядах. Сын Даффа и Дианы Куперов, Джон Джулиус Норидж, вторил им, описывая Уоллис как женщину «[не] особенно сексуально озабоченную… и вовсе не распущенную»⁶⁷. Однако другие придерживались куда менее благостного мнения о ее китайских приключениях. В своем путешествии Уоллис порхала между Гонконгом, Шанхаем и Пекином, заведя знакомства с архитекторами, дипломатами и итальянским военно-морским атташе Альберто Да Зара, «лихим кавалеристом, ценившим женскую красоту и быстро попавшим под ее чары»⁶⁸. По более темным слухам, одна из этих связей обернулась для Уоллис «неким загадочным недугом», сразившим ее по пути домой в сентябре 1925 года, хотя природа этой болезни осталась неясной – то ли последствия неудачного аборта, то ли следствие венерического заболевания, то ли просто недомогание, – Уоллис избегала прямых ответов, лишь уклончиво намекая на «весьма запутанный случай»⁶⁹.

Посещения «домов пения» в Гонконге Уоллис не отрицала, хотя и поясняла, что лишь потакала прихоти Спенсера, «демонстративно окружавшего вниманием местных девиц»⁷⁰. Как в гонконгских, так и в шанхайских заведениях, которые она сама окрестила «райскими островками на дне ада»⁷¹, она очутилась в мире, где для благовоспитанной американки просто не было места. В Китае лишь недавно кануло в прошлое узаконенное наложничество, и Уоллис стала свидетельницей трагических судеб бывших наложниц и куртизанок, прошедших путь от признания и достатка в состоятельных семьях до банальной проституции, если еще хранили былую красоту, или до участи наставниц, обреченных обучать молодых девушек своему занятию.

Предназначение девушек в «домах пения» – привлекать состоятельных мужчин своим обаянием, безупречным внешним видом и изысканной тактичностью, особенно это относилось к changsan⁷² – элите среди платных спутниц, отличавшихся наивысшей степенью взыскательности и утонченности. В отличие от доступных yao’er⁷³, почти неотличимых от уличных девиц, и горделивых shuyu⁷⁴, для которых продажа секса была табу, changsan владели уникальным даром – влюблять в себя высокопоставленных клиентов, но при том искусно откладывать удовлетворение их желаний, испытывая их терпение и заставляя заслужить долгожданный дар любви.

Посещала ли Уоллис «дома пения» лишь как праздный турист или искала там нечто большее, – история умалчивает. Но именно это краткое китайское путешествие обернулось настоящим клондайком скабрезных слухов, каждый из которых старался перещеголять другой в возмутительности и недостоверности. Доподлинно известно лишь то, что она позировала перед камерой в двусмысленных позах, одетая лишь в спасательный круг, – эти кадры так и не дошли до нас, – и, весьма вероятно, обучалась сексуальным практикам в шанхайских притонах, в том числе особым техникам обольщения чансань. По легендам, она была способна «заставить спичку почувствовать себя сигарой»⁷⁵, а один из биографов с уверенностью заявлял, что она освоила особую китайскую технику «длительного и тщательно выверенного массажа горячим маслом сосков, живота, бедер и, после нарочито затянутой, почти садистской паузы, гениталий»⁷⁶.

Разумеется, значение ее «года лотоса» нередко преувеличивается в угоду пикантным слухам. В конце концов, чтобы пленить королевское сердце или расположить к себе простого смертного, вовсе не обязательно совершать паломничество в Поднебесную. И тем не менее, независимо от того, насколько развратным или невинным было ее восточное путешествие, приобретенный там опыт неизбежно оставил отпечаток на ее образе, окутав его аурой загадочности.

После развода Уоллис вновь вступила в брак – с Эрнестом Симпсоном, судовым брокером, который разительно отличался от решительного и требовательного Спенсера – спокойный, незаметный мужчина, не требовавший к себе особого внимания. «Я очень к нему привязана, и он добрый – полная противоположность»⁷⁷. В июле 1928 года они поженились, и Уоллис переехала с ним в Лондон, где, однако, так и не смогла обрести покой и чувствовала себя чужой и потерянной. До сих пор она не знала подлинного счастья, лишь равнодушие и пренебрежение, редкие минуты покоя и воспоминания о насилии – и все эти тяготы она держала в себе, скрывая за непроницаемой маской сдержанности, которую впоследствии демонстрировала на публике. Вопрос о детях в новом браке не обсуждался. Вместо этого Уоллис увлеклась обустройством их квартиры в Брайанстон-Корт и со временем сумела создать вокруг себя небольшой светский кружок, заслужив репутацию искусной хозяйки и устроительницы роскошных приемов. «На вечерах у Уоллис жизнь бьет ключом, никто не рвется домой»⁷⁸, – с удовольствием подтверждал один из гостей. И все же ее щедрость – вино и коньяк лились рекой – была продиктована отнюдь не альтруизмом или желанием подружиться с лондонскими дамами. Ее цель была куда более конкретной.

В 1931 году принц Эдуард, известный в узком семейном кругу как Дэвид, пребывал в золотой клетке уныния. Ему шел четвертый десяток, а вся его прежняя жизнь казалась чередой бесплодных усилий и незавершенных начинаний. Отношения с родителями были скованы льдом отчуждения и холода, и те не скрывали своей благосклонности к его младшему брату Георгу, или Берти, герцогу Йоркскому. Принц посещал Магдален-колледж в Оксфорде, но не доучился, поступил на службу в Гренадерскую гвардию – ему запретили отправляться на фронт Первой мировой войны из соображений безопасности. Он изнурял себя мазохистскими диетами и оздоровительными практиками, стремясь скорее наказать свою юношескую стройность, чем укрепить здоровье. По всем признакам он страдал от нервной анорексии.

Романы, которые Ласселс осуждал с таким гневом, будь то мимолетные petites или серьезные grandes, можно трактовать как отчаянные попытки взбодриться и завоевать хоть каплю внимания. Но даже они были заражены его патологической тягой к сексуальной зависимости – лишь унижение и повиновение приносили ему извращенное удовлетворение. Как точно заметил Зиглер, «секс значил для Эдуарда непомерно много, но это был весьма специфический вид секса. Он жаждал доминирования над собой, и миссис Симпсон оказалась искусной исполнительницей этой роли»⁷⁹. Эта склонность проявлялась во всех его отношениях с женщинами. В юности, в 1918 году, он писал Фреде Дадли Уорд («влияние благое, но недостаточное»)⁸⁰, называя ее «единственной и неповторимой мамочкой»: «Тебе следует быть порой беспощадной ко мне… Я из тех людей, кому необходима известная доза жестокости, иначе они становятся непозволительно изнеженными и слабыми»⁸¹.

Публично же он сохранял жизнерадостное и непринужденное отношение к своим будущим подданным, порхая от одного роскошного стола к другому. Его нынешняя пассия, Тельма Фернесс, наполовину американка, была прекрасно осведомлена о влечении принца ко всему современному и модному, что олицетворял Новый свет. И вот, январским днем 1931 года, в своем загородном имении в Мелтон-Моубрей, она представила его своей подруге Уоллис и ее супругу Эрнесту. Беседа за обедом оказалась пустой формальностью, вертясь вокруг дежурных тем о культурных различиях, но для Уоллис, проведшей предыдущий день в суетливых приготовлениях, одержимо занимаясь «волосами и ногтями и т. д.»⁸², этого было достаточно, чтобы в приливе восторга набросать письмо к тете Бесси, не скрывая ликования: «Представьте себе, какая удача – встретить принца в такой простой обстановке… Ведь с самого начала моего пребывания здесь я мечтала о встрече с ним и теперь чувствую огромное облегчение»⁸³.

Следующая встреча Уоллис и Эдуарда состоялась 15 мая, вновь в гостях у Тельмы Фернесс, где принц заметил, как ему пришлась по душе их первая беседа. Вскоре последовала и более весомая награда – 10 июня Уоллис была представлена ко двору. И пусть возраст ее уже не вполне соответствовал амплуа дебютантки⁸⁴, обаяние ее не знало границ: Эдуард осыпал ее комплиментами. На его замечание, что яркий свет не делает чести собравшимся дамам, она тут же дерзко парировала: «Но, сэр, мне казалось, что все мы страшны как смерть!»⁸⁵ Принц, не привыкший к подобной американской прямоте, был покорен. Их общение продолжалось, и вскоре он уже ужинал в Брайанстон-Корт, восхищаясь кулинарным искусством Уоллис и особенно малиновым суфле, рецепт которого он тут же истребовал. И вот настойчивость миссис Симпсон, стремившейся ли в высший свет или к чему-то большему, была вознаграждена: последовало приглашение погостить в Форт-Бельведере, любимом поместье Эдуарда в Суррее, – разумеется, вместе с мужем Эрнестом.

Одним из немногих заметных достижений Эдуарда в те годы стало преображение ветхого и несколько чудаковатого миниатюрного замка в роскошное убежище, достойное не только принца, но и короля. И если светская дама Диана Купер лишь презрительно морщила нос от некоторых излишне кричащих декоративных излишеств («Розовая спальня, розовые жалюзи, розовые простыни, да еще розово-белые горничные в придачу!»⁸⁶), то Уоллис была покорена очарованием Форт-Бельведера, назвав его «удивительно теплым и симпатичным уголком»⁸⁷. Ей мерещилось, что это уединенное пристанище сошло со страниц волшебных сказок, а сам принц, неспешно расхаживающий по его залам в брюках для гольфа, насвистывая мотивчик, в сопровождении своих любимых керн-терьеров Коры и Джаггса, казался ей таким одиноким и печальным, что его хотелось спасти. Джон Саймон, министр внутренних дел, подтверждал ее наблюдения, отмечая, что «почти невозможно вообразить себе бремя одиночества монарха, не ведающего радости семейного очага, компании жены и детей»⁸⁸. Как писала Уоллис позднее, опираясь на богатый жизненный опыт, «я одной из первых сумела проникнуть в самое сердце его сокровенного одиночества»⁸⁹.

Выходные, состоявшие из садоводства днем и выпивки по ночам, прошли успешно. В какой-то момент Уоллис уловила на лице Эдуарда, только что вышедшего из жаркой парной, выражение «полного блаженства»⁹⁰. Вернувшись домой, они с Эрнестом поспешили отблагодарить хозяина льстивыми стихотворными опусами. Типичные строки гласили, в частности: «Мы провели в “Форт-Бельведере” выходные / Храним воспоминания живые / Часов чудесных вереница, / Поистине гостеприимство принца»⁹¹. Любого человека, не лишенного поэтического слуха, от такой белиберды просто замутило бы; как бы то ни было, Уоллис почти исчезла из жизни Эдуарда до конца 1932 года. Этот год стал для нее черной полосой. Дела Эрнеста шли все хуже, ее здоровье пошатнулось, а положение в высших слоях общества казалось ненадежным. Единственное, что ей оставалось, – цепляться за дружбу с Тельмой Фернесс, которая, чувствуя, что Эдуард теряет к ней интерес, отчаянно пыталась представить себя в выгодном свете – как особу легкую, любящую компанию интересных и веселых людей – таких как Уоллис.

План сработал безупречно. Уоллис впоследствии вспоминала, что с начала 1933 года они «обнаружили, что становимся постоянными гостями на уик-эндах в Форте», и, торжествуя, что «общение незаметно, но стремительно переросло из знакомства в дружбу»⁹². «Мы» звучало теперь по-королевски – как символ их нерушимого союза; в то время как Эрнест бесцельно курсировал между Сити, Европой и Америкой, Уоллис могла «сопровождать» Тельму Фернесс еженедельно. Она стала настолько незаменима для Эдуарда, что к его дню рождения 23 июня – всего через четыре дня после собственного – ей было дозволено «кутить» в его доме до 4:30 утра. Первое письмо, что она написала принцу, – официальная записка с подарком, венчала подпись «Ваша покорная слуга». Вопросы повиновения и того, кто кому служит, оставались дразняще двусмысленными.

Точная дата начала романа Эдуарда и Уоллис остается неизвестной. Однако обоснованно предполагается, что это случилось в январе 1934 года, когда Тельма покинула Англию, чтобы навестить свою семью в Соединенных Штатах. Обе женщины вспоминают разговор, в котором обсуждалось будущее одиночество «малыша» в разлуке с любовницей; Уоллис же, словно принимая вызов, писала тете Бесси, что «приложит все силы, чтобы его развеселить»⁹³. И ей это удалось блестяще – слишком даже блестяще. И хотя в мемуарах она и пыталась убедить читателей, что лишь откликнулась на его «глубокое одиночество и духовную изоляцию»⁹⁴, уже в феврале, в письме к той же, несомненно, заинтригованной тете, она почувствовала необходимость откреститься от слухов, уклончиво заметив: «Это все вранье насчет принца… Я не из тех, кто уводит кавалеров у подруг»⁹⁵. Это звучало, мягко говоря, неискренне. Иные бы назвали это ложью в чистом виде. Когда же Тельма вернулась в Лондон, она быстро поняла, что между ее подругой и ее возлюбленным произошли необратимые перемены. 1 апреля 1934 года она с нескрываемым шоком наблюдала их нежное общение. «Тут-то я и поняла, – признавалась позже Тельма, – что она присмотрела за ним более чем хорошо»⁹⁶.

Тельма была удалена от двора без лишних слов, и «легкая дружба» между Эдуардом и Уоллис расцветала пышным цветом, пока Эрнест все чаще и чаще уезжал в удобные командировки. Эдуард же позже уверял, что решение о браке с Уоллис было принято им еще в 1934 году и с тех пор уже не менялось. Однажды в отпуске королевский конюший Джон Эйрд с удивлением отметил, что принц «растерял остатки самостоятельности и ходит за ней, словно верный пес»⁹⁷. Вскоре Уоллис получила первый из роскошных подарков – бриллиантовую подвеску Cartier с изумрудами, – и, возможно, именно этот дар небывалой цены позволил ей позже признать, что они «перешли ту невидимую грань, что отделяет дружбу от любви»⁹⁸⁹⁹.

К ноябрю черта была пройдена окончательно, и Эдуард, забыв о протоколе и благоразумии, или же нарочито пренебрегая ими, явился с Уоллис в Букингемский дворец, представив ее королю Георгу и королеве Марии для «нескольких слов формального приветствия»¹⁰⁰, как она сама позднее назвала это событие, в то время как Эрнест робко топтался в углу. Король, потрясенный до глубины души наглостью сына, разразился громовым рыком: «Эта женщина – в моем доме!»¹⁰¹. И с этого дня он наотрез отказался видеть ее вновь до конца своих дней. Придворный Годфри Томас в начале следующего года с горечью жаловался Уиграму, когда Эдуард вновь удалился в Австрию в компании Уоллис, что «Его Королевское Высочество, похоже, сам себе указ и начисто лишен какого-либо понятия о здравом смысле в подобных делах. Он просто не способен постичь, почему кто-либо может отнестись критически к его поступкам… Я в отчаянии от этой безысходной ситуации и, право слово, не знаю, как долго смогу еще выполнять свои обязанности»¹⁰².

Не добившись признания королевской семьи, Уоллис избрала иной путь – демонстрацию непоколебимого королевского достоинства. Эрнест, по ее словам, «все больше утрачивал интерес к ее новостям и увлечениям, связанным с принцем»¹⁰³, а она взялась за создание своего нового образа – теперь Уоллис появлялась в дорогих нарядах и драгоценностях с «ужасно крупными камнями»¹⁰⁴, – как шептались за спиной, оценивающихся в состояние, превышающее сто тысяч фунтов, сумму, неподъемную для большинства англичан, чей средний доход не дотягивал и до двух сотен в год. Лайонел Хэлси, казначей принца Уэльского, впоследствии подтвердил опасения короля относительно истинных мотивов Уоллис, цинично заявив Уиграму: «В настоящее время она живет на широкую ногу, получая весьма солидный доход. [И это], – добавлял он, – было бы, конечно, грубым нарушением долга с моей стороны как казначея Его Королевского Высочества, но Его Величество дал слово хранить это в тайне… Я также осмелился доложить Его Величеству свое личное мнение, что миссис С. и ее супруг – не кто иные, как слаженная команда аферистов, стремящихся выжать из Его Королевского Высочества все до последней капли»¹⁰⁵.

В переписке Эдуарда и Уоллис все чаще мелькало многозначительное WE¹⁰⁶ – код, по которому они узнавали своих, символ их нерушимого единства, и в одном из писем весны 1935 года он признавался: «О! Моя Уоллис, люблю тебя все крепче с каждым мигом и ужасно скучаю без тебя», – завершая письмо привычно сдержанным «Боже, благослови WE»¹⁰⁷. И все же Уоллис не спешила с окончательным решением, не без тревоги ощущая напор его неистовой страсти. Память о судьбе Тельмы, отвергнутой и забытой в мгновение ока, подсказывала ей, что необходимо либо разорвать эту опасную игру, либо научиться держать в узде его губительную одержимость.

В одном из писем, написанном в начале лета 1935 года, она обратилась к нему по-свойски «Дэвид» и бросила ему в лицо горькую и неумолимую правду: «Твоя жизнь сложилась так, что… совершенно естественно, ты поглощен лишь собственными желаниями, не замечая окружающих». В отчаянной попытке воззвать к его лучшим чувствам, Уоллис с вызовом спросила: «Неужели твоя любовь ко мне не способна хоть немного облегчить мою участь?» И тут же, с горькой иронией, отозвалась о его «мальчишеской страсти»: «как же одинока я окажусь однажды», и завершила письмо не без самоиронии признанием: «Я потеряла нечто ценное ради мальчика, который, вероятно, так и останется вечным Питером Пэном»¹⁰⁸. Она попросила его уничтожить это «весьма нескладное» письмо; Эдуард, вопреки ее просьбе, сохранил его.

Возможно, в ответ на это она завязала дружбу с продавцом автомобилей и автомехаником Гаем Трандлом. Между тем за каждым ее шагом уже следили детективы из Особого отдела, проявлявшие пристальный интерес к ее перемещениям. В полицейском отчете от 25 июня 1935 года отмечалось: «Миссис Симпсон снедает ревность к некой даме, с которой ПУ [принц Уэльский] познакомился во время недавней поездки в Австрию. Эта женщина уже наведывалась в Лондон и проводила время с ПУ. Миссис Симпсон, опасаясь утратить расположение принца – чего она отчаянно желает избежать из-за финансовых соображений, – проявляет крайнюю осмотрительность и неотступно пребывает рядом с ПУ, тщательно скрывая своего тайного любовника»¹⁰⁹. Ее шаткое положение не было секретом – «Она заявила, что не хочет, чтобы с ней обращались как с леди Фернесс», – а еще говорили, что Эрнест Симпсон, подвыпив, признавался: он рассчитывал «получить баронский титул, как минимум»¹¹⁰.

Вскоре стало известно, что Трандл, который был женат, слыл «“очаровательным авантюристом”, отличался “породистой” внешностью и прекрасно танцевал… Поговаривали, он не стеснялся хвастать, что любая женщина теряет голову от его чар»¹¹¹. Ходили слухи, будто Уоллис щедро осыпает его деньгами и дорогими подарками – возможно, из вещей, которые «не пригодились» принцу, – но более всего боится огласки своей связи, опасаясь скорее гнева принца, нежели упреков супруга. Были ли между ними интимные отношения – вопрос открытый, – но для сторонних судей и этих домыслов хватило, чтобы вынести вердикт: Уоллис ненадежна и не ценит преданность Эдуарда. Редактор The Reuters¹¹² Бернард Рикатсон-Хатт высказал мнение: «Не будь король столь упрям и ревнив, эта интрижка заглохла бы сама собой, не тронув брак Симпсонов»¹¹³. Зиглер, в свою очередь, отметил: «Уоллис обладала невероятной способностью вызывать неприязнь. Она словно напрашивалась на злословие; трудно представить, как в ее положении можно было бы вести себя иначе. Злого умысла в ней не было, лишь амбиции и отсутствие моральных ориентиров. Но плохой женщиной ее не назовешь»¹¹⁴.

Хотя газеты хранили молчание о новой «дружбе» принца Эдуарда, в высшем свете не было никого, кто не ведал бы о статусе Уоллис. Ее американское происхождение придавало ей флер экзотики и притягательности, но в то же время делало фигурой, вызывающей подозрения и недоверие. Алек Хардинг, тогда еще помощник личного секретаря Георга V, и его супруга Хелен питали к ней сдержанную неприязнь, разделяемую большинством членов королевской семьи, но иные, менее родовитые, особы относились к ней с большей благосклонностью. Сесил Битон «безмерно симпатизировал ей» за ее «ослепительную живость, остроумие и лоск»¹¹⁵, и подобно тому как Уоллис некогда искала расположения таких дам, как Тельма Фернесс, чтобы обрести доступ в избранные круги, так и так называемая публика из бара Ritz увидела в ней «дарованную свыше возможность проникнуть в королевское общество»¹¹⁶. Главное отличие, однако, заключалось в том, что на сей раз едва ли кто мог оказать столь сокрушительное воздействие на сердце принца.

Уоллис продолжала быть неотъемлемым элементом светской жизни, появляясь на приемах с Эрнестом или в одиночестве. В июне 1935 года она красовалась на торжествах Серебряного юбилея, после того как Эдуард лживо уверил отца, будто она всего лишь приятельница. Она с иронией взирала на почести, оказываемые ей знатнейшими дамами по обе стороны Атлантики, обмолвившись тете, что «забавно, на какие приемы меня теперь зазывают в надежде [заманить и Эдуарда]… Вся знать ломится ко мне, хотя прежде миссис Симпсон никто и не замечал»¹¹⁷. Летом того же года она наслаждалась отдыхом в Каннах в обществе принца и его друзей, среди которых был Луис Маунтбеттен, энергично взяв на себя хозяйственные хлопоты (сохранилась записка с ее рекомендациями относительно коктейлей и вин для гостей) и получая от Эдуарда письма, пропитанные приторной романтикой в стиле дешевых любовных романов. В одном из посланий значилось: «Мальчик сегодня вечером так крепко обнимает девочку… Девочка знает, что никто и ничто не сможет разлучить нас – даже звезды, – WE навеки принадлежат друг другу»¹¹⁸. Версия о платонических отношениях кажется как никогда эфемерной.

К концу 1935 года Уоллис с тревогой взвешивала свои перспективы. К Эрнесту она по-прежнему питала теплые чувства, но едва ли их отношения сохраняли хоть намек на физическую близость. Он заводил интрижки на стороне, к которым она оставалась безучастна, а сама продолжала наслаждаться своим положением «девушки принца Уэльского». Одержимость Эдуарда была для нее и упоительна, и тягостна. В письме от 1 января 1936 года он писал: «О, моя Уоллис, я верю, что судьба дарует нам Viel Glück¹¹⁹, чтобы в этом году мы стали единым целым»¹²⁰. Она вступала в новый год королевой своего окружения, в редком положении, когда можно было наслаждаться всеми благами мира, не жертвуя ничем.

Но внезапно… все изменилось.

2
«Самый модернистский человек в Англии»

В Древнем Риме существовал обычай: когда триумфатор-полководец въезжал в город, его сопровождал аврига – раб высокого звания, который держал над головой победителя лавровый венок. Пока триумфатор купался в лучах народной славы, аврига вновь и вновь шептал ему на ухо два слова: Memento homo – «помни, что ты всего лишь человек».

Нелишним бы оказался такой аврига и для новоиспеченного короля Эдуарда VIII, 22 января 1936 года, в момент провозглашения его восшествия на престол в Сент-Джеймсском дворце. Но рядом, как и следовало ожидать, была лишь Уоллис, и они оба в тот миг осознали необратимость перемен в их совместной жизни. Он верил, что «отношения с Уоллис внезапно вступили в более значимую фазу», даже когда она заметила: «Все это очень трогательно, но я также понимаю, насколько иной станет твоя жизнь»¹²¹. В тот самый миг объектив фотокамеры запечатлел их вместе, и на следующий день король и его доселе безымянная подруга впервые предстали перед взором публики на газетных полосах. И это было лишь начало.

Восшествие Эдуарда на престол произошло внезапно. Здоровье его отца было слабым, но ничто не предвещало его скорой кончины. Отношения между Георгом V и принцем Уэльским не отличались теплотой, отчасти из-за убежденности короля в том, что сын опозорит и обесчестит королевскую семью. Младший брат, Берти, будущий Георг VI, позднее вспоминал: «[Отец] всегда относился к братьям так, будто мы были на одно лицо, хотя на деле мы были совершенно разными людьми… Дэвиду приходилось нелегко. Отец придирался по мелочам, вроде того, что на нем надето». Эдуард отвечал тем же – «он делал все, чтобы досадить отцу», – и, как следствие, «между ними не было и речи о спокойном обсуждении важных вопросов»¹²².

Эти разногласия наглядно демонстрирует «в целом дружелюбная» беседа марта 1932 года, зафиксированная Уиграмом. Георг говорил Эдуарду: «Сейчас публика тебя боготворит, ты на вершине славы – но долго ли продлится это поклонение, когда народ наконец узрит ту, скажем так, двойственную жизнь, что ведет принц; когда великая бунтарская совесть Англии даст о себе знать?» Эдуард возразил, намекая на новые веяния времени, но король надавил, «заявив, что эпоха, когда принцы содержали известных любовниц (и плодили внебрачных детей), безвозвратно ушла и что народ Англии жаждет видеть в королевской семье пример благопристойности и семейного очага». Король заявил прямо: «Молодость – пора увлечений, но не затянулась ли эта юность в твои-то 38 лет?»

Эдуард, как это часто случалось, остался глух к доводам отца и лишь демонстрировал, по выражению Уиграма, «неудовольствие», и, под напором вопросов, нехотя признал, что не очень-то доволен. Когда король, пытаясь достучаться до сына, предположил: «В Англии не бывало неженатых королей, не будет ли это нелепо?», Эдуард отрезал: «Есть лишь одна женщина, на которой я когда-либо желал жениться – миссис Дадли Уорд, и я по-прежнему готов это сделать – но король в ответ лишь отмахнулся, дав понять, что так не пойдет»¹²³. Так и эта беседа, подобно множеству предыдущих и последующих, зашла в тупик, лишь подчеркнув зияющую пропасть непонимания между отцом и сыном.

Георг V не питал никаких иллюзий относительно пригодности старшего сына к бремени короны. Хардинг же был убежден, что «[поведение Эдуарда] во многом приблизило [кончину его отца], и нет сомнения, что, случись она на несколько месяцев позже, он бы никогда не взошел на престол»¹²⁴. Георг, в беседе со Стэнли Болдуином, предрекал: «После моей смерти парень погубит себя, не продержавшись и года»¹²⁵, а в предсмертном бреду и вовсе взывал к небесам: «Молю Бога, чтобы старший сын мой не женился и не оставил наследников и чтобы ничто не встало меж Берти и Лилибет и королевским троном»¹²⁶.

Последние месяцы жизни короля были омрачены гнетущим беспокойством из-за поступков Эдуарда. Уиграм оставил запись их встречи 10 мая 1935 года, где они откровенно говорили об Уоллис. «Король, не таясь, назвал миссис С. его любовницей. Принц, в ответ раздражившись, дал королю честное слово, что никогда не состоял в аморальных отношениях с миссис С. Его Королевское Высочество признал лишь связь с леди Фернесс, которую тут же презрительно окрестил “грязным животным”. Он избавился от нее, как и просил король; но миссис С., по его словам, – совсем иное: очаровательная, просвещенная дама, делающая его безмерно счастливым. Король же в ответ заметил, что, разумеется, все воспринимают ее как его любовницу, ведь не принято путешествовать за границу в компании чужих жен».

Эдуарда призвали дать честное слово, и он дал клятвенное заверение в платоническом характере их отношений; однако в меморандуме Уиграма было отмечено, что «сотрудники принца были повергнуты в ужас наглостью заявлений Его Королевского Высочества. Помимо того, что они лично видели Его Королевское Высочество в постели с миссис С., они располагали неопровержимыми свидетельствами того, что принц и Уоллис даже жили вместе»¹²⁷. Не менее потрясенный Годфри Томас в послании к Уиграму констатировал: «Бессмысленно взывать к его нравственности, ибо он начисто лишен понятия о достоинстве – он попросту ведет монархию к гибели, но, по всему видно, не осознает этого»; и, с горечью отметив, что «почти весь Лондон глумится над тем, как он выставляет себя на посмешище, столь явно подчиняясь воле этой женщины и исполняя каждое ее повеление», сетовал: «Я крайне возмущен тем, что мое здоровье подорвано, а волосы поседели единственно и исключительно из-за этой женщины»¹²⁸.

Не только здоровье Томаса оказалось жертвой дела Уоллис. 16 января 1936 года, во время охоты в Виндзорском парке, Эдуарда известили, что его отец угасает. Он поспешил в Сандрингем, чтобы проститься с Георгом V, и вскоре, 20 января, было выпущено официальное сообщение: «Жизнь короля мирно клонится к закату». Что десятилетия спустя стало достоянием истории, так это то, что королевский врач Бертрам Доусон ввел королю инъекцию – смесь морфия и кокаина, чтобы приблизить его кончину. Мотивы были двояки: облегчить его уход и позаботиться, чтобы весть о смерти монарха появилась в утренних, а не в менее значимых вечерних газетах.

Король угасал, и его близкие сплотились вокруг него. Уиграм язвительно заметил, что «непосредственно перед концом принц Уэльский впал в истерику, громко плакал и беспрестанно обнимал королеву… [которая] сохраняла поистине королевское хладнокровие и отвагу»¹²⁹. Почти сразу после смерти мужа королева Мария склонилась к руке сына и произнесла фразу, которой, сумей кто разглядеть ее пророческий смысл, суждено было стать предвестием грядущего национального кризиса: «Король умер. Да здравствует король!»

Друг и советник Эдуарда VIII, Уолтер Монктон, позднее изложил в откровенных, но так и не увидевших свет¹³⁰ мемуарах свои размышления о короле в роковом 1936 году. Он писал, что Эдуард «установил для себя высочайшие критерии добра и зла, весьма, впрочем, причудливые и порой раздражающие. Иногда создавалось впечатление, что бог, в которого он веровал, – это некое всемогущее существо, которое подкидывает ему козырей и не ставит преград никаким его желаниям»¹³¹.

С самого начала его правления это вылилось в череду мелочных, порой откровенно злобных поступков. По завету Георга V часы в Сандрингеме всегда спешили на полчаса. Эдуард, раздраженный тем, что счел бессмысленным цеплянием за «стародавние устои», сердито заявил: «Я живо разделаюсь с этими чертовыми часами»¹³² – и настоял на их немедленном переводе на верное время. Это сопровождалось, по выражению Хелен Хардинг, «неистовой и бессмысленной»¹³³ скорбью.

Его поведение, казалось, не имело иных разумных объяснений, кроме панического ужаса от осознания, что судьба, бремя которой он не понимал, вот-вот его настигнет.

Не было оснований полагать, что Эдуард VIII не сумеет снискать славу великого монарха в глазах подданных. В отличие от чопорных предшественников, он был молод, статен и одарен, как писала газета The Times, «обезоруживающей улыбкой… заразительным мальчишеским задором… пленительной способностью располагать к себе представителей всех народов Соединенного Королевства и Империи». Перечитывая эту передовицу сегодня, многое в ней воспринимается как горькая ирония над тогдашними деяниями Эдуарда – «его вдумчивая тактичность… его восхитительное чувство юмора… его свобода… он покорил сердца бесчисленных мужчин, женщин и детей». Злая ирония судьбы заключалась в том, что этот дифирамб был создан еще в 1928 году и лишь подвергался редакторской правке по мере необходимости, словно некролог, написанный задолго до кончины. Джеффри Доусон, редактор издания, не пылал особым почтением к новому королю, но в тот момент превыше всего ставил коммерческий успех. Описывая 20 января в своем дневнике как «долгий, тяжелый день», он сетовал, что к моменту кончины Георга V они уже отпечатали 30 000 экземпляров газеты, но с гордостью отметил, что уже после внесения необходимых правок – в выпуск были добавлены мемуары почившего монарха и фотоприложение – тираж в 300 000 экземпляров был полностью распродан¹³⁴.

Болдуин в публичном обращении превознес Эдуарда, отметив, что тот обладает «личностью, в коей щедро сочетаются опыт в делах государственных, плоды многочисленных путешествий и всеобщее расположение», и, быть может, с едва заметной долей иронии, заметил, что «он обладает более обширным и личным познанием всех сословий своих подданных, нежели его предшественники»¹³⁵. Новый монарх, бесспорно, имел свои достоинства. Он был исполнен обаяния, энергии и, по видимости, искренне проникся идеей стать новым государем для новой эпохи. Он не был скован рамками викторианской морали, но являл собой образ современного, прогрессивно мыслящего человека. Джон Саймон даже удостоил его звания «самой всенародно любимой личности в мире»¹³⁶, что отнюдь не казалось преувеличением.

И все же с первых же дней его правление было словно омрачено предчувствием беды. Саймон также отметил, что «если у него и были какие-либо серьезные интеллектуальные интересы, они были скрыты даже от его близких», у него «не было чувства королевского достоинства», и его попытки внести больше неформальности в мероприятия, которые были по сути церемониальными, не всегда «венчались успехом»¹³⁷. Иногда эти усилия были непреднамеренными. Достаточно вспомнить досадный инцидент, когда во время пышной церемонии пронесения гроба его отца по улицам Вестминстера мальтийский крест, венчавший королевскую корону, сорвался и упал на дорогу, что вызвало почти истерический возглас Эдуарда: «Боже! Что будет дальше?». Как едко заметил один из свидетелей, «что ж, достойный девиз для нового царствования»¹³⁸.

По завершении траурных церемоний Эдуарду предстояло сформировать свой штат, ключевой фигурой в котором должен был стать личный секретарь, именуемый также «первым министром короля». В обязанности этого доверенного лица входило быть наставником правителя, держать его в курсе всех политических и общественных течений в стране и предлагать, по мере сил, беспристрастные и взвешенные суждения. На этот ответственный пост был избран Алек Хардинг, закаленный службой в Букингемском дворце и бывший помощник личного секретаря Георга V, ибо прежний глава штата лорд Уиграм «довольно скоро после начала нового царствования [пришел] к осознанию, что не в силах продолжать»¹³⁹.

Хардинг, по всем признакам, был безупречным кандидатом, по крайней мере, в теории. Как писала его супруга Хелен, «мой муж превыше всего ставил долг перед нацией и Империей тех лет… Корона была для него священным символом национального и имперского единства»¹⁴⁰. Он был человеком несгибаемых убеждений, порой доходивших до ханжества¹⁴¹, и свято верил, что корона – это та метафорическая чека, что удерживает гранату под названием «общество» от взрыва. Вынь ее – и неминуемая катастрофа не заставит себя ждать. Подобные взгляды с самого начала предопределили его противостояние с более радикальными и эгоцентричными порывами Эдуарда и неминуемо вели к трагическому исходу его правления.

Хардинг презирал своего монарха, и это чувство зрело в нем задолго до коронации. Как он позднее писал, «он, казалось, начисто не ведал ни о полномочиях конституционного государя, ни о порядке управления страной». В гневе он осуждал «непунктуальность, непоследовательность, бестактность и самомнение» Эдуарда, жалуясь, что эти качества «создавали немыслимые препоны для всех, кто служил ему». Не вызывало у него одобрения и стремление нового короля модернизировать монархию, которое он отметал как «страсть к переменам ради самих перемен» и «неприязнь, почти ненависть, к устоявшимся методам отца», порицая его за то, что «он [не мог] понять, что эта упорядоченность – не блажь, а необходимость для исполнения долга»¹⁴².

Хардинг также с презрением подметил, что «главная забота Его Величества… – финансы, и на первом месте у него всегда вопрос экономии»¹⁴³. Узнав о финансовой пощечине, каковую он получил в завещании отца, король впал в уныние. Уиграм отмечал: «Король был крайне подавлен тем, что отец оставил его без гроша, и не переставал вопрошать: “А как же я?”. Мы тщетно пытались втолковать ему, что покойный король полагал, будто старший сын, пребывая в звании принца Уэльского четверть века, должен был скопить немалый капитал из доходов герцогства Корнуолл… но утешить нового монарха нам так и не удалось. Он вновь и вновь твердил, что его братья и сестра получили щедрое наследство, а его обошли… лишь позднее выяснилось, что он укрыл от посторонних глаз не менее миллиона фунтов стерлингов… Однако Его Величество по-прежнему продолжал быть одержим деньгами»¹⁴⁴.

Пусть нищета ему и не грозила – герцогство Корнуолл делало его богаче самых смелых фантазий его народа – однако финансовая независимость, обещанная Уоллис, так и осталась недостижимой, что его снедало. С первых шагов на троне он проявил себя монархом случайным и неохотным, не готовым пожертвовать личным счастьем ради символической роли, в которую он едва ли верил.

Хотя впоследствии он и признавал, что «возможно, трон никогда не был пределом его мечтаний», – слова, вторящие суждению Джона Саймона, писавшего, что «он на самом деле не рвался в короли»¹⁴⁵, – Эдуард упорно отвергал домыслы Ласселса, что, потерпев фиаско в финансовых делах, он тут же помыслил об отречении. Напротив, он уверял, что «стремился быть королем успешным, пусть и королем нового типа»¹⁴⁶. Однако, как едко подмечал Монктон, этот «новый тип» монарха подразумевал его «непоколебимую решимость оставаться самим собой. Он готов был являться на зов долга, заниматься государственными делами и участвовать в церемониях, когда то было необходимо, но личную жизнь желал оставить неприкосновенной, продолжая жить… как в бытность принцем Уэльским»¹⁴⁷.

И все же на первых порах Эдуарду удалось создать видимость государственного деятеля, хотя и не для всех. Бывший премьер-министр Рамсей Макдональд, увидев его на Тайном совете по случаю вступления на престол, счел, что «его первое появление в качестве короля было, несомненно, многообещающим – несколько нервным и сдержанным в манерах, но уже исполненным возросшей твердости и властности»¹⁴⁸. Архиепископ же Кентерберийский Космо Лэнг остался куда менее благосклонен. Лэнг, близкий к Георгу V, не раз делился с ним своими опасениями относительно своенравного поведения принца. И вот, встретившись лицом к лицу с новым монархом, Лэнг, быть может, вспомнил сцену из «Генриха IV, часть II», где верховный судья, страшась мести былого повесы Гарри, ныне Генриха V, говорит: «Если взвесить здраво, то у вас нет оснований для вражды ко мне¹⁴⁹». Архиепископ попытался уверить Эдуарда, что, хотя и не скупился на резкие слова в прошлом, руководствовался лишь заботой о духовном благополучии нового короля. Ханжество высшей церковной иерархии, однако, не обмануло Эдуарда, прекрасно понимавшего, что Лэнг – противник его «дружбы» с Уоллис. «Скрывая негодование [при этих словах]… я, казалось, так и не смог произвести на него впечатление… Несомненно, он, как и я, испытал облегчение, когда аудиенция подошла к концу»¹⁵⁰, – писал он впоследствии. Вскоре стало очевидно, что консервативный, показной моралист Лэнг и король-новатор не найдут общего языка.

Неудивительно, что во время следующей встречи Эдуард попросту «выставил за дверь архиепископа Кентерберийского»¹⁵¹. Как подмечает Зиглер, «Эдуард был чужд христианской вере, и даже в зените своей популярности, будучи еще принцем Уэльским, сама мысль о религиозной церемонии восшествия на престол внушала ему ужас, особенно ее внешняя атрибутика – церемониальные одеяния и необходимость являть благочестие»¹⁵². Хардинг сухо констатировал, что «король посетил богослужение от силы пару раз»¹⁵³. Эдуард не страшился наживать недругов и, по собственному признанию, шел на «непримиримый конфликт»¹⁵⁴ – ведь он был королем! Что могли противопоставить его монаршей воле эти ничтожества? И все же человек более скромный или рассудительный, быть может, тщательнее взвешивал бы свои поступки. В «Генрихе IV» есть вещая строка, где старый король горестно сетует: «Но нет покоя голове в венце»¹⁵⁵. Бремя власти, сопутствующее королевскому сану, всегда тяготило Эдуарда, несмотря на редкие вспышки энергии и деятельной активности. Но его неспособность стать достойным правителем была обусловлена не только досадой от утраты личной свободы; корень проблем крылся в той духовной пустоте, что зияла в самом сердце его существа. Он не был ни хорошим государем, ни хорошим человеком, и именно этот роковой изъян предопределил его участь – стать легкой добычей как для недругов, так и для льстецов.

После краткой и вынужденной разлуки («Я тоскую и печалюсь вдали от тебя, хоть ты так близко, и все же – как же далеко, это так несправедливо»¹⁵⁶) Эдуард возобновил общение с Уоллис в первые же недели своего правления. Выходные он неизменно проводил с ней в укромном Форт-Бельведере, ревностно оберегая свою «частную жизнь», и, при первой возможности, тайно наведывался в ее апартаменты в Брайанстон-Корт. Тягостной повинностью, свалившейся на его плечи, стала необходимость носить с собой государственные бумаги, которые он с досадой именовал «этими чертовыми красными ящиками, полными, по сути, ерунды»¹⁵⁷. Болдуин, прекрасно осведомленный о королевском романе, в разговоре с военным министром Даффом Купером выразил общее мнение высших кругов общества, вздохнув: «Будь она, как говорится, порядочной шлюхой, я бы и слова не сказал», и вопросил Купера, не возьмется ли тот уговорить ее покинуть пределы Англии на неопределенный срок. Невозмутимый Купер, сам тот еще Казанова, записал в дневнике: «Я, разумеется, не стану делать ничего подобного»¹⁵⁸.

Болдуин уже на первых порах предчувствовал неладное, но, спустя считаные недели нового царствования, не спешил предпринимать решительных мер. Лэнг писал Уиграму, вторя его опасениям: «Я согласен, что СБ [Стэнли Болдуин] – тот, кто должен уладить эту деликатную ситуацию, которая, надеюсь, не возникнет. Сама мысль об этом – как ночной кошмар». Однако чувства архиепископа к союзнику были неоднозначны. В том же письме он сетовал, что «к сожалению, его темперамент располагает к отсрочкам, к действиям же – лишь в момент кризиса»¹⁵⁹. В свете событий 1936 года эта оценка характера Болдуина оказалась поразительно верной.

Королевский роман развивался по-прежнему неравноправно, и в этой драме невольную роль играл супруг Уоллис, поистине самый покладистый из рогоносцев. Эрнест был знаком с сэром Морисом Дженксом, лорд-мэром Лондона, и в 1935 году по его протекции вступил в масонскую ложу, хотя и не ранее, чем принц Уэльский, также член братства, дал клятву, что не состоит в любовной связи с Уоллис. Впрочем, многие сочли эту клятву ложью.

4 февраля 1936 года Дженкс нанес визит Уиграму, чтобы сообщить, что Эрнест уведомил его о намерении короля жениться на Уоллис и просит встречи с премьер-министром для обсуждения этого щекотливого дела. Уиграм, по его словам, нашел ситуацию «до того комичной, что едва не упал со стула. Хватало в [его] практике мрачных ситуаций, но это уже был перебор». Дженкс и Уиграм заключили, что Эрнест явно шантажирует короля, но посетовали: «К несчастью, мистер С. – британский подданный и выслать его будет непросто»¹⁶⁰. Симпсон также сообщил Дженксу, что «еще будучи принцем Уэльским, Его Королевское Высочество говорил об отречении ради женитьбы на его жене и даже перевел за границу крупную сумму для этой цели», хотя Уиграм возразил: «Это противоречит моим данным о том, что Его Королевское Высочество выделил из доходов герцогства Корнуолл в траст более четверти миллиона фунтов стерлингов для миссис С.». «Крайне взволнованный» Эрнест полагал, что, не получив позволения на брак с Уоллис, «обретя свободу, король отречется от престола»¹⁶¹. В последнем, как минимум, он оказался прозорлив.

Масонская инициация Эрнеста в 1935 году состоялась, но лучше бы ей не бывать. Помощник личного секретаря Эдуарда, Годфри Томас, назвал ту скромную церемонию «унизительным фиаско» и писал: «Многие уклонились от голосования, и почти никто из приглашенной масонской верхушки со стороны не почтил своим присутствием сие действо. Его Королевское Высочество “нарушил клятву масона”… Э.С. [Эрнест Симпсон] рвался в масоны лишь ради выгоды, и… Его Королевское Высочество, чтобы тот молчал об У.С. [Уоллис Симпсон], в сущности, под шантажом был вынужден его спонсировать. Инцидент, как мне доложили, нанес колоссальный ущерб; стал известен всему масонскому сообществу и отвратил от Его Королевского Высочества лояльность всего братства»¹⁶².

В поразительно откровенном, вероятно, так и не отправленном письме Эдуарду Томас заключил: «Вы добились своего, при участии некоего сэра М. Дженкса, “протолкнув” в Ложу кандидата, которого большинство братьев не желало, и тем самым расколов Ложу, о чем свидетельствуют события посвящения и грядущий поток заявлений о возмущении и сложении полномочий. Но что еще хуже – поговаривают, Ваше Королевское Высочество не может не знать о напряжении, которое эта “махинация” вызвала не только в Ложе, но и в масонстве в целом, а значит, Вы никак не могли, по доброй воле, навязывать Ложе… человека, который, как Вам известно, был нежеланным для большинства и которого без Вашего вмешательства несомненно отвергли бы. Итак, позвольте говорить прямо: Вы оказались в унизительном положении марионетки, ибо действуете по принуждению; ибо мистер С., по понятным причинам, держит Вас на коротком поводке, и его слово – закон»¹⁶³.

Журналист Бернард Рикатсон-Хатт, приятель Эрнеста, оказался свидетелем необычайно откровенного разговора между королем и его подданным, разделив с ними обед в Йорк-Хаусе в феврале 1936 года. Когда Рикатсон-Хатт засобирался уходить, Эрнест удержал его, и, обратившись к Эдуарду, напрямик спросил: «Уоллис придется выбирать между нами. Что ты намерен делать? Ты женишься на ней?» Раздраженный король встал и ответил: «Неужели ты думаешь, что я коронуюсь без Уоллис рядом?»¹⁶⁴. Рикатсон-Хатт, не поклонник Уоллис, заметил, что «любить она не способна… Ее интересуют лишь земные блага, и она насквозь эгоистична… Ей льстило внимание принца Уэльского и короля, и она наслаждалась его щедрыми подарками»¹⁶⁵.

Какое-то время теплилась иллюзия, что Эдуард сможет найти компромисс между долгом и удовольствием. Пусть даже Хардинг ворчал, что «король вечно рубит с плеча»¹⁶⁶, он усердно исполнял церемониальные обязанности, гордясь ролью главы вооруженных сил. Он по-прежнему импонировал Тайному совету. Рамсей Макдональд хвалил его за то, что он «молод, энергичен, общителен… более раскован и расположен к диалогу [чем Георг V], полон перспектив и не упускает ничего важного»¹⁶⁷. Если бы его интересовала политика, он был бы консерватором; как он писал в мемуарах, «я верил… в частное предпринимательство, сильный флот… сбалансированный бюджет, золотой стандарт и тесное партнерство с Соединенными Штатами»¹⁶⁸.

И все же, являя себя публике человеком современным и прямым, он постоянно балансировал на грани нелепости в частной жизни – виной тому было его королевское самомнение. Диана Купер, вновь побывав в Форте в феврале 1936 года с мужем, писала другу Конраду Расселу с колкой иронией: «Вечерний килт Его Величества был просто чудо… По-моему, траурный, хотя он и отнекивался… В воскресенье, по просьбе, он нацепил свой “маленький берет” и прошелся парадом вокруг стола, а его бравый волынщик выводил “Over the Sea to Skye”¹⁶⁹, а также некое собственное сочинение». Она язвительно добавила: «Умно было выбрать волынку для “шоу”, где никто не сможет распознать ошибок или отличить хорошее исполнение от плохого?»¹⁷⁰. Возможно, издевка Дианы отчасти была вызвана эпизодом, когда, опоздав к обеду и усыпая всех извинениями, она была бесцеремонно оборвана Уоллис: «Да ладно, бросьте, Дэвид и я не возражаем»¹⁷¹.

В тот же визит Диана воочию убедилась в тяжелой, по сути – политически опасной, власти Уоллис. «Лучше бы она не поучала его за столом, – писала Диана, – настаивая, чтобы он читал бумаги и документы, а не полагался на чтецов… ведь ему необходимо научиться быстро схватывать главное». Музыкальный монарх тут же поспешил продемонстрировать свою покорность – «Уоллис абсолютно права, она всегда права», – но все же Диана уловила в его «поведении прилежного ученика», при всей его трогательности, нечто «весьма жалкое в его наивной… вере в собственные способности к обучению»¹⁷².

Эдуард всегда питал слабость к народной любви – любой, кто распахивал перед ним ворота поместья во время охоты, когда он был еще принцем Уэльским, мог рассчитывать на царские чаевые, – потому-то его первое обращение к Британской империи, прозвучавшее 1 марта 1936 года, в День святого Давида, имело для него куда большее значение, нежели для венценосных предшественников. Хардинг презрительно отзывался об этом, считая, что за этим стоит «[убеждение], будто важна лишь популярность, достигаемая демократическими приемами, которые лучше назвать “трюками”». «Уважение для него – ничто, – заключал он, – и в этом, как и в понимании британского менталитета, он глубоко ошибся»¹⁷³.

От короля ожидали заунывной и сухой речи о намерениях – «благородного образчика риторики Уайтхолла¹⁷⁴», – но он переписал ее «своим простым языком». Он даже попытался втиснуть в нее абзац о братстве, о всеобщем единении – «Я [имел] возможность узнать людей едва ли не каждой страны мира, во всех обстоятельствах и при любых условиях… И хотя ныне я обращаюсь к вам как Король, я остаюсь тем же человеком, чей опыт и чье неизменное стремление – радеть о благе ближних»¹⁷⁵, – однако это не спасло трансляцию от провала, равно как и его благонамеренное, но до крайности неловкое заявление о солидарности с индийским национализмом. Лорд Кроуфорд, бывший парламентский организатор от консерваторов, отметил, не без толики сочувствия: «Нам выпало иметь дело с человеком крайне самоуверенным, который, вероятно, испытывает гораздо большее неприятие, чем кто-либо догадывается, оков и ограничений, коими он всегда был стеснен»¹⁷⁶.

Новый король познал тяжесть королевской доли и начал презирать ее. Ежедневную рутину монарха он окрестил «занятием до крайности утомительным» и признавался: «Долгие годы наблюдая за отцом, я слишком ясно представлял, что меня ждет. Образ его, “вечно разбирающего ящики”, как он говаривал, давно стал для меня символом неумолимой кабалы королевской жизни». Когда один из чиновников робко посочувствовал его участи, заметив: «Боюсь, подписывать бумаги – занятие не из приятных, сэр», он отрезал сухо: «Ну что ж, это служба»¹⁷⁷. Часть этого внутреннего раздражения, возможно, отравила и его связь с Уоллис, бежавшей от него во Францию в поисках тишины. В письме от 8 марта 1936 года к тете Бесси из Парижа она уклончиво жаловалась на «усталость, гнев и отчаяние» и с понятной горечью добавляла: «Маленький король требует моего возвращения, и мне, пожалуй, лучше [вернуться], чем выслушивать телефонные звонки по четыре раза в день – покоя все равно не будет»¹⁷⁸.

Эдуард пытался внести новизну, хотя и в скромных пределах, и, надо признать, порой даже преуспевал. Позднее он заявлял, что «все, чего [он] хотел, – слегка распахнуть окна» и «чуть расширить опору монархии»¹⁷⁹, что на деле обернулось отменой нелепого требования к йоменам гвардии носить бороды в стиле Тюдоров и созданием собственного авиаотряда, прозванного «Королевским звеном». Но порой его новаторство граничило с тщеславием. Он, например, пожелал, чтобы монеты с его ликом чеканили с левым, а не правым профилем, поскольку считал его более привлекательным. Когда это оспорили, он разгневался, заявив: «Это мое лицо должно быть на монетах… разве не логично, что я вправе решать, какой стороной ему предстать публике?»¹⁸⁰. Монеты, впрочем, так и не выпустили, кроме пробных образцов, что сняло вопрос о прецеденте.

И все же, справедливости ради, стоит отметить, что порой Эдуард являл миру облик не только завсегдатая лондонских гостиных, но и короля Англии. В начале марта он посетил Клайдбанк, дабы лицезреть воочию величайший океанский лайнер, когда-либо сотворенный руками человека, – Queen Mary – и был встречен ликованием рабочих верфи. Он даже снискал мимолетную народную любовь, объезжая убогие трущобы и изливая искреннее сочувствие несчастным, коим выпало влачить жизнь в таких условиях. В те краткие мгновения он, несомненно, являл неподдельный интерес к судьбам своих подданных. К несчастью, устремляясь обратно в Лондон, к Уоллис, он быстро забывал о прежних заботах. Ведь его ждал уютный Форт, а не неприглядные трущобы.

Но тягостное бремя протокола и неутолимая жажда публики до сенсаций о своем новом короле продолжали довлеть над ним. Его запечатлели на фото, идущим под дождем от Букингемского дворца в сопровождении адмирала сэра Лайонела Хэлси, с зонтом в руке и в котелке на голове. Для любого иного подданного это не сочли бы чем-то предосудительным, но для монарха подобное поведение было признано infra dig¹⁸¹ – и таково мнение, несомненно, бытует и по сей день – и Эдуард, как он позднее писал, был вынужден выслушать упреки, переданные ему через Уоллис неким «видным членом парламента, доверенным лицом премьер-министра», чтобы подобное впредь не повторялось. Как с негодованием жаловался неназванный политик, «монархия должна блюсти неприступность и возвышаться над обыденностью… Недопустимо, чтобы Король вел себя подобным образом»¹⁸². Уоллис лишь пожала плечами и невозмутимо заметила своему собеседнику, что, будучи американкой, сочла бы за дерзость поучать англичанина – тем более короля, – как ему вести себя в собственной стране.

Царственный возлюбленный Уоллис, меж тем, являл собой причудливое сочетание великодушия и мелочности. Он не был глух к шепоту из Букингемского дворца и Сандрингема о своей непригодности к роли монарха. Хелен Хардинг писала: «Только и слышно, что ужасные пересуды [среди старых слуг] о том, сколь ужасен новый Король»¹⁸³, и повсеместно крепло мнение, что до нужд персонала ему нет дела. Он, как правило, пропускал ланч, одержимый идеей похудения – общей с Уоллис, – и раздражался, что другие смеют прерывать работу ради еды. Он придерживался, по словам Хардинг, «странного режима дня» и часто принимался «разбирать ящики» глубокой ночью, звоня личному секретарю по четыре-пять раз из-за пустяков. Как сетовала Хелен Хардинг, «весь его мир теперь вращался лишь вокруг миссис Симпсон»¹⁸⁴. Все остальное было лишь досадной помехой.

Стоило придворным лишь намекнуть на его неподобающее поведение, как их тут же увольняли, невзирая ни на чин, ни на выслугу лет. Годфри Томас предпочел гордое молчание, как пока что и Хардинг, но иной была участь Хэлси, конюшего Эдуарда и его спутника в «зонтичном инциденте» – тот не раз осмеливался критиковать Уоллис, еще когда король был принцом Уэльским, в лицо заявляя, что она вредит его имени и стране. Прежде он был скован волей отца, но теперь – король, и волен поступать, как вздумается. Так Хэлси был уволен – внезапно и подло. Эдуард даже попытался отказать ему в пенсии, презрев годы верной службы ему и его семье, не говоря уже о его стране.

Хардинг в гневе писал, что «единственная вина Хэлси заключалась в том, что он не желал попустительствовать интриге, которую 98 % страны вскоре должны были осудить… Что сказать о человеке, вышвырнувшем без слов прощания близкого друга 20 лет, чья вина – лишь верность старой дружбе, коей так чужд его наниматель?»¹⁸⁵. Джон Эйрд размышлял: «Эта черта характера Его Величества – полное забвение благодарности за прошлые заслуги – просто омерзительна»¹⁸⁶. Удивительно, но Ласселс пока оставался в фаворе, проявив достаточно ума, чтобы не перечить королю. Эйрд полагал, что «Томми… почти полностью попал под влияние У. [Уоллис]», но, учитывая то, что он знал о прежнем поведении Эдуарда, его истинные мотивы стали очевидны гораздо позже.

Уоллис обходилась недешево. Поездки в Париж и наряды от кутюр были весомой статьей расходов, и Эдуард, теперь мнивший себя чуть ли не банкротом, лихорадочно искал средства для своей любовницы. Особый ужас внушали ему траты на Сандрингем, к которому он не питал ни капли теплых чувств¹⁸⁷ – за все правление он посетил его лишь раз, мельком, предпочитая в качестве убежища Форт, – и считал его обузой. Он распорядился составить отчет, предписывающий уволить четверть персонала, сотню слуг, чтобы урезать ежегодные расходы до 50 000 фунтов, и запустил процесс продажи соседних ферм, остановленный лишь отречением. Была бы его воля, он бы и от Сандрингема избавился с радостью. По завещанию отца Сандрингем и Балморал были его частной собственностью и он мог распоряжаться ими по своему усмотрению.

И все же Эдуард не скупился для возлюбленной ни на что. Однажды в Виндзоре, увидев роскошный персиковый цвет, он, к ужасу садовника, настоял, чтобы все срезали и отправили Уоллис в дар. («Даже Калигула не додумался бы до такого абсурда»¹⁸⁸, – шепнул один из придворных.) По мере того как в Даунинг-стрит крепли опасения, что его связь с ней грозит политическим и национальным конфузом, он словно нарочно бравировал, не упуская случая выставить ее напоказ.

Один из самых скандальных эпизодов разразился 28 марта, когда Хардинг и Уиграм с женами были приглашены в Виндзорский замок на встречу с друзьями Эдуарда и Уоллис, в том числе с некой Мэри Раффрей (урожденной Кирк), по прозвищу Баттеркап («Лютик») Кеннеди. Уоллис, как говорили, была «игрива» и даже предположила, что Баттеркап когда-нибудь станет парой Эрнесту, к ужасу присутствующих. После кинопоказа «весьма любезная» миссис Симпсон и Эдуард прогулялись с гостями по Большому коридору, акцентируя внимание на портретах Георга IV с любовницей Марией Фитцхерберт. Их связь полтора века назад была столь же скандальной, включая тайный и недействительный брак (и одновременно – катастрофический союз с Каролиной Брауншвейгской). Эдуард и Уоллис нарочито «намекали и говорили о них», давая понять, что они «выражают невысказанную уверенность в настоящем, пока гости обсуждали личные дела Георга IV». Тень прошлого тяготила Хелен Хардинг, записавшей в дневнике, что на вечере было «слишком много призраков»; Алек же признался, что «весьма подавлен безответственностью Его Величества»¹⁸⁹.

Безответственность Эдуарда была многогранна. Не секрет, что он разбрасывал секретные бумаги по всему Форт-Бельведеру, словно они не представляли большей ценности, нежели вчерашние газеты; Хардинг жаловался: «Не было ответственного за них, и проходили дни, а то и недели, пока их возвращали. Кто из “экзотического круга” имел к ним доступ – тайна за семью печатями»¹⁹⁰. Роберт Ванситтарт в ужасе говорил Болдуину, что «миссис Симпсон – ныне ключ к стране, ибо Король обсуждает с ней все… Министр иностранных дел опасается утечки шифров [МИД], ибо миссис С., говорят, на содержании у немецкого посла»¹⁹¹. Уиграм дошел до крайности, предположив: «Я не уверен в психическом здоровье Короля, и мои коллеги в Букингемском дворце разделяют это мнение. Он в любую минуту может сойти с ума, как Георг III, и необходимо срочно принять Закон о регентстве, чтобы в случае чего его можно было признать недееспособным»¹⁹².

Хотя опасения насчет его рассудка, вероятно, не имели оснований, раздражение росло, ибо король вел себя все менее по-королевски и все более недостойно джентльмена. Лорд Кроуфорд сетовал: «Только и слышишь истории о сорванных встречах и возмутительных примерах его непунктуальности. Он до сих пор не понимает, сколько хлопот доставляет окружающим и какие неудобства порождают его беспечность и ветреность»¹⁹³. Его особенно смутило замечание одного из пэров, что любой уважающий себя лондонский клуб навсегда закрыл бы двери перед Эдуардом за подобное поведение.

Практически все бездумные и бестактные поступки короля были вызваны лишь тем, что он беспечно забывал об обязанностях и долге, чтобы всецело отдаться во власть Уоллис. Он не пытался скрыть своей всепоглощающей страсти от близких. Болдуин рассказывал Джону Рейту, главе BBC, как, войдя в комнату, застал Эдуарда, увлеченно говорящего с миссис Симпсон по телефону, и увидел его в «экстазе», с просветленным лицом, «словно пред ним явилось видение». Все, что тот смог произнести, словно в забытьи, было: «Она самая чудесная женщина на свете»¹⁹⁴. Хардинг с презрением писал, что «тогда еще мало кто понимал, сколь всеподавляющим и неумолимым стало влияние, которое имела на нового Короля его нынешняя избранница… Каждое решение, большое или малое, подчинялось ее воле – от нее пришла мелочность, что окрашивала каждый его шаг и отталкивала от него всех, а также отчуждающая жесткость, предательство старых друзей обоих полов; и, как ни странно, именно она привела в его круг людей, которых еще недавно он презирал. Но лишь она занимала все его мысли постоянно – она одна была важна, – перед ней государственные дела теряли всякое значение. Такова была тягостная атмосфера, в которой начиналось новое царствование»¹⁹⁵.

И все же 28 марта он мог отмести мысль о женитьбе короля на Уоллис как «слишком дикую, чтобы ее даже рассматривать»¹⁹⁶, хотя сообщалось, что в Форте была найдена записка со словами «к нашей свадьбе», написанная рукой Уоллис. Другие при дворе, такие как Уиграм, считали, что это почти неизбежность, что Эдуард каким-то образом найдет способ пойти наперекор многовековым традициям, не говоря уже о брачных клятвах Уоллис. Эдуард, возможно, и находил свою избранницу всепоглощающей во всех смыслах – Осборн, дворецкий в Форте, писал, что «после ночи… с миссис С. Король был совершенно измотан и разбит»¹⁹⁷ – но он оставался безумно влюблен в нее и проклинал последствия своей беспорядочности. Ему, возможно, следовало бы прислушаться к словам Рамсея Макдональда, сказанным политику и мемуаристу Гарольду Николсону после того, как Уоллис отправили в Аскот в королевском автомобиле: «Люди в этой стране не возражают против блуда, но они ненавидят прелюбодеяние… Никто не возражал бы против миссис Симпсон, будь она вдовой, а Король не был бы так упрям и бестактен»¹⁹⁸.

2 апреля Николсон отобедал с Эдуардом, Уоллис, Эрнестом и прочими в Брайанстон-Корт, утопавшем в «орхидеях и каллах¹⁹⁹». В дневнике он отметил, что король был «оживлен и приятен», Уоллис – «совершенно безобидной американкой», а ее муж – «явным прощелыгой», но не преминул с откровенностью отметить: «Нечто снобистское во мне омрачает сие зрелище… Вся обстановка отдает некоей второсортностью… Она делает его счастливым, и, быть может, этого довольно, но я не желал бы впредь вращаться в этом кругу, если смогу этого избежать»²⁰⁰. Мнение Джеффри Доусона было схожим: 24 апреля он писал в дневнике, что обедал со «знаменитой миссис Симпсон», но признался, что не впечатлен ни «американским акцентом миссис С., ни… ее чарами», хотя и счел ее «приятной, спокойной и разумной»²⁰¹. Его мнение, как и многих, еще изменится за год.

27 мая Эдуард дал свой первый официальный обед в Йорк-Хаусе в Сент-Джеймсском дворце. Среди гостей – сливки общества и политики, такие как Болдуины, Маунтбеттены и Уиграммы, а также персоны куда более неожиданные – мистер и миссис Симпсон и подруга Уоллис Эмеральд Кунард²⁰². Поступок – в духе Эдуарда – опрометчивый и нарочито демонстративный, и, хотя Уоллис усомнилась в его уместности, Эдуард беспечно отрезал: «Так надо. Рано или поздно мой премьер должен познакомиться с моей будущей женой»²⁰³.

Вечер обернулся полным фиаско, и не в последнюю очередь из-за того, что Уоллис было отведено почетное место во главе стола, хотя незыблемый протокол требовал, чтобы эта честь была оказана супруге премьер-министра. Хелен Хардинг писала, что миссис Симпсон «ничуть не смутило едва скрываемое и отнюдь не благожелательное любопытство [гостей]»²⁰⁴, а бульварная газета The King and the Lady язвила: «Благовоспитанным и скромным Стэнли и Люси [Болдуин] за ужином было неловко, но их конфуз – ничто в сравнении с гневом герцогинь и герцогов, увидевших в Придворном циркуляре список гостей – с упоминанием имени миссис Эрнест Симпсон»²⁰⁵. Эдуард лично утвердил Придворный циркуляр, к ужасу свиты; Рейт счел публикацию в The Times «верхом неприличия, событием сколь ужасным, столь и печальным до глубины души»²⁰⁶, а Хардинг вопил, что «выставлять [его] связь напоказ, трубя о ней в Придворном циркуляре, – просто безумие»²⁰⁷.

Теперь, когда «дружба» короля и Уоллис перестала быть секретом, сокрытым за стенами дворца, стало очевидно, что медлить более нельзя, хотя сам он лишь пожимал плечами, уверяя, что «таить и скрывать – не в его натуре»²⁰⁸. Когда Болдуин и Лэнг попытались вразумить его, объясняя недопустимость подобного поведения с точки зрения протокола, король в гневе вновь отрезал, словно заученную фразу: личная жизнь – дело его одного, и никто не смеет посягать на его волю в этом вопросе, и общаться с Уоллис он будет, как ему угодно. Его отношение к тому, что он воспринимал как ханжеские поучения, было исполнено столь откровенного презрения, что, завидя приближающегося придворного с суровым лицом, он однажды попросту сиганул в окно первого этажа, чтобы избежать, как ему чудилось, очередной бесконечной нотации. Но, как справедливо писала Хелен Хардинг, «Король, раз начав процесс превращения миссис Симпсон в предмет общественного внимания… уже не властен был остановить его, даже по собственной прихоти… И даже если он упорно отказывался обсуждать это щекотливое дело с теми, кто нес ответственность за него и перед ним, это вовсе не означало, что они могли позволить себе игнорировать ситуацию»²⁰⁹.

Спустя несколько месяцев правления Эдуарда линии фронта, пусть и незримые, уже обозначились. Многие из тех, кто встречал Уоллис, либо недолюбливали, либо побаивались ее, считая, что она пагубно влияет на короля. Их неприязнь обычно выливалась в подчеркнуто сдержанную похвалу – например, Сэмюэл Хор отмечал ее «искрометную речь и сверкающие бриллианты в ультрамодных оправах Картье… [Уоллис], бесспорно, привлекательна и умна, но английской жизни совсем не знает»²¹⁰.

Примечательно, что Уинстон Черчилль выбивался из общего ряда. Встретившись с ней на обеде в Йорк-Хаусе 9 июля, он счел, что вокруг Уоллис и ее роли в жизни Эдуарда напрасно поднимают шум и что, оставив мораль за скобками, все равно, где и когда она появляется. Впрочем, это не мешало ему высказать свое мнение весьма откровенно. В тот же вечер он произнес полушутливую речь об отношениях Георга IV и миссис Фитцхерберт, после чего герцогиня Йоркская²¹¹, пытаясь разрядить обстановку, заметила: «Ну, это дела давно минувших дней»²¹². Никто не стал спорить с тем, что история, увы, имеет досадное свойство повторяться.

Проблема «неудобного короля» доминировала в Уайтхолле и Сент-Джеймском дворце всю первую половину 1936 года, хотя он и пытался расположить к себе народ. Николсон, например, сообщал после обеда 10 июня, что, несмотря на опоздание на полчаса, «он бесконечно изменился к лучшему со времен принца Уэльского… Кажется, он почти избавился от нервозности и застенчивости, а его обаяние и манеры стали еще более очевидны»²¹³²¹⁴. Вскоре, на ланче в Брайанстон-Корт, Эмеральд Кунард попыталась польстить Эдуарду, назвав его «самым модернистским человеком в Англии». Он моргнул и ответил «с предельной простотой»: «Какой из меня модернист, ведь я не интеллектуал. Все, что я пытаюсь делать, – идти в ногу со временем»²¹⁵.

Темп перемен не мог не беспокоить придворных. Хардинг, ища совета, тайно встретился с давним школьным другом Уолтером Монктоном в июне, дабы обсудить вопросы права и политики в отвлеченной плоскости. Но, увы, неизменно преданный короне Монктон в те дни пребывал в далекой Индии, исполняя миссию советника при Низаме Хайдарабадском, и не мог предложить ничего конкретного. Эдуард же, меж тем, казался удивлен вниманием прессы после первого упоминания Уоллис в Придворном циркуляре. Однажды в Портсмуте, осматривая яхту «Налин», он в раздражении приказал фотографам уйти, заявив, что они не имеют права снимать его частную жизнь. На сей раз его воля была исполнена. И все же он, казалось, был раздражен бессилием монарха перед прессой.

Еще в 1927 году Ласселс высказал дерзкую надежду, что Эдуард разобьется насмерть на скачках, избавив страну от его царствования, – и Болдуин был с ним согласен. Но реальность превзошла даже их мрачные опасения. Король оказался не просто безумцем, ослепленным страстью, но человеком, способным нанести ощутимый урон устоям монархии и государству в целом. И пока двор и политики шептали вечерние молитвы: «Когда же явится избавитель от этого горе-властителя?», неожиданный спаситель уже готов был появиться. Его миссия была проста – убить короля Англии.

3
Боже, храни Короля

Ранее утро четверга, 16 июля, едва перевалило за восемь. Невзрачный человек, уверявший, что ему 35, но выглядевший старше на добрый десяток лет, выскользнул из полуподвальной квартиры дома 215 по Глостер-Террас в Бейсуотере. Одетый в неприметный коричневый костюм, он походил на обычного клерка из низов среднего класса, собравшегося на воскресную прогулку. Дом, где он снимал угол, – обветшалая викторианская постройка, – был типичен для этого района у Паддингтонского вокзала, ставшего прибежищем для разорившихся и обездоленных. С Роуз, своей женой, он простился еще на заре. Ее бы встревожила его нервная суета, но она слишком привыкла к его странностям, чтобы роптать.

Роуз и не подозревала, сколь смертоносный груз он несет под полой пиджака – заряженный револьвер, полный барабан и запасной патрон – и какая зловещая решимость влечет его на Конститьюшн-Хилл, к миссии гибельной и вероломной. Надежды на возвращение он почти не питал.

Любой, кто в то утро проходил мимо дома номер 215 по Глостер-Террас, заметил бы мужчину, застывшего на пороге. Джордж Макмагон, как он себя называл, в последний раз бросал взгляд на свое жилище, и в этом взгляде читалась мука. Больше трех лет эти стены были его убежищем, даря хоть видимость покоя в хаотическом движении его жизни. Теперь этот хаос, копившийся годами, вот-вот должен был выйти наружу. Макмагон вздрогнул и быстро огляделся, словно ожидая увидеть из тени знакомые лица агентов Особого отдела, встреченных им накануне. Их уверения, звучавшие так же фальшиво, как и прежде, что «все будет в порядке», стоит лишь следовать инструкциям, еще звенели в ушах. Но Глостер-Террас хранила молчание. Он был совершенно один.

Он спешил к кафе Express Dairy у Мраморной арки – условленному месту встречи. Там уже ждали двое. По мере того как утро вступало в свои права, к ним присоединялись еще семеро – члены их тайной группы. Все держались порознь, не привлекая внимания. Макмагон нервно оглядывался, ища взглядом обещанную поддержку MI5 и Особого отдела. Но никто не появлялся.

К этому времени его спутники уже начали догадываться, что нервный Макмагон что-то задумал. Поэтому, когда он попросил разрешения позвонить Роуз из телефонной будки, они не отпустили его одного. Макмагон набрал два номера: «секретный» телефон MI5, который ему дали, и личный домашний номер министра внутренних дел сэра Джона Саймона. На первый звонок никто не ответил, а на второй трубку взял личный секретарь жены Саймона и безучастно записал имя звонившего. Чуда, на которое он, возможно, еще надеялся, не произошло. Оставалось лишь идти в Гайд-парк и встретиться с неизбежным.

Добравшись до места, где должно было произойти покушение, неподалеку от фешенебельных отелей Парк-Лейн, Макмагон и его сообщники с разочарованием обнаружили, что бо́льшая часть скамеек оказалась занята, что делало их цель недосягаемой для выстрела. Решили переместиться ближе к Букингемскому дворцу, где доступ казался проще, но к полудню Макмагон, охваченный паникой, дрогнул. В ужасе от предстоящего, он забежал в ближайшую уборную и дрожащими руками извлек первый патрон из барабана револьвера, обрекая свою попытку на промедление в драгоценные секунды. Впрочем, он знал, что двое вооруженных спутников не дадут ему отступить. Выйдя из туалета, они направились к Конститьюшн-Хилл, где, как ни в чем не бывало, перекусили в отеле «Александра», а затем заняли позиции под аркой Веллингтона. Долго ждать им не пришлось. В револьвере Макмагона оставалось четыре патрона – более чем достаточно, если он не потеряет самообладание, чтобы совершить королевское убийство, на которое он себя обрек. «Каждая пуля на счету», – твердил он про себя.

Чудесный летний день 16 июля задал тон и настроению короля. Завершив утренние дела, он прибыл в Гайд-парк для инспекции гвардейских полков – церемонии, особенно близкой его сердцу, ведь когда-то и он служил в гвардии. «Сколько раз я ни участвовал в этой церемонии, пусть устав гвардейской бригады оставался неизменным, меня каждый раз охватывало глубокое волнение»²¹⁶. Прекрасная погода лишь усиливала торжественность момента. Батальоны замерли, выстроившись каре, и Эдуард, спешившись, наблюдал, как капелланы освящают знамена. После краткой, но патетичной речи, отредактированной Черчиллем, король вновь сел на коня. Майор-генерал Сергисон-Брук ехал справа, герцог Йоркский, полковник Шотландской гвардии, – слева.

Когда вдали показалось трио всадников, окруженных ликующей толпой, в глазах Макмагона словно вспыхнул яркий фейерверк красок: блеск солнечных лучей, играющих на штыках, алые пятна мундиров гвардейцев на фоне изумрудной листвы. В те считаные мгновения, что отделяли его от появления короля, он лихорадочно набросал на клочке газеты короткое признание: «Мэй, я люблю тебя». Внезапный взрыв восторга заставил его сердце замереть – неужели настал его час? Но то была лишь королева Мария, в сопровождении принцесс Елизаветы и Маргарет, направлявшаяся к Букингемскому дворцу. Затем оглушительный крик, прокатившийся по толпе, дал ему понять – время пришло.

Когда трое всадников приблизились, Макмагон обратился к ближайшему конному полицейскому с просьбой посторониться, чтобы лучше видеть процессию. Полицейский отодвинулся, но нервное и неестественное поведение Макмагона, совсем не похожее на восторженного патриота, привлекло внимание женщины, стоявшей неподалеку. Элис Лоуренс, ожидавшая короля, с нарастающим любопытством наблюдала за ним. Ранее она заметила, как он оживленно беседует с мужчиной, которого описала как «высокого, хорошо одетого, с усами и в шляпе». Что-то странное, тревожное было в этом взволнованном человеке.

В половине первого конь короля поравнялся с ним, и Макмагон приготовился к действию. В правой руке, спрятанный за газетным листом, застыл револьвер, левая же, вопреки его воле, выдавала нервное напряжение, подергиваясь у бедра. В какофонии звуков – гремел оркестр, ликовала толпа – внезапно возникла звенящая пауза, словно само время замерло в ожидании. И вот, решительный шаг вперед, газета скользнула вниз, в руке блеснул металл револьвера – Макмагон вскинул оружие, готовый исполнить свой замысел.

В порыве паники Элис инстинктивно ухватила его за руку, а дежуривший поблизости специальный констебль, Энтони Дик, молниеносно ринулся вперед, нанося Макмагону резкий удар по предплечью, от которого оружие выскользнуло из его ладони. Револьвер, кувыркаясь, упал на мостовую, сперва под копыта коня короля Эдуарда, слегка задев его, а затем – под коня Сергисон-Брука. «Он бросил бомбу!» – пронзительно закричала Элис. На долю мгновения ужас парализовал короля, заставив застыть в напряженном ожидании взрыва, пока до него не дошло, что опасность миновала. Макмагон же, выкрикивая: «Вот он я!», был схвачен тремя подоспевшими полицейскими и уведен, а ошеломленный Эдуард продолжил шествие. Обычно хладнокровный Сергисон-Брук с тревогой взглянул на короля, стремясь оценить его состояние, и тот, на удивление, в столь напряженной ситуации, нашел в себе силы с нарочитой небрежностью ответить: «Ох, понятия не имею, что это было, но если бы оно сдетонировало, от нас бы мокрого места не осталось»²¹⁷. Вся сцена разыгралась в течение всего нескольких секунд.

Королевский кортеж, словно ничего не произошло, продолжил свой путь и, наконец, вернулся во дворец, где Эдуарду сообщили, что в него метнули вовсе не бомбу, а револьвер. Сбитый с толку, король недоуменно вопросил: «Револьвер? Но если этот безумец хотел меня убить, почему же он не выстрелил? Почему он только бросил револьвер?» Конюший ответил: «Похоже, Ваше Величество, он не желал причинить вам вреда. Его целью было лишь устроить скандал»²¹⁸. Позже Эдуард писал Сергисон-Бруку: «Мы должны возблагодарить Всевышнего за две вещи: во-первых, за то, что не было дождя, а во-вторых, за то, что пистолет человека в коричневом костюме не выстрелил!»²¹⁹.

Когда стало очевидно, что опасность миновала, благодарная нация вознесла хвалу небесам за чудесное спасение Эдуарда. Описание Джеффри Доусона, окрестившего случившееся «тревожным инцидентом с человеком [с] револьвером… взбудоражившим весь город на целый день»²²⁰, точно передавало общественное настроение. Любопытно, что в тот момент это ускользнуло от внимания, но почти столетие назад, 10 июля 1840 года, уже была совершена схожая попытка покушения на жизнь королевы Виктории и принца Альберта неким безумцем Эдвардом Оксфордом, которого постигло наказание в виде бессрочного заключения. И хотя ремарка Гарольда Николсона «По прибытии в Палату [общин] я услышал, что ничего серьезного не произошло, всего лишь выходка какого-то безумца»²²¹ была вполне типичной политической отговоркой, инцидент все же сочли достаточно значимым, чтобы лидер лейбористов Клемент Эттли в Палате общин потребовал от министра внутренних дел официального разъяснения. Саймон, по-видимому, все еще не владея информацией о личности несостоявшегося цареубийцы, ответил, что «вся Палата преисполнена глубокой благодарности за столь быстрое предотвращение опасности, угрожавшей Его Величеству»²²². Аналогичное заявление прозвучало из уст Галифакса в Палате лордов.

В тот вечер страну захлестнула волна всеобщего облегчения и патриотического воодушевления. В театральных залах спонтанно зазвучал национальный гимн, а в кинотеатрах его подхватывали, вторя кадрам кинохроники, запечатлевшим утренний парад в Гайд-парке, где король принимал войска. Даже главы иностранных держав поспешили выразить свои добрые пожелания. В телеграмме от Гитлера, в частности, говорилось: «Лишь только достиг меня слух о гнусном покушении на жизнь Вашего Величества, спешу направить Вам самые сердечные поздравления в связи с Вашим спасением»²²³.

Когда исполнителя «гнусного покушения» грубо уводили прочь, старший инспектор Сэндс, соблюдая формальности, зачитал ему полагающиеся права и приступил к выяснению его намерений. В ответ Макмагон заявил: «Я не стремился убить Короля… Мой поступок – лишь акт протеста. При желании я мог бы с легкостью застрелить его, но я лишь бросил оружие», – и спросил, как он утверждал, с беспокойством, не пострадал ли Эдуард. Впоследствии, уже в зале суда, было выдвинуто предположение, что это замечание в действительности выражало разочарование несостоявшегося убийцы от того, что ему не хватило решимости довести начатое до конца. Затем, по имеющимся сведениям, он произнес: «Лучше бы я застрелился сам»²²⁴.

Истинные мотивы произошедшего в тот июльский день долгое время пребывали в тумане догадок. Общепринятая версия, тиражируемая историками и самим Эдуардом в его мемуарах, представляла Макмагона не более чем жалким искателем дешевой популярности, который никогда не имел серьезного намерения причинить вред королю. Движимый обидой на министра внутренних дел, чьи бюрократические препоны похоронили его мечту о выпуске журнала под названием Human Gazette, он, дескать, и решился на столь экстравагантную демонстрацию в самом людном месте, что и привело к предсказуемому аресту и, на удивление, мягкому тюремному заключению – не чета суровым карам, обычно уготованным за покушение на жизнь монарха. Сам Эдуард отмахнулся от покушения с пренебрежением, назвав его «гнусной выходкой» – определение, подхваченное и растиражированное негодующей свитой, – а позднее и вовсе язвительно заметил в ответ на предположение о некоем косвенном содействии своему незадачливому убийце: «Он последний, кому бы я стал помогать… Макмагон-то вмиг прославился на первых полосах и в заголовках, а мою речь, как всегда, никто не читал»²²⁵.

На первый взгляд, это – весьма убедительная картина произошедшего. Но она не так точна, как может показаться. Власти, движимые желанием скрыть неприглядную правду о покушении, случившемся всего через несколько месяцев после начала нового царствования, невольно способствовали тому, что эта подправленная версия дезинформации укоренилась в общественном сознании, став хрестоматийной историей. Однако недавно обнародованные файлы MI5, а также поразительный автобиографический документ «Он был моим королем» (He Was My King), исходящий непосредственно от Макмагона, предлагают нам иную, куда более зловещую и запутанную трактовку событий. В ней, сквозь нагромождение полуправды и намеренной лжи, проступает лихорадочное дыхание параноидального времени, когда всего за несколько лет до начала Второй мировой войны в воздухе витала зловещая тень всеобщей тревоги, когда все – даже королевское убийство – казалось возможным.

Джордж Эндрю Макмагон, при рождении носивший имя Джерома Бранигана, появился на свет около 1901 года. Место его рождения точно не известно: называли то Гован, бедный квартал Глазго, то Кукстаун в Северной Ирландии. Позднее он уверял, что еще в школьные годы с ним произошел загадочный несчастный случай, «что искалечил меня на всю жизнь и лишил возможности получить образование… Я полный самоучка»²²⁶. Некоторое время он влачил жалкое существование, перебиваясь случайными заработками и злоупотребляя спиртным, пока, наконец, не угодил за решетку за растрату – преступление, совершенное им на службе коммивояжером в типографии. Выйдя на свободу, он принял псевдоним Макмагон и какое-то время скитался по Дублину и Ливерпулю, кое-как зарабатывая на жизнь в торговле, прежде чем в 1933 году осесть в Лондоне. Здесь, по его словам, он стал секретарем в спортивном клубе. Его карьера шла успешно, пока вмешательство полиции вновь не обернулось для него увольнением.

Согласно его версии, «постыдная выходка двоих детективов из уголовного розыска, подкрепленная вескими доказательствами»²²⁷ подвигла его на официальную жалобу, которой, впрочем, не дали хода, настоятельно рекомендовав не развивать это дело. За неповиновение последовала незамедлительная расплата: его арестовали, обвинив в клевете на полицию, и вновь бросили за решетку на долгих 12 месяцев. Именно в этот момент он впервые и привлек к себе пристальное внимание MI5, дерзнув в августе 1933 года обратиться к председателю Коммунистической партии через рупор ее газеты Daily Worker, где яростно провозглашал свою невиновность и заявлял о намерении взыскать с Министерства внутренних дел компенсацию в размере 4000 фунтов стерлингов.

Выйдя на свободу под залог спустя пару месяцев, он тщетно пытался добиться компенсации. Затем, с трудом перебиваясь случайными заработками, он тем не менее умудрился основать некое подобие рекламного агентства, где, по его словам, трудились «несколько сотен человек в разных частях страны»²²⁸. Истинность этих слов – предмет для размышлений и сомнений, однако каким-то непостижимым образом Макмагон изыскал средства и на запуск собственной печатной газеты, Human Gazette, которая, впрочем, скоропостижно закрылась, поскольку «обещанный дополнительный капитал так и не материализовался». Эта неудача стала для него главной незаживающей раной, а также «послужила причиной… установления ряда связей, что в итоге обернулись … роковыми последствиями»²²⁹.

Отказавшись от соблазна возродить Human Gazette в виде откровенно антибританского издания, Макмагон занялся оружейными поставками в Абиссинию, где и попал на заметку итальянскому посольству. Их предложение – щедрые суммы наличными за информацию о маршрутах и объемах перевозимых вооружений – поначалу лишь озадачивало его, но деньги он принимал с превеликим удовольствием. Вскоре он, как ему казалось, стал почти своим человеком в кабинете итальянского военного атташе – по крайней мере, так он впоследствии уверял. Но к сентябрю 1935 года даже до недалекого и не склонного к самоанализу Макмагона стало доходить, что он вовлечен в некую игру, смысл которой ускользал от его понимания. Как он позднее описывал это прозрение, «теперь я осознал, что меня, сам того не желая, используют для добывания и передачи иностранной державе сведений, способных нанести вред благополучию моей страны». Конкретным толчком, пробудившим его совесть, стала просьба раздобыть подробные данные о новейшем самолете ВВС, «представляющем особую ценность для британской авиации и относящемся к категории совершенно секретных разработок»²³⁰.

В хитросплетениях автобиографических повествований Макмагона отделить истину от вымысла – задача почти непосильная. Он явно принадлежал к породе мечтателей в духе Вальтера Митти, склонных преувеличивать собственные достижения и подвиги до той степени, что грань между невинной ложью и восторженной фантазией стиралась окончательно. Злоупотребление же горячительными напитками отнюдь не способствовало ясности его воспоминаний. И все же недавно рассекреченные архивы MI5 открывают удивительные параллели между его сбивчивыми рассказами и данными тайной разведки.

И хотя его первое обращение к ним в сентябре 1935 года не принесло плодов, уже в письме от 18 октября 1935 года, исходящем из Особого отдела и адресованном министру внутренних дел, со ссылкой на состоявшуюся накануне встречу Макмагона с Джоном Оттауэем, суперинтендантом детективного отдела и агентом MI5, детально перечислялся целый ряд имен – контактов в итальянском посольстве, подозреваемых в тайных симпатиях к фашизму. И хотя в примечании к делу Макмагона и сквозило пренебрежение к части этого «потока информации» как «совершенно бесполезной», в нем же было зафиксировано, что «тем не менее он… сообщил нам имя некой госпожи Понте из итальянского посольства, указав на ее роль в получении разведывательных сводок для военного атташе… нам доподлинно удалось установить, что [она]… действительно использовалась для выполнения определенных разведывательных задач»²³¹. Другой секретный документ подтверждал, что часть переданных им сведений была «несомненно точна».

После десятилетий, когда он, казалось, не представлял никакой ценности ни для кого, Макмагон, к великому удивлению, нашел себя в амплуа информатора MI5. Но даже теперь история его «операций» вызывает лишь скепсис. Отмечалось, к примеру, что денежные выплаты – щедрые авансы пятифунтовыми банкнотами – производились в привычных для него местах обитания – в пабах, вроде Hog in the Pound («Кабан в пруду») на Оксфорд-стрит. Пагубная страсть к спиртному, похоронившая его прежние попытки найти себя в жизни, осталась при нем. Однако теперь он мог с гордостью написать, что «отныне должен был действовать под началом и руководством Департамента военной разведки»²³².

Макмагон хвастался, что «завоевал репутацию среди [итальянцев] как полезный дурак, тот, чьи услуги можно легко купить»²³³. В этом обмане ему помогало его ирландское происхождение, а хронические провалы в бизнесе лишь усугубляли его вечную нужду в деньгах и питали неприязнь к «ним» – аморфной массе полицейских, бюрократов и политических деятелей, которых он винил в крушении своих честолюбивых замыслов.

Итальянские связи, потакая его тщеславию, распахивали перед ним двери частных клубов, где его потчевали изысканными обедами и дорогими винами. Он с ликованием вспоминал: «Часто меня посещала мысль, что в стенах заведений, которые порой удостаивала визитом и сама Королевская семья, бок о бок с именитыми англичанами находятся эти люди, единственной целью жизни которых было лишь сеять разрушение и раздор»²³⁴. И вот после очередной «обильной трапезы» его куратор поинтересовался, каково же его истинное отношение к британскому правительству, на что «ответ последовал незамедлительно… Я ненавижу весь этот режим!»²³⁵. Несмотря на его последующие клятвы, что он всегда действовал как тайный агент MI5, Макмагон произвел на итальянцев столь сильное впечатление, что те сделали ему роковое предложение: принять участие в убийстве короля.

Версии дальнейших событий расходятся кардинально. Пространная исповедь Макмагона подробно описывает целую череду встреч с итальянским военным атташе и его окружением, информацию с которых он регулярно передавал в MI5. Официальные архивы подтверждают его частые визиты в разведывательные службы в конце 1935 и начале 1936 года, хотя и умалчивают о том, какую плату он требовал за свои услуги и требовал ли вообще. В декабре 1935 года он даже предъявил Оттауэю пистолет, заявив, что получил его от представителей некоего иностранного государства для самозащиты. Оттауэй же, со свойственной ему невозмутимостью, лишь посоветовал своему информатору обзавестись полицейской лицензией, если тот намерен разгуливать с оружием по улицам Лондона.

Макмагону нравилась его двойная жизнь. Он уверял: «Действуя по их указке… я смог полностью погрузиться в атмосферу заговора, зная в глубине души, что лишь исполняю свой долг, и чем больше энтузиазма я изображал, тем выше была вероятность добыть полную информацию, которая позволила бы предотвратить гнусное дело»²³⁶. Современный отчет MI5 звучит куда прозаичнее. В нем сухо констатируется, что «17 апреля Макмагон явился к г-ну Оттауэю и сообщил о наличии сведений о коммунистическом заговоре с целью убийства монарха»²³⁷. В собственном отчете Оттауэй отметил, что Макмагон заверил его: до лета никаких действий ожидать не стоит.

Принимая во внимание точность некоторых из прежних донесений Макмагона, его заявление о заговоре было воспринято со всей серьезностью и передано Норману Кендалу, главе уголовного розыска. Однако его требование – баснословная сумма в тысячу фунтов стерлингов за ценную информацию – было проигнорировано. Вместо вожделенной платы ему посулили лишь «несомненное вознаграждение, соразмерное ценности сведений, и… всестороннюю защиту со стороны властей»²³⁸.

Вскоре, 20 апреля, была организована встреча с Макмагоном, которая, по его словам, «полностью умиротворила его дух», при полном попустительстве и одобрении полицейского в отношении того факта, что он продолжает хранить револьвер и патроны, врученные ему итальянскими сообщниками. Теперь, по его мнению, он «[должен был] неотступно носить это оружие при себе, чтобы в случае необходимости защищаться с его помощью»²³⁹. В MI5 дали иную оценку этому интервью. Оттауэю было предписано «постепенно свернуть отношения с Макмагоном… хотя от него и была некоторая польза, он оказался слишком ненадежен, чтобы представлять реальную ценность»²⁴⁰. По мере того как Макмагон извергал все более бредовые теории о заговоре, в который он был вовлечен – «в конечном счете в распоряжении заговорщиков должны были оказаться все ресурсы Ватикана», – он все глубже погружался в роль цареубийцы. На одной из встреч, услышав вопрос о его готовности нанести coup de grâce²⁴¹, он с бравадой вопросил в ответ: «А зачем же вы тогда вручили мне пистолет?»²⁴², что было встречено одобрительным гулом со стороны слушателей.

Пространный и витиеватый рассказ Макмагона о подготовке к покушению вполне мог быть плодом воспаленного воображения. Но парадоксальным образом, даже если это и вымысел, он поразительно перекликается со многими официальными документами, хотя его самонадеянная уверенность в том, что полиция и MI5 не сводят с него глаз, была, несомненно, иллюзией. Он утверждал, что первая попытка покушения – во время парада конной гвардии в честь дня рождения короля – обернулась комическим провалом: зевака, пытаясь запечатлеть монарха на камеру, потерял равновесие и рухнул ничком, привлекая к себе нежелательное внимание окружающих. Его насторожило и подозрительное отсутствие явного полицейского надзора – «разве что они сыграли свою роль в организации столь нарочито нелепой заминки»²⁴³ – именно поэтому, когда было решено, что следующая попытка будет предпринята во время королевского смотра гвардейских полков, его охватила паника.

13 июля Макмагон, пребывая «в состоянии крайнего возбуждения»²⁴⁴, связался с Оттауэем по телефону, сообщив о наличии у него «полной картины обсуждений и договоренностей»²⁴⁵. Встреча состоялась в тот же вечер в отеле Victory House на Виктория-стрит, где Оттауэй отметил, что у Макмагона наблюдались явные «признаки нервозности», а также вера в то, «что не доживет до четверга, 16 июля… По словам Макмагона, “приняты меры к тому, чтобы он и его сообщник убили Короля в четверг”. Оттауэй, помня о репутации Макмагона как человека ненадежного, “пытался разубедить его в необходимости подобных действий, но так и не сумел добиться от него ничего, что могло бы способствовать расследованию».

Несостоявшийся убийца заявил, что «ничто не сможет помешать ему выполнить свою часть плана и что он принял необходимые меры… на случай своей смерти»²⁴⁶. Одной из этих «мер» было письмо министру внутренних дел. Макмагон настаивал, что это был план, придуманный заговорщиками, «сослаться на преследования со стороны полиции… и требовать прекращения этого – в противном случае он предпримет какие-то отчаянные действия». Казалось, он верил, что «предъявление этого письма, в случае худшего, может смягчить его вину, привлекая внимание к факту его великой обиды, которая не была устранена, несмотря на постоянные усилия положить этому конец»²⁴⁷. Он ошибался.

Макмагон попросил Оттауэя встретиться с ним в 8 часов утра 16 июля, намекая, что в случае его содействия в предотвращении готовящегося злодеяния его имя прогремит на всю страну. Он также не преминул попросить, чтобы за ним было установлено наблюдение силами Особого отдела. Оттауэй воспротивился, напомнив, что это дело – исключительно компетенция полиции, а не спецслужб, и тогда Макмагон запросил, чтобы инспектор Кларк явился на встречу с ним 14-го числа, обещая взамен раскрыть все детали готовящегося покушения. Он также намекнул, что и прежняя попытка – во время парада конной гвардии – сорвалась не без чьего-то вмешательства. Оттауэй не преминул поинтересоваться судьбой пистолета, которым тот недавно бравировал, на что Макмагон небрежно отмахнулся, заявив, что от оружия избавился.

И это заявление, как и многое другое из его уст, было ложью. Оттауэй отметил, что «рассказ Макмагона разительно отличается от того, что он поведал мне в апреле, но никаких обещаний или причин для лжи в последний раз ему дано не было»²⁴⁸, и его репутация лжеца была, увы, общеизвестна. И вот 16 июля события развернулись с неумолимой неизбежностью. Но едва Макмагон предстал перед судом, обвиненный в «незаконном хранении оружия и боеприпасов с преступным умыслом», «демонстрации пистолета вблизи Короля с целью посеять панику» и «угрозе оружием жизни Его Величества», вся эта странная сага стала еще более зловещей и запутанной.

В своих мемуарах Макмагон живописует кафкианские лабиринты предательств и злоключений, предшествовавших суду, где его, по его словам, неоднократно и бесцеремонно избивали и запугивали полицейские, а прежнее сотрудничество с MI5 отрицалось всеми, с кем бы он ни сталкивался. Он вспоминал, как предстал перед судом в сентябре 1936 года в «растрепанном виде»: «К моему крайнему изумлению еврейский солиситор, которого я знал и с которым прежде имел дело… встал и заявил, что ему поручено представлять мои интересы»²⁴⁹. Этот правозащитник, Альфред Керстайн, оказался проницательнее своего подопечного, и, пока Макмагон наивно дивился тому, что его не выпустили из-под стражи немедленно («Мне дали понять… что Его Величество Король, не забывающий о страждущих, передал тюремным властям указание обеспечить мне максимально возможный комфорт»), Керстайн самозабвенно трудился над подготовкой линии защиты. Он оказался куда более предан своему клиенту, нежели барристер Макмагона, Сент-Джон «Джек» Хатчинсон, который, усмехнувшись, обронил в беседе с Гарольдом Николсоном после суда, что Макмагон, дескать, «не безумец, но человек столь непомерного самомнения, что, вне всяких сомнений, вскоре сойдет с ума»²⁵⁰.

Хатчинсон легкомысленно относился к шпионской деятельности своего клиента. «Да, он, конечно, якшался с германским посольством, но, разумеется, они не призывали его устраивать покушение на короля»²⁵¹. И в этом он был прав. Однако дело Макмагона отнюдь не было малозначимым в глазах властей – не кто иной, как сам сэр Дональд Сомервелл, генеральный прокурор, возглавил обвинение. Немаловажным было и разделение статей обвинения, предъявленных Макмагону. Обвинение в незаконном хранении оружия с угрозой для жизни было сравнительно легким и подпадало под действие Закона об огнестрельном оружии 1920 года. Два других пункта обвинения – куда серьезнее – подпадали под действие Закона о государственной измене 1842 года. И вот дальнейшее развитие событий обернулось настоящим мастер-классом по запутыванию следов и закулисным интригам, львиная доля которых осталась сокрыта от глаз главных действующих лиц, включая и самого Макмагона.

Дело Сомервелла, как сообщала пресса, было простым до примитивности: Макмагон, дескать, не стремился к убийству короля, но «трудно вообразить действие, более способное посеять хаос и смуту, нежели подобная выходка». И если казалось непостижимым, что ему не было предъявлено обвинение в покушении на убийство – преступлении, каравшемся, в случае признания вины, виселицей – то, по крайней мере, последовательность в действиях обвинения прослеживалась: вызванные свидетели, среди которых Лили Йоман из Лейтонстоуна и Сэмюэль Грин из Сидкапа, единодушно подтверждали, что Макмагон бросил пистолет на мостовую, а не целился в самого Эдуарда. Макмагон, сидя на скамье подсудимых, корчился от возмущения, считая все эти показания противоречивыми и лживыми. Одно лишь слово из MI5, грезил он, и его бы выпустили на свободу без лишних проволочек. А там, глядишь, и до столь желанной компенсации недалеко.

По мере того как судебное разбирательство набирало обороты, Макмагону становилось все более очевидно, что доказательства выглядят удручающими. Специальный констебль Дик, превознесенный в зале суда как «герой дня»²⁵², дал показания, как вырвал пистолет из его рук, и особое внимание было уделено, казалось бы, невинной детали – почему Макмагон держал почтовую открытку с изображением короля, когда его арестовали. (Макмагон утверждал, что пытался «уберечь от повреждений редкий снимок Его Величества»²⁵³.) Хатчинсон словно мимоходом затронул в разговоре со старшим инспектором Сэндсом скользкий вопрос о происхождении оружия у подсудимого – «Разве… Макмагон не упоминал… что в конце 1935 года выполнял некое поручение, передавая сведения властям, что и вынуждало его носить револьвер для самообороны?» – но Сэндс отделывался уклончивыми отговорками, демонстрируя полное неведение, а Хатчинсон, в свою очередь, не проявил особого упорства, оставляя этот вопрос без должного развития.