Kitobni o'qish: «Ангелина. Судьбе вопреки»

Повесть

***

Было бы намного проще,

если бы люди внешне выглядели так же,

как выглядит их душа.

Иммануил Кант

Пролог. Зимний апокалипсис

Зима – суровая, морозная и снежная – приходит властной и безжалостной царицей, окутывая землю ледяными объятиями. Ее дыхание сковывает реки, превращает капли в ледяные иглы, а воздух – в колючую пелену. Мороз, кажется, пронизывает до костей, оставляя на щеках болезненные алые метки. Кожа горит, потом немеет, а под одеждой пробегают ледяные мурашки. Снег нещадно покрывает все вокруг белым саваном, скрывая под своей тяжестью последние признаки жизни. Он глушит звуки, стирает следы, превращает мир в безмолвную пустыню.

Старый саманный дом заметно сдает под напором стихии: проседает и прогибается к земле под тяжестью обледеневшего снега. Его стены, некогда крепкие, теперь дышат прерывисто, натужно, как уставший старик. Местами штукатурка осыпается, обнажая глиняное нутро, и сквозь щели в стенах в дом проникает холодный ветер. Он свистит, пробирается под одежду, вытягивает тепло, оставляя после себя озябшую пустоту.

Поздней ночью вьюга, до этого угрожающе завывавшая за окнами, внезапно приходит в неистовую ярость: обрушивается на дом со всей своей чудовищной силой, терзая стены и крышу бешеными порывами. Ее вой рвет тишину, бьет по нервам, заставляет сердце сжиматься от страха и тревоги.

Дом содрогается, как в предсмертной агонии, стонет и жалобно скрипит. Его балки трещат, окна всхлипывают под натиском ветра. А потом раздается пронзительный треск, и восточная часть дома – там, где маленькая кухонька, – рушится, погребая под собой мечты о теплых вечерах и семейных ужинах. Обломки взметаются в воздух, затем падают, поднимая клубы пыли и снега, а в воздухе висит тяжелый запах глины и разрухи.

Хозяин дома, грузный мужчина с добрым лицом, изрезанным морщинами, кричит жене: «Хватай дочку и беги наружу!», но слова его обрываются на полуслове – потолок с грохотом обрушивается, хороня несчастного под грудой глины, дерева и обломков. Его крик боли тонет в оглушительном гуле. Пыль заполняет пространство, затмевая свет, а тишина, наступившая следом, кажется еще страшнее, чем шум разрушения.

Снова раздается пронзительный треск, еще более страшный и зловещий. Потолок трещит, крошится, осыпается мелкими осколками, трещины расширяются, пожирая пространство. Разломы, похожие на гигантских червей, прогрызающих плоть, зигзагами устремляются по потолку в соседнюю комнату – туда, где в кроватке испуганно кричит трехлетняя малышка. В ее больших, полных слез глазах отражается ужас происходящего…

Женщина, хрупкая и бледная, с копной растрепанных волос, бросается к дочери. «Ангелок!» – кричит она в отчаянии, но слова застревают в горле, скованные страхом. Ее пальцы цепляются за край кроватки, ноги подкашиваются, но она заставляет себя двигаться вперед. Трещины опережают ее – потолок шумно разверзается и угрожающе повисает над девочкой гигантскими острыми зазубринами.

Бежать, спасаться – не остается времени!

Сердце матери сжимается от невыносимой боли, и она, не раздумывая, накрывает собой перепуганного ребенка. Ее тело становится щитом, руки обвивают малышку, а губы шепчут бессвязные слова утешения. Следом посыпаются глыбы глины, куски дерева и обломки, обрушиваясь всей своей тяжестью на женщину. Она дико кричит, в ее вопле сливаются ужас, боль и материнская любовь; она даже слышит, как хрустит собственный позвоночник под непосильной тяжестью, и тут же умолкает, обмякает, как сломанная кукла. Ее последние вздохи растворяются в грохоте, а пальцы, еще мгновение назад крепко державшие дочь, медленно разжимаются. Стекленеющие глаза смотрят в никуда, больше не видя любимую дочку.

Неподвижность матери, ее искаженное от боли лицо пугают малышку еще сильнее; она зажмуривается, рыдает навзрыд. Ее крики пронзают тьму, но никто не слышит и не спешит на помощь, а холод медленно проникает под одежду, сковывая тело.

А потом все стихает…

Вьюга постепенно стихает, завершив свою разрушительную миссию. Над руинами дома царит зловещая тишина, которую нарушает лишь безутешный плач маленькой девочки, погребенной под обломками в объятиях своей мертвой матери. Ее голос дрожит, прерывается всхлипами, а слезы замерзают на щеках, превращаясь в ледяные дорожки.

Вскоре все погружается в безмолвие, таящее боль, отчаяние и леденящий душу холод безысходности. Ветер стихает, снег продолжает падать, укрывая руины белым покрывалом, и ночь тянется бесконечно.

Проходит двадцать лет…

Глава 1. Красота по умолчанию

Звали ее божественно красиво – Ангелина, но природа поскупилась и не одарила бедняжку привлекательной внешностью. «Точно наспех слепили», – втихую подтрунивали над невзрачной девочкой воспитательницы в приюте. Их шепотки вились за спиной невидимыми нитями, опутывая девочку стыдом.

С раннего возраста малышка стеснялась своей непривлекательности, чувствовала себя затерянной в тени и уже хорошо понимала, что не вызывает восхищения у окружающих. Зеркало – этот безмолвный свидетель ее страданий! – становилось для нее мучением: отражало не то, что хотелось увидеть, а то, что причиняло душевную боль, усугубляло внутреннюю дисгармонию. Оно ловило ее взгляд и не отпускало, вынуждая разглядывать тонкие черты, слишком широкий нос, непослушные пряди, падающие на лоб. Малышка избегала его, как больной – врача, боялась столкнуться с собственным отражением, будто в нем таился злой дух, нашептывающий страшные слова. Ее пробирала непреодолимая дрожь, когда приходилось проходить мимо зеркальной поверхности, и внутри все сжималось в тугой узел, ожидая очередного удара по самолюбию.

Ангелина жила в мире, сотканном из осколков разбитого зеркала. Каждый осколок усиливал ее недостатки, настоящие и вымышленные, делая их еще более заметными. Приют, казенное учреждение, призванное дарить тепло и заботу, стал для нее ареной постоянных унижений. Холодные стены, выцветшие обои, скрипучие полы – все сговорилось, чтобы напомнить ей о ее несовершенстве. Дети, ожесточенные и несчастные, вымещали на ней свои обиды, точно она – громоотвод для их накопившейся злости. Их насмешки били наотмашь: кто-то дергал за косички, кто-то швырял в нее скомканные листы бумаги, кто-то выкрикивал обидные прозвища, а она молча глотала слезы, прячась в укромном углу.

Особенно запомнилась ей Машка – коренастая девчонка с веснушками, рассыпавшимися по лицу, как брызги грязи. Машка и ее «свита» любили подкарауливать «стремную девочку» после уроков.

– Эй, сиротка! Где твои родители? – злорадно кричала Машка, и ее голос эхом отдавался в коридоре, заставляя Ангелину съеживаться от стыда и боли.

Однажды Машка вырвала из ее рук единственную куклу, старую и потрепанную, но бесконечно дорогую Ангелине. Кукла упала на пол, и Машка со своими подружками принялись пинать ее со всей силой, хохоча и приговаривая:

– Вот тебе подарочек! А папочка и мамочка пусть из могилы смотрят!

Ангелина стояла оцепенев, слезы текли по ее щекам, но она не могла произнести ни слова. В тот момент ей казалось, что мир рухнул, погребая под обломками ее крошечную душу. Кукла оставалась единственной ниточкой, связывавшей ее с прошлым, с миром, где царили любовь и забота. Теперь же эта ниточка оборвалась, оставив после себя зияющую, пронзительно леденящую пустоту.

Другие дети не относились к ней настолько жестоко, но их равнодушие ранило не меньше. На общей трапезе Ангелина всегда старалась сесть в самый дальний угол, чтобы не привлекать внимания. Но даже там находились те, кто бросал в ее сторону презрительные взгляды или шептался за спиной:

– Смотрите, какая зачуханная, из помойки вылезла! – слышала она обрывки фраз, и ее щеки заливались краской стыда. Девочка ощущала себя грязной и недостойной – клеймо сиротства навсегда отделило ее от остальных детей. Большинство из них проходили здесь реабилитацию, а у некоторых родителей лишили прав на воспитание.

Внутри нее жил маленький, испуганный зверек, постоянно прячущийся в темном уголке. Каждое обидное слово, злой взгляд причиняли ей нестерпимую боль. Она научилась сдерживать слезы, глотать обиду, но внутри все клокотало от отчаяния; мечтала стать невидимой, чтобы исчезнуть, чтобы ее оставили в покое.

Со временем Ангелина замкнулась в себе: перестала мечтать и надеяться. Одиночество стало ее единственным убежищем, ее крепостью, защищающей от жестокого мира. Девочка перестала верить в доброту, в любовь, в то, что когда-нибудь ее жизнь изменится к лучшему.

Она смотрела на мир сквозь тусклое стекло, не видя ярких красок, не слыша радостных звуков. Мир казался ей серым и безрадостным, населенным бездушными людьми. Ангелина тихонько угасала – маленький огонек, которому не хватает воздуха. В ней поселилась тихая грусть, отражавшая всю глубину одиночества и безысходности. Она больше не ждала чуда, не надеялась на спасение, а просто жила, день за днем, в ожидании неизбежного конца. И даже в своих снах не видела солнца, не смеялась, ни с кем не дружила. А наяву – только серые стены приюта и лица, искаженные злобой и насмешками. И тихий шепот: «Никому не нужна! Никому!»

Постепенно Ангелина приняла эту мысль как данность, и чувство «никомуненужности», опустошающее и леденящее сердце, стало ее постоянным спутником, тенью, что неотступно следовала за ней по пятам. Она больше не боролась, не пыталась вырваться из этой клетки, а тихонько угасала – так догоревшая свеча оставляет после себя слабый запах горечи и несбывшихся надежд.

Иногда, в редкие минуты одиночества, она представляла себя другой – той, кого любили и ценили, кого называли не «невзрачной», а «очаровательной», не «странной», а «необычной». Эти мечты вспыхивали, на мгновение озаряя ее внутренний мир, а затем гасли, оставляя после себя тлеющую тоску. Она прижимала ладони к груди, пытаясь унять боль, и шептала себе: «У меня все будет лучше всех». Но эти слова тонули в гуле чужих голосов и шуме приюта, где ее истинная природа оставалась скрытой.

Шли годы – тянулись, как нити из веретена судьбы, неумолимо сплетая гобелен жизни. Вокруг нее бутонами весенних роз раскрывались ровесницы. Щеки алели румянцем влюбленности, глаза искрились предвкушением счастья. Вскоре одна за другой находили свою половинку, спутника жизни, создавая уютные гнездышки семейного очага. А ее, Ангелину, тихую и незаметную, растворенную в серости будней, не замечал никто. Купидоны, озорные проказники, сговорившись, посылали свои стрелы мимо, оставляя ее в томительном ожидании чуда.

Время – безжалостный скульптор – лепило из девичьей нежности черты взрослеющей женщины. В едва заметных морщинках у уголков губ угадывалась усталость, а в печальных глазах отражались пережитые тревоги. Но для окружающих она оставалась все той же «женщинкой» – хрупкой фарфоровой куколкой с детским и неизменно грустным личиком, припорошенным пеплом отчуждения.

Ее неприметность служила ей и проклятием, и защитой. Мужчины, скользя взглядом, не задерживали его надолго, не замечая за внешней оболочкой настоящую Женщину. А внутри нее бушевали страсти, похожие на дремлющий вулкан, готовый взорваться лавой любви. Она мечтала о любви – страстной и всепоглощающей, способной утолить ее жажду быть кому-то нужной. Однако этот огонь томился в одиночестве, запертый в темнице ее скромной и подавленной натуры.

Годы тянулись медленно, как патока, оставляя на сердце незаживающие рубцы от оскорбительного равнодушия. Ангелина научилась прятать свою боль, но та тенью преследовала ее повсюду. Молодая женщина мечтала о сильном мужском плече, о надежном пристанище, где можно забыть о тяготах жизни. Но судьба оставалась глухой к ее мольбам, слепой к ее слезам и страданиям.

Один, правда, вскоре нашелся – бобыль, красивый, как языческий бог, но беспутный, как перекати-поле. По поселку о нем ходили легенды, сплетенные из амурных похождений и разбитых женских сердец. О нем говорили шепотом, осуждали за легкомыслие и ветреность, но втайне завидовали его свободе и неуловимому шарму.

Ангелина, привыкшая к равнодушию, не смела и мечтать о внимании Михаила, хотя знала о его репутации и ненасытной жажде приключений. Ей казалось, что она, серая мышка, не достойна даже мимолетного внимания этого херувима с гнильцой внутри.

Но судьба, полная иронии и неожиданных поворотов, распорядилась иначе. Даже он обратил на нее внимание исключительно из безысходности: в селе ни одна незамужняя женщина не рискнула бы связать с ним свою судьбу.

– Уж лучше в девках помереть, – смеялись они, – чем за такого замуж выйти!

Михаил призадумался всерьез. Время неумолимо подгоняло, напоминая о годах, уходящих в прошлое, и о необходимости обзавестись семьей, чтобы не коротать остаток дней в одиночестве – старым пеньком в глухом лесу.

Да и от людских пересудов, от косых взглядов, порой ранящих сильнее ножа, хотелось схорониться за стеной брака. «Замутил женитьбу» не от пылкой любви, не от головокружительной страсти, а от холодной расчетливости, от страха остаться одному.

Он увидел в девушке тихую пристань, спокойную гавань, где можно переждать бурю жизни. Страсти и огня в ней, разумеется, не искал – ему нужна покорность и тихая преданность, хозяйка в доме, мать будущих детей, а не возлюбленная, с которой можно делить радости и печали.

И Ангелина, измученная одиночеством, уставшая от равнодушия окружающих, согласилась. Она знала, что он не любит ее, что его предложение – вынужденный шаг. Но искренне верила, что сможет завоевать его уважение своей заботой, преданностью и любовью, которая годами томилась в ее груди, готовая излиться на того, кто хотя бы немного позволит ей приблизиться. Верила, что любовь способна творить чудеса – исцелить даже самое израненное сердце.

Как-то во время вечерней прогулки по центру села, когда они для людей изображали будущую подвенечную пару, Михаил остановился и неожиданно спросил ее:

– Чего тебе хочется больше всего?

Этот вопрос застал ее врасплох. Она сначала растерялась, но потом наспех собрала мысли в кучку и ответила тихо, пряча глаза:

– Детей хочу, семью настоящую…

– А-а, вот оно что! – рассмеялся Михаил. – Значит, любишь это дело, да?

Ангелина вся зардела, не зная, куда девать себя…

– Или в девках еще засиделась? – его насмешливость хлестнула ее обжигающей пощечиной. Он протянул к ней руку и почти дотронулся до груди, но почему-то передумал, обхватил ее за тонкую талию и притянул к себе настолько близко, что она ощутила на своем пылающем лице его дыхание, слегка подернутое перегаром. – Да ты не боись, у меня в таких делах опыт богатый – враз снимаю пломбы!

От этих слов ее внутри всю перевернуло. Ангелина высвободилась из его объятий и быстрым шагом пошла обратно, почти побежала. А он за ней вдогонку, смеялся, извинялся, говорил, что пошутил, потому что «здесь все так шутят». Позже, успокоившись, ей самой показалось, что напрасно погорячилась – могла бы свой «от ворот поворот» в другой раз продемонстрировать. Подумала вдруг, понадеялась, что ей удастся разжечь в его душе угасающий огонь и растопить лед его равнодушия. И пусть ее решение отчаянно, почти безумно, но она готова рискнуть всем, чтобы обрести хотя бы видимость счастья!

Поэтому, не раздумывая вовсе, вступила в этот брак, не зная, что ждет ее впереди: тихая семейная жизнь или горькое разочарование. В ее груди теплилась надежда, слабая, как мерцающий огонек свечи, но все же дающая силы двигаться вперед, к своей долгожданной мечте – стать кому-то нужной. Надеялась в глубине души, что однажды он увидит в ней не «женщинку», а настоящую Женщину, способную любить и быть любимой, и полюбит ее так, как она мечтала всю свою жизнь.

– Ой, не ходи за него – пожалеешь, – предупредила девушку одна сердобольная пенсионерка, которой Ангелина носила почту. – Хоть и вымахал в два метра красоты, но мозгов у Мишки нету, обо всем мать кумекает, а у него все помыслы промеж ног. С кем он здесь ни тягался, к какой девке не старался пригреться, да так никому в мужья и не понадобился. Вот и с норовом ему тоже не шибко повезло.

Старушка осторожно взяла ее под руку, приблизилась почти вплотную и произнесла заговорщицким тоном:

– А потому, говорю, послушай меня, старую, – не ходи за него, всю жизнь сопли на кулак мотать будешь!

Глава 2. Торжество без любви и с баяном

Привередничать, понятно, Ангелине не приходилось: жизнь не баловала ее шелками и кружевами, не предлагала выбор между принцем и герцогом. Судьба просто подсунула Михаила, как занозу под ноготь, – неизбежность, от которой не увернуться. И девушка, уставшая от вечной борьбы за кусок хлеба и теплое место под солнцем, не стала сопротивляться.

Дело с замужеством за Михаила и правда не застопорилось. Все устроилось с поразительной, пугающей легкостью и скоростью. Пара натянутых встреч походила на примерку к чужой жизни. Заявление в ЗАГС – сухой клочок бумаги, подписанный рукой, дрожащей не от волнения, а от усталости. А потом – свадьба. Не пир на весь мир, а невеселая посиделка во дворе дома Михаила, за тремя сколоченными на скорую руку столами. Свадьба, где вместо искренних поздравлений звучали пьяные выкрики, а вместо музыки – хриплый баян, наигрывающий что-то тоскливое и безнадежное, точно похоронный марш по мечтам. Зато…

– …живая музыка куда лучше всякой белиберды эстрадной! – решили организаторы свадьбы.

Ангелина сидела молча, отгородившись от шума и суеты. В голове назойливой мухой крутилась одна мысль: «Неужели это и есть теперь моя жизнь?». Она смотрела на Михаила, сидящего рядом, разгоряченного водкой и чужими взглядами. Молодые женщины (наверное, бывшие подружки) кокетничали с ним, нисколько не стесняясь ее присутствия. В его глазах плескалась похоть, грубая и неприкрытая. И Ангелине стало страшно. Страшно не от Михаила, а от самой себя: от того, что позволила себе так легко сдаться, от того, что променяла надежду на тихое отчаяние и безмолвное подчинение.

Потом наступила первая брачная ночь. Ангелина вошла в спальню, точно взошла на эшафот. Михаил уже ждал ее в чем мать родила, распаленный и нетерпеливый. Глядел на нее похотливо и бесстыдно, цинично демонстрируя свою готовность. Она зажмурилась, пытаясь мыслями убежать от надвигающегося кошмара. Вся его внешняя красота, которая произвела на нее неизгладимое впечатление при первой встрече, стала для нее сейчас отвратительной, отталкивающей. Едва сдержала крик, когда он грубо схватил ее за запястье:

– Чего стоишь, как дура какая-то? Быстро пошла сюда – делами пора заниматься! – и рывком притянул к себе…

От той ночи у нее осталось воспоминание, омерзительное и вязкое, напоминающее грязь, прилипшую к подошвам. Озверелость пьяного мужа, грубая сила, не оставляющая места для нежности или ласки. Как же долго и мучительно все это продолжалось! В ее голове потом не укладывалось, как ей удалось выдержать все это неистовство: дерзкие прикосновения, причиняющие невыносимую боль, мощное и непостижимо глубокое проникновение, длившееся, казалось, вечность, и дикие, нечеловеческие вопли удовлетворения, которые оглушали и сводили с ума. В течение всего этого кошмарного буйства она чувствовала себя сломанной куклой, разорванной на части и выброшенной на помойку. А потом – жуткий, утробный храп, прорезающий тишину глухой ночи; храп, ставший символом ее новой жизни, жизни без любви, надежды и будущего.

Ангелина лежала в темноте, ощущая себя мертвой, погребенной в склепе собственных надежд. Тело, которое недавно дрожало от предвкушения близости, теперь стало чужим и невыносимо грязным. Слезы катились по щекам, обжигая кожу, но не смывали въевшийся в нее ужас. Они – слабый, безмолвный протест против той непоправимой мерзости, что обрушилась на нее в первую брачную ночь.

Комната давила гнетущей тишиной, будто сговорившись молчать о случившемся, делать вид, что ничего не произошло. Но в голове Ангелины бушевала буря: воспоминания болезненно врезалось осколками стекла, разрывая и без того израненное сердце. Мечты, которые еще вчера казались такими яркими и вдохновляющими, теперь казались насмешкой, жестокой иронией судьбы. Она чувствовала себя обманутой, выпачканной в грязи, преданной мужем и самой жизнью.

– Дура… Я и правда дура! – шептала беззвучно, задыхаясь в слезах.

Слова застревали в горле, душили, точно петля. Как могла она быть настолько наивной и слепой? Как могла поверить в чудеса, когда вокруг царила суровая, безжалостная реальность? Ведь жизнь не раз учила ее, швыряла в самые отчаянные ситуации, закаляя волю и укрепляя веру в собственные силы!

Внутри клокотала смесь отвращения и вины: отвращения к прикосновениям, к самому факту существования этого человека, который лежал сейчас рядом, погруженный в непробудный сон; вины за то, что не смогла защититься, за то, что позволила случиться всему этому унизительному кошмару. Выходит, сама виновата в том, что произошло, спровоцировала его на такое жестокое поведение?

В тот момент Ангелина еще не знала, что впереди ее ждет долгий и мучительный путь – путь к исцелению, прощению и возвращению к самой себе, путь, усыпанный осколками разбитых иллюзий и отравленный ядовитым чувством вины. Она еще не догадывалась, сколько сил и мужества потребуется, чтобы выжить и не сломаться под тяжестью этого кошмара. Но где-то в глубине души, за слоем боли и отчаяния, теплилась крошечная искорка надежды на то, что когда-нибудь она сможет снова почувствовать себя целой, полюбить и быть любимой. И вот тогда погребенная заживо Ангелина вновь воскреснет в ней и обретет новую жизнь.