Kitobni o'qish: «Вечная гонка за снами»

ЧАСТЬ I. ТРЕЩИНА

ГЛАВА 1. ВЕЧНАЯ ГОНКА ЗА СНАМИ

Когда ложишься спать, иногда задумываешься: а какой сон увидишь этой ночью?

Я задумывался. Много раз. Представлял варианты, раскладывал их по полочкам, придумывал целые истории, будто собирался не спать, а идти в кино, где сценарист, режиссёр и зритель — один и тот же человек.

Только сон всегда плевал на мой сценарий.

Можно весь вечер думать о Калифорнии, океане и пальмах, а потом всю ночь искать тапок в подъезде, где почему-то живёт твоя школьная учительница английского. Мозг вообще удивительная сволочь. Самый убедительный режиссёр из всех известных. Каждую ночь снимает кино, которое ты не просил, и ещё умудряется заставить тебя поверить, что всё происходит на самом деле.

Самое интересное начинается утром.

Ты открываешь глаза и первые несколько секунд помнишь всё. Комнату. Лицо. Голос. Запах. Даже мысль, которую там подумал. Тянешься за телефоном или блокнотом — и всё. Мыльный пузырь лопнул.

«Вот-вот сейчас, — думаешь. — Ещё секунду, и вспомню».

Не вспомнишь.

Приходится собирать мозаику заново. Один осколок здесь. Другой там. Склеивать, выдумывать недостающее, спорить с самим собой: это действительно было во сне или я уже дорисовал?

Я назвал это вечной гонкой за своими снами.

Позже придумал другое слово — «Атом Снов».

Не пытайтесь понять его слишком буквально. Для меня это была мысль: а что, если каждый сон — маленькая частица другой жизни? Атом какой-то огромной реальности, которую днём мы просто не умеем видеть.

Звучит красиво.

Особенно пока тебе не начинают отвечать.

Вы можете различить, где сон, а где всё происходит на самом деле?

Не утром. Утром все умные.

Именно там, внутри. Когда падаешь, бежишь, кричишь, пытаешься ударить что-то, чего сам не понимаешь. Когда холодный пот смешивается с бешеным пульсом, а прямо в левое ухо кто-то мерзко шепчет:

— Добро пожаловать, мой милый друг… в Круг Бесконечности.

Ха.

Ха.

Ха.

Так было и в тот раз.

Меня зовут Александр Евсеев.

Для друзей — Саша.

Я живу в Петергофе. Хотя иногда люблю говорить себе, что живу в Калифорнии. Просто пальмы немного похожи на берёзы, океан временно заменяет Финский залив, а английский у меня до сих пор примерно на тот трояк, который когда-то честно ставила Тамара Сергеевна.

«Евсеев, тебе по вражескому языку три. Иди лучше мяч гоняй».

Я и гоняю.

Только не мяч.

Мысли.

В голове у меня вообще живут отдельной жизнью какие-то инопланетные тараканы. Музыка, звук, семья, работа, дети, долги, планы, идиотские идеи, воспоминания, которых я не просил, и сны, которые всё чаще ведут себя так, будто знают обо мне больше, чем я сам.

В ту ночь Петергоф наконец залило дождём.

До этого несколько дней стояла невозможная для наших мест жара. Асфальт плавился, цветы пахли слишком сильно, люди ходили с лицами, будто лично предъявляли претензии солнцу.

Жена уснула. Дети тоже. Мои два любимых спиногрыза наконец перестали делить комнату, вселенную и право первого похода в ванную.

Мы с женой последние месяцы тоже что-то делили. Только уже не ванную.

Тишину. Деньги. Усталость. Право первым раздражаться. Право не объяснять, почему раздражён.

Когда-то между нами всё кипело. В хорошем смысле. Потом кипеть не перестало — просто кастрюлю забыли снять с огня.

Я лежал и не спал.

За окном молнии разрезали небо. Хотелось встать, накинуть халат и полететь над городом, как Большой Лебовски, только без ковра. Нормальные мысли взрослого семейного мужчины после трёх ночи.

Я взял телефон.

03:17.

Посмотрел на кухонные часы.

03:17.

Прошла примерно минута.

Телефон всё ещё показывал 03:17.

Секундная стрелка кухонных часов не двигалась.

— Приехали, — сказал я в темноту.

Дождь шёл.

Я видел его за окном.

Но не слышал.

Ни одного удара по стеклу.

Ни ветра.

Ничего.

Тишина была такой плотной, что я услышал собственное дыхание.

А потом запах.

Сухие цветы.

Старый букет, который много лет простоял в закрытой комнате.

Перед глазами на секунду вспыхнул зелёный холм.

Яркое солнце.

Девушка далеко впереди.

Лица не вижу.

Она смеётся.

И голос прямо возле меня:

— Ты опять спрашиваешь одно и то же.

Телефон переключился на 03:18.

Дождь сразу зазвучал.

Где-то в квартире скрипнул пол.

— Саша…

Я закрыл глаза.

Первая мысль была простой:

не открывай.

Вторая пришла поздно.

Я уже падал.

Когда открыл глаза снова, над головой был чужой потолок.

Комната была тёмно-синей.

На столе стояла ваза с засохшими цветами.

И почему-то я сразу понял две вещи.

Я видел эту комнату раньше.

И каждый раз после пробуждения забывал её.

ИНТЕРЛЮДИЯ. ГОРОД, КОТОРЫЙ ПОМНИТ

На следующий вечер я специально вышел один.

Не потому, что собирался искать мистические знаки. Наоборот. Хотел доказать себе, что город всё ещё город, а не декорация, которую кто-то переставляет, пока я моргаю.

Петергоф умеет делать это с головой и без всяких Кругов Бесконечности.

Днём здесь туристы, автобусы, фотоаппараты, фонтаны и обязательная попытка снять себя так, чтобы на заднем плане не было ещё пятидесяти человек, которые пытаются сделать ровно то же самое.

А вечером туристический Петергоф складывается, как декорация после спектакля.

Остаются дворы.

Пятиэтажки.

Сырые подъезды.

Редкие машины.

Запах Невской губы, если ветер правильный.

И электрички, которые режут город на «до» и «после» своим металлическим грохотом.

Я шёл без маршрута.

Мимо магазина, где когда-то покупал кассеты.

Мимо двора, в котором мы в детстве гоняли мяч и искренне считали соседний район заграницей.

Мимо гаражей.

Гаражи почти не изменились. Они вообще переживут человечество. После нас останутся тараканы и гаражи, а тараканы ещё будут спорить, кому принадлежит бокс номер сорок семь.

Я остановился возле ржавых ворот.

В памяти дёрнулось что-то музыкальное.

Бас.

Дешёвый микрофон.

Голос из колонки, которая хрипит на каждом громком слове.

Смех.

Я прикрыл глаза.

И на секунду увидел себя молодым.

Тонким, длинным, с каким-то чудовищным свитером, который в конце девяностых почему-то считался нормальным.

Рядом кто-то стоял.

Я чувствовал присутствие, но лицо не появлялось.

Как в фотографии, где человек вырезан аккуратно, а тень от него забыли убрать.

Я открыл глаза.

Передо мной была только дверь гаража.

На ней мелом кто-то написал:

СНЫ НЕ ЗАПОМИНАЮТ. СНЫ ЗАПОМИНАЮТ ТЕБЯ.

Я подошёл ближе.

Провёл пальцем.

Мел свежий.

Совсем свежий.

— Очень смешно, — сказал я вслух.

Изнутри гаража кто-то постучал.

Три раза.

Я отступил.

Стук повторился.

— Есть кто?

Тишина.

Я уже потянулся к ручке, когда телефон завибрировал.

Жена.

— Ты где?

— Гуляю.

— Долго ещё?

Я посмотрел на дверь.

— Нет.

— Купи хлеб.

Вот так реальность и спасает человека.

Не светом из небес.

Не ангелом.

Хлебом.

— Хорошо.

Я положил телефон в карман.

Стук за дверью больше не повторялся.

У магазина я купил хлеб, молоко и шоколад детям.

Пока стоял в очереди, заметил в стекле холодильника своё отражение.

На этот раз оно было.

Я даже обрадовался.

Потом за моей спиной в отражении прошла девушка.

Тёмные волосы.

Красная куртка.

Я резко повернулся.

Никого.

Только женщина с корзиной смотрит на меня так, будто я собираюсь украсть батон.

Домой шёл быстро.

Жена встретила у двери.

— Хлеб?

Я протянул пакет.

— Молодец.

— Редкий случай.

Она улыбнулась.

Раньше такая улыбка снимала с меня половину злости.

Теперь иногда наоборот напоминала, сколько всего между нами приходится проглатывать, чтобы дома оставался обычный вечер.

Дети спорили из-за какого-то мультика.

Телевизор орал.

Чайник кипел.

В ванной капал кран.

Обычная квартира.

Обычная жизнь.

Я стоял в коридоре и вдруг понял, что боюсь не того, что сон прорвётся сюда.

Я боялся, что однажды проснусь в Синей комнате и решу, что вот это — квартира, жена, дети, хлеб в пакете — мне просто приснилось.

Перед сном я впервые за много лет положил рядом с кроватью блокнот.

На первой странице написал:

ЕСЛИ УТРОМ НЕ БУДЕШЬ ПОМНИТЬ — ЧИТАЙ.

Ниже:

ТЕБЯ ЗОВУТ АЛЕКСАНДР ЕВСЕЕВ.

У ТЕБЯ ЕСТЬ ЖЕНА.

ДВОЕ ДЕТЕЙ.

ТЫ ЖИВЁШЬ В ПЕТЕРГОФЕ.

И ещё, подумав:

ЕСЛИ УВИДИШЬ ДЕВУШКУ В КРАСНОЙ КУРТКЕ — НЕ ДЕЛАЙ ВИД, ЧТО УЗНАЛ ЕЁ.

Почерк показался знакомым.

Слишком знакомым.

Как будто я уже когда-то писал себе инструкции на случай, если забуду собственную жизнь.

ГЛАВА 2. ПЕТЕРГОФСКИЙ ПАРЕНЬ

Я проснулся в 06:41 за минуту до будильника.

Жена спала рядом.

Комната наша. Стены наши. Потолок наш. Никакой синевы.

Только запах сухих цветов ещё несколько секунд оставался в воздухе.

Потом исчез.

Петергоф утром умеет быстро возвращать человека в реальность. Императорские дворцы, фонтаны, туристические открытки — это красиво. А потом сворачиваешь во двор, а там пятиэтажка, мусорный контейнер, сосед прогревает машину и кто-то оставил пакет возле подъезда, потому что донести четыре метра до бака, видимо, разрушило бы духовный баланс вселенной.

Я люблю этот город именно таким.

Красивым и обычным одновременно.

За завтраком я сказал жене:

— Мне опять приснилась та комната.

— Какая?

— Синяя.

— А.

— Что значит «а»?

— Ты уже рассказывал.

Я замер.

— Когда?

— Не помню. Давно.

Вот оно.

Ещё одна маленькая трещина.

Я попытался пересказать сон, но уже чувствовал, как детали уходят.

— Вот что бесит, — сказал я. — Почему сон исчезает после пробуждения?

— Потому что мозг так работает.

— А что, если не потому?

— А почему?

Я пожал плечами.

— Что, если его забирают?

Она посмотрела на меня поверх кружки.

— С утра можно без мистики?

Можно.

Ненадолго.

Рабочий день прошёл обычно. Именно это и раздражало. Внутри тебя существует огромный вопрос, а вокруг кто-то обсуждает почту, кофе, пробки и почему принтер снова решил умереть.

Время бежит быстрее любого нигерийского спринтера. Бег-бег-бег-бег. Вчера тебе двадцать. Сегодня у тебя дети и ты ворчишь, что молодёжь громко слушает музыку, хотя сам когда-то делал примерно то же самое.

К вечеру я вспомнил ещё одну деталь синей комнаты.

Зеркало.

Оно отражало кровать, стол, окно.

Но меня в нём не было.

Я шёл домой и пытался понять, что пугает сильнее: сон без отражения или то, что я вспомнил его через несколько часов, будто кто-то специально возвращал куски.

— Саша!

Я обернулся.

Из припаркованной машины выглядывал седой бородатый мужик.

Первые секунды — пустота.

Потом лицо сложилось.

— Мишка?

— Ну наконец-то. А я думаю, совсем зазвездился.

Михаил. Старый знакомый по музыкальным тусовкам. Человек из времени гаражей, кассет, домашних записей и вечного ощущения, что когда-нибудь мы обязательно сделаем что-то великое.

Поговорили ни о чём.

Потом он вдруг сказал:

— Ты, кстати, всё ещё в Калифорнию собираешься?

— Конечно. Завтра.

Он засмеялся.

И неожиданно добавил:

— Помню, ты ещё тогда с той девчонкой всё туда хотел.

— С какой?

Михаил нахмурился.

— Да… не помню.

— Когда?

— Конец девяностых.

— Кто она?

— Не знаю.

Он потёр лоб.

— Странно. Как будто сон какой-то.

Михаил уехал.

Я остался на тротуаре и смотрел ему вслед.

— Мистер Голос из машины, — пробормотал я.

Обычный человек выдернул меня из собственных мыслей и тут же бросил туда новую гранату.

В подъезде лифт уже стоял открытый.

Внутри был мужчина.

Чёрное пальто.

Чёрная шляпа.

Я вошёл.

Он нажал пятый.

Я тоже жил на пятом.

Поднялись молча.

Когда двери открылись, мужчина посмотрел на меня и приложил палец к губам.

— Мы знакомы? — спросил я.

Он вышел.

Двери закрылись.

На полу лежал засохший цветок.

Такой же, как в синей комнате.

Я поднял его.

Дома пошёл в ванную, включил свет и посмотрел в зеркало.

Моё отражение было на месте.

Слава богу.

Только за моей спиной стоял человек в шляпе.

Я обернулся.

Никого.

Снова к зеркалу.

Пусто.

А цветок в моей руке рассыпался в пыль.

ИНТЕРЛЮДИЯ. ГАРАЖ, ЛЕТО 1998

Воспоминание вернулось не как кино.

Сначала пришёл запах.

Пыль.

Горячий металл.

Сигареты.

Кассетная плёнка.

И то особенное гаражное лето, когда на улице ещё светло, хотя часы говорят, что нормальные люди уже должны идти домой.

Мы сидели в гараже впятером.

Михаил ковырялся в проводах.

Кто-то бил пальцами по столу, изображая драм-машину.

Я держал микрофон, который выглядел так, будто пережил афганскую войну, три свадьбы и один пожар.

— Давай ещё раз, — сказал я.

— Ты больной, — ответил Мишка.

— Почему?

— Потому что это восемнадцатый дубль.

— Значит, девятнадцатый будет хороший.

— А двадцатый?

— Гениальный.

Мы ржали.

Тогда всё казалось бесконечным.

Лето.

Друзья.

Ночи.

Музыка.

Ты в двадцать лет вообще плохо понимаешь идею конца.

Кажется, впереди такой огромный кусок жизни, что можно безнаказанно тратить недели на какую-то ерунду.

И именно эта ерунда потом почему-то оказывается самым дорогим.

На столе лежала тетрадь.

Моя.

В ней были тексты, мысли, схемы записи, какие-то нелепые рисунки.

На полях я рисовал круги.

Один внутри другого.

— Что это? — спросил Михаил.

— Не знаю.

— Секта?

— Да. Ты первый участник. Взнос пятьсот долларов.

— Тогда я выхожу.

Я закрыл тетрадь.

На обложке было написано одно слово:

АТОМСНОВ.

Слитно.

Тогда я ещё не решил, как оно должно выглядеть.

Мне нравилась сама мысль.

Что сон не целая история.

Он состоит из маленьких частиц.

Запаха.

Цвета.

Лица.

Фразы.

Эмоции.

И если собрать достаточно таких частиц, возможно, получится другая жизнь.

Не выдуманная.

Просто другая.

— Философ, — сказал Мишка.

— Заткнись.

— Великий философ гаражного кооператива.

Я бросил в него пачку сигарет.

И тут снаружи посигналили.

Мы выглянули.

Старая машина стояла у ворот.

За рулём незнакомый мужчина.

Тёмная одежда.

На пассажирском сиденье шляпа.

Он смотрел прямо на нас.

— Кто это? — спросил кто-то.

— Хрен знает.

Мужчина поднял руку.

Не помахал.

Просто показал ладонь.

Будто просил остановиться.

Потом машина уехала.

Мы почти сразу забыли.

Точнее, я думал, что забыли.

Через несколько минут в гараж зашла девушка из соседнего бокса — принесла отвёртку, которую кто-то одалживал.

Она посмотрела на тетрадь.

— Красивое слово.

— Какое?

— Атомснов.

— Сам придумал.

— Не уверена.

Я усмехнулся.

— В смысле?

Она пожала плечами.

— Иногда слова приходят не потому, что ты их придумал. Просто ты первый услышал.

— Философ номер два.

— Нет, я нормальная.

Она ушла.

Мишка посмотрел на меня.

— Вы все сегодня какие-то странные.

Я перевернул тетрадь.

На задней стороне обложки было написано карандашом:

НЕ РИСУЙ КРУГ ЗАКРЫТЫМ.

Почерк был не мой.

Я показал Михаилу.

— Ты?

— Нет.

— Серёга?

— Он писать так красиво не умеет.

Я стёр надпись пальцем.

Она исчезла легко.

Вечером, когда все разошлись, я остался один записать голос.

На кассете между дублями вдруг появился шум.

Сначала обычный фон.

Потом будто очень далёкий вокзал.

Голоса.

Шаги.

И женский смех.

Я перемотал.

Снова.

Тот же смех.

Девушку с таким голосом я ещё не знал.

Через четыре дня я встретил Еву.

ГЛАВА 3. ДОЖДЬ ПОСЛЕ ЖАРЫ

На следующий день жара вернулась, будто дождя и не было.

Я сделал то, что делает любой рациональный человек, когда реальность начинает разговаривать с ним засохшими цветами: начал придумывать нормальные объяснения.

Усталость.

Совпадение.

Михаил напутал.

Мужчина в лифте живёт в доме.

Отражение показалось.

Цветок кто-то уронил.

Очень удобно.

Пока не нашлась тетрадь.

Я искал старые кабели и диски. Открыл коробку, которую не трогал годами, и нашёл чёрный блокнот.

Почерк мой.

«Почему я пишу мало и только когда нахожусь в состоянии разбитости и сна?»

Дальше:

«И чем сон не жизнь другой вселенной?»

Ещё:

«Мои сны — это атомы жизни».

Я сел на пол.

Атом Снов.

Я был уверен, что придумал это недавно.

Оказалось — забыл собственную старую мысль.

На следующей странице крупно:

НЕ ОТВЕЧАЙ, ЕСЛИ ТЕБЯ ЗОВУТ ПО ИМЕНИ.

Ещё страница.

ЕСЛИ УВИДИШЬ ХОЛМ — НЕ ИДИ К НЕЙ.

К ней.

Не «туда».

Я знал, кто там.

Когда-то.

Я листал дальше.

«Я запутался. Заблудился в лесу своих эмоций».

«Я бегал и сидел и ловил тишину».

«С меня хватит этих аур».

Почерк мой. Памяти нет.

Из комнаты крикнула жена:

— Саша!

Я дёрнулся.

— Что?!

Она выглянула.

— Ты чего орёшь?

— А ты чего так зовёшь?

— Это твоё имя.

— Я знаю.

— Уже хорошо.

За ужином она вспомнила, что много лет назад я постоянно записывал сны.

— Ты называл их своим фантазмозгослайдом.

— Господи.

— Твоё слово.

— У меня были проблемы.

— Были?

Очень смешно.

Ночью ничего не приснилось.

По крайней мере, я так решил.

Утром ноги болели, будто всю ночь ходил.

Я поехал на электричке в сторону Ораниенбаума.

Люблю старые электрички. Лакированные деревянные лавки, дребезг, запах, двери, которые закрываются так, будто собираются отрезать пассажиру половину биографии.

Я сел у окна.

Напротив мужик с пакетом. Женщина с телефоном. Школьник спит, прижавшись лбом к стеклу.

Закрыл глаза на секунду.

Открыл.

Вагон пуст.

Пакет остался.

Телефон женщины лежит на лавке.

Людей нет.

Следующий вагон — пусто.

Ещё один.

На сиденье чёрная шляпа.

Рядом нацарапано:

НЕ ОТВЕЧАЙ.

Поезд затормозил.

Двери открылись.

За ними вместо платформы была синяя комната.

Кровать.

Бордовая скатерть.

Засохшие цветы.

— Саша, — позвал женский голос.

Я зажал рот рукой.

— Саша?

В комнате появился женский силуэт.

— Подожди!

Двери закрылись.

Она ударила с той стороны.

— Ты опять меня оставляешь!

Внутри меня что-то заболело так, будто голос принадлежал человеку, которого я когда-то любил.

— Кто ты?! — крикнул я.

Динамик электрички зашипел:

— Следующая остановка… Круг Бесконечности.

Я побежал через вагоны.

На лавках лежали забытые вещи: игрушка, ключи, книга, часы, кольцо, фотография лицом вниз.

В конце стоял человек в шляпе.

Он приложил палец к губам и ушёл в следующий вагон.

Я рванул за ним.

Открыл дверь.

И вышел на улицу.

Жара ударила в лицо.

Небо было оранжевым.

Пятиэтажные дома — серыми.

Ни одного зелёного дерева.

По улице шли люди в чёрных пальто и шляпах. Головы опущены. Никто не разговаривал.

Я коснулся одного.

Он остановился.

Все остановились.

Медленно повернулись ко мне.

А слева возле уха прошептали:

— Добро пожаловать обратно.

За последним домом было единственное зелёное пятно.

Холм.

Я помнил предупреждение.

И всё равно сделал шаг к нему.

ИНТЕРЛЮДИЯ. ЭЛЕКТРИЧКА

После первого провала в пустой вагон я стал бояться засыпать в электричках.

Раньше это было почти ритуалом.

Сел у окна. Проверил билет. Наушники. Пять минут смотришь на дома. Потом веки становятся тяжёлыми, голова к стеклу, и мир исчезает до нужной станции.

Теперь я сидел прямо. Смотрел на пассажиров. Считал остановки.

Стрельна. Новый Петергоф. Старый Петергоф. Университет. Мартышкино.

Названия успокаивали. Пока они на месте, я тоже на месте.

Однажды напротив села пожилая женщина с тканевой сумкой. Достала яблоко. Съела половину. Потом спросила:

— Молодой человек, это электричка до Ораниенбаума?

— Да.

— Хорошо.

Через минуту снова:

— До Ораниенбаума?

— Да.

Потом ещё.

Сначала раздражает. Потом понимаешь.

— Вы не переживайте, я скажу, когда выходить.

Она улыбнулась.

— Спасибо. Я стала забывать.

Фраза ударила неожиданно.

— Давно?

— Кто его знает. Сначала мелочи. Потом имена. Хорошо, что сын номер написал на бумажке.

Показала ладонь. Ручкой выведен телефон.

— А сны помните?

Сам не знаю, зачем спросил.

Женщина засмеялась.

— Сны? Их кто помнит.

— Иногда.

Она посмотрела в окно.

— Мне муж снится.

— Часто?

— Почти каждую ночь.

— А его помните?

Она долго молчала.

— Во сне — да.

Вот это было страшно. Не потому, что мистика. Потому что возможно и без неё.

Человек забывает лицо мужа днём и видит его ночью яснее, чем собственную кухню.

— Он давно умер?

— Двадцать лет.

Она улыбнулась.

— Во сне молодой. Нахальный. Курит, хотя обещал бросить.

— Разговариваете?

— Конечно.

— О чём?

— Ругаемся.

Я рассмеялся.

— Значит, настоящий.

— Вот и я думаю.

Она вышла в Ораниенбауме. Я помог спуститься.

Перед тем как уйти, женщина повернулась:

— А вы кого забыли?

Я замер.

— Почему решили, что кого-то?

— Лицо такое. Будто ищете человека среди всех пассажиров.

Двери закрылись.

Она осталась на платформе.

Я сел. Напротив было пусто.

Через стекло двери между вагонами на секунду увидел красную куртку.

Не пошёл.

Просто сидел.

Следующая остановка. Девушка в красной куртке вышла. Обычная девушка. Совсем другое лицо.

Я почувствовал облегчение и почему-то разочарование одновременно.

По дороге обратно записал в блокнот:

ПАМЯТЬ — НЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО.

ЗАБЫВАНИЕ — ТОЖЕ.

Ниже добавил:

НЕ ПРЕВРАЩАЙ КАЖДОГО ЧЕЛОВЕКА В ЗНАК.

Это правило оказалось самым трудным.

Когда реальность однажды соврала тебе, потом хочется допрашивать каждый фонарь.

ГЛАВА 4. СИНИЙ МИР

Когда вокруг тебя стоят сотни людей без лиц, самое разумное — не делать резких движений.

Я побежал.

Шаги за спиной не ускорялись, но не отставали.

Город повторял сам себя. Пятиэтажка. Пять окон. Подъезд. Ещё пятиэтажка. Ещё.

В одном окне на пятом этаже горел синий свет.

Я вошёл.

На лестнице была надпись «ЛЕНА Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ», точь-в-точь как в моём подъезде, только этажом ниже.

На третьем висели часы без стрелок.

На пятом дверь была открыта.

Синяя комната.

Теперь я увидел её полностью.

Старый стол. Потёртая бордовая скатерть. Ваза с цветами, которые уже почти стали пылью. Разбитый кувшин с непонятной жидкостью. Грязная кровать. Белые рваные простыни. Однодверный шкаф. Старое зеркало.

Я подошёл.

Комната отражалась.

Меня нет.

На кухне ржавая эмалированная раковина. Кран. Капля падает — без звука.

На столе лист:

ТЫ УЖЕ БЫЛ ЗДЕСЬ.

На обратной стороне:

НЕ ПЫТАЙСЯ ВСПОМНИТЬ ВСЁ СРАЗУ.

Почерк мой.

Кто-то вошёл в квартиру.

Женская рука мелькнула в дверях.

— Ты всё-таки пришёл.

Я выбежал.

Никого.

На полу свежий зелёный лист.

За окном холм приблизился.

На вершине стояла девушка.

Она махала.

Я услышал знакомый смех.

— Кто ты?

Она опустила руку.

— Ты опять спрашиваешь одно и то же.

В голове вспышки.

Аэропорт.

Белые ночи.

Снег.

Смех.

Прикосновение.

Поцелуй.

Чёрно-белый город.

Крыша пятиэтажки.

Чёрная шляпа.

Август.

Имя почти прозвучало — и исчезло.

— Не вспоминай! — сказал мужской голос.

Человек в шляпе стоял рядом.

Впервые я увидел его лицо. Серые глаза, морщины, ничего демонического.

— Кто вы?

Молчание.

— Кто она?

— Не сейчас.

— Где я?

— Там, где остаётся забытое.

— Я сплю?

Он посмотрел на меня.

— А ты уверен, что просыпался?

Он знал о жене. О детях. О доме.

— Ты называешь это снами, — сказал он. — Пока тебе лучше продолжать так называть.

— А Голос?

Он напрягся.

— Какой?

— Который шепчет слева.

Мужчина побледнел.

— Когда услышишь снова, не отвечай.

— Почему?

— Потому что он ищет не тебя.

— Кого?

Он посмотрел на холм.

— Её.

В шкафу ударили.

Женский голос позвал меня.

Я открыл.

За дверью вместо одежды был длинный коридор. В конце стояла моя дочь.

— Папа.

Я бросился.

— Я здесь!

Ошибка.

Слева из темноты:

— Вот и нашёл.

Мужчина вытащил меня назад.

— Просыпайся!

— Как?!

— Вспомни, где твоё тело!

Я не мог.

Потому что утром не ложился спать.

Я был в электричке.

Мужчина понял это вместе со мной.

— Тогда уходи. Сейчас!

Мир разломался.

Я падал сквозь сотни окон, в которых спали незнакомые люди.

Сверху он крикнул:

— НЕ ДАЙ ЕМУ УЗНАТЬ ЕЁ ИМЯ!

Я очнулся в электричке.

Люди на местах.

07:26.

В руке — свежий зелёный лист.

На ладони четыре красные полосы, будто кто-то держал меня изо всех сил.

На стекле проступили слова:

НЕ ИЩИ 1998.

И впервые мне захотелось не вспомнить сон.

А доказать, что он врёт.

ИНТЕРЛЮДИЯ. АЭРОПОРТ

Лицо возвращалось по деталям.

Не целиком.

Сначала красная куртка.

Потом ремень сумки через плечо.

Потом прядь волос, которая всё время падала ей на лицо.

Аэропорт был старый, шумный и совсем не похож на сегодняшние стеклянные аквариумы.

Я приехал слишком рано.

Конечно.

Если событие важное, нормальный человек приезжает минут за двадцать.

Я приехал часа за полтора и сделал вид, что именно так и планировал.

Ходил туда-сюда.

Пил отвратительный кофе.

Смотрел на табло.

Проверял время.

Снова смотрел на табло.

Будто самолёт мог обидеться и улететь обратно, если я перестану контролировать его глазами.

Мы до этого общались письмами и по телефону.

Интернет тогда ещё не умел притворяться всей жизнью сразу.

У нас были редкие фотографии.

Голос.

Слова.

Воображение дорисовывало остальное.

Поэтому я очень боялся первых пяти секунд.

Того момента, когда человек выходит и ты понимаешь: всё, что было между вами на расстоянии, либо становится настоящим, либо рушится.

Она появилась среди людей.

Красная куртка.

Тёмные волосы.

Увидела меня сразу.

Почему-то не помахала.

Просто остановилась.

И улыбнулась.

Я тоже.

Мы стояли метров в десяти друг от друга как два идиота.

Потом она пошла ко мне.

— Ну здравствуй.

— Привет.

— И это всё?

— Я готовил речь.

— Длинную?

— Минут на сорок.

— Тогда хорошо, что забыл.

Мы обнялись.

И вот это тело я помнил даже тогда, когда не помнил человека.

Странная вещь память.

Можно стереть имя.

Лицо.

Год.

Но где-то глубоко остаётся ощущение, как человек помещался у тебя в руках.

В машине Ева смотрела в окно почти всё время.

— Что?

— Ничего.

— Тебе не нравится?

— Нравится.

— Тогда почему такая серьёзная?

Она показала на небо.

Белая ночь.

Не темно и не светло.

Питер умеет делать вид, что ночь просто передумала наступать.

— Странное место, — сказала она.

— Петербург?

— Всё здесь.

— Спасибо. Мы старались.

Она засмеялась.

Потом вдруг спросила:

— У тебя часто бывают одинаковые сны?

Я посмотрел на неё.

— Вот это переход.

— Просто спросила.

— Иногда.

— Места повторяются?

Я вспомнил подъезд, который иногда видел ребёнком.

Длинный коридор.

Пятый этаж.

Комната синего цвета.

Но вслух сказал:

— Не особо.

Ева смотрела в окно.

— Повезло.

— А тебе?

Она пожала плечами.

— Есть один город.

— Какой?

— Дурацкий.

— Уже интересно.

— Там всегда жарко.

Я запомнил это.

Точнее, думал, что запомнил.

У дома она вдруг остановилась.

На другой стороне улицы стоял мужчина.

Тёмное пальто.

Слишком тёплое для августа.

В руках шляпа.

— Ты его знаешь? — спросил я.

Ева побледнела.

— Поехали дальше.

— Кого?

— Андрюша, пожалуйста.

Она впервые назвала меня так.

Я не стал спорить.

Мы проехали квартал.

Ева всё время смотрела назад.

— Объяснишь?

— Потом.

— Это бывший?

Она расхохоталась.

— Да. Очень бывший. Лет на сорок старше.

— Отлично. Успокоился.

— Не ревнуй.

— Я вообще спокоен.

— У тебя руль сейчас отвалится.

Я расслабил пальцы.

Вечером мы сидели на кухне.

Она пила чай с таким количеством сахара, что я спросил, не проще ли растворить в кружке конфету.

— Так вкуснее.

— Так диабет веселее.

Она показала мне язык.

Потом долго рассматривала мою тетрадь.

— Атом Снов, — прочитала она.

— Красиво?

Ева перестала улыбаться.

— Откуда у тебя это?

— Сам придумал.

— Когда?

— Недавно.

— Точно?

— Ева, я пока помню собственные мысли.

Она закрыла тетрадь.

— Никогда не будь в этом слишком уверен.

Я хотел пошутить.

Не успел.

За окном прошёл мужчина в тёмном пальто.

Ева выключила свет на кухне.

Мы стояли в темноте.

— Что происходит?

Она смотрела вниз.

— Он нашёл меня.

— Кто?

Она не ответила.

Через минуту мужчина ушёл.

Ева снова включила свет.

Улыбнулась.

Слишком быстро.

— Забудь.

— Что забыть?

— Вот именно.

Тогда я принял это за шутку.

Спустя двадцать восемь лет понял, что она почти никогда не шутила о памяти.

ГЛАВА 5. СЛЕДЫ

1998 стал навязчивой вкладкой в голове.

Я позвонил Михаилу.

— Ты вчера говорил про девчонку.

Он пытался уйти от ответа, но я давил.

— Где видел?

— Станция, наверное.

— Когда?

— Девяносто восьмой.

— Как её звали?

— Не помню.

После нашего разговора ему тоже приснился зелёный холм.

— Она сказала: «Он опять всё забыл».

— Кто?

— Не знаю.

— Ты нормально помнишь тот год?

Михаил замолчал.

— Кусками.

— Что пропало?

— Август.

Связь оборвалась.

Я поехал к матери за старыми фотографиями.

1997 был.

1999 был.

1998 будто вырезали.

Мать вспомнила, что после того лета я стал «не свой».

До этого постоянно пропадал с друзьями и какой-то девушкой.

— Тёмные волосы, — сказала она. — Из другого города, кажется.

— Она прилетала?

Мать удивилась.

Почему я спросил именно это?

Потому что в голове вдруг возникла фраза:

«Она прилетела в город белых ночей, и я встречал её в аэропорту».

Дома мы с женой перебирали коробки.

Нашли снимок: молодой я на платформе. На дальнем плане — человек в чёрной шляпе.

На обороте:

июль 1998.

Ночью в 03:17 я увидел аэропорт яснее.

Девушка шла ко мне и улыбалась.

Я хотел назвать её по имени.

Проснулся.

На фотографии мужчина в шляпе исчез.

Под датой появилась свежая надпись:

АВГУСТ НЕ ТРОГАЙ.

Входная дверь была открыта.

За ней — зелёное поле и холм.

Девушка стояла наверху.

— Я тебя знаю? — спросил я.

Она плакала.

— Знал.

— Кто ты?

— Ты уже спрашивал.

— Скажи ещё раз.

— Нельзя. Он услышит.

За моей спиной стоял человек в шляпе.

— Закрой дверь, — сказал он.

— Кто она?!

С холма:

— НЕ ВЕРЬ ЕМУ!

Мужчина впервые выглядел испуганным.

— Поздно.

Утром всё исчезло.

Только фотография осталась.

Я написал на листе:

1998.

Михаил видел девушку.

Мать её помнит.

Аэропорт.

Наблюдатель был рядом уже в июле.

Август отсутствует.

Девушка знает меня.

Я её забыл.

И после паузы добавил:

ИЛИ МЕНЯ ЗАСТАВИЛИ ЗАБЫТЬ.

ИНТЕРЛЮДИЯ. ПУЗЫРЬ

В тот вечер ничего великого не произошло.

Не было измены, разбитой посуды или красивой последней фразы, которую потом удобно вспоминать всю жизнь.

Мы просто опять поссорились.

Из-за чего — сейчас уже не вспомню. И это, наверное, самое точное описание конца отношений: когда причина ещё важна, её помнишь. Когда отношения устали, причиной становится всё.

Чашка не там. Я не услышал вопрос. Она ответила тем самым тоном. Я задержался. Она устала. Я тоже. Дети шумят. Телефон звенит. Дождь за окном.

Мелочи годами складывались в один пузырь.

Когда-то между нами кипела страсть. Мы могли орать друг на друга, а через час смеяться и мириться так, будто завтра отменят.

Потом кипеть не перестало. Просто мириться мы стали всё реже.

В тот вечер она сказала:

— Я больше так не могу.

Обычно после этой фразы я начинал защищаться. Доказывать. Считать, кто больше устал и кто первый начал.

Но в тот раз внутри стало тихо.

— Я тоже, — ответил я.

Она посмотрела так, будто ждала любого ответа, кроме этого.

Вот и всё.

Пузырь лопнул.

И самое неприятное — никто не победил.

Я достал сумку.

— Ты сейчас серьёзно?

— Не знаю.

Это был самый честный ответ за последние месяцы.

— Куда ты пойдёшь?

— Не знаю.

— Вернёшься?

Я застегнул сумку и не смог соврать.

— Сегодня — нет.

Дети услышали дверь спальни и вышли в коридор.

Вот тут вся взрослая философия закончилась.

Можно сколько угодно повторять, что уходишь от отношений, а не от детей. Ребёнок видит другое: папа складывает вещи и идёт к двери.

Я присел перед ними. Сын смотрел настороженно. Дочь уже всё поняла раньше нас. Дети вообще неприятно талантливы в таких вещах.

— Я сегодня не буду ночевать дома.

— Вы развелись? — спросила дочь.

Я посмотрел на жену. Она отвернулась.

— Мы пока сами не знаем, как это называется.

— Ты вернёшься?

Вот этот вопрос запомнился лучше любого шёпота из Круга.

— К вам — всегда.

Я обнял обоих.

И впервые за последние дни испугался не сна, не Евы и не человека в шляпе.

Испугался, что дети услышат в словах «я ухожу» продолжение, которого я не говорил: «от вас».

На лестнице жена догнала меня.

— Саша.

Я остановился.

— Не делай из меня виноватую во всём.

— Не буду.

— И себя не делай.

Я усмехнулся.

— Вот это сложнее.

Она почти улыбнулась. Почти.

— Позвони детям утром.

— Позвоню.

Дверь закрылась.

Я стоял в подъезде с сумкой, старой фотографией в кармане и странным ощущением, что за одну неделю умудрился потерять настоящее и найти прошлое.

На улице шёл дождь.

Телефон показывал 22:43.

Я впервые за много лет не знал, где проснусь утром.