Kitobni o'qish: «Сизая дьяволица»
Роман в 2-х частях
2-я редакция с дополнениями и изменениями
Часть первая
Волка бояться — в лес не ходить!
Ф.М. Достоевский, «Идиот», 1869
Пролог
Утро вползало в дом Захара Пимашева через печную вьюшку — глухим гулом ветра в трубе. Вьюшку Оксана открыла минутой раньше, собираясь растопить печь. Плотнее закуталась в вязаный платок с бахромой, вышла на кухню, подошла к топке.
Печь стояла на стыке кухни и двух спален: в спальню Захара с Оксаной и в детскую выходили глухие побеленные стенки, в кухню — топочная дверца. Оксана приложила ладонь к кладке. Та еще не совсем остыла. Постояла, отняла руку, опустилась перед дверцей на колени.
За печью спал Захар, отвернувшись к стене; его негромкий храп со свистом то обрывался, то возобновлялся. Из комнаты девочек пока не доносилось ни звука.
Березовые поленья, приготовленные с вечера, лежали возле печи. Оксана уложила в топку бересту, сухие щепки, сверху — несколько тонких поленьев, оставив между ними промежутки. Поднесла спичку к краю бересты; та свернулась, затрещала, пламя потянулось к щепкам. Дождавшись, пока займутся дрова, прикрыла дверцу.
Скоро проснутся дети — подавай завтрак. Печь еще только разгоралась.
Вчерашнее молоко, оставленное в тепле, за ночь превратилось в простоквашу. Оксана вылила ее в миску, разбила туда яйцо, добавила сахара и соли.
Муку просеивала через бабкино сито с потемневшим деревянным ободом, слегка постукивая по нему ладонью. Белая пыль оседала на пальцах, на рукаве; от резкого встряхивания поднялась к лицу. Чихнув, Оксана невольно улыбнулась и поставила сито на стол.
Густое тесто сползало с ложки тяжелой лентой. Комочков уже не осталось, а она все мешала — еще несколько оборотов, до усталости в предплечье.
Наконец отложила ложку, поставила сковороду на газовую плиту. Баллон стоял в углу. Открыла вентиль, зажгла спичку, поднесла к горелке, повернула ручку. Вокруг рассекателя пробежало голубое пламя.
Пока грелась сковорода, подмешала в тесто соду; на поверхности начали проступать мелкие пузырьки. Плеснув на сковороду масла, потянулась за ложкой.
За стеной, в комнате девочек, послышался тоненький, требовательный голос Глаши.
Оксана вытерла руки о фартук, прошла к дочерям. Младшая стояла в кроватке, вцепившись пальцами в деревянную перекладину. Ей сравнялось полтора года, и из всех доступных слов она уверенно пользовалась только одним — «мама». Сейчас это «ма-ма» звучало как приказ.
— Иду, иду, — Оксана подхватила дочку на руки. — Сейчас, маленькая.
Глаша тут же затихла, прижалась к материнскому плечу, запустила пальцы в бахрому платка. От нее пахло теплым и сладким. Оксана прижалась губами к ее макушке, ощутила мягкий пушок и на мгновение замерла, прикрыв глаза.
Мариша и Ариша, погодки семи и шести лет, уже не спали. Возились на общей кровати, натягивали друг на друга одеяло, перешептывались. Их возня наполняла комнату шорохом и сдавленным смехом. Ириша, четырехлетка, самая тихая, сидела на подушке и смотрела на сестер с серьезностью. Перевела взгляд на мать и улыбнулась одними глазами.
Захар уже не спал. Лежал с открытыми глазами, слушал возню, шепот, сдавленный смех. Поясницу ломило после вчерашних мешков. Он давил ладонью на ноющее место и думал, что еще бы час тишины. Но тишины не предвиделось. Захар рывком сел, спустил ноги на холодный пол. Поморщился, потер лицо ладонями, провел по щетине. Побреется после.
Одевался молча, слушая, как Оксана командует дочерьми, Ариша что-то роняет и хохочет. Знакомые, привычные звуки, каждое утро одно и то же. От этого повторения иногда сводило скулы. Захар отогнал раздражение. Это его семья.
— Подъем, — скомандовала Оксана. — Отец на рынок собирается, поможете.
К тому времени включил на кухне старый «Рубин» с кинескопом, но смотреть не стал и вышел во двор.
Снег падал крупными хлопьями. Мороз за ночь прихватил землю. Под сапогами хрустело, изо рта вырывался пар.
Пес Грот, помесь овчарки с дворнягой, рванулся из будки, зазвенел цепью, заскулил радостно. Захар потрепал его по загривку. Под пальцами — густая, влажная от ночного инея шерсть. Грот лизнул ему руку — горячий, шершавый язык обжег кожу — и снова заскулил, теперь требовательно: гулять, хозяин, гулять!
— Ну чего развылся? Не до тебя пока, приятель.
Мотоцикл стоял под навесом, накрытый брезентом. Стянул ткань. Проверил колеса — оба подспущены, но не критично. Подкачал насосом: рукоять ходила туго, с присвистом, металл штока студил ладонь даже через рукавицу.
Осмотрел люльку: крепления держали, доски не разболтались. Внутри еще лежали соломинки, прилипшие к днищу, — следы вчерашнего груза. Яйца и куры ушли все, до последнего десятка и до последней несушки.
Можно, конечно, на старой отцовской «Ниве» ехать, но мотоцикл и экономил бензин, и проходил там, где легковушка села бы брюхом на первой же колее. Да и привык Захар к этой тряске, к ветру в лицо.
Заработал в последний месяц неплохо. В районном центре у него приметили товар: яйца крупные, желток оранжевый, куры упитанные. Постоянные покупатели знали Захара в лицо, подходили без лишних разговоров, брали свое и еще просили отложить на следующий раз.
Вчерашний рынок гудел голосами. Захар похлопывал по карману куртки, тяжелевшему от смятых купюр.
— Может, кур оставишь, а? — спросила вчера одна женщина, прижимая к груди курицу. — А то мои куры совсем перестали нестись.
— Не могу, хозяюшка, — развел руками Захар. — Закончились куры.
И это правда. Закончились.
С тех пор как фабрику прикрыли — сперва обещали «новую жизнь», говорили про «временные трудности», а потом просто сказали: все, конец, — торговля стала единственным, что держало семью. Пятнадцать лет псу под хвост: сначала грузчиком, потом в цеху, потом кем только не приходилось. Мужики, кто помоложе, в район подались, кто и в город, на стройки. А он остался. Выращивал, откармливал, вез на рынок. И ведь шло дело: деньги в доме водились, дети не голодали, Оксана могла позволить себе и ткань на платье, и обновки девчонкам.
Но хотелось большего. Не богатства — какого там богатства. А крепости под ногами. Чтобы не думать каждый месяц: наскребу или не наскребу? Чтобы дочки и сын — он верил, что будет сын, — росли в достатке.
Сын. При этой мысли Захар улыбнулся, выпрямился, растер замерзшие руки. Оксана носила пятый месяц, живот уже выпирал из-под фартука. Серафима, осмотрев дочь, вынесла вердикт: мальчик. «Пузяка пикой торчит — внук будет, зуб даю!» — объявила она. Захар тогда хмыкнул. Но внутри что-то дрогнуло.
Да он и сам примечал: жена вдруг полюбила пиво — раньше терпеть не могла, а теперь вечером сидит, прихлебывает из кружки, щурится довольно. Мясо ела с такой охотой, что он диву давался. В прошлую беременность, когда носила Иришу, на мясо смотреть не могла.
Значит, и правда мальчик.
Дочерей любил. Каждую по-своему: Маришу — за рассудительность, Аришу — за бойкость, Иришу — за молчаливую ласку, Глашу — пока просто за то, что она теплая, маленькая, пахнущая молоком и детским мылом. Но сын — это другое. Сын — это фамилия, дом, тот, кто останется после тебя.
Захар думал об этом по-хозяйски. Поднял голову, посмотрел на окна дома, где за занавеской уже мелькала тень Оксаны, и улыбнулся снова.
Из дома потянуло дымком и жареным тестом.
Пора завтракать.
А в тридцати верстах от человеческого жилья, в глубине соснового бора, там, где овраг прорезал землю глубокой морщиной, наступало другое утро.
Волчье логово пряталось под корнями поваленной сосны. Дерево рухнуло давно, еще в позапрошлую зиму. Снег тогда выпал мокрый, корни не удержались за песчаную почву, и сосна легла набок, вывернув корневище. Под этим корневищем, в яме, укрытой от ветра и чужих глаз, сизая волчица выводила потомство.
Щенков родилось трое. Слепые, они тыкались мордами в живот матери, отыскивали сосок, сосали жадно, причмокивая. Сизая лежала неподвижно. Иногда опускала морду, обнюхивала каждого, проводила языком по спинке: живы, теплы, здесь. Щенки затихали под языком, как под одеялом.
Вожак вернулся перед рассветом.
Сизая услышала его задолго до того, как он показался между стволов. Мягкая поступь. Хруст наста под тяжестью тела. Запах знакомый, свой, главный. Она подняла голову, и через мгновение самец уже стоял у входа, стряхивал с шерсти налипший снег. Снежинки таяли в теплом воздухе норы, от шкуры поднимался пар.
Вожак — крупный самец с дымчатой спиной и светлым брюхом. Шрам через левый глаз, старый, еще с первой зимы, когда он, молодой и дерзкий, бросил вызов прежнему вожаку и победил. С тех пор стая держалась его. Он вел охоту, выбирал маршруты, первым вступал в драку, если чужаки пересекали границу угодий.
Он приблизился к Сизой, обнюхал ее морду — приветствие короткое, деловое, — потом потянулся к щенкам. Детеныши завозились, почуяв дыхание, запищали. Вожак отпрянул. Без испуга. С тем уважением, какое даже самый грозный хищник испытывает к потомству.
Сизая наблюдала, прищурив глаза. К щенкам он не приближался — самцы не участвуют в выкармливании, таков порядок. Но стоял рядом, и этого хватало: стая защищена, логово в безопасности, все идет так, как должно идти.
От него пахло дорогой. К резкому запаху солярки примешивалось чужое — сладковатый дым от костра, который разводят не из дерева. Он пришел оттуда, где когда-то стояла птицефабрика. Длинные низкие строения, из которых тянуло пером и кровью, а потом перестало. Люди исчезли. Остались пустые корпуса, заметаемые снегом. Стая ходила туда не раз: падаль, дохлые куры, отбраковка. В последнее время падали становилось меньше, а запах солярки — гуще. На фабрику снова приходили люди. Редко.
Вожак сообщил все это без звука. Сизая прочитала запахи с его шерсти. Дичи мало. Чужаки далеко. Кормовая база оскудевает.
Она приняла это без тревоги — тревога волку не помощник, — но с готовностью. Придется охотиться чаще, уходить дальше от логова. Щенки подрастут, и тогда она снова пойдет со стаей.
Сизая втянула воздух еще раз, раскладывая по слоям: вот этот запах — опасность, этот — просто ветер, а этот — мышь под снегом. И где-то на самом дне, под соляркой и падалью, — слабый след овцы. Далекий, как воспоминание.
Вожак лег рядом, положил морду ей на спину. Тяжесть привычная, успокаивающая. Сизая прикрыла глаза.
У входа в логово, свернувшись в клубок, лежала молодая волчица. Приметная, с белой грудью. Светлая шерсть резко контрастировала с серыми боками, делая ее заметной даже в сумерках. Стая приняла ее прошлой весной — пришлую, безродную, но сильную и выносливую. Она прижилась, знала свое место и на большее не претендовала.
Пока не претендовала.
Сизая нередко улавливала на себе ее взгляд. Не прямой вызов — альфа-самка мгновенно пресекла бы такой вызов. Что-то другое: оценивающее, пристальное, на самой границе дозволенного.
Белогрудая смотрела на Сизую и на вожака, бросала осторожные взгляды на щенков. В ее глазах, желтых, с темной окантовкой, стоял немой расчет. Она не отводила взгляда сразу, как положено, — задерживала на мгновение дольше. На одно короткое, почти неуловимое мгновение. Снег на ее загривке не таял, лежал тонким слоем. Мышцы под этим снегом оставались расслабленными, но в этой расслабленности — ни сна, ни тепла.
Сизая не реагировала. Ее власть не требовала подтверждений: пока вожак рядом, щенки живы, стая держится. Но взгляд Белогрудой она заметила и запомнила. Как запоминают вкус крови.
Лес дышал.
Снег шел всю ночь. Укутал землю ровным слоем, заглушил звуки, сделал тени мягче. Где-то далеко, у железной дороги, прогудел товарный состав — долгий, низкий гудок. Волки прижали уши. Стая привыкла к этому звуку, как привыкают ко всему, что не несет прямой угрозы, но каждый раз настораживалась. Белогрудая дернула ухом, ушная раковина на секунду отогнулась, открыв бледную розовую кожу. Вожак не шевельнулся. Отдыхал после долгой разведки.
Сизая поднялась. Выбралась из логова, потянулась: вытянула передние лапы, напрягла задние, прогнула спину. Встряхнулась. Снег разлетелся облаком, колючие крупинки ударили по морде, осели на ресницах.
Обошла логово по кругу, обнюхала помеченные точки. Здесь — запах вожака. Тут — ее собственный. Там — метки молодых самцов. В этом месте — предупреждение для чужаков. Граница держалась. Никто не покушался. На снегу у сосны виднелись только волчьи следы. Собственный запах Сизая узнавала сразу: теплый, с примесью молока, уже выветривающийся, но еще заметный.
Вернулась к щенкам. Легла, подставила им живот. Три слепых комочка завозились, зачмокали. Молоко текло, тепло растекалось по телу. Щенки давили лапами ей в брюхо, цепко хватали сосок деснами. Один, самый крупный, с сизым, как у нее, окрасом, оттолкнул остальных и завладел лучшим соском. Сизая не вмешивалась: сильный выживет, слабый уступит, так заведено.
Вожак приоткрыл глаз — тот, что со шрамом, — посмотрел на нее и закрыл снова.
Белогрудая перевернулась на живот, подставляя спину утреннему свету и снежинкам, которые осыпались на ее шерсть тонкой белой вуалью.
Снег все падал — медленный, густой, не оставляющий ни одного следа незакрытым. В его плотной пелене оба жилья, человеческое и волчье, тонули одинаково.
Глава 1. Семья
Захар шагнул через порог, и жар дохнул в лицо, заставив сощуриться. С мороза щеки горели, ресницы слиплись от растаявшего снега, и первое, что он увидел сквозь мокрую пелену, — четыре детских затылка над столом. Светлые, темные, рыжеватые — они склонились над тарелками, и Захар остановился, не снимая куртки. Что-то кольнуло под ложечкой, коротко и остро, словно он забыл что-то важное. Но тут же отпустило.
Девчонки расселись по своим местам, и никто не спорил. Места определились сами собой.
Мариша, старшая, сидела с краю, у хлебницы. Нож в ее ладони ходил туго, и она налегала на рукоять всем телом, когда резала каравай. Ломти выходили неровные — один толще, другой тоньше. Оксана не поправляла. Семилетняя хозяйка. Мариша покосилась на мать, проверяя, не вмешается ли, и, не дождавшись замечания, вытерла лезвие о край полотенца. Сухо скрипнула ткань.
Ариша раскладывала ложки. Стук выходил громкий, с вызовом. Каждая ложка ложилась на клеенку с отчетливым звуком, и Ариша, наклонив голову, проверяла, не криво ли. Гостей нет — все свои, но порядок есть порядок. Одну ложку она переложила трижды, пока та не легла, по ее мнению, правильно.
Ириша, самая тихая, пристроила рядом с тарелкой куклу. Пододвинула ей маленькую хлебную корку, аккуратно отломанную от горбушки, и теперь ждала. Ирише недавно сравнялось четыре, она еще не научилась говорить так же бойко, как сестры, но в ее молчании порой отражался взгляд, который видит больше, чем нужно. Сейчас малышка подняла глаза на отца, и он подмигнул ей. Ириша не улыбнулась — моргнула медленно, по-кошачьи, и снова уставилась на куклу, которая так и не съела свой кусок.
Глаша колотила ложкой по столу, выбивая дробь, похожую на дятловую. Полтора года. Она хмурила светлые брови, и щеки у нее раскраснелись от возмущения. Захар сбросил рукавицы, и сухие пальцы тут же обожгло теплом.
— Тише, тише, стрекоза, — он прошел к столу, наклонился и поцеловал Глашу в макушку. — Сейчас мама даст.
Сел во главе стола. Стул под ним скрипнул привычно, по-домашнему. Захар на мгновение прикрыл глаза, прислушиваясь, как отходит занемевшая от холода кожа на лице.
На подоконнике, возле банки с геранью, бубнил старый «Геолог»: «На востоке области ожидаются осадки, гололедица, ветер порывами до пятнадцати метров…» Оксана слушала краем уха, запоминала.
Она стояла у плиты. Плита служила с незапамятных времен — чугунная, с двумя конфорками, капризная, как старая кошка. Ее топили углем и дровами. В углу на тумбочке стояла пыльная микроволновка, которую привезли из района три года назад. Хозяйка включала ее пару раз: еда выходила неживой, безвкусной. А хозяин порывался сложить новую кирпичную плиту, с духовкой, но все руки не доходили. Оксана знала, в какой угол подбросить полешко, чтобы огонь разгорелся ровнее, когда приоткрыть заслонку, а когда, наоборот, прикрыть. На левой конфорке оладьи пеклись быстрее, на правой — равномернее.
Сегодня пекла оладьи. Масло шипело и брызгалось, а она отмахивалась деревянной лопаткой с обгорелым краем. Лопатку эту вырезал еще ее отец, покойный Михаил Артамонович. Оксана иногда проводила пальцем по обугленному дереву и вспоминала его руки и то, как он одним точным движением подкидывал дрова в печь. Сколько раз ни пробовала, повторить не получалось никогда.
Захар подошел сзади. Оксана не слышала его шагов и вздрогнула, когда его ладони легли на ее плечи. Но тут же узнала прикосновение и расслабилась. Плечи опустились, спина чуть подалась назад, и он ощутил жар ее тела сквозь ткань платья и фартука. Задержал ладони на секунду дольше, прислушиваясь, как под пальцами поднимаются и опускаются ее лопатки.
— Ну, чего сегодня? — спросила она, не оборачиваясь; голос звучал ровно, но в нем угадывалась улыбка.
— Допродам все.
— Совсем все? А себе что оставим на прокорм?
— Несушек оставим себе. Яйца на выводок — пусть растут, размножаются.
— Хорошо. А деньги?
— В кошеле, — он похлопал себя по нагрудному карману, где лежал кожаный кошелек, потертый на сгибах, с медной застежкой. — Хватит и на муку, и на сахар, и на отрезы девчонкам. Еще и останется.
— Останется, — повторила она с сомнением, но без упрека. — Смотри, Захар, не рискуй. Езжай через Борки, там дорога лучше. Грейдером, через поля. Там хоть и крюк, зато спокойно.
— Через Борки крюк — час лишнего. А то и полтора. Я к вечеру хочу вернуться, а не под утро.
— Там волки.
Захар отмахнулся тем самым движением, от которого у нее всегда сжималось под сердцем. Так он отмахивался, когда Оксана просила не лезть на крышу в гололед. И каждый раз все, слава богу, обходилось.
— Что я, волков не видел? В прошлом году Матвеич их гонял по всему бору. Они уже на его запах разбегаются врассыпную. Сейчас снег мокрый, лед под ним. Какой волк в такую погоду охотиться пойдет? Отсыпаются они.
Оксана промолчала. Перевернула оладью — та шлепнулась на сковороду, зашипела громче. Захар значения этому не придал. Он мужик, хозяин, ему виднее.
Оксана перехватила его взгляд — быстрый, но уже устремленный мимо нее, в дорогу, — и ничего не сказала.
— Ладно, — он отошел от плиты и снова сел на стул, подмигнув Ирише, которая единственная из всех смотрела на него, пока остальные девочки занимались своими делами. — Пора завтракать, а то остынет.
Она сняла последнюю оладью, сложила горкой на блюдо. По белому фарфору шла голубая каемка, через весь бок тянулась трещина, но блюдо держало крепко. Как и все в этом доме.
Завтракали шумно. Девочки перебивали друг друга, смеялись, ссорились из-за лучшего куска. Мариша нарезала хлеб увереннее — отцу на бутерброды. Ариша торопилась и пролила компот. Ириша молча вытирала лужу тряпкой. Глаша стучала ложкой и требовала еще, выкрикивая «Ма-ма!» с интонацией полководца.
Глаша опрокинула кружку с молоком. Белая лужица растеклась по столу, закапала на пол, потекла по полу. Ариша прыснула, зажала рот ладошкой. Мариша, нахмурившись, пошла за тряпкой — старшая, привыкла за всеми прибирать. Ириша молча пододвинула куклу подальше от лужи, будто оберегая ее от опасности. В этом жесте Захар вдруг увидел Оксану. Заметил это краем глаза и почему-то запомнил.
Оксана быстро, привычно вытерла лужу сама и села наконец за стол. Подцепила оладью, макнула край в сметану. По лицу ее пробежала та особая расслабленность, какая приходит к женщине, когда полный дом, здоровые дети и муж ест с аппетитом.
Захар ел быстро, почти не жуя, запивал чаем. Чай обжигал, но он торопился — день короткий, декабрьский, а хотелось обернуться засветло. В темноте бор казался ему другим — полным звуков, которых не слышно днем.
Оксана подошла к буфету. Достала старый термос с вмятиной на боку и потертой пробкой. Налила чай, завинтила крышку, проверила, не течет ли. Прижала термос к щеке — теплый.
— Держи. Там сахару положила.
— Спасибо.
— Не гони, Захар. Дорога скользкая. После вчерашней оттепели все развезло, а к вечеру подморозит — гололед будет.
— Да знаю я.
Он натянул куртку, проверил, на месте ли телефон, и привычно тронул рукоять ножа на поясе. Кожа ножен потерлась до блеска, ладонь легла на рукоять как влитая. Всегда брал его с собой — веревку перерезать, хлеб порезать. За все эти годы нож так ни разу и не понадобился для чего-то серьезного.
— К вечеру буду. Ты там пирогов испеки, что ли. С капустой.
— Испеку.
Оксана вышла за ним на крыльцо, не накинув платка, в одной шубейке. Ветер дернул подол, снежинки путались в волосах, таяли. Она придерживала одной рукой ворот, а другой — живот, уже заметно округлившийся. В этой позе Захар на мгновение увидел что-то такое, от чего у него перехватило дыхание. Подошел, поцеловал ее в уголок губ, ладонь на секунду задержалась на ее плече.
— Ну все, давай. А то опоздаю.
Он не сказал: «Я люблю тебя». Захар вообще редко говорил такие слова. Ему казалось, что дела важнее. А поцелуй в уголок губ и термос с чаем — объяснение. Даже не допускал мысли, что иногда слова нужны. Просто махнул рукой и пошел к мотоциклу.
Мотоцикл завелся с третьего раза. Двигатель чихнул, закашлялся — сизый дым повалил из выхлопной трубы, — потом взревел, набрал обороты, и Захар, еще раз махнув рукой, вырулил со двора.
Дорога, ухабистая и капризная, вела через бор. Он глянул на экран телефона — две палки, и те неуверенные, мигали. В бору, известно, связи нет — одни сосны и эхо.
Оксана стояла на крыльце, пока шум мотора не растворился в соснах. Ветер трепал волосы, снежинки таяли на ресницах. Она не махала вслед — просто стояла и смотрела, придерживая живот. Губы ее шевелились беззвучно. Потом она вздохнула, поправила платок и вернулась в дом.
Там уже нарастал новый шум: девочки спорили из-за куклы. Глаша требовала внимания, колотила ложкой и кричала: «Мама! Мама!» Печь потрескивала, оладьи остывали на столе.
Оксана вытерла руки о фартук и пошла к плите. Надо ставить тесто для пирогов. Захар просил с капустой — будет с капустой. А еще с яйцом и с картошкой. Чтобы вечером, когда муж вернется, дом снова наполнился запахом печеного теста и теплом.
Достала муку, кастрюлю, дрожжи. Ссыпала муку в кастрюлю, поддела ладонью прохладную горку, растерла между пальцами комочек — мука скрипнула, как сухой снег под валенком. Оксана наклонилась над кастрюлей, вдохнула глубже и вдруг замерла. Пальцы застыли над мукой, дыхание застряло где-то под ребрами. Что-то холодное скользнуло по затылку, как прикосновение чужой руки.
Постояла так несколько секунд, потом мотнула головой и принялась месить тесто, вдавливая костяшки в упругую массу. Тесто начало отвечать теплом.
На плите закипел чайник, и пар ударил в окно, затянув стекло белой пленкой. Оксана не обернулась — продолжала сосредоточенно месить. В ее движениях появилось что-то лишнее — слишком сильный нажим, быстрый ритм, — но руки не останавливались.
А за окном, за мутным от пара стеклом, сосны стояли в снегу, и ветер гнул их верхушки, будто пробовал на излом.
Глава 2. Стая
Стая снялась с лежки, когда солнце перевалило за полдень и тени сосен легли на снег длинными синими полосами.
Вожак поднялся первым. Не издал ни звука — встал, встряхнулся так, что шерсть на загривке вздыбилась и опала, разгоняя кровь. Этого хватило, чтобы остальные встрепенулись, насторожили уши, подобрали лапы. Порядок, установленный не первым поколением волков, требовал подчинения альфа-самцу, и никто эту власть не оспаривал. Даже молодые самцы, которым перевалило за два года и в чьих жилах уже бродила дерзость, поднимались молча, отводили взгляды, прижимали уши. Один из них зевнул, показав желтоватые клыки, и спрятал их, перехватив спокойный взгляд вожака. В этом взгляде не отражалось угрозы — только знание собственной силы, и молодой самец уступил без боя, как уступают не противнику, а закону.
Сизая осталась с щенками. Проводила стаю взглядом, понюхала воздух — вожак, молодые самцы, снег — и вернулась в логово. Сегодня ее очередь оставаться. Завтра — другая самка. Таков порядок, установленный с тех пор, как щенки появились на свет: кто-то всегда должен находиться рядом с норой. Не просто рядом — между щенками и всем миром, полным случайностей: барсук мог забрести не в тот распадок, человек — пройти по лесу с ружьем, чужак-волк — учуять молоко и решиться на то, на что в другое время не решился бы.
Она заползла вглубь, свернулась клубком вокруг теплых, попискивающих комков, положила морду на лапы и не закрыла глаз. Даже когда щенки затихали, Сизая слушала — не звуки, а тишину, повисшую над логовом.
Тишина всегда предшествует опасности. Человек теперь редко заходил в бор зимой, но присутствие его угадывалось: далекий гул трактора на лесосеке, чуть слышный запах выхлопа с восточным ветром, грохот поезда за рекой. Эти звуки вросли в лес, стали привычными, как шум сосен или сойкин крик. Сизая не боялась их, но настораживалась, когда наступала внезапная глубокая тишина. Знала по опыту, что покой всегда обманчив.
Стая двинулась на север, туда, где сосновый бор переходил в смешанный лес и где, по расчетам вожака, держался лось.
Шли цепочкой: вожак впереди, за ним два молодых самца — плечистые, с густой шерстью на загривках, потом Белогрудая, ступавшая плавно и размеренно, следом старая волчица с порванным ухом, припадавшая на переднюю правую, за ней прошлогодняя самка, тощая, с подпалинами на боках, дальше двое прибылых — родились прошлой весной, уже ходили на охоту, но держались позади взрослых; замыкал шествие самый молодой, первогодок.
Всего девять. Для нынешнего времени много. Три года назад, когда фабрика еще работала и падали хватало, стая насчитывала пятнадцать голов. Теперь остались лишь те, кто умел выживать на скудном корме: самые сильные, терпеливые, злые. Остальные ушли — кто на восток, к большой железной дороге, кто на юг, к людям: добычи больше, но больше и риска. Эти девять держались родного бора: здесь, под корнями поваленной сосны, находилось логово, а в логове — потомство. Пока есть щенки, стая не уходит.
Каждый ступал след в след, экономя силы. Снег доходил до брюха, но наст держал: подмерзло за ночь, ледяная корка похрустывала под лапами, стоило перенести вес, и хруст этот отдавался в зубах, как тонкий треск переламываемой кости. Пар вырывался из пастей рваными клочьями и оседал инеем на мордах.
Вожак то и дело останавливался, вскидывал морду, втягивал воздух, процеживал его сквозь ноздри — читал лес. Молодые за его спиной повторяли движение, учились, и первогодок, еще полгода назад путавший запах зайца с запахом лисы, теперь различал оттенки: здесь пробежала мышь, там ночевала сойка, а дальше, за оврагом, — что-то крупное, теплое, живое. От этого запаха у него свело небо, и слюна сделалась густой, горячей, липкой.
Вожак вел стаю не наугад. Карта запахов обновлялась с каждой разведкой и переходом. Помнил, где проходили лоси неделю назад, ночевали зайцы, валялась падаль, оставленная людьми после забоя скота, — помнил так, что во рту поднимался вкус подмороженной требухи, стоило лишь мысленно вернуться к той яме за просекой.
Сегодня он выбрал маршрут, пролегавший вдоль оврага: там, на дне, среди молодого осинника, лоси часто кормились корой. Помнил это место по прошлой зиме — тогда взяли старую лосиху, слабую, с дрожащими ногами, и мяса хватило на пять дней, пока не остались одни жилы да расколотые ребра. Сейчас там мог держаться кто-то покрупнее. Вожак чуял это нутром.
Через час стая подошла к оврагу. Склон уходил вниз, в серую мглу, и оттуда тянуло сырой корой, подмороженным мхом, чем-то тяжелым, мускусным, теплым.
Вожак остановился на кромке, перенес вес на задние лапы, готовый спускаться. Не обернулся — стая за спиной уже замерла, прочитав его позу без звука.
Запах пришел не сразу. Сначала потянуло прелым, мышиным, потом еловой смолой вперемешку с холодной водой со дна оврага. И уже сквозь все это, на самой границе восприятия, проступил мускусный, тяжелый, чуть сладковатый дух крупного зверя. Лось. Где-то внизу, у молодого осинника.
Вожак повел ухом, передавая сигнал. Молодые самцы, шедшие следом, подобрались, прижали уши. Даже первогодок, еще утром путавший следы, теперь стоял, навострив морду, втягивал воздух короткими, жадными вдохами.
Запах шел снизу, от ручья, висел в морозном воздухе густой пеленой. Вожак повел ушами, улавливая малейший шорох. Тишина. Только ветер шумит в кронах, и далеко, за железной дорогой, прогудел товарный состав — долгий, низкий звук, от которого первогодок всякий раз вздрагивал.
Лось держался где-то внизу.
Вожак повернул голову, встретился взглядом с первым молодым самцом — тот понял без слов: заходи справа. Второму — слева. Белогрудой и старой волчице — оставаться на месте, ждать сигнала. Молодые рассыпались бесшумно, перетекая между стволами, и лишь легкое дрожание веток выдавало их путь. Первогодок замешкался на долю секунды — не от страха, от нетерпения, — но старый самец толкнул его плечом, направляя, и тот скользнул в тень.
Вожак двинулся прямо.
Охота началась без звука, без единого лишнего движения.
Лось — крупный бык с тяжелыми рогами, еще не сброшенными к зиме, — стоял по брюхо в снегу у подножия осины и обдирал кору. От него валил пар, он жевал размеренно, с хрустом, и хруст этот заглушал приближение хищников.
Вожак подбирался с подветренной стороны, перебегая от ствола к стволу, и расстояние сокращалось: пятьдесят шагов, тридцать, пятнадцать. Под лапами не скрипнуло ни одной ветки — ставил их с той же осторожностью, с какой мать-самка касается мордой спящего щенка. Каждый шаг выверен, каждый вдох мелок и бесшумен.
Лось вдруг перестал жевать. Поднял голову, повел ушами. Почуял? Нет — просто насторожился. Крупная добыча всегда настороже, даже когда кажется спокойной. Бык всхрапнул, выпустил облако пара и снова потянулся к коре.
Этого мгновения хватило: молодой самец справа выскочил из укрытия и бросился наперерез, целя лосю в заднюю ногу. Не достал — лось прянул в сторону, взбив снежное облако, но направление сменилось, и теперь он бежал прямо на вожака. Земля под его копытами дрогнула глухо, тяжело, как дальний обвал.
Вожак прыгнул.
Челюсти сомкнулись на горле — не насмерть, не сразу; лось мотнул головой, попытался сбросить хищника, но волк держал, вгрызаясь глубже. Мышцы на плечах вздулись, когда он уперся лапами в плечо быка.
Второй самец вцепился в бок, третий, первогодок, — в ногу, повис на ней всем телом, зубы его скользнули по кости, но он не разжал челюстей.
Белогрудая и старая волчица зашли сзади, рвали сухожилия резкими, точными движениями — одно за другим.
Борьба длилась недолго. Лось рухнул на колени, взревел низко, хрипло, потом завалился набок, и вожак сдавил горло сильнее, до хруста. Кровь хлынула, пропитала снег, пар от нее поднялся к морозному небу, смешиваясь с паром остывающей туши.
Стая отступила на шаг, тяжело дыша, вывалив языки. Первогодок дрожал, но не скулил — держался.
Первым к туше подошел вожак. Оторвал кусок мяса от брюшины — тяжелый, жирный, теплый — и отошел в сторону, унося добычу в зубах. За ним по праву шла бы Сизая, присоединись она к охоте. Но сейчас ее нет, и вожак ел один, не оглядываясь на стаю. Никто не претендовал на его долю — закон, впитавшийся с молоком матери.
Затем настала очередь молодых самцов. Они рвали мясо жадно, огрызаясь друг на друга, но соблюдая границы: каждый знал, какой кусок принадлежит ему по праву силы. Первый самец взял печень, второй — легкое. Первогодок сунулся к боку, но старший рыкнул, и тот отскочил, поджав хвост.
Белогрудая ждала, не отводя глаз от туши. Старая волчица тоже. Когда самцы насытились и отошли, вылизывая морды, на туше осталось еще достаточно, чтобы наесться обеим.
Потом Белогрудая приблизилась. Старая волчица уступила ей лучший кусок — по привычке и иерархии: молодая стояла выше, хоть и не альфа-самка. Когда-нибудь, возможно, станет. Белогрудая приняла уступленное как должное — не поблагодарив взглядом, просто взяла мясо и отошла. Двигалась она теперь плавно, сыто, и в этой плавности проступало что-то новое.
Когда стая закончила трапезу, от лося остались костяк и голова с застывшими, остекленевшими глазами. Вороны, слетевшиеся на запах крови, расселись по веткам. Одна, самая смелая, спустилась на снег и прыгала вокруг туши, косясь на волков черным глазом.
Вожак поднялся, отряхнулся. Пора возвращаться.
Обратный путь занял меньше времени: сытость делала движения ленивыми, но уверенными. Стая шла к логову, и каждый нес в себе тепло добытой плоти. Первогодок, насытившийся впервые за три дня, бежал легче — упругим, почти игривым шагом, больше не дрожал.
У логова их встретила Сизая. Вышла навстречу, обнюхала морду вожака — запах крови, мяса, удачи. Волк лизнул ее в ответ, коротко, по-деловому. Все хорошо. Она обежала остальных, каждого ткнулась носом в шерсть, проверяя: все вернулись, никто не ранен. Старая волчица прихрамывала — давняя рана, не сегодняшняя, — но держалась. Сизая задержалась возле нее на мгновение дольше, глянула той в глаза, пошла дальше.
Вожак остановился у входа в нору. Тело его свело короткой судорогой, и на снег перед Сизой выпал теплый, дымящийся ком. Запах ударил в ноздри. Сизая наклонилась и принялась есть медленно, не торопясь, но жадно.
Стая улеглась вокруг логова. Вечер опускался на бор медленный, тихий, синий. Мороз крепчал. Снег скрипел под лапами, если кто-то переступал с места на место. И в этом скрипе, синем сумраке, медленном дыхании леса разливалось то, что заменяло волкам покой.
Сизая кормила щенков. Глаза у них уже открылись, и теперь они смотрели на мать мутными, еще не осмысленными, но уже живыми зрачками. Один, самый крупный, толкал братьев, пробиваясь к соску первым. Она вылизывала их по очереди, переворачивая языком с боку на бок. Скоро начнут выбираться из норы, попробуют мясо. В горле у нее рокотало низкое, утробное урчание — не угроза, а колыбельная. Щенки под это урчание затихали, прижимались плотнее.
Белогрудая лежала поодаль и старательно вылизывала шерсть на груди, делавшую ее заметной. Она насытилась, чувствовала себя в безопасности и знала свое место. Но когда Сизая случайно встретилась с ней взглядом, снова увидела это: оценивающее, пристальное, на границе дозволенного. Молодая волчица смотрела не на нее — на щенков. И, казалось, в ее глазах стоял немой, еще не оформившийся вопрос.
Сизая прижала уши. Не зарычала — только посмотрела в ответ долгим, спокойным взглядом альфа-самки, не собиравшейся отдавать свою власть. Выдержала этот взгляд секунду, две, три — столько, сколько потребовалось, чтобы Белогрудая моргнула.
Белогрудая отвела глаза первой.
Вожак ничего не заметил. Лежал у входа в логово, положив морду на лапы, смотрел в темноту.
Лес молчал. Снег все падал — мягкий, белый, равнодушный.
Стая погрузилась в дрему. Сизая не спала. Слушала, как дышат щенки, посапывает вожак, ворочается во сне молодая волчица. Та спала беспокойно — дергала лапами, будто бежала за кем-то во сне. За добычей? За соперницей? Сизая не знала. Но беспокойство молодой волчицы передавалось и ей: мышцы под кожей напряглись сами собой. Она повела ухом, сгоняя это ощущение, и снова уставилась в проем норы, где сгущался синий сумрак.
Уже стемнело, когда далеко, у железной дороги, снова прогудел товарный состав — долгий, тоскливый гудок. А после — еще один звук, чуть различимый: далекий стрекот мотоциклетного двигателя. Возник и пропал.
Сизая прислушалась, подождала, не отзовется ли кто из леса, но бор молчал.
Все спокойно.
Пока.
Волчица медленно, через ноздри, перевела дыхание, цедя морозный воздух, и не закрыла глаз.
Глава 3. На рынке
До районного центра Захар добрался без приключений.
Мотоцикл урчал ровно, не чихал и не глох на подъемах. Снежная каша, перемешанная с песком, летела из-под колес двумя грязными крыльями. Ветер сек лицо, забирался под ворот, выдувая остатки домашнего тепла. Захар почти не замечал холода — думал о рынке, о деньгах, о том, что к вечеру вернется с пустой люлькой и полным кошельком. И Оксана, увидев его с порога, улыбнется своей неторопливой улыбкой.
Через Борки вышло бы на час дольше. Через бор — напрямик, и Захар выбрал второй путь. Не из удали и не из упрямства — просто привык. Ездил этой дорогой десятки раз, знал каждый поворот, рытвину, сосновый корень, выпирающий из земли поперек колеи. Ничего с ним не случалось раньше и теперь не случится. Телефон в кармане молчал: связи в бору нет. Он знал это и все равно поехал. Подумаешь, глухомань. Не впервой.
Рынок гудел.
Торговые ряды тянулись вдоль центральной площади, огражденные серым шифером, под которым прятались деревянные прилавки, сколоченные на скорую руку еще в те годы, когда совхозная торговля сменилась вольной. У кого-то на прилавке лежала общая тетрадь в клеенчатой обложке — записывать должников: в деревне без долгов не торгуют.
Пахло сеном, мокрой шерстью, бензином от прогретых моторов, квашеной капустой, дешевым табаком. Голоса сливались в сплошной гул, из которого то и дело вырывались выкрики: «Куры, куры домашние, не магазинные!», «Картошка рассыпчатая, бери — не пожалеешь!», «Мед липовый, прошлогодний, сахаром не разбавленный!»
Захар завел мотоцикл в дальний угол, где обычно парковались приезжие — те, кто не держал постоянного места, а втискивались куда придется. Заглушил двигатель, слез, размял затекшие ноги. Правое колено ныло — старая травма, еще с фабричных времен, когда неловко спрыгнул с погрузчика. Потер сустав, поморщился, огляделся.
Рынок жил своей жизнью, бурлил, перекатывался волнами людского шума. У входа старуха торговала вениками: березовые, связанные бечевкой, они стояли рядком, прислоненные к стене. Чуть дальше мужик в промасленной телогрейке выкладывал на прилавок банки с соленьями: огурцы, помидоры, мутные настойки в бутылках без этикеток. Две тетки громко обсуждали цены на муку. Одна из них, дородная, с пунцовыми щеками, тыкала пальцем в мешок так, будто он чем-то перед ней провинился.
Захар встал за прилавок — сколоченный на скорую руку стол, который он делил с соседкой-молочницей, — и принялся за дело.
Куры «улетали» быстро, одна за другой: теплые тушки переходили из его ладоней в чужие кошелки, яйца пересчитывались со стуком, бумага шуршала, мелочь позвякивала в жестяной коробке. Постоянные покупатели подходили без лишних разговоров: кто брал десяток, кто — пару куриц, кто спрашивал, когда приедет в следующий раз. Он работал почти без остановки: взвешивал на ладони, заворачивал в серую бумагу, отдавал сдачу, перешучивался с бабами, отмахивался от тех, кто пытался сбить цену.
День выжали досуха, вынули из него все острые углы, вытянули все соки и оставили одну серую рутину, пахнущую пылью, куриным пометом и прелым сеном. И все же в этой рутине вдруг мелькнуло что-то, от чего по коже пробежал легкий озноб. Захар поднял глаза и сразу увидел ее.
Рыжие волосы цвета спелой ржи горели на фоне тусклого базара. Она стояла у прилавка, слегка наклонив голову, и смотрела вокруг с таким видом, будто уже знала все, что ей нужно. Сперва перекинулась парой слов с молочницей — небрежно, будто роняла монеты в пыль. И та, привыкшая ко всему, вдруг засуетилась, задвигала банками, поправила платок, точно перед барыней.
Потом незнакомка медленно повела взглядом вдоль прилавка и остановилась на Захаре.
Он как раз поправлял тряпицу на корзине с яйцами и замер на полудвижении, когда грубая ткань прилипла к вспотевшей ладони. Больно уж хороша, но не гладкой, кукольной красотой, что вызывающе смотрит с оберток, а дерзкой, с искрой. В каждом ее жесте — усмешка над базарным шумом, над пылью и даже над куриным пером, что прилипло к его рукаву.
Захар покосился исподтишка. Под ребрами коротко, горячо дернуло, как от глотка самогона на пустой желудок. Отвел взгляд, но поздно: она уже поймала его взгляд, как купец считывает вес товара на ладони. Виду не подала, лишь уголок губ дрогнул — намек, тонкий, как трещинка на яичной скорлупе, — и скользнула взглядом по Захару, прикидывая, как он смотрится в ее мире.
Высокий, плечи широкие, в движениях — хозяйская сноровка. Человек, привыкший работать руками. Ветер взлохматил густую шевелюру, и в этом тоже своя дорожная, небрежная стать. Под глазами усталость мазнула тенью. Упрямая жилка в скулах, что без слов говорит: этот не прогнется, сколько ни дави.
Она шагнула ближе, остановилась напротив, глядя прямо ему в глаза. От нее пахло чем-то теплым и сладковатым — медовым мылом или нагретой на солнце тканью, — и этот запах перебивал базарную кислятину. Чуть прищурилась, проверяя: выдержит ли он взгляд, не отведет ли первым.
— А твои яйца почем? — спросила она, и голос ее прозвучал низко, с ленивой хрипотцой, будто его натерли о край стакана, а на самом дне притаилась легкая насмешка.
— Мои? — усмехнулся Захар, и напряжение, копившееся весь день в плечах и затылке, осыпалось, как сухая земля с лопаты. — Мои бесценны.
Она вскинула бровь. Захар поймал это движение и понял: оценила — и юмор, и готовность говорить на грани, где каждое слово можно повернуть и так, и эдак.
— Надеюсь, не протухли твои яйца? — отрекошетила она, выделив «твои». Злости в колкости не звенело. Для нее это, по всей видимости, привычная игра, способ держать дистанцию и проверять, не теряет ли собеседник почву под ногами.
В горле у Захара вдруг запершило — так бывает, если ненароком вдохнешь густую пыль, что висит над рядами на шумном базаре, оседает на прилавках и прилипает к товару. На миг растерялся, не нашелся, что ответить, а потом широко улыбнулся — уголки губ дрогнули и поползли вверх сами, без приказа.
Она задержала на нем взгляд еще на секунду, пытаясь, видимо, разгадать, всерьез он говорит или просто балагурит. Затем посмотрела на пирамиду яиц; они лежали аккуратной горкой, белые, но с теплым, почти кремовым оттенком, а к скорлупе тут и там прилипли тонкие сухие соломинки — сразу видно, привезли из домашнего хозяйства.
— А если серьезно?
— Десяток — двадцатка, — подхватил Захар почти радостно, даже с каким-то облегчением. — Свойские, желток как солнце.
— Посмотрим.
Она помолчала, разглядывая яйца, как драгоценности: поворачивала голову, щурилась на свет. Потом снова посмотрела на него:
— А чего сам-то такой хмурый? Или жена не дает…
В ее глазах мелькнула ироничная искорка.
— …продыху?
Захар прищурился, не спеша с ответом, провел большим пальцем по кромке прилавка, и теплое, шершавое дерево скрипнуло под ногтем. Перед глазами встали дочки. Старшая, семилетняя, серьезная не по годам: чинит, помогает, пробует печь пироги, хочет стать взрослой раньше времени. Средняя тихонько прячется за ее юбку, если чужой на порог. Третья тянет к себе все блестящее и заливается смехом, когда ее ловят. Самая маленькая еще и слова толком не выговаривает, зато так держится за его палец, что ноготь белеет.
И сейчас, посреди базарного гвалта, захотелось не просто дойти до дома, а сесть на лавку и дать каждой хоть по минуте: старшей — кивнуть, что пирог получился; средней — шепнуть: «Все хорошо»; третьей — показать какую-нибудь блестяшку; младшую — подержать на коленях, ощутить ее тепло сквозь рубашку.
— Не в этом дело, — сказал он глуше, чем раньше. — Домой бы пораньше. Дочки ждут.
На миг в ее взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение, и тень улыбки, но не насмешливой, а почти теплой, как дыхание на морозе.
— Тогда не буду задерживать, — сказала она тише, без игривой хрипотцы. — Если десяток — сотня, давай десяток.
— Свойские, — повторил Захар спокойно, но не без гордости. — Желток, честно, как солнце, дочки любят.
— Посмотрим, — снова хмыкнула та, но уже без вызова, с последним теплым лучом в голосе. — Пусть любят.
Она наклонилась за пакетом, и в этот момент от павильона отделилась высокая фигура. Молодой мужчина шел быстро, не огибая людей, а расталкивая их плечом. Встал рядом с Таисией, бросил на Захара взгляд исподлобья.
— Таисия! — окликнул он с легким раздражением. — За тобой не угонишься.
— А за мной не нужно гоняться, Никита, — улыбнулась Таисия и многозначительно взглянула на Захара. — Я сама прихожу.
— Все нормально? — снова бросил взгляд на Захара Никита, и в этом «все нормально» прозвучало не беспокойство, а предупреждение.
— Абсолютно. Вот яйца почти по дешевке взяла. Поехали домой, а то устала от всего этого колхоза…
Она взяла пакет, бумага хрустнула, яйца внутри качнулись. Никита еще секунду задержал взгляд на Захаре, видно, прикидывал, стоит ли игра свеч, потом развернулся и пошел за Таисией. Та не оглянулась, но Захар заметил, как изменилась ее походка: из летящей, с ленивой грацией, стала собранной и твердой — рядом с Никитой шла уже не соблазнительница, а женщина, которую ждут.
Захар смотрел ей вслед, пока рыжие волосы не скрылись за торговым рядом, а воздух на том месте, где она стояла, не остыл окончательно. Таисия прошла сквозь его день — вспыхнула над прилавком и погасла за павильоном. Потом сунул купюру в карман, к мелочи и ключам.
Соседка-молочница, все это время делавшая вид, что переставляет банки, хмыкнула, не поднимая глаз:
— Ну ты, Захар, кадр. Она же тебя глазами съела.
— Подавилась бы, — буркнул он, потер шею, пряча довольную улыбку в ворот, и принялся счищать с ладони прилипшую скорлупу.
После этого Захар еще около часа простоял у прилавка, дожидаясь тех, кто обещал подойти, но так и не пришел. К полудню от утреннего товара осталась одна старая несушка с потемневшим гребнем, теплая и вялая. Ее забрала сухонькая старушка, долго торговавшаяся из-за каждого рубля: тыкала пальцем в птицу, вздыхала, перекладывала купюры. Захар уступил — не из жалости, а чтобы не тащить птицу обратно в духоту курятника и не слышать больше въедливый голос покупательницы.
Потом собрался и вернулся к мотоциклу. Открыл люльку, откинул тяжелый брезент. Внутри лежали только солома на днище и несколько перьев, прилипших к доскам.
Продал все. Можно возвращаться. Глубоко вдохнул, выдохнул и снова потер ладонью затылок, чувствуя, как отпускает зажатую за день шею.
— Захар! Стоять!
Глава 4. Дорога через бор
Захар обернулся.
К нему, пробираясь между прилавками, шел Степан — брат Оксаны: высокий, сутуловатый, в неизменном сером полушубке, из которого торчала худая шея с острым кадыком. Лицо у него всегда носило выражение озабоченности, даже когда улыбался, а сейчас он не улыбался.
— Здоров, Степан.
— Здоров.
Шурин остановился, перевел дух, вытер лоб рукавом. От него тянуло табаком и сыромятной кожей: он работал на лесопилке, возил доски, и ссадины никогда не сходили с его рук.
— Ты как? — спросил Степан. — Доехал нормально?
— Как видишь. Уже обратно собираюсь.
— Через бор поедешь?
Захар помедлил.
— Через бор, — признался он. — А что?
— А то, что волков там видели. Позавчера мужики из Часцев гнали стадо — трех овец недосчитались. Следы вокруг — волчьи, крупные. Матвеич говорит, стая вернулась.
— Мало ли что Матвеич говорит, — отмахнулся Захар, но внутри что-то неприятно шевельнулось. — Он в каждом кусте волка видит.
— Он охотник — ему положено.
Степан помолчал, потом добавил тише:
— Ты бы поосторожнее, Захар. У тебя семья.
— Знаю.
— Вот и знай, — шурин хлопнул его по плечу: ладонь легла жестко и на мгновение задержалась, вдавливая ткань куртки в плечо. — Ладно, бывай. Мне еще доски отвезти. А потом — тоже домой, — добавил он, развернулся и зашагал прочь — высокий, сутулый, с острыми лопатками, проступавшими под полушубком.
Захар посмотрел ему вслед, пожал плечами и направился к Петровичу. Тот держал точку в дальнем конце крытого павильона, откуда тянуло машинным маслом и табаком.
Петрович, мужик лет пятидесяти, с обвисшими усами и вечно прищуренным левым глазом, торговал всем подряд: инструментом, запчастями, скобяными изделиями. Но Захара интересовало другое: за павильоном, в маленькой подсобке, торговец держал бочонок самогона.
— Захар! — расплылся в улыбке старый знакомый, развел руками. — Какими судьбами? Опять кур привез?
— Привез. Продал.
— Всех?
— Всех до последней.
— Ну, тогда с тебя причитается, — подмигнул Петрович и кивнул в сторону подсобки. — Заходи, обмоем.
В подсобке Петрович нацедил из бочонка две кружки, одну протянул Захару. Выпили. Самогон обжег горло, провалился внутрь горячей волной, растекся по жилам, и на мгновение в животе сделалось тепло.
— Как там у вас в деревне? — спросил Петрович, утирая усы.
— Да как всегда. Живем. Фабрику-то прикрыли, сам знаешь. Мужики кто куда подались, а я вот кручусь.
— Слышал. Говорят, по всей области так: то оптимизация, то еще какая хренотень. Ладно, твое дело — крестьянское, прокормишься как-нибудь бог даст.
— Прокормлюсь, — кивнул Захар.
— Волков, говорят, много развелось?
— Говорят, но сам пока не видел, — Захар допил, поставил кружку на верстак, и жестяное дно коротко звякнуло о дерево. — А говорить, сам знаешь, могут разное: у страха глаза велики — или просто языками потрепать, кому заняться нечем.
— Ну, дай бог, чтобы и не увидеть, — Петрович покосился на него, но развивать тему не стал. — Еще налить?
— Не, хватит. Взбодрился, согрелся. Домой пора.
Он пожал Петровичу руку на прощание. Вышел из павильона, вдохнул морозный воздух и зашагал к мотоциклу. Слова Степана про волков упорно лезли в голову, но Захар гнал их прочь и старался не думать об этом. Хищники далеко, бор знакомый, дорога накатана — что может случиться?
Завел мотор, вырулил с площади и взял курс на юго-восток — туда, где за полосой смешанного леса начинался проселок, сокращавший путь до дома на добрых полтора часа.
Первые километры за городом пролетели незаметно: дорога стелилась через открытое поле, засыпанное снегом, — ровная, прямая, с твердым накатом. Ветер дул в спину, подгонял, забирался под воротник, холодил шею, и мотоцикл шел ходко, оставляя за собой длинный шлейф снежной пыли.
Захар прибавил газу, наслаждаясь скоростью, холодом, одиночеством. Хотелось домой, к печке, к горячему чаю, к теплому боку жены. Но одновременно где-то под ребрами тлело смутное, неоформленное беспокойство: Степан не из тех, кто бросает слова на ветер. Если уж он заговорил про стаю, значит, и впрямь что-то видели. Захар припомнил прошлую зиму: тогда волки задрали собаку у Ковалевых, прямо во дворе, средь бела дня. А ведь тоже не верили, пока не случилось.
Он тряхнул головой, отгоняя дурные мысли, и снова поддал газу. Мотоцикл взвыл, дернулся вперед, и поле понеслось навстречу сплошной белой лентой.
Поле кончилось, начался лес.
Здесь, под кронами сосен, снег лежал глубже, рыхлее, не прибитый ветром. Дорога сузилась, пошла ухабами, запетляла между стволов. Приходилось сбрасывать скорость, лавировать, объезжать особенно глубокие рытвины, где мотоцикл мог засесть по самую ось. Сосны обступали все плотнее, свет, еще недавно заливавший поле, стал тусклым и серым, будто проходил через грязное стекло. Лес смыкался за спиной, отрезая путь назад.
Сумерки в бору наступали раньше, чем на открытом месте.
Захар включил фару. Желтый луч выхватывал из темноты то корявый сосновый ствол, то заснеженный валун, то след какого-то зверя, пересекавший дорогу. Ехал медленно, вглядываясь в колею, и мысли понемногу возвращались к дому. Оксана, наверное, уже покормила девчонок. Мариша помогает мыть посуду — старшая, ответственная. Ариша, как всегда, что-нибудь опрокинула. Ириша играет с куклой. Глаша спит. Оксана сидит у окна, ждет его. Он представил ее лицо в этот самый миг: подперла щеку ладонью, смотрит на дорогу, губы сжаты в тонкую полоску. Ждет. Всегда ждет, сколько бы он ни задерживался. И от этой картины Захару сделалось разом и тепло, и тошно: сколько раз он заставлял ее вот так сидеть, всматриваться в темноту, считать минуты?
Вспомнил, как утром она стояла на крыльце, придерживая живот, и ветер играл ее золотистыми кудрями. Вспомнил свой легкий поцелуй — в угол губ, почти по-братски. Надо будет сегодня поцеловать по-настоящему, крепко, чтобы поняла: он ее любит. Захар редко говорил это вслух, стеснялся, считал, что слова — не мужское дело. Но сегодня обязательно скажет, потому что жизнь — штука хрупкая, и кто знает, сколько еще таких вечеров отпущено.
От этой мысли снова потянуло холодом под куртку, и он поежился, вцепившись в руль крепче, и металл под перчатками отозвался морозом в ладони.
Замечтавшись, Захар пропустил рытвину.
Мотоцикл клюнул носом; люлька взвизгнула, подпрыгнула, заднее колесо ушло в снежную кашу, забуксовало. Двигатель взревел, захлебнулся и заглох.
— Ну, екарный бабай, — выругался Захар вполголоса и слез с сиденья.
Сапоги утонули в снегу по щиколотку, под подошвами что-то влажно хрустнуло — ветка, наверное. Оглядел колесо. Мотоцикл засел основательно: заднее колесо провалилось в яму, присыпанную снегом, и теперь крутилось вхолостую, не находя опоры. Снег вокруг уже пропитался водой: мороз, взявший отпуск, превратил дорогу в месиво, где лед перемежался с грязью, а грязь — с лужами.
— Вот же напасть, — пробормотал он, упираясь руками в руль и пытаясь вытолкнуть технику из ямы.
Мотоцикл не поддавался. Захар налег всем телом, мышцы напряглись, на лбу выступил пот, соленая капля скатилась в угол рта. Еще рывок, потом еще один. Колесо чавкнуло, провернулось и наконец выскочило на твердую поверхность.
Захар перевел дух, уперся ладонями в колени, чувствуя, как кровь молотит в висках, и так, согнувшись, постоял пару минут. Руки дрожали от натуги. Потом выпрямился, огляделся по сторонам и застыл, прислушиваясь.
Тишина навалилась разом.
Он не сразу заметил ее. Только сейчас, когда двигатель заглох и собственная возня прекратилась, Захар понял, что бор молчит. Вокруг стало не просто тихо — мертво: ни птичьего крика, ни шороха ветра в кронах, ни далекого стука дятла. Сосны стояли неподвижно, снег на их ветвях лежал плотными шапками, готовый сорваться в любой момент, но не срывался. Мир замер, и от этой тишины у Захара медленно, противно зашевелились волосы на затылке.
Поежился. По привычке достал телефон, глянул на экран. Связи нет, как он и ожидал: ни одной полоски, только время на дисплее — четверть пятого. Сунул обратно, достал пачку сигарет, закурил. Спичка вспыхнула, осветив на мгновение обветренное лицо с глубокой складкой между бровей, с трехдневной щетиной на подбородке — он так и не нашел времени побриться, хотя собирался со вчерашнего дня. Дым поднялся в холодный воздух, свернулся кольцом и растаял.
Захар затянулся, втянул горький табачный дым, задержал в легких, выпустил через ноздри. Посмотрел вперед, где дорога поворачивала направо и исчезала за соснами. Потом обернулся. Сзади, вдалеке, между стволов, поблескивала серебряная нитка — железная дорога. Там, на путях, горел семафор — маленькая зеленая точка в серых сумерках. Значит, люди недалеко. Значит, все в порядке. Он повторил это про себя несколько раз, как заклинание, но легче не становилось: слишком уж плотной, даже осмысленной становилась тишина — так молчит зверь перед прыжком.
Захар докурил, бросил окурок в снег, придавил сапогом.
Пора ехать. Он взялся за руль и в этот момент заметил движение.
Справа, между сосен, что-то мелькнуло. Не ветер, не падающий снег — что-то крупное, живое. Захар замер, вгляделся. Никого. Только стволы, снег, тени.
Показалось, решил он, но сердце уже сбилось с ритма, ладонь на рукояти руля стала влажной. Он заставил себя дышать ровнее: вдох-выдох, вдох-выдох, но воздух шел рывками, застревал в горле. Страх растекался по телу, сковывал мышцы, заставлял прислушиваться к каждому шороху.
Занес ногу над сиденьем, и тут движение повторилось, но уже левее. А потом еще и еще. Между деревьями скользили тени — низкие, быстрые, бесшумные. Они перестраивались, отрезали путь к отступлению. Захар насчитал три… нет, четыре… Боже мой, пять или больше!
Медленно опустил ногу обратно на землю. Правая рука сама потянулась к карману, где лежал нож; пальцы сомкнулись на рукоятке. Скулы свело, сердце тяжело, гулко застучало у горла. Воздух стал густым, как вода в замерзающей проруби. Холод заползал под куртку, лип к мокрой от пота спине.
В голове билась одна мысль: не дай Бог не успеть завести мотор, вырваться, доехать до семафора — людей, Оксаны, девчонок. Представил, как они завтра будут ждать его, выглядывать в окно, а дорога останется пустой, и от этой мысли внутри у него все сжалось в тугой ледяной ком.
Тени приближались.
Глава 5. Метка
Тени шли не броском испуганных зверей. Их движение подчинялось чужой воле: они перестраивались клином, отрезали путь к отступлению, заходили с флангов. Одна осталась за спиной — намертво закупорила колею. Две другие растворились в темноте между стволами, но Захар чувствовал их спиной, холодным покалыванием между лопаток. Снег под широкими лапами не хрустел стеклянным настом, а оседал глухо, влажно, почти беззвучно.
Лес замер перед ударом.
Прямо посреди дороги возник вожак. Дымчатый самец со светлым брюхом встал враспор, расставив лапы. Желтые глаза с темной каймой вперились в человека, не мигая. Из пасти, приоткрытой на ширину клыков, бил густой пар. Захар втянул его ноздрями — теплый, кисловатый дух псины, только гуще, ближе, с железистым привкусом свежей слюны. Он судорожно сглотнул. В голове мелькнуло глупое: «Только не беги. Если побежишь — точно догонят».
Захар видел этих хищников раньше — серыми тенями на зимних облавах, облезлыми тушами в тесных клетках зоопарка, куда возил дочек. Те тогда смотрели сквозь решетку пустыми глазами. А этот, вожак, стоял сейчас прямо перед ним, взвешивал его зрачками, как будто оценивал плотность мяса под курткой. Захар понял, что это — хозяин леса; в его неподвижности сквозила скука, которую волк превозмогал лишь из-за инстинкта не остаться голодным.
Пальцы сами нашли рукоять ножа. Лезвие тускло цапнуло блик света от мотоциклетной фары.
Этого хватило. Вожак тут же, не мешкая, взвился в воздух, и только чудо спасла горло от его клыков: Захар рухнул вбок, уходя с линии атаки, и челюсти клацнули в дюйме от кадыка, обдав лицо горячей мокротой и вонью сырого мяса. Но пудовый удар грудью в грудь вышиб остатки воздуха. Спина проломила корку наста; ледяная крупа рванула кожу тысячей игл, забиваясь за воротник. Нож вырвало из ладони, и он ушел в темноту, звякнув о мерзлый корень.
Захар перекатился, вскочил на четвереньки, шаря слепыми пальцами в снегу, когда левая голень взорвалась тупой, рвущей болью — челюсти сомкнулись на сапоге. Клыки пронзили толстую кожу, вошли в икру. Захар закричал — не от боли: она придет позже, — а от оглушающего животного осознания: все, ему конец!
Здесь, на пустой лесной дороге, в двух часах езды от теплой кровати, обещанных дочкам шоколадных батончиков и мягкого голоса Оксаны.
Он дернулся, пытаясь выдернуть ногу, но волк крепче сжал зубы. По ноге вниз, заполняя сапог, хлынуло что-то горячее и скользкое — кровь! В голове полыхнуло: Мариша просила привезти шоколадки с орехами, он поклялся на пальцах, что не забудет и обязательно привезет.
Металл ткнулся в кончики пальцев. Лезвие лежало в промятом снегу. Захар схватил его, даже не почувствовав холода стали. Ударил вслепую, вкладывая вес всего тела, — раз по черепу, два по шее, три, четыре, пока рука не онемела от отдачи.
Волчья кровь плеснула тугой струей. Теплая, соленая, густая масса залепила Захару рот, попала в глаз. Челюсти разжались, и вожак завалился набок, вспарывая снег когтями, захрипел.
Захар отполз на спине, отталкиваясь каблуками, не сводя взгляда с умирающего зверя. Тот еще пытался подняться, скребя передними лапами, но тело уже отказывало — мышцы опали, взгляд медленно затянула белесая пленка.
И тут налетела стая.
Захар сжался в комок, подтянув здоровую ногу к груди, ожидая удара, разрыва — того самого газетного ада, о котором рассказывал полупьяный Матвеич. Но волки проигнорировали теплое мясо человека, привлеченные запахом свежей крови. Они плотной массой окружили вожака, ткнулись носами в распоротый бок. Самый молодой, первогодок с редкой, свалявшейся шерстью, первым запустил клыки в ребра. За ним — второй, следом третий.
Стая пожирала своего бога. Хруст лопающихся суставов, влажное чавканье, утробное рычание. Оголодавшие, потерявшие кормовую базу, эти звери уже не различали своего и чужого. Осталось только живое, доступное мясо, горячая требуха, пропитанная дымящейся кровью.
А потом тишину пропорол звук. Вой — долгий, вибрирующий на пределе слышимости, от которого заныли все запломбированные зубы. Захар дернулся, обернулся. На гребне сугроба, четко подсвеченная сзади светом фары, стояла огромная волчица, с шерстью цвета старого серебра. Она задрала морду к черному небу, и из ее пасти рвались звуки, похожие на хрип кузнечных мехов. В этом вое звучала такая глубокая, запредельная тоска, что живот свело холодом сильнее, чем от укуса.
Этот вой походил не на плач по утрате, а скорее на обещание.
Звук оборвался так же резко. Волчица опустила голову и вонзила в человека желтые, леденящие душу глаза — в них ни злобы, ни любопытства, только чистый, звериный расчет и хищная ясность. Казалось, она знала, что делать дальше.
Их взгляды сцепились. То, что смотрело на Захара из янтарных глаз, враз вымело из головы боль в раздробленной ноге. Там не осталось ни ярости, ни безумия — только пустота. Она запоминала его: каждую пору кожи, дрожь колена, химический состав страха. Захар ощутил, как по затылку, от шеи к макушке, поползла ледяная змейка, ввинчиваясь в основание черепа.
Волчица медленно, тяжело шагнула к мотоциклу, не издавая ни звука. Обнюхала руль, задержавшись там, где сходились отпечатки его ладоней, прижалась боком к сиденью. Пар из ее ноздрей оседал на остывающем хромированном баке тонкой серебряной пылью. Развернулась и посмотрела снова. Захар сидел в истоптанном багровом месиве, сжимая окровавленный нож, и впервые в жизни чувствовал себя абсолютно прозрачным.
Он попытался перенести вес на руки, чтобы встать. Волчица не шелохнулась, впившись в него желтоватыми льдинками глаз. Только снег едва слышно скрипнул под тяжелой лапой, когда она сменила опорную сторону.
Тогда Захар вскочил и полез на ближайшую молодую сосну, цепляясь за ствол здоровой ногой, подтягиваясь на руках. Каждый толчок пятки отзывался белой вспышкой в искалеченной голени. Кора сыпалась трухой, смола мгновенно склеивала пальцы, ногти срывались с обледенелых сучьев, оставляя на древесине розовые мазки.
Наверху он перевалился через толстый сук, впечатался спиной в ствол, выдавливая из легких спертый воздух. Телефон выскользнул из нагрудного кармана еще на середине подъема. Теперь он лежал внизу, экраном в кровавом крошеве, — мертвый кусок пластика.
Внизу хруст прекратился. Стая насыщалась. Сизая продолжала стоять возле мотоцикла, глядя на сосну, и, казалось, ее взгляд прожигал ветки, добираясь до человека. Затем плавно развернулась и ушла в черноту бора, растворившись между елями. За ней, соблюдая дистанцию, один за другим канули остальные.
Захар остался висеть на ветке. Руки ходили ходуном, в затылке нарастал тяжелый шум. Время вытекло: десять минут или полчаса — разницы не осталось, только раненая нога отстукивала минуты тяжелыми, тошнотворными ударами пульса. Убедившись, что ветки больше не трещат, он начал медленно спускаться, преодолевая боль и дрожь.
В памяти всплыло наставление Матвеича: «Огня боятся». Пальцы, сведенные морозом и адреналином, не слушались. Захар отломал сухую сосновую лапу, крутанул колесико зажигалки раз, другой — искры летели вхолостую.
Наконец фитиль зацепился. Смола вспыхнула с сухим треском, выбросив сноп рыжих искр. Резкий запах паленого дерева на секунду забил звериную вонь, вернув на мгновение ощущение безопасности, тепла и печного духа.
С коптящим факелом в левой руке и тяжелым ножом в правой Захар доковылял до мотоцикла. Мотор схватывал через раз, чихал бензиновой гарью. Он давил на педаль, пока коленвал наконец не провернулся с утробным ревом. Вырулив на дорогу, выкрутил ручку газа до упора — насколько позволяли замерзшие амортизаторы и нога, превратившаяся в неподъемное бревно, пульсирующее болью. Факел полетел в снег через километр — огонь начал обжигать перчатку.
Впереди, на следующем увале, замаячили желтые точки деревни — теплые, обманчиво близкие.
— Еще немного, — рычал Захар. — Еще чуть-чуть — осталась самая малость…
И вдруг раздался низкий рокот. Рык лег на плечи гранитной плитой — совсем не похожий на тот прощальный вой.
Захар бросил взгляд через плечо. Параллельно, в десяти метрах, по целине неслась Сизая. Она не пыталась сократить дистанцию, не прыгала наперерез. Просто держала темп, клацая челюстями в такт оборотам двигателя, и клубы пара из ее пасти смешивались с выхлопом мотора. В какой-то момент Захару даже показалось, что она не гонит, а ведет его, заставляя переварить увиденное, прежде чем выпустить из своих владений.
Захар вогнал ручку газа в упор. Движок взвыл. Волчица прибавила тоже, переходя на стелющуюся, экономную рысь. Он выставил вперед руку с ножом, сорванным, сиплым голосом проорал:
— Ну, давай, мать твою, прыгай, если можешь!
Сизая даже ухом не повела.
Асфальтовый язык дороги, ведущей к деревне, блеснул впереди. Только тогда серая тень сбросила скорость, перешла на шаг, а затем остановилась. Захар оглянулся в последний раз, выворачивая шею до хруста.
Волчица стояла на кромке леса и смотрела вслед, запечатывая в памяти его запах, лязг цепи, липкий страх.
До самых ворот Захар не отпускал газ. Влетел во двор юзом, заглушил мотор коленом, спрыгнул и сразу сложился пополам: раненая нога отказалась держать вес, из голенища сапога на утоптанный снег хлюпнула густая темная лужа.
Скрипнула дверь веранды. Оксана вылетела на крыльцо с белым, перекошенным лицом:
— Господи, Захар!
Цепной Грот захлебывался лаем, грызя железо.
Захар стоял посреди двора, опираясь на седло, бледный до синевы, покрытый собственной запекшейся и свежей чужой кровью. Язык присох к небу, слов не осталось.
Он поднял дрожащую ладонь, коснулся своей щеки. Пальцы наткнулись на чужую шерсть, на загустевшую на морозе корку, и ноздри снова расширились, втягивая знакомый дух — теплый, кисловатый, звериный; он намертво въелся в овчину ворота, в трикотаж рукавов, оседал в легких свинцовой тяжестью.
Захар прикрыл глаза. Челюсть свело судорогой, зубы скрипнули на песчинках чужой крови, прилипших к деснам.
Глава 6. Рана
Оксана выбежала на крыльцо без платка, в одной шубейке, накинутой второпях, и мороз сразу цапнул ее за голые щиколотки, пробрав под шерстяные носки.
Кровь на снегу она увидела раньше, чем мужа: четыре черных пятна, расползшихся в ноздреватый наст, нож в опущенной руке Захара и пар, поднимавшийся от его плеч, как от загнанной лошади. На мгновение она споткнулась на ровном месте, потом кинулась к нему, не разбирая дороги, и только у самого мотоцикла остановилась, схватилась за грудь, выдохнула:
— Живой…
— Живой, — глухо подтвердил Захар.
— Нога. У тебя нога…
— Знаю.
— Что там было? — Оксана вцепилась в его рукав, будто боялась, что он исчезнет, растает, как пар от его плеч. — Я слышала, как собаки выли. Грот до сих пор на цепи рвется, никак не уймется. Что там случилось, Захар?
— Волки.
Он выдохнул это слово, и между ними повисла тишина. Оксана не сразу поняла, хотя слово короткое, простое. Переспрашивать не стала, только сильнее сжала его рукав.
Захар глубоко вздохнул, стараясь превозмочь боль.
— Все, — сказал он. — Потом. Дай сначала в дом войти.
Оксана подхватила его под руку, подставила плечо. Он навалился тяжело, неуклюже; от каждого шага по снегу тянулся красный след, а теплая кровь капала с голенища прямо на ее валенок, впитываясь в войлок темным пятном.
В сенях Оксана усадила его на лавку, бросилась к шкафчику над рукомойником, достала пластиковый ящик с красным крестом на крышке. Внутри, как всегда, половины не хватало, но перекись, бинты и пластырь нашлись. Вернулась с тазом и полотенцем, выставила все на лавку.
Оксана не суетилась — руки все делали сами. Она стянула сапог. Голенище поддалось не сразу — кровь схватилась на морозе, склеила кожу с портянкой. Тянула медленно, подавая сапог на себя, чуть покачивая, как вытягивают занозу. Руки помнили приемный покой, где она работала до декретов и детей, ночную лампу, десятки таких сапог. Помнили и другое: что после такого сапога обычно идут носилки, а после носилок — либо операционная, либо морг. Она отогнала эту мысль, но руки на секунду замедлились, и Захар это почувствовал.
Он зашипел сквозь зубы, вцепился пальцами в край лавки. Штанина намокла от крови, прилипла к ране, и отдирать ее пришлось долго, осторожно, смачивая теплой водой из таза.
Когда ткань наконец отошла, Оксана увидела то, что оставили волчьи клыки: четыре глубоких рваных отверстия, из которых сочилась темная, почти черная кровь. Вокруг раны уже расползался синеватый отек, стягивая края кожи.
— Господи, — прошептала она. — Кость цела?
Ответа ждала дольше, чем нужно, и все это время смотрела не на рану, а на его лицо. Искала то, что видела когда-то у других: бледность, испарину, стеклянный блеск. Ничего — только желваки и стиснутые зубы. Значит, не смертельно. Но где-то под ребрами все равно похолодело: если бы волк взял выше, она бы сейчас сидела не здесь, а на полу и выла. Оксана видела в больнице таких жен, которые не успели.
— Цела, — Захар поморщился от боли, когда она начала промывать рану, и пяткой впился в пол. — Иначе и пошевелить бы не смог. Ну, ничего, не в первый раз.
— Не в первый раз? — она подняла на него глаза, еще полные слез, и зрачки ее сузились. — А когда был первый? Ты мне не рассказывал.
— А что рассказывать? — Захар отвел взгляд, уставился в стену, на старые обои в цветочек, выцветшие до бледности. — Давно. На фабрике еще. Погрузчиком работал, доской защемило. Зажило.
— Зажило, — глухо повторила Оксана, и он не понял, чего прозвучало больше: упрека или горечи. — У тебя все всегда заживает, а я узнаю об этом только тогда, когда тебя снова приносят в дом на одной ноге. Ты хоть представляешь, каково это — ждать? Стоять у окна, слушать тишину и молиться, чтобы мотоцикл затарахтел за поворотом?
Она замолчала, перевела дыхание. Потом добавила:
— Ты каждый день уезжаешь — и я каждый день умираю понемногу. А ты потом приходишь и говоришь: «Зажило».
Захар открыл рот, готовый привычно бросить дежурное: «Да ради вас же все!», но осекся. Слова застряли поперек горла, обожгли изнутри, дыхание перехватило. А ведь по большому счету права жена, и от этой правоты хотелось завыть. Он и сам не мог объяснить, что тянет его в этот бор каждое утро. Знал только: не поехать — нельзя.
— Ты прости, — выдавил он наконец. — Не говорил, чтоб не пугать.
— А я пугаюсь хуже, когда не знаю, — она вернулась к его ноге, но плечи ее застыли, лопатки свело. — Незнание страшнее. Правда хотя бы ясна. Поэтому ты не пугаешь, а делаешь только хуже.
Перекись шипела на краях раны, взбивая розовую пену. Некоторое время Оксана работала молча, и только желваки на скулах ходили ходуном. Захар смотрел на ее склоненную голову, золотистые кудри, выбившиеся из-под платка, тонкие пальцы, испачканные его кровью, и горло сдавило, как если бы проглотил что-то горячее и непереваренное.
Из детской донесся плач Глаши, потом голос Мариши, успокаивающий, взрослый не по годам:
— Тихо, тихо, маленькая, все хорошо, папа вернулся.
Хлопнула дверь, в сени заглянула Ариша, увидела кровь, таз с красной водой, прижала кулачки к губам, и костяшки у нее стали белее щек.
— Пап?.. — голосок у нее дрогнул. — Ты ранен?
— Пустяки, Ариш, — он попытался улыбнуться, но губы дернулись, обнажив зубы. — Собака поцапала. Не волк. Собака.
— У нас нет таких собак, — сказала Ариша, взглянув на отца не по-детски подозрительно.
— Ариша, к сестрам иди, — велела Оксана, не оборачиваясь. — И дверь закрой. Нечего вам тут делать. Давай, иди. Живо!
— Мам, я помогу. Я умею бинты складывать, ты же меня учила…
— Дочь, — обернулась к ней мать наконец, и в глазах у нее стояло то, отчего у Ариши мгновенно пропали все возражения. — Иди к сестрам. Им сейчас страшнее, чем тебе. Слышишь, как Глаша плачет? Будь старшей, будь мне помощницей.
Ариша исчезла, дверь закрылась, но в сенях еще долго держался холодный сквозняк от ее ухода.
Оксана смотрела на закрытую дверь еще несколько секунд. Потом перевела взгляд на мужа и снова вернулась к работе.
— Она уже не ребенок, — сказал Захар, глядя на закрытую дверь. — Сколько ей? Шесть?
— Семь будет в марте, — Оксана, не поднимая глаз, закончила промывать рану и потянулась за бинтом. — Она давно не ребенок, перестала им быть в тот день, когда ты впервые не приехал к ужину, а я сказала ей: «Не плачь, с папой все хорошо, папа просто задерживается». Она смотрела на меня и не плакала — я поняла тогда, что она уже взрослая.
Говорила, а сама туго затягивала бинт. Узел лег ровно, профессионально — она умела это делать, научилась еще в юности, когда работала санитаркой в районной больнице. Ткань впивалась в кожу, сжимая вспухшие края укуса. Бинт натянулся, и два нижних отверстия сложились в белый, мертвенный оскал.
Захар пошевелил пальцами, поморщился.
— Ходить сможешь? — спросила она.
— Смогу. Спасибо.
— Тебе не перевязка нужна, а голова на плечах, — Оксана встала, вытерла руки полотенцем, и только тогда Захар заметил, что пальцы у нее все-таки подрагивают. — Но за «спасибо» спасибо.
Она собирала окровавленные тряпки, выливала воду в ведро. Только когда все убрала и таз поставила на место, села на лавку напротив мужа и впервые за все время прямо посмотрела ему в лицо.
— А теперь — рассказывай, все по порядку, без утайки и без твоего «чтоб не пугать».
И Захар рассказал, но все-таки опустил некоторые подробности — о том, как стая рвала своего вожака, как волчица смотрела ему в глаза и запоминала его запах.
Оксана слушала молча, и когда он закончил, покачала головой:
— Пока ты на рынке был, я к матери сходила. Девочек взяла, проведали. Мать как в воду глядела. Все спрашивала: как Захар, да точно ли с ним все в порядке, да не случилось ли чего. Я говорю — на рынке он, все хорошо. А она не верит. Смотрит на меня и не верит. Так и сказала: «Сердце у меня не на месте, дочка».
Захар промолчал.
Оксана подняла на него глаза:
— Ты убил его — вожака?
— Я защищался.
— Я не спрашиваю, зачем. Я спрашиваю: ты убил?
Захар встретился с ней взглядом и не смог соврать.
— Убил.
Оксана медленно кивнула, будто соглашаясь с чем-то, что уже знала заранее. Пауза растянулась, и Захар чувствовал, как стынут пальцы в мокром носке, пульсирует бедро под бинтом и тишина давит на барабанные перепонки.
— Тогда они вернутся, — она произнесла это так просто, так буднично, что у Захара стянуло кожу на спине. — Ты же знаешь, как волки устроены. Я в больнице дежурила, когда из-под Кобяково пастуха привезли. Еле откачали. Он потом рассказывал, что волки за ним три дня шли. Три дня! Не нападали, не приближались, просто шли следом. Он уже сам молился, чтобы скорее напали. Это страшнее, чем зубы, когда за тобой идут.
— Ты откуда знаешь? — спросил он осевшим голосом.
— Я не знаю, — ответила она. — Я боюсь — это разные вещи. Но знаю, что если они устроены как собаки, то будут мстить. А ты говоришь, это была стая. Значит, у них есть вожак. Или вожачка.
При этих словах перед глазами Захара снова встала Сизая с ее пронзительными желтыми глазами, не знающими ни сомнения, ни страха.
Оксана поднялась и пошла в комнату к детям.
Он хотел окликнуть ее, но не нашел слов. Да и какие слова могли сейчас что-то исправить? Посидел еще, вслушиваясь к звукам. Обычные, домашние, знакомые и родные с детства. Но между ними, в промежутках, ему слышалось что-то еще — короткое, мягкое, как если бы снег оседал под чьей-то лапой.
Он тряхнул головой — померещилось! — и попробовал согнуть ногу в колене. Свежий бинт врезался туго, и вспышка боли прострелила бедро до самого паха.
За окном уже синели сумерки, и мороз рисовал на стекле узоры, похожие на волчьи следы. Захар безучастно смотрел на ледяные росчерки. Бедро под бинтом стыло, немело, и он прижал ладонь к повязке — просто чтобы почувствовать, как под пальцами бьется живая, горячая кровь. Скула дернулась, и он задержал дыхание, чтобы успокоиться.
Дом оседал, скрипел, дышал, и в этом дыхании не хватало одного звука, который он все равно слышал — низкого, утробного, похожего на треск льда в морозную ночь.
Глава 7. Матвеич
Поздно вечером пришел Матвеич. Явился без стука, как всегда. В сенях сразу стало тесно — он занимал собой половину проема. Широкий, кряжистый, с той медвежьей посадкой, когда кажется, что человек не идет, а переваливает вес с ноги на ногу. Старый дубленый полушубок сидел на нем мешком, плечи распирали кожу, и от всей фигуры густо несло овчиной, табаком и сухим декабрьским ветром.
Лицо у него обветренное, коричневое, будто выделанное вместе с кожей, с глубокими залысинами на висках и седой щетиной. Левый глаз чуть прищурен — то ли от мороза, то ли от привычки смотреть на мир сквозь прицел. Под глазами мешки, у рта две глубокие складки, как у человека, который больше молчит, чем говорит.
В руке он держал бутылку из мутного стекла, заткнутую бумажной пробкой. Широко перешагнул порог, поставил бутылку на стол. Внимательно оглядел Захара, сидевшего у печи с перевязанной ногой, и хмыкнул:
— Доигрался.
— Здравствуй, Матвеич.
— Здравствуй, Захар, — Матвеич бесцеремонно скинул полушубок, повесил его на крюк у двери.
Под полушубком оказалась вылинявшая армейская рубаха, заправленная в суконные штаны, и широкий ремень с латунной пряжкой, потускневшей до цвета старой бронзы. На левой руке не хватало двух пальцев — безымянного и мизинца; культи заросли гладко, давно. На правой, у запястья, белел старый шрам, похожий на след от удавки. Руки большие, узловатые, с плоскими ногтями, похожими на лопатки.
Матвеич прошел к столу твердым, широким шагом, по-хозяйски; половицы под его весом прогнулись.
— Вот чуял я, что не зря глотку рвет твой Грот, — сказал он, тяжело и шумно опускаясь на стул. — Потому и пришел — узнать, послушать. А тут, глянь-ка, все и так на виду: рана, бинты, рожа покривленная.
Оксана вышла на кухню, встала у печи, сложив руки на груди.
— Доброго вечера, Ксана, — поздоровался с ней старый охотник. — А налей-ка нам по маленькой. Вижу, разговор будет долгим.
— Может, тебе не пить, а дело говорить, коль пришел? — отрезала она. — Захар еле шевелится, а ты сразу за бутылку.
— С хозяйкой не спорю, — Матвеич усмехнулся, но рот растянулся, а под глазами-льдышками все осталось неподвижным. — Только разговор этот, Ксана, такой, что без стакана не выдюжишь. Это не на свадьбе гулять. Ты налей, а сама рядом сядь. Тебе тоже послушать положено. Ты в этом доме не последняя.
Оксана подошла к буфету, достала две стопки и разлила самогон. Матвеич опрокинул свою залпом, не глядя, как опрокидывают не первую в жизни; крякнул, вытер усы тыльной стороной ладони — той, где не хватало двух пальцев.
Захар выпил медленнее: самогон обжег горло, но не прогнал холод, засевший глубоко под ложечкой.
— Ну вот, теперь можно и послушать. Рассказывай, — велел Матвеич.
На этот раз Захар рассказал все, без утайки: про схватку, про вожака, про то, как стая рвала своего, про то, как волчица смотрела на него — не как зверь, а как кто-то, кто принимает решение.
Оксана сидела молча, глядя на мужа неподвижными глазами, и в них застыл страх, который она даже не пыталась подавить.
Матвеич слушал, не перебивая. Только лицо его, красное от мороза и выпитого, постепенно мрачнело, а пальцы, лежавшие на столе, медленно сжимались в кулак, пока суставы не побелели.
— Значит, говоришь, она сидела и смотрела, как стая добивает вожака? — переспросил Матвеич, когда Захар замолк. — И не вмешалась?
— Нет. Просто смотрела. А потом встала и увела их. Но чуть позже — рванула за мной, пыталась догнать, когда я выехал на мотоцикле…
— Не догнала?
— Нет. Но гналась долго. Я уж думал — все, догонит. По целине шла ровно, как по дороге.
— Не догнала, потому что не хотела.
— Что? — нахмурился Захар.
— Ты слышал, что я сказал. — Матвеич посмотрел на него исподлобья. — Хотела бы догнать — догнала бы.
— Почему ты так говоришь? — вмешалась Оксана. — По-твоему, ему мало досталось? Вон, погляди — прокусила ему ногу, слава Богу, кости не задела.
— Не ворчи, хозяюшка. А лучше плесни-ка нам по второй и закусить дай чего доброго.
Оксана смерила его взглядом, но возражать не стала. Достала из буфета тарелку с нарезанным салом, миску с солеными огурцами, поставила на стол. Разлила по второй.
Матвеич не торопился. Понюхал стопку, крякнул одобрительно. Потом взял ломтик сала, обмакнул в соль, положил на хлеб и только после этого выпил. Жевал медленно, основательно, будто давая себе время обдумать услышанное.
Захар ждал. Нога под бинтом ныла ровно, тупо, и он привыкал к этой боли, как привыкают к тиканью часов. Сейчас все внимание — старику: он, видимо, знает больше, чем говорит.
Матвеич доел, вытер пальцы о штанину, откинулся на спинку стула. Посмотрел на Захара не мигая, тяжело, без осуждения и жалости.
— Шерсть серебристая? — спросил он вдруг.
— Да, как серебро, — ответил Захар, и внутри него все заныло.
— Глаза янтарем горят — смотрит так, как иной человек взглянуть не решится?
Захар молча кивнул, нахмурился. Краем глаза уловил, как Оксана вся напряглась, но не вымолвила ни слова.
— Сизая, — произнес Матвеич.
— Что?
— Волчица. Та, что смотрела на тебя. Сизая. Я ее знаю. Лично, так сказать.
Матвеич налил себе третью, но пить не стал — повертел стопку в пальцах, глядя на мутную жидкость. Затем расстегнул нагрудный карман рубахи и достал потертый кожаный кисет. Развернул на столе. Внутри лежал плоский кусок бересты, на котором глубоко, ножом, процарапан знакомый след: три пальца вместо четырех.
— Лет пять назад я нашел их логово. В том же бору, только дальше, у оврага. Щенков хотел забрать — продать можно было: за волчат хорошо платили, мода тогда пошла на гибриды. Не успел. Она меня опередила.
— Как — опередила? — спросил Захар, сдерживая дрожь в голосе.
— Выследила, — криво усмехнулся Матвеич, и усмешка дернула щеку, но тут же погасла. — Я, охотник с тридцатилетним стажем, не заметил, как волчица села мне на хвост. Шла за мной от самого логова. А когда я к деревне вышел, встала у меня на пути. Прямо на дороге. И смотрела — вот так же, как на тебя сегодня.
— И чего она хотела? — Оксана подалась вперед. — Если б хотела порвать — порвала бы. Сколько всего люди рассказывают.
— Она не хотела порвать, — покачал головой старый охотник. — Она хотела, чтоб я ушел. Не просто испугался и уехал — ушел навсегда, с мыслью, что это место для меня закрыто. Насовсем. Сизая не защищалась — она выселяла меня. Как выселяют чужого с порога.
— И ты? — Захар невольно взялся за стопку, но со стола не поднял, вслушиваясь в каждое слово Матвеича.
— Выстрелил. Да поздно. Она увернулась, дробь ушла в заднюю лапу. Я потом след нашел — вот он, на бересте. Три пальца. Отстреленный отгрызла начисто. С тех пор так и ходит, трехпалая. Я ее след из тысячи узнаю.
Матвеич взял стопку, медленно выдохнул и выпил. Причмокнул и поставил стопку на место — стекло коротко звякнуло о стол.
— Она мне тогда показала, что я не имею права быть в том бору. А я ей показал, что мне плевать на ее требования. Тоже мне нашлась хозяйка — буду я слушаться какой-то собаки-дикарки! С тех пор и воюем. Только война эта тихая, без выстрелов, на выдержку — кто кого. Одно время как-то притихла. Не знаю, то ли потому, что стая схорониться решила от наших вылазок, то ли еще по своим делам каким-то волчьим. А теперь, гляжу, снова объявилась.
— По-твоему, волчица, эта зверюга, понимает, что такое мстить? — спросил Захар.
— Еще как понимает. После того, как я ей лапу отстрелил, она овец резала у пастухов, кур таскала, телку задрала у Ковальчуков. И повсюду — ее трехпалый след, ни с каким другим не перепутаешь. Но меня и мое хозяйство не трогала. Будто понимала, что тогда я промахнулся и не стал добивать. Вот и она не добивает меня, а хочет заставить помнить и бояться.
После этих слов некоторое время все сидели молча. В печи тихо, уютно потрескивали дрова. За окном, в темноте, глухо брехал Грот — захлебываясь, зло, будто чуял слова, которые здесь звучали. Сквозняк из-под входной двери полз по щиколоткам, студя ноги даже сквозь толстые носки.
— Ты думаешь, она вернется? — спросил Захар.
— Не думаю — знаю, — Матвеич подался вперед, уперся локтями в стол. — Обязательно придет. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через неделю. Но придет. Она запомнила тебя — твой запах, твой мотоцикл, твой страх. Ты убил ее самца, осиротил ее щенят. Волки не прощают такого. А Сизая — особенно.
— И что же, теперь вся семья будет жить как в осаде? — Оксана встала, подошла к окну и вгляделась в темный двор. — Дети не смогут выйти за калитку? Я не смогу белье повесить, не оглядываясь через плечо?
— А ты думаешь, я сам себя об этом не спрашивал? — Матвеич повернулся к ней, и в голосе прорезалась горечь, старая, как копоть на сводах печи. — Я двадцать лет в этом лесу. Знаю каждую тропу, каждую сосну. А Сизая знает меня. И пока она здесь, я не могу ни уйти, ни остаться. Уйду — она придет за моими. Останусь — придет за мной.
— Так, может, не надо было ее трогать? — Оксана обернулась; глаза сузились, и желтый свет лампы скользнул по радужке. — Может, не надо было искать логово, не надо было щенков забирать?
— Может, и не надо. — Матвеич согласился неожиданно, без вызова. — Может, все это из-за жадности моей и вышло. Только теперь не отмотаешь. Теперь жить надо. И защищаться. А лучше покончить со всем — раз и навсегда.
Захар взял свою стопку и выпил залпом, ничем не закусил, только выдохнул и спросил:
— Получается, у нее теперь двойной повод мстить: тебе — за щенков, мне — за самца.
— Хм, получается, что так.
— Что же делать?
— Готовиться. — Матвеич выпрямился на стуле, и тот под ним жалобно скрипнул. — Ружье держи заряженным. Собаку не спускай с цепи. Двор укрепи получше. А главное, ходи и оглядывайся. Потому что Сизая не нападет сразу — точно знаю. Она будет ждать, наблюдать, выбирать момент.
— Черт возьми, она же просто волчица! — вскрикнул Захар, уже слегка охмелев.
— Она — Сизая, — тоже повысил голос Матвеич и стукнул по столу кулаком — пудовым, узловатым, — так, что подпрыгнули стопки и тарелка с огурцами.
— Не буяньте, дети спят, — проговорила Оксана негромко, но твердо и отчетливо. — А не уйметесь, выброшу бутылку.
— Ладно, ладно, — старый охотник выставил вперед ладони, будто сдаваясь, и плечи его сразу опустились, стали не такими грозными.
— А если я сам пойду? — Захар поднял голову, и в голосе зазвучало то упрямство, которое Оксана знала настолько же хорошо, как и боялась. — Найду ее раньше. Закончу это.
— Один в лес пойдешь — не вернешься. — Матвеич произнес это без угрозы, просто как факт. — Ты в бору чужой, приезжий. А Сизая в нем родилась, выросла и своих детей растила. Она знает, где ты проедешь, раньше, чем ты сам об этом подумаешь. Там ее земля, и если ты туда сунешься один, это будет не охота, а кормежка — праздник для волков.
Захар хотел возразить, но Оксана обошла стол и положила ладони ему на плечи. Пальцы у нее ледяные, и холод пробился даже сквозь шерстяную рубаху. Захар вздрогнул, накрыл ее кисти своими ладонями и сжал — коротко, почти судорожно.
— Не смей, — сказала она тихо. — Не смей оставлять нас. Я не для того тебя перевязывала, чтобы ты снова уехал и не вернулся. Слышишь?
Он кивнул, не доверяя голосу.
— А если облаву устроить? — спросила Оксана старого охотника.
— Тоже дело, — кивнул Матвеич. — Давно уже не выходили. Завтра же мужиков соберу — перетрем, что куда. Только вот…
— Что?
— Разрешение нужно. Из района. А Коростылев не даст. Я ему уже писал — бумагу относил, и звонил. Отписка пришла: отстрел запрещен, а за самовольство — штраф в таких МРОТах, что за всю жизнь не отработаешь. Он теперь за волков горой стоит — в районе сказали: ни шагу в сторону, а то выговор влепят. Но я все равно соберу. Хоть самовольно.
— А если узнают? — спросила Оксана. — Оштрафуют, ружье отберут.
— Пусть отбирают, — Матвеич встал и потянулся за полушубком. — Но дело нужно делать, иначе всем худа полный воз огрести. С пустыми руками я тоже воевать умею. Лучше, правда, когда с дробовиком или ружьем. А узнают — скажу, что защищался. Статья такая есть: крайняя необходимость. Когда зверь пришел к твоему дому, тебе уже не до запретов.
Накинул полушубок — движение привычное, будто влезал в собственную шкуру, — и у двери обернулся. В проеме он снова стал огромным, как в начале вечера, и теснота вернулась в сени.
— Ты, Захар, вот что запомни. Сизая — не просто волчица. Я много их видел, всяких. Но эта… Она думает. Не как мы, по-своему, по-звериному, но думает. И если решила, что ты — враг, уже не отступит. Пока кто-то из вас не умрет.
— Подожди, — Захар привстал, морщась от боли в ноге. — А если я просто уеду? Не в лес, а вообще. Уеду из деревни, с семьей. Может, тогда она отстанет?
Матвеич остановился, не оборачиваясь. С минуту молчал, и только морозный воздух клубился у порога, оседая белой пылью на ворсе придверного коврика.
— Может, и отстанет. Но лучше, если ни ее, ни волков вообще не станет в наших краях.
Он постоял еще, будто хотел что-то добавить. Потом мотнул головой, отгоняя навязчивую мысль, толкнул дверь. В дом ворвался ледяной воздух, пахнущий снегом, хвоей и далеким дымом чужих печей.
— Ружье заряжай, — повторил старый охотник уже с порога, не оборачиваясь. — И жену слушай. Она баба умная. Умнее нас с тобой, вместе взятых.
Хлопнула дверь. Матвеич шагнул в темноту, откуда доносились только лай Грота и шум ветра в соснах.
Захар провел ладонью по затылку и медленно опустился на стул. Оксана подошла, села рядом, взяла его руки в свои. Захар сжал ее пальцы. В горле стоял ком, и слова не шли.
Оба молчали, глядя на печь, в которой догорали последние поленья.
Bepul matn qismi tugad.